Похититель детей

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Антуану семь лет, может быть, восемь. Вот он выходит из большого магазина одежды — весь в обновках — и словно вступает в новую жизнь. Впрочем, он пока ребенок и держит за руку няню, шагая вместе с ней по бульвару Осман.

Антуан мал ростом и видит перед собой только одетые в брюки ноги и суетливые юбки. А на дороге — сотни крутящихся колес, которые иногда замирают возле неприступного, как скала, полицейского.

Впереди улица Авр, но прежде чем перейти ее, они с няней останавливаются у газетного киоска, и мальчик видит огромный ботинок, пинающий куда-то футбольный мяч. Антуан разглядывает цветную обложку журнала и вдруг чувствует, что его будто бы разлучают с няней. Неужели та большая рука с черным перстнем на пальце, которая только что слегка коснулась его уха?

Мальчика несет людской поток. Фиолетовая юбка, брюки в полоску, сутана священника, чьи-то запачканные башмаки, а вот лужа, которая расплескалась от шагов бесчисленных ног. Это все, что видит Антуан. Нет няни, которая всегда была рядом, и он чувствует, как краснеют и пышут его щеки. Что же это — злость оттого, что он подхвачен течением толпы и ничего не может поделать? Или это гордость, раньше обузданная, залила ему лицо краской? Антуан поднимает взгляд. Кругом лица — безразличные или скорбные. Изредка — обрывки фраз, брошенных кем-то и не подхваченных другими; именно так рождается ностальгия улиц. В гуще шума он как будто бы слышит тревожный нянин крик: «Антуан!» Ее голос словно истрепался, продираясь сквозь невидимый колючий кустарник. И доносится откуда-то сзади. Антуан разворачивается и идет обратно, но не отвечает няне. Со всех сторон его обступает уличный гул, который всегда силится преодолеть свою пестроту и вывести чистую звуковую партию. Антуану стыдно, что он потерял няню, и хорошо бы прохожие не догадались об этом и не бросились ему на помощь. Он сам отыщет ее. Он идет по улице Прованс, удерживая в ладони родное тепло шершавой няниной руки — все эти бороздки и натруженные мозолистые бугорки на ней, кажется, нарочно придуманы для того, чтобы детская ладошка надежно и уютно улеглась между ними.

Прошло уже целых пять минут с тех пор, как Антуан оказался один, и ему стыдно, а может быть, страшно, он сам толком не разберет. Темнеет. Париж все плотнее обступает Антуана. Справа пневматические часы. Если бы он умел определять время, то не чувствовал бы себя таким одиноким. Этот белый циферблат со стрелками для него чужак, принадлежащий миру, в который мальчику не удается проникнуть. Кажется, никому нет дела до Антуана, и это начинает ему нравиться. Теперь он спокойно дожидается мгновенья, когда какой — нибудь месье, или дама, или рабочий, а может, служащий или прохожий, чей род занятий сложно определить, словом, кто-то, не безразличный к его судьбе — возможно, даже машина, и пневматические часы, и ковыляющая мимо лошадь, — немного сочувствует ему, подойдет и скажет:

— Что вы делаете на улице совсем один, в этом новом костюмчике?

Но нет. Прохожие снуют мимо и так безучастны, что Антуану хочется поколотить их.

Обернувшись, мальчик видит высокого, важного месье, солидного и степенного, и взгляд у него такой добрый. И нет ничего удивительного в том, что они встретились. Антуан вдруг понимает, что уже замечал этого месье два или три раза — он смотрел на мальчика внимательно, но украдкой, словно собирался сделать что-то очень важное и странным, непостижимым образом связать свою жизнь с жизнью Антуана.

Свет фонаря падает на лицо незнакомца. Теперь мы видим ниточку его усов, черных-черных и опущенных книзу, и в глазах у него — всеохватность, какая бывает у отца большого семейства.

Что же происходит в душе Антуана?

Внутри проносится воспоминание о няне — как она теряет его и исчезает. Он попался на удочку, его втянули в авантюру, от которой не отвертеться, и он ничуть не удивлен, когда усатый месье наклоняется к нему с высоты своего роста и мягко говорит:

— Антуан Шарнеле, дитя мое, ты потерял няню? Не бойся же, я твой друг, мы с тобой давным-давно знакомы, вот увидишь.

У этого высокого господина легкий акцент.

— Прокатимся на моей машине?

Чудный лимузин, новее нового, словно только что из салона на Елисейских Полях.

— Зайдешь ко мне в гости, пока не отыщется твоя няня? — Взгляд у незнакомца до того искренен и ясен, что Антуан без промедления, не задумываясь, садится в автомобиль. Месье говорит что-то на незнакомом языке водителю, почтенному смуглому человеку.

Устроившись на сиденье, Антуан вспоминает об игрушках, которые в последнее время кто-то стал ему присылать. Игрушки — просто восторг, но от кого они, нигде не указано.

Большущая коробка, а внутри — усадьба, как в Латинской Америке, и стадо коров. И запах нездешний, неведомый, так что кажется, будто усадьба очутилась в Париже по недоразумению, перенеслась сюда случайно. Если расставить на ковре эвкалипты, сразу чувствуешь их величие и веет простором.

Сквозь эти просторы мчатся гаучо с длинными лассо. Вот у лошади подгибаются ноги, она падает, схваченная петлей.

В другой коробке — кофейные плантации. В жарком мареве обходят свои владения чужеземные хозяева, попыхивая трубками. И девственные леса отражаются у них в глазах. Иногда эти плантаторы останавливаются на миг, будто запамятовали что-то сказать или сделать. И тут к ним подбегает собака с конвертом в пасти.

А теперь давайте подойдем ближе к кофейным деревьям. Вот они — выстроились ладными рядами, которым нет конца и края. Как подобраться к деревьям? Пойдем-ка следом за плантаторами.

И еще была коробка сигар. На этикетке написано «Рио». Подносишь спичку к кончику сигары, и тут же распахивается гавань во всем великолепии, с кораблями на якоре, с ободком гор вокруг, а над городом — пронзительная синева неба.

Раньше Антуан получал подарки разве что от няни, совсем скромные, и был ошеломлен, увидев эти игрушки.

Пока он был в детской, взрослые перешептывались, а порой громко обсуждали, откуда могли взяться эти подарки. Кто присылал их мальчику?

Размышляя о сигарах, еще целых, которые он пока не поджег, Антуан заметил на пальце незнакомца золотой перстень с черным камнем — такой же был на руке у человека, который, скорее всего, и разлучил его с Розой. Значит, нужно кричать о помощи в окошко автомобиля?

— Да, верно, продолжайте ехать этой дорогой, все время прямо.

Сидя рядом с высоким месье, Антуан чувствует, как у него внутри разливается покой, и ему ничуть не страшно. Но зачем же все-таки он расцепил их с Розой руки?

Антуан доверяет этому незнакомцу. Кажется, он хороший. (И пахнет от него хорошо — вокруг еле уловимого, тонкого запаха чистоты вьется запах одеколона.) Да и выглядит он достойно, очень достойно, он просто сияет благородством, как ночь, спустившись на землю, сияет мириадами звезд. Антуан как будто бы шагает туда, где кончается темнота, он вот-вот переступит черту, за которой светло и ясно.

— Ну как, малыш, все в порядке? Будь же счастлив, — говорит незнакомец, он взволнован и смущен, словно только что доверил мальчику тайну.

Антуан перебирает пуговицы на своей новой курточке, изучает карманы, ощущая пальцами плотную, добротную ткань.

Машина останавливается напротив сквера на улице Лаборд. В доме лифт, совсем как у Антуана. Незнакомый господин мягким движением впускает его в кабину и входит сам и, пока они едут, снова спрашивает, все ли в порядке. Когда лифт подплывает к третьему этажу, Антуан отвечает, что все хорошо. Еще через полтора этажа незнакомец говорит:

— У меня весело, вот увидишь, там дети, и они уже заждались тебя.

Услышав скрежет лифта, ребятишки открывают дверь квартиры и всей гурьбой выбегают встречать Филемона Бигуа. Среди них и малыши, и дети постарше, и ни один не кажется несчастным. У самого высокого мальчика в руках футбольный мяч. С цепким любопытством все разглядывают новенького, и, похоже, им не терпится рассказать ему множество вещей. Память Антуана схватывает каждую деталь. Вероятно, он даже слышит, как работает его ум и вбирает все происходящее. Ни одна мелочь не ускользает.

— Вот и ваш новый друг, — говорит незнакомец.

Антуану протягивают пятнадцатилетнюю руку и еще две руки — они гораздо меньше, чем у него самого.

Полковник Филемон Бигуа представляет Антуана своей жене так скупо, как только можно вообразить:

— Юный Шарнеле.

Деспозория полная и прекрасная, и до чего ласково она смотрит на мужа, сколько сияния в ее глазах. Супруги обмениваются взглядом значительным и полновесным, который насыщен осознанием выполненного долга.

Няня помогает Антуану вымыть руки и лицо, ребята внимательно наблюдают — они не отходят от новенького ни на шаг, им любопытно в нем все. Они быстро смекнули, из какой Антуан семьи и чем омрачена его жизнь.

Между тем полковник с женой, перешептываясь, идут в комнату, где Антуан еще не был. Умытый и опрятный, он выходит из ванной. Кто-то из мальчиков слегка щипает его за руку, и чей-то еще красный тапочек в шутку ставит ему подножку. Потом все садятся за стол ужинать. Антуану радостно, ведь напротив, прямо на уровне глаз — глаза примерно такого же возраста, как его глаза. Раньше он ел только вместе с няней, она добрая и заботливая, это правда, но всегда сидела к нему боком, так что Антуану казалось: она — со своим цветочным именем Роза — где-то на дне стеклянной банки. В той же банке мама, она в шляпе и повернулась спиной, «До свидания, малыш», даже не смотрит на него, и рука уже толкает дверь квартиры. И еще мимолетная вереница лиц — мамины друзья, пожилая дама, и дама молодая, и молодой человек, розовощекий и гладко выбритый, учтивый, точно ангел; может быть, он носит усы, хотя Антуан в этом не уверен. А в последний месяц кто-то присылал ему каждую неделю игрушки.

Дома у полковника необычайно все. Скатерть, стаканы, прямота и свежесть взглядов, искорки в глазах. Еда чудо как вкусна, тарелки изумительны, свет мягок. Все как торжество, стол большой, вокруг Антуана живые люди, он смотрит, как еда проворно прыгает к ним во рты, и рты весело жуют. Хлеб, даже хлебные крошки — восторг, а вода в щедрых стаканах точь-в-точь из сказки.

Он сидит по правую руку от полковника, и тот режет ему мясо, показывает, где сок, масло, хлеб и все остальное, хотя Антуан и так видит — угощение прямо перед ним. Полковник же — само благородство, его такт выше всяких похвал, он отказывается от вина, ест мало, лучшие куски оставляет домочадцам, намазывает детям масло на хлеб, не угощается десертом. Но после ужина — погодите, что же это такое? Он выпивает огромную — втрое больше, чем у остальных, — чашку кофе, притом без сахара, пристально глядя на Антуана.

Потом Бигуа ведет Антуана в гостиную, сделав знак жене, чтобы та вышла, и, выждав паузу (кажется, что сердце полковника, трепеща от волнения, побледнело у него в груди), говорит:

— Если хотите, Антуан, я прямо сейчас отвезу вас домой.

Мальчик молчит, чувствуя, что не ему это решать и такие вещи его не касаются, это дело взрослых.

— Или вы хотите остаться у нас?

Антуан молчит и теперь, шлифуя этим молчанием свою тишину после предыдущего вопроса.

— Ну ладно, ступай к ребятам, но как только захочешь вернуться домой, скажи мне, я тут же отвезу тебя обратно.

Антуан идет в детскую к своим новым товарищам. Те сразу подбегают к нему.

— Тебя где украли?

Честно и прямо, без всякого удивления Антуан отвечает:

— Возле Галереи Лафайет.

— Мы здесь все краденые.

При слове «краденые» Антуан чуть не рассердился, но потом уловил, что для ребят оно означает то же, что «благородство» для благородных особ или «коллега» для членов Академии.

— А меня вот украли в Лондоне, — говорит Фред. — Ну и туманище был в тот день.

— Меня тоже в Лондоне, — сообщает другой мальчуган, — мы ведь с тобой братья.

Антуан замечает, что они близнецы и у них легкий английский акцент.

— А меня прямо из кровати, — рассказывает самый старший.

— Ну же, не бездельничайте, — журит их Деспозория, входя в комнату. — Порезвитесь еще немного, а потом спать.

— Хорошо, мам, — отвечают три голоска, с явно фальшивой интонацией.

Дети принимаются бесцельно бегать возле Деспозории, так что Антуан не успел узнать, как их украли.

Спать его укладывают полковник с женой — в тот вечер они хотят сделать это сами, не поручая Антуана няне. Бигуа достает из кармана сантиметровую ленту, сосредоточенно снимает с него мерки и диктует их Деспозории.

Бережно, но с тревогой, полковник ощупывает мальчика, проверяя, нет ли у того грыжи, ушибов или чего-то подобного. Аккуратно отворачивает ему веко и, изучив красную сеточку сосудов, убеждается, что Антуан здоров. Почти неуловимо кивает жене, давая понять, что мальчик в полном порядке. Антуану непривычно видеть эти два незнакомых лица, склонившиеся над ним, уже сонным; полковник берет его за руку, Деспозория нежно целует и говорит что-то прекрасное на странном нездешнем языке.

Полковник выходит, следом жена, она любопытствует о чем-то, но Бигуа не хочет отвечать и говорит из-под плотного занавеса таинственности:

— О нет, друг мой, не сегодня. Мне нужно побыть одному.

Потом добавляет:

— Не обижайся. — И целует жену в лоб, как старшую дочь.

Деспозория тихо уходит, плавная и неспешная, и лицо ее так светло.

Полковник идет в отдельную комнату. Ему нужен простор, чтобы вытянуть свои длинные ноги и руки, и нужен простор для мыслей, которым не сидится на месте.

Устроившись в кресле, он размышляет.

«О ребенке совсем не заботились, он был брошенным в этой жарко натопленной квартире, царстве зеркал...»

Антуану кажется, что между ним и этими двумя лицами, внезапно возникшими в его жизни, — длинный тоннель. Вдыхая свежие простыни, мальчик засыпает, однако его душе не до сна. Она присела на краешек кровати. И через час будит его, ведь ей страшно сидеть вот так одной. Правда, Антуан не понимает, кто потревожил его сон и где он находится. Он пытается нащупать руками знакомую стену, почувствовать пальцами выпуклый рисунок на обоях — и чуть не падает с кровати в пустоту. Тихим голоском душа спрашивает:

— Почему ты согласился идти с этим незнакомцем? Что ты делаешь тут, среди людей, которых еще сегодня утром не было в твоей жизни? Правильно ли ты поступил, Антуан Шарнеле?

В комнату входит мама. Она смотрит на Антуана, как никогда не смотрела раньше, пристально и горячо — таким взглядом вцепляются в пострадавшего, чьи раны еще кровоточат. Мама садится на кровать, и на ее лице изумление. Она молчит, словно разучилась говорить. Глаза у нее бездонно-голубые, таких глаз не бывает у живых людей, разве что у чистейших существ загробного мира. В маминых мягких чертах — серьезность, она будто бы смотрит на сына, но веки опущены. Это его новая мама, вылепленная умелыми и заботливыми руками, — она само материнство. На ней чудесное, свободное серое платье, и между складок иногда прокатывается отблеск падающей звезды.

Сомкнув ладони, мама опускает руки на колени, как в комнате больного, когда больше нечего друг другу сказать и нужно только просто сидеть у постели.

Мама ничуть не удивлена, видя Антуана в этом незнакомом доме. Она вглядывается в его лицо, смотрит на руки, на нежные щеки, пижаму, на шнурки его ботинок, и этот ее взгляд сильнее слов и глубже любых разъяснений. В тон волшебному лучистому платью — шляпка с темной вуалью, спадающей до плеч. Вот мама встает, берет корзинку, которой до тех пор Антуан не замечал, и начинает доставать оттуда разные предметы, обернутые сиянием — бесполезные, кажется, вещицы, — и принимается играть с ними. Мама целиком поглощена игрой и серьезна, сосредоточенно хмурит брови, словно занята делом, которым зарабатывает себе на хлеб. А потом поворачивается к Антуану, и на ее щеках недвижно блестят шесть слезинок, чистых-чистых. Зачем все это? Зачем мама здесь — мама, к которой его влечет все сильнее и чья притягательность каждый миг, незаметно для него самого, раскрывается по-новому, словно в быстром беге воды через звонкое русло лесной речки?

Антуан не осмеливается произнести ни слова. Фразы рвутся из его сердца, но застревают в горле и оседают.

Мама исчезает.

На Антуана глядит только ночь, ночь над сквером Лаборд и теснота комнаты. В распахнутом окне звезды. Сердце колотится в груди, мальчику хочется вскочить с кровати и одеться, спешить к маме, спросить, действительно ли он так важен для нее, как это сейчас показалось.

Проходят секунды, Антуан представляет себе, как мама и Роза ждут его дома. Мама смотрит в окно, оглядывая улицу, няня плачет, и каждое такси, что проезжает мимо, они провожают долгим взглядом — пока вдалеке не растворяются его номер и свет фар.

Как же спешит мальчик одеться и со всех ног мчаться домой! Ясно же, что этот высокий полковник — лишь короткий эпизод в жизни Антуана Шарнеле. Он еле втискивает ноги в ботинки и чувствует под пяткой морщинки носков. Как завязывают шнурки? Но тут набежали сомнения, Антуан думает о полковнике. Почему этот незнакомец выбрал именно его и чего хотел?

Антуан старательно застегивает курточку, рубашка под ней топорщится. Куда подевалась шляпа? Вот же она, на вешалке. Но ему не дотянуться. Может, пододвинуть кресло и, забравшись, достать шляпу? Хотя тогда от шума все проснутся; да шляпа и не нужна совсем. Он идет к двери детской, дальше — комната няни. Сквозь сон няня бормочет что-то по-английски, Антуан между тем уже в прихожей. Кругом темно, и наверняка он вот-вот наступит на свои шнурки и упадет.

Мальчик спускается по лестнице, приседая на каждую ступеньку, скользя вниз, в черноту ночи.

А на сердце радостно. Вот семилетний Антуан в новых штанишках, которые нужно беречь и ненароком не запачкать, стоит у высокой застекленной двери, а за ней — сквер. Дверь забрана темными перекладинами, похожими на те, какие у Антуана дома. Сквозь стекло пробивается свет степенных уличных фонарей — с этим тусклым светом шутки плохи.

— Дверь, откройся, ну пожалуйста.

Он выходит. Скорее домой. Антуан сбивчиво растолковывает своим ногам, что делать и куда нужно попасть, пытаясь выведать у них тайну, которая приведет его обратно к дому. Как дойти до парка Монсо? Он спрашивает дорогу у господина, который шагает осторожно и нерешительно, водя перед собой тростью.

— Обратитесь-ка лучше к кому-нибудь другому, друг мой, я ведь слепой.

Антуан подходит к продавцу газет, и тот объясняет, как дойти. Мальчик бежит что есть сил, словно до дома осталась лишь сотня метров. Но потом у него возникает ощущение, что придется так бежать до самой старости.

И он словно бы слышит, как перешептываются дома, когда он проходит мимо. Слышит их недоуменное бормотание, глухой удивленный ропот — до чего же странно видеть ребенка в этот час одного на улице.

Наконец он на месте. Знакомый пятиэтажный дом. Но в окнах третьего этажа — ни огонька. Неужели мама спит? Антуан растерян, не застав ее ни на балконе, ни внизу в дверях. Розы тоже не видно. Значит, они совсем забыли про него, сегодня-то ночью! Арка, ведущая во двор, молча и хмуро уставилась на Антуана и будто понятия не имеет, что произошло. Смотрит на него своим глазом, как на чужого, словно мальчик изменился до неузнаваемости.

Антуан потупился и разглядывает тротуар под ногами, пытаясь понять, что делать дальше. И вдруг замечает на тротуаре черепаху, ту самую, маленькую черепаху, которую когда-то завел себе дома. Неужели умерла? Он поднимает черепаху с земли — живая; шевелит лапами, вертит головой. Наверное, упала с балкона, где он устроил ей домик. Решила отправиться на поиски Антуана? Цела и невредима.

Он стоит с черепахой в руках. Надо непременно показать ее ребятам. Медленно, а потом шагая все быстрее, он возвращается к скверу Лаборд. Не повстречав по дороге никого, кроме уличных деревьев?*** здесь, как и во всех городах, они покорно склонили головы и смиренно принимают все, что ни назначит им Вселенная.

В теле тяжело перекатывается сонное оцепенение. Но ведь у Антуана нет ключа, как же он попадет обратно в дом к похитителю? Мальчик нажимает на кнопку возле двери подъезда — и вот уже поднимается по лестнице. Выждав немного, садится под дверью квартиры. И чувствует спиной, как дверь приоткрывается, стоило только погаснуть лампе на лестничной площадке.

Но за дверью — никого, ни статного полковника, ни его жены, вообще никого. Уходя, Антуан — по неосознанной детской предосторожности — не затворил за собой плотно дверь.

Вместе со своим сном Антуан снова у похитителя. Оба они, мальчик и сон, крадутся мимо няни.

Та ворчит из-под одеяла:

— Малыш, ты совсем отбился от рук. Никуда не годится вскакивать посреди ночи.

— Это я исключительно сегодня, — отвечает Антуан, впервые в жизни произнося такое слово.

И крепче прижимает к себе черепаху, спрятанную под курточкой, где сейчас будто бы хранится все, что только есть исключительного в мире.

Между тем полковник в соседней комнате не спал. Впрочем, он был настолько занят своими мыслями, что даже не слышал, как Антуан прокрался за дверью.

Полковник вспоминал лондонский зоопарк. Он бродил по дорожкам. Ему нравились хищники и слоны — огромные, они точь-в-точь как дети, хотя и внушительные на вид.

Стоял зимний день; полковник заметил табличку, которая заставила его призадуматься.

Lost children should be

applied for at the

Ladies Waiting room

by the Eastern Aviary

near the Clock Tower[1].

«Выходит, есть люди, у которых так много детей, что они позволяют им теряться, и бывают даже специальные службы, чья забота — искать малышей и возвращать родителям!»

И тут полковник увидел, как унылая супружеская пара бредет через туман к скамейке. Муж и жена беспокойно оглядывались по сторонам. Каждый из них вел за руку ребенка. Похоже, близнецы, года по четыре. На родителях убогая залатанная одежда, в то время как дети наряжены с показной изысканностью.

Мальчиков усадили на скамейку. Из мешочка, затерянного в складках землисто-коричневой суконной юбки, мать достала две крошечные шоколадки, обернутые серебристой фольгой. И торжественно, словно совершая церемонию, вручила их детям — столь чинно, что впору было подумать, что шоколадки должны насытить ребятишек на всю оставшуюся жизнь.

— Eat this and be quiet[2].

И родители, быстро шагая, растворились в тумане.

Бигуа долго бродил неподалеку от скамейки. Ему казалось, он теперь в ответе за мальчиков и должен присматривать за ними. Полковник был единственным, кто видел, как истрепанные бедностью родители бросили ребятишек. Но в самом ли деле бросили?

Ему вспомнилась табличка про потерянных детей.

Lost children should be...

— Возвратить им близнецов было бы жестоко, непростительно. Да и отыщутся ли когда-нибудь эти горемычные родители? Зачем еще, кроме как утопиться в Темзе, они так спешили прочь?

Бигуа снова обошел скамейку. Туман теперь еще плотнее. Один из малышей уснул. Полковник уже не колебался. Взяв детей за руки, он повел их к выходу из зоопарка, минуя часовую башню. Перекатываясь то вправо, то влево, туман зыбко расступался перед полковником, осанистым и важным, в пальто с высоким воротником, отороченным мехом. В гостинице он обнаружил в карманах у детей схожие записки:

Be good to us. We are twin brothers and orphans, four years old, born in Staffordshire[3].

My name is Fred, — говорилось в одной записке.

Му name is Jack[4], — в другой.

Тем же вечером Бигуа с женой возвратились в Париж, взяв с собой близнецов.

Потом мысли полковника перетекли к Жозефу, старшему из всех, пятнадцатилетнему мальчику — мы с вами повстречали его в прихожей, он держал в руках футбольный мяч. Бигуа украл Жозефа в Париже... Не станем, однако, забегать вперед, об этом мальчике — позже.

— Да их целые четыре! — сказал полковник своим чутким ноздрям. — Глядя на эту руку, не запрятанную в рукав рубашки (он как раз готовился ко сну и раздевался), я вынужден признать, что это рука похитителя детей!

На письменном столе лежала лупа.

— Ну-ка разглядим руку повнимательнее — разве это не кожа похитителя детей? И волоски на руке — тоже его, и нос, а ведь нос стал в дюжину раз больше, — продолжал он, подходя к зеркалу на камине. — Что ж, доброй ночи, пора спать! Хотя сперва нужно проверить, все ли в порядке у новенького, и убедиться, что он дышит ровно!

Полковник заглянул в соседнюю комнату. Антуан только успел прийти и притворился, что спит. Одеяло тихо поднималось от его невесомого дыхания. Видя, как мерно колышется детское одеяло, Бигуа — человек, которого на семь тысяч морских миль отнесло от дома и который теперь стоял босиком на толстом ковре, — успокоился.

Прежде чем вернуться к себе в комнату, полковник, не задумываясь, расправил и аккуратно сложил одежду Антуана, которую тот после своего ночного путешествия разбросал где попало. Но такой беспорядок не насторожил Филемона Бигуа; его мысли были далеко. Он не заметил, что на ботинках мальчика совсем свежая грязь, а курточка вся забрызгана.

На следующий день Бигуа видит на полу в гостиной нечто странное. Погодите, неужели это черепаха? Домочадцы понятия не имеют, как она здесь очутилась. Признайтесь же, черепахи, как вы умудряетесь проникать в людское жилье?

Антуан просит отдать черепаху ему.

Еще долгое время полковник недоумевает, откуда она взялась. Он чует, что вместе с Антуаном в дом пришло что-то необычное и эту загадку разгадывать не стоит, пусть тайна остается таинственной. По нескольку раз на дню Бигуа украдкой от всех подходит к черепахе, берет ее, вертит в руках, внимательно изучает лапы, маленькую головку, бугристый панцирь. Он хочет поселить ее на балконе, но Антуан так горячо и настойчиво отговаривает его, что полковник оставляет черепаху в детской.

Ложась спать, Антуан кладет черепаху рядом с собой в кровать. Сон не идет. За стенкой он слышит шаги строгого, статного незнакомца, который накануне следовал за ним по улице, а потом подошел и похитил. Бигуа кашлянул, но не от простуды, а лишь для того, чтобы намекнуть мальчику: он всегда здесь, рядом, и горло с кашлем у него не вымышленные, а самые что ни есть настоящие.

Наконец Антуану удается заснуть. Однако скоро он просыпается от тревожного сна: мама тянет к нему свои нежные руки, но кисти, и пальцы, и перстень — Филемона Бигуа.

Антуан стряхивает с себя эту жуть. В ночной сорочке бежит он приютиться в комнате полковника, ему нужно чувствовать взаправдашние, живые человеческие руки. Полковник обнимает его, успокаивает, заботливо укладывает в кровать, дает стакан воды. Антуан разглядывает руки своего похитителя — незнакомые, странные руки из чужой семьи и страны, с дальнего конца света, окрепшие от молока диких коров.

— Хочешь, отвезу тебя домой прямо сейчас?

— Нет.

— А завтра утром?

— Никогда не отвозите.

Бигуа крепче прижимает Антуана к себе, до того сердечно и с такой благодарностью, что мальчику хочется вырваться.

В комнате молодая женщина. Она только что вошла. Стрелки изящных, с темно-синей эмалью часов у нее на запястье показывают восемь. Женщина снимает шляпу. Вот бы узнать, кто она такая. Она словно с киноэкрана — так бывает, когда мы входим в темноту зрительного зала уже на середине фильма. Впрочем, вот же эта дама — прямо перед нами, в изъявительном наклонении настоящего времени.

Но что все-таки происходит? Пока ясно лишь одно: женщина красива и чем-то обеспокоена, а свет в комнате довольно резкий. Она тонкого сложения, волосы скорее светлые, глаза, распахнутые и ясные, глядят растерянно, скользя от одного предмета к другому и пытаясь охватить их все одновременно. Женщина подходит к секретеру и торопливо записывает что-то на визитных карточках.

Потом, задумавшись, замирает. Ее сынишка. Мысль о нем не родилась внутри нее, но вошла откуда-то снаружи. (К мальчику не привела цепочка предыдущих мыслей.) Пока женщина промокает бумагой написанное только что, мы можем подсмотреть в уголке визитной карточки: «Элен...» — выведено серебристыми заглавными буквами.

Женщина долго размышляет, чуткая к каждому дуновению мысли. Но все же успевает быстро написать на конвертах имена трех приглашенных — двух дам и месье.

Два письма отправятся в Шестнадцатый округ, одно уйдет в Четвертый, это дело улажено, говорит она себе отчетливо и твердо. Сзади на каминной полке стоит фотография ее мужа. Покойного. Улыбка человека хваткого и сметливого, подозрительность в глазах, крутой окаменелый лоб. Куда бы ни шагнула вдова в этой комнате, повсюду за ней следует холодный бумажный взгляд супруга. Его волевой подбородок наверняка до последнего сопротивлялся смерти и с упорством цеплялся за жизнь. Он отец ее ребенка, неуместный и ненужный наблюдатель, заключенный в рамку. Он вынырнул из потустороннего мира, как труба перископа выныривает из воды, чтобы бесцеремонно разглядывать все, что происходит над поверхностью.

И под ударами судьбы и когда она милосердна, его скулы, приклеенные к жесткому картону, напряжены, а температура тела всегда комнатная. Этот человек погиб в полном расцвете сил во время несчастного случая на железной дороге и, кажется, беспрестанно, день и ночь твердит, что это несправедливо, что он еще не успел пожить вволю и — да, он готов признать — раньше был своенравен и ревнив. Рядом с фотографией — утонченная вазочка с искусственными фиалками, которые словно бы намекают на то, что домочадцы доверили им заботу о покойном хозяине, поручили опекать его и выполнять любые его прихоти. Фиалки обладают поистине неограниченными полномочиями — круглые сутки эти цветы незримо заботятся об отце мальчика, утешают его, излечивают от скорби.

Элен поднялась со стула, и мы снова замечаем ее беспокойство. Она ходит по комнате туда-сюда. Говорит вслух:

— Надо написать наконец эти приглашения! Да что такое нашло на меня сегодня? Это ведь проще простого — заполнить строчками шесть конвертов и шесть визитных карточек. Сущий пустяк.

Входит Роза. Всплеснув руками, падает перед хозяйкой на колени.

— Что стряслось? Говорите же!

— Я держала его за руку крепко-крепко. Можете не сомневаться, мадам. Это произошло у выхода из Галереи. Какое-то непонятное волнение в толпе, и необъяснимая сила — кто-то или что-то — вырвала его у меня. Антуана затянуло туда, в самую гущу. И вот его нет! Я подумала было, что мигом отыщу его. Кричала, звала. А люди-то оборачиваются, смотрят: мне даже стыдно стало за свой надрывный крик, и я замолчала. Решила, что скорее найду его без посторонних взглядов, любопытные зеваки только помеха.

В комнате настала тишина, и под сводом этой тишины медленно, как катафалк, мимо двух женщин прокатились слова, которые только что произнесла Роза.

— Роза, Роза, Роза, — вырвалось у Элен, и все три раза, что она назвала имя няни, ее голос, у которого словно выдернули хребет, соскальзывал с одного тембра на другой.

— Ни на шаг не отходила я от него, поверьте, мадам. Его будто бы украли. Но случись такое, малыш наверняка стал бы звать на помощь. Отчего же он не окликнул меня, а?

Тревога Розы, кажется, улеглась. Ей вспомнились диковинные игрушки, которые недавно прислал Антуану какой-то незнакомец.

«Чую, те игрушки имеют отношение к беде, — подумала она, — это ж как пить дать. Отчего я сразу не сообразила? Они свидетели и кое-что да знают».

На мгновенье взгляды двух женщин встречаются, а потом расходятся. Элен тоже пришли на ум эти игрушки. Роза пытается убедить себя, что мальчику подарил их тот датчанин, с которым мадам водит дружбу — или, по крайней мере, станет водить дружбу со дня на день. Ясно ведь, что у датчанина есть веский повод делать хозяйскому сыну подарки, но из скромности он не надписывает на посылках свое имя, хотя все догадываются, что игрушки от него.

Роза мысленно укоряла Элен и не одобряла ее связи с датчанином. После смерти месье минул лишь год, и вот уже молодая вдова позволяет себе невиданную и напрасную роскошь, расточительство — дружбу с этим мужчиной, между тем как в мире столько горестей и не счесть обездоленных людей! С этими игрушками все обстояло странно. Ни визитной карточки. Ни имени отправителя. Только приписано почерком, чужим и чудным: «Малышу Антуану» (sic).

Однажды Элен еле уловимо намекнула датчанину на безымянные посылки, и тот залился краской. Наверное, дело не обошлось без его участия. Или, наоборот, он тут ни при чем...

Элен и Роза стоят друг перед другом, и каждая старается скрыть свои мысли, у обеих руки сложены за спиной, а глаза опущены, и у обеих тела беспокойные и такие обнаженные под одеждой, какие могут быть только у женщин, словно весь холод Вселенной надвинулся на них.

— Мне нужно побыть одной, — говорит Элен.

Ящик письменного стола толком не закрывался, и вдобавок она часто забывала вынуть ключ из замка. Здесь хранились письма от Кристиансена, долговязого, розовощекого и меланхоличного — Элен остановила на нем свой выбор, потому что, когда он склонялся над ее шитьем, он был похож на цветок, умоляющий о заботе.

Но разве теперь имеет значение этот человек, с которым она уже готова была сблизиться, да и северянин, ставший ее мужем лишь по недоразумению? Она разорвала письма от Кристиансена и выкинула их в корзину. Любовные письма — до чего глупое сочетание слов, нелепое, бессмысленное и пустое, теперь оно вызвало у нее усмешку, однако, опомнившись, Элен произнесла вполголоса: «Антуан! Антуан!»

Она почти не знала своего сына, с которым у нее было удивительное сходство (она поняла это только сейчас, и, наверное, она недостаточно любила его именно в силу этого сходства), мальчику было любопытно все, что происходило вокруг, и он жил словно в постоянном ожидании перемен. «Совсем как я сама в детстве на каникулах! Хотелось исследовать все. Но что же я медлю? Время идет, а я сижу сложа руки. Нужно хотя бы в префектуру обратиться! В голове не укладывается, что это случилось на самом деле! Пропал мой сын! Антуан пропал! Может, надо звать его, кричать до изнеможения, чтобы убедиться в этом?»

Вероятно, на ее месте другая уже давно обзвонила бы весь Париж, думает Элен, вывернула бы наизнанку каждый округ города, пока надежда не испарилась бы совсем, без остатка, превратившись в призрак надежды. Но она никак не решалась снять трубку и набрать номер. Свинцовый груз удерживал Элен на самом дне ее души, и только тонкая ниточка беспокойства связывала с миром на поверхности.

Ну почему, почему Роза сказала, что какая-то сила — кто-то или что-то — вырвала у нее Антуана? Откуда взялось это необъяснимое что-то? Странно, безрассудно. Мальчик не звал на помощь, няня не смогла найти его в толпе. И почему он не вернулся домой? Он ведь сообразительный, мог бы подойти к полицейскому, назвать свое имя и попросить отвести его сюда.

Ее лихорадит, и все чувства притупились — настолько ужасно произошедшее. Вдруг она со страхом думает о покойном муже. Сколько мертвецов бредет в уличной толпе, ни с кем и словом не обмениваясь, и никто из прохожих не отдает себе в этом отчета? Но разве мертвец, наблюдающий за ней в этой комнате, мог бы хоть чем-то помочь настоящему, живому семилетнему мальчику, которого он так любил? Что за нелепые мысли. И Элен повторяет внутри себя: нелепые, нелепые, — словно пытаясь придать им еще больше нелепости.

Тем временем Роза разглядывает в комнате Антуана чудесные игрушки. Хорошо бы передать их в полицию, размышляет она, может, сыщики напали бы на след. Но почему госпожа даже не обмолвилась о них?

Неожиданно входит Элен. Роза вздрагивает, словно ее застали врасплох.

Но мысли Элен заняты другим, и она даже не обратила внимания на то, что няня разглядывает игрушки. Она берет Розу за руки, чего прежде никогда не делала.

— А вы верите в привидения, Роза, бедная моя Роза?

— Вам бы, мадам, липового чая выпить да в кровать.

— Так вы верите в привидения, Роза?

— Ох, да, мадам.

— Значит, вы поэтому сказали, что какая-то сила — кто-то или что-то — отняла у вас Антуана?

— Может, и поэтому, мадам, всякое могло случиться.

Подлинный и глубинный смысл слов часто открывается нам лишь потом, спустя время, думает Элен.

Комнату заполняет тишина. Роза выходит, ей пора домой. Заметив в спальне хозяйки свет, она выключает его.

Через несколько секунд Антуан подходит к дому и смотрит на темное окно маминой спальни.

В одиннадцать часов вечера звонят из префектуры. По их словам, «предположение о несчастном случае следует отклонить. С шести часов не поступало известий о таковых».

Всю ночь Розе снятся кошмары: Антуан бродит по крышам Парижа. Исследует каждый уголок, лазит везде с тусклым фонарем в руке. Ходит по водосточным трубам. А теперь за ним гонится какое-то серое животное, очертаний которого Розе не удается разглядеть. Если она приближается к зверю вплотную, все равно непонятно, где у него голова, а где хвост. Роза даже не возьмет в толк, какая часть туловища перед ней. Шерсть жесткая и взъерошенная — вот все, что удается выяснить.

А теперь крыши домов разделяет улица, и Роза недоумевает, как Антуан переберется на другую сторону. Она кричит ему: «Оставайся там, наверху, жди меня! Умоляю, мальчик мой, не прыгай с крыши на крышу, погоди, я уже иду!»

Но Антуан, конечно, прыгает. Он срывается, падает и вот-вот разобьется, однако в метре от тротуара взмывает вверх и оказывается на крыше дома напротив. Выходит, он умеет летать? Скорее, его движения напоминают то, как пловец расталкивает воду ногами и руками. Антуан разгребает толщу ночи, какая-то сила тянет его вверх и поднимает на крышу — точно так же волна поднимает лодку.

Зверь с когтистыми лапами одним прыжком настигает его, Роза кричит: «Ну что же ты медлишь, Антуан? Беги, беги со всех ног, а не то он сцапает тебя!»

Роза просыпается в испарине и садится на кровати. До самого рассвета, пока в окно не крадется белесая заря, она не смыкает глаз.

Не спится и Элен. Почему Антуан не вернулся? Может, ему плохо жилось дома? Что происходило между ней и сыном — к чему сводились их отношения? Утром она целовала его, когда мальчик заходил к ней в комнату, а перед сном сама приходила в детскую поцеловать его. Наверное, точно так же обстоит дело во многих семьях из кварталов близ Порт-Дофин и Плен-Монсо? Роза души не чаяла в Антуане, и лучшей няни Элен не найти. Хоть бы он все-таки вернулся! И поскорее!

Перебирая эти мысли, беседуя сама с собой, Элен спит — понарошку. Неподвижно лежит в кровати, между тем как ее душа продолжает метаться и вопрошать.

Из этого забытья ее вырывает острая боль в сердце. Кажется, она умрет, стоит лишь пошевелиться. Врач советовал не переутомляться, беречь себя.

Беречь себя?

Сейчас, посреди ночи, эти слова окрашены а странный цвет.

В семь часов утра приносят письмо, присланное по пневматической почте. Напечатано на машинке.

Слово «сам» подчеркнуто. Подписи нет.

— Мой сын жив! Он жив! И с минуты на минуту может снова очутиться дома.

Но в сердце у Элен еще отдается ноющая боль. До чего же долго известия пробираются сквозь нашу плоть!

Это письмо рассеивает страх перед призраком мужа. Элен оборачивается и смотрит на фотографию. «Самый обыкновенный портрет покойника», — думает она.

Почувствовав слабость, Элен прямо в одежде ложится на кровать и начинает разговаривать с сыном, словно между ними нет преград и их не разделяют стены множества домов, чужие лица, пространство. Словно Антуан всего в нескольких сантиметрах от нее и между ними лишь тонкая прослойка родного, домашнего воздуха. Она задает мальчику вопросы, которые, она это слышала, задавала ему Роза. Даже перенимает интонации Розиного голоса.

— Ты вчера почистил зубы перед сном? А ноги вымыл как следует?

Да, решено. Отныне ее сын будет самым любимым, драгоценным, она будет лелеять его, теперь это главное, а все остальное не стоит и внимания. Она ни за что не выйдет на прогулку без Антуана и каждый вечер будет заботливо подтыкать ему одеяло. Она станет сама кормить его (пусть даже Антуан ловко управляется с ножом и вилкой, причем давно). Элен не терпится научить его читать, прямо сейчас, и то, что он далеко, — не помеха. По утрам, приняв ванну, она будет оставлять мальчику немного горячей воды и намыливать его, тереть ему спинку — и вдруг, бросив взгляд на свою печальную бледную грудь под распахнувшейся блузкой, Элен залилась слезами. И тут же упрекнула себя в этом. Ведь Антуан жив! Жив! Вместе с Розой она уходит на поиски сына.

Стоит ли показывать в префектуре машинописное письмо? А говорить о загадочных игрушках? Растерянной матери нужно наконец принять какое-то решение! Элен решает молчать, опасаясь, как бы Антуана не начали разыскивать полицейские с их перепачканными ручищами, привычные к грубости и к зрелищам жестоким. Но все-таки решение лучше отложить до завтра — вдруг Антуан вернется сам? Придет домой с маленьким посохом в руке, как настоящий странник.

На фотографию Антуана смотреть и вовсе невозможно, совесть начинает грызть Элен за то, что в последний раз она водила сына к фотографу в незапамятные времена. На снимке мальчику четыре года и он совсем непохож на нынешнего Антуана, к которому она стремится всем сердцем, потому что он — живой, он где-то здесь, в Париже, и ей нужен ее сын — такой, какой он есть, нужны его лицо, руки, его худые мальчишеские коленки, торчащие из шерстяных гольфов. Но сейчас фотографии ни к чему, от них веет смертью! Лучше поставить снимок Антуана обратно на полку. Элен идет к шкафу, открывает его и в ужасе захлопывает дверцу. Сколько же всего мальчику было запрещено! Эти запреты каскадом обрушиваются на нее. Все эти «нельзя», «строго возбраняется», «настоятельная просьба», «никогда и ни в коем случае не...»!

В чьи руки попал Антуан? Кто тот незнакомец, написавший письмо, которое ей доставила пневматическая почта? В этот миг он, должно быть, сидит рядом с Антуаном и вместе с ним завтракает. Завтракает? Но кормят ли мальчика вообще?

Внутри Элен крепнет убеждение, что ей нужно перестать есть — если она станет есть, Антуана начнут морить голодом, ведь раз ей достается пища, значит, этой пищи лишается ее сын. И чтобы он спал, ей необходимо бодрствовать, не смыкать глаз, ни за что не смыкать глаз!

«В комнатах этого дома, — размышлял Бигуа, — в детских кроватках спит будущее. — Накануне, вечером того дня, когда он похитил Антуана, полковник лег рано. — Во сне дети растут. Знаете ли вы, что это значит? Это значит, что растут лондонские дети, и дети из кварталов возле парка Монсо, и с улицы Муфтар. Во сне растут их кости, которые пока еще не дотягивают до размеров, нужных для взрослой жизни! Делятся и множатся клетки! Если я обниму спящего ребенка, он все равно будет продолжать расти — прямо у меня на руках! До чего же удивительное явление — рост! Оно завораживает. Всех вас я привел с улицы, и вы мои дети. Представим себе на миг, что вы забыли о существовании полковника Филемона Бигуа, а ведь в уличной толпе, помимо безразличных прохожих, есть люди особые, которые могут круто изменить вашу жизнь! Вот вы шагаете в таком-то направлении, славно, вы вольны идти куда вздумается, до тех пор пока... Прекрасно, а теперь, друзья мои, сворачивайте сюда! Прямиком к скверу Лаборд, да-да, и закройте поплотнее дверь лифта! Учтите, это не партия в домино, вовсе нет. В вашу жизнь ворвалась сила сродни Божьему промыслу!»

Полковник встал в пять часов утра и, накинув пончо поверх пижамы, вскипятил на спиртовке воды. Выпил несколько чашек мате и подошел к ширме из конской кожи. За ширмой были его швейная машинка и гитара.

Поставив машинку посреди комнаты, Филемон Бигуа принялся шить. Кусок синей ткани превращался в костюм для Антуана.

Он шил одежду для всех своих детей. В глубине души полковнику было досадно, что Антуан явился в совсем новом костюмчике — это затушевывало важность дела, в которое он вкладывал столько любви.

Полковнику не было равных в шитье — на машинке или на руках, и он радовался от всего сердца, если ему вдруг случалось уколоть палец до крови — это доказывало его преданность делу, которое совершалось на благо ребятишек. А с каким удовольствием Бигуа водил на прогулку, укладывал спать и кормил этих детей, которых высмотрел в гудящей уличной толпе!

Намеренный отказ некоторых французских семей заводить детей вызывал у полковника недоумение. Париж без детей теряет целомудрие и пятнает себя, размышлял он, продолжая шить. Среди прохожих встречается несметное число людей той разновидности, которая нынче не редкость, — никто даже не удивился бы, увидев их, пятидесятилетних, на авеню дю Буа в детских колясках: озлобленный колючий взгляд, низменные представления о жизни, застывшие морщинами на лицах. Люди спокойно прошли бы мимо, сочтя это явлением обычным. Однако стоит им увидеть на улице ребенка — и вот уже вокруг него гудит толпа, желая удостовериться, что этот человечек — настоящий, живой!

Уму непостижимо, отчего у такого человека, как он, нет детей. Это казалось полковнику кощунством.

— Мы ведь еще в расцвете сил!

— Будем стараться, друг мой, — кротко отвечала Деспозория.

Она стыдилась своей бесплодности и сносила это унижение безропотно, покорно и со смирением.

Бигуа и в голову не приходило, что его жена может испытывать влечение к другому мужчине.

— Когда она говорит, что такой-то человек красив или что у него бесподобные глаза, в ней не чувствуется никакого трепета. Просто она, видя глаза этого господина, понимает, что они и в самом деле бесподобны!

Долгое время полковник робел перед женщинами и не решался попросить руки ни одной из них. Он даже вообразить не мог, что он, такой несмелый, явится однажды к матери семейства и без малейшего смущения скажет:

— Мадам, мои слова, вероятно, покажутся вам дерзкими, но мне хотелось бы иметь детей, и пусть это послужит главным оправданием моего поступка. Уже давно ваша дочь занимает мои мысли — речь идет лишь о грезах, не усомнитесь в моей честности. Поймите правильно: я вовсе не намерен покрыть вашу дочь позором (что было бы возмутительно и гнусно) — она обворожительна и выше всяких похвал, прекрасно воспитана и могла бы выйти замуж за человека благородного. Я просто мечтаю о ребенке, вот и все.

Полковник не отрывался от шитья уже три часа, и костюмчик для Антуана был почти готов.

Бигуа не следил за временем и понял, который час, лишь услышав за дверью чистые переливы детских голосов. Няня пыталась утихомирить мальчиков и давала наставления, как нужно войти в комнату к полковнику и поздравить его с Новым годом.

— Ну что же, — сказал себе Филемон Бигуа, — прочь воспоминания! Пора стереть их следы с лица! Пусть все видят мою рассудительность, мой ум, доброту, искренность, участие! Антуану надо непременно подарить теплый взгляд, этот мальчик здесь новенький, вдобавок самый необычный. Пусть ему будет у нас уютно — неописуемо уютно, как никогда не бывало дома! И пусть я стану ему достойным, взаправдашним отцом, который оберегает в своих надежных руках дитя, похожее на него больше остальных!

Для троих — Антуана, Фреда и Джека — комната полковника была открыта в любое время дня и ночи. Он спал, повернувшись лицом в сторону детской, словно даже во сне внимал всему, что происходит за стенкой, и был готов на любые жертвы ради ребятишек. А мальчики любили нежданно ворваться к полковнику в комнату и словно бы застать его врасплох — им было любопытно подглядеть, как он достает из бумажника деньги и кладет их на стол рядом с чеком, как он размышляет, работает или просто ничего не делает.

— Ух ты! Вот это да! Он собрался курить сигару, — проносилось у них в головах. — Ага, встает. Нет, не сигару. Взял обычную сигарету.

И каждый хватал пепельницу и спешил поднести ее Филемону Бигуа — вот бы он стряхнул пепел именно в нее, а не в другие.

— Сегодня ты выдуваешь совсем мало дыма.

Бигуа, словно его пристыдили за досадный проступок, выпускал пышное облако дыма.

Порой, когда полковник сидел с книгой в руках, дети наблюдали за ним, притаившись в углу — тише воды ниже травы.

— Что ждет нас? Что затевает этот человек, который сидит в паре метров от нас и делает вид, будто читает, хотя уже полчаса не переворачивал страницу?

Как-то раз Антуан заметил на столе у полковника папки с надписями: «Дети-мученики. Несчастнейшие из детей». Рядом лежали труды по социологии, медицине, а также книги о войне.

И почему Бигуа никогда не смеется? Даже когда дети просили его рассмеяться, у полковника, как он ни старался, выходила лишь натужная, несуразная гримаса, или из горла вылетал пугающий хрип. Интересно, умеет ли он хотя бы улыбаться? На его губах никто не замечал и подобия улыбки, даже ее слабого отблеска — лицо полковника озаряла лишь неизъяснимой красоты нежность взгляда, до краев полного удивления.

Бигуа мог часами курить или сидеть, потягивая мате через серебряную трубочку, и ни разу не оглядеться — что происходит вокруг. Он совсем не читал, однако его ум всегда был занят решением какого-нибудь вопроса. В былое время жизнь Филемона Бигуа кипела, а потом произошла поразительная перемена: он весь ушел в мысли, подобно людям, которые долго прожили у моря или в пампе и проводили дни, устремив взгляд на горизонт или в стену комнаты — и те сообщали им что-то на своем особом языке. Однажды, когда он размышлял, почему президент Сан-Хуан предал его, негодование полковника выплеснулось на Париж проливным дождем, и воспоминания проплывали по затопленным мостовым. Его настроение сразу сказывалось на погоде и на окружающем мире в целом: едва ли кто-то еще обладал таким свойством. Чувства Бигуа влияли на цвет неба, на обертоны уличного шума и на звуки, насыщавшие его квартиру.

Что думал Антуан об этом человеке, который подошел к нему в гуще прохожих, сновавших по бульвару Осман, взял за руку, а потом мало-помалу стер из его памяти черты мамы и нянино лицо, — человеке, который рассказывал о странствиях по морю и о бескрайних равнинах, что тихо дремлют в мареве по ту сторону океана, дыша в такт нездешним ветрам? Антуан испытывал симпатию к своему похитителю — тот был добр к мальчику и окружил его заботой. Вдобавок Антуану нравились таинственные взгляды, какие полковник посылал ему и другим детям тоже. И до чего дивными были все эти необычные предметы, наполнявшие квартиру, — каждая вещь обладала даром речи, бросала выразительные взгляды, потакала причудам и уносила в дальние края.

Полковник то и дело обещал им какое-то волшебное путешествие.

— Когда же мы отправимся?

— Совсем скоро.

— Может быть, прямо сейчас.

— Мы обнимем весь-весь земной шар.

Детей неодолимо тянуло к Филемону Бигуа, и, даже когда его не было рядом, они находились в коконе его обаяния и под действием его чар. Им было жутко, когда полковник ел грюйер без хлеба. Разве это вкусно — уплетать такой несъедобный, жесткий сыр, который толком и не прожуешь?

В разговоре с женой полковник называл детей «наш старший», «наш младшенький». Однажды из соседней комнаты до мальчиков донеслись такие слова этого мечтателя:

— А помнишь, Деспозория, в каких муках у тебя рождались близнецы? И, на беду, охранник с ключами от ворот куда-то запропастился! А я вытряхивал из корзины вещи, приготовленные для родов! К счастью, все закончилось благополучно!

Деспозория ответила смущенной улыбкой на речь мужа, которую он произнес с таким невозмутимым видом.

— Хвала Господу, с другими детьми все прошло гораздо легче — уже спустя полторы недели ты оправилась от родов, и к тебе вернулись силы и бодрость!

Бигуа сказал жене:

— Пора пригласить друзей, познакомить их с Антуаном.

— Друг мой, беспечность, которую ты иной раз проявляешь, и безрассудность некоторых твоих поступков (они восхищают меня, но караются законом) ужасны. Твоя жизнь благополучна и спокойна, ты сыт и не нарадуешься на своих похищенных детей. Но показывать Антуана! Que cachaza! Que pachorra![5] Значит, ты хочешь пригласить друзей и познакомить их с нашими приемными сыновьями. Не лучше ли насовсем уехать из Парижа? Полиция наверняка разыскивает тебя. А вдруг кто-то из детей ненароком тебя выдаст? Опасность затаилась в каждом уголке нашей квартиры.

— Да, я сыт, и каждую ночь меня караулит опасность, склоняется над самым моим лицом, чтобы вдохнуть мое дыхание и убедиться, что вот он я, здесь. Но опасность не страшит меня. В доме появился еще один ребенок — всего-то навсего. Так отчего не познакомить с ним друзей?

До полковника дошли вести с родины. Нарастало недовольство президентом республики. Друзья Бигуа, вовлеченные в политику, писали, что, возможно, понадобится его помощь, однако сперва нужно дождаться результатов законных выборов, которые состоятся через четыре месяца.

«Я не уеду из Парижа, пока в семье не появится дочка. Среди всех парижских девочек нужно непременно отыскать ту, что предназначена именно для меня! — думал полковник. — Пусть трепещут родители, если у них есть маленькая дочка!»

И полковник отправлялся на разведку, бороздил вдоль и поперек все двадцать парижских округов. Порой он по четыре часа кряду сидел неподалеку от ворот одной из женских школ и наблюдал.

«Она выйдет четвертой по счету».

Однако ученицы выходили, сбившись стайками, и было непонятно, какая из девочек четвертая.

Иногда он следовал за ними по улице.

«Та, которую я сейчас вижу только со спины», — решал полковник.

И ускорял шаг, чтобы заглянуть ей в лицо. Увы, это оказывалась на редкость страшненькая девица или невысокая пухлая женщина, а случалось, что лицо школьницы оставляло его равнодушным.

В мюзик-холле объявили выход на сцену семьи воздушных гимнастов, и Бигуа подумал: «Не исключено, что на сцене вот-вот окажется моя дочь».

Однажды, когда полковник вышел на поиски, ему показалось, за ним следят. Кто-то явно шагал по пятам. Бигуа остановился у витрины магазина, и шаги позади него затихли. Чутье подсказывало ему, что сейчас произойдет нечто исключительно важное, бесповоротное и необратимое и оно поджидает всего в нескольких метрах. Полковник чувствовал, как в затылке пульсирует волнение — его затылок в таких случаях был более зорким, чем глаза.

«Вот я и в ловушке, — подумал Бигуа, не оборачиваясь. — Скотленд-Ярд или французские сыщики? Или кто-то повнушительнее?»

— Месье, — произнес голос у него за спиной. От голоса пахло вином и человеческим дыханием.

Полковник обернулся не сразу. Он знал, что вся его жизнь зависит от слов незнакомца, даже от одного-единственного слова.

— Месье, господин полковник. — Голос был все ближе, и в нем слышалась мольба.

Полковник наконец обернулся и пристально посмотрел на высокого мужчину, который явно подвыпил и нетвердо держался на ногах. Глаза у него были голубые или зеленые, с точностью не определить (незнакомец казался человеком чересчур бедным, чтобы позволить себе глаза чистого, беспримесного цвета), лицо багровое, словно несчастье усердно скребло его щеки. Пальто сплошь в прорехах.

— Слушаю вас, — ответил полковник, пожалуй, дружелюбно. — Чем могу служить? И знаете ли вы, к кому обращаетесь?

— Прошу извинить за беспокойство, месье, но у меня самое что ни есть срочное и неотложное дело. Мне необходимо поговорить с вами прямо сейчас.

Сталкиваясь с бедностью и нуждой, полковник никогда не мог оставаться безучастным.

«Если бы бедняки знали, до какой степени я им сочувствую, то обобрали бы меня до нитки, до последнего пиастра».

Незнакомец подошел к Бигуа еще ближе и сразу перешел на доверительный тон:

— Жена не принимает меня всерьез, уважаемый месье. А между тем я никакой не бродяга и не уличный оборванец, каких не перечесть. Моя фамилия Эрбен. И у меня есть ремесло. Я типографский мастер.

— Что это за ремесло?

— Начальник наборного цеха. Месье, мою дочь надо спасти во что бы то ни стало, помогите, умоляю. Я не всегда был пропойцей, словно какая-нибудь голытьба. Еще совсем недавно я исправно работал, трудился на совесть в крупной типографии Левого берега.

— О какой помощи вы просите, мой горемычный друг? — спросил полковник, останавливая такси, которое проходило мимо и, похоже, так и норовило вмешаться в эту историю.

— У вас ведь доброе сердце, я знаю, — сказал незнакомец, приблизившись к Бигуа почти вплотную — сделать еще шаг он не решался, понимая, что обдает полковника едким винным духом. — Приходите и познакомьтесь с моей дочерью, уведите ее с собой, заботьтесь о ней. Вы же усыновили столько детей!

— Откуда вам известно? — спросил Филемон Бигуа, пронзая его взглядом и весь обратившись в слух; чуткие ноздри полковника трепетали.

— Я родственник месье Альбера, вашего консьержа. Месье Альбер тут обмолвился, что Антуан, последний приемыш, достался вам как-то иначе. То есть вы не то чтобы подобрали его с улицы.

— Что вы имеете в виду? Как это — не то чтобы подобрал с улицы? — воскликнул полковник так громко, что прохожие стали оборачиваться. — Учтите, я не отрекаюсь ни от одного из своих поступков и готов подписаться под каждым из них, и я никого не боюсь!

— О месье! — произнес Эрбен голосом глухим и сдавленным. — Я вовсе не хотел упрекнуть вас. Напротив, я надеялся доверить вам свою дочь — именно так, доверить, более уместного слова подобрать не могу. Спасите ее, полковник, спасите ради меня это прелестное дитя! Пойдемте же, отправимся за ней сию минуту, — с настойчивостью, свойственной людям нетрезвым, прибавил он. — Вы богаты, не отрицайте этого! Круглыми днями вы вольны делать все, что вздумается, время в вашем распоряжении. Пойдемте скорее ко мне! Жена как раз только что вышла, отлучилась — одному Богу известно куда!

— Сожалею, несчастный мой друг, но у нас и так полон дом детей, — сказал Бигуа, скрывая свою заинтересованность. Он старался не выдать себя и, подобно опытному торговцу лошадьми, сразу не принимал выгодного предложения — каким бы изобретательным ни был человек, он склонен прибегать к старым как мир уловкам.

— Да вы только взглянули бы на мою дочь, господин полковник. Я доверяю вам, и вы еще успеете воздать мне должное. Примите девочку к себе, это вас ни к чему не обязывает.

Водитель такси вглядывался в собеседников, словно пытался угадать по обрывкам фраз и выражениям лиц, о чем те разговаривают. Он выключил двигатель. Это не ускользнуло от Филемона Бигуа, который уже принял решение. Подойдя к такси, он взялся за ручку дверцы.

— Что ж, месье, познакомьте меня со своей дочерью.

— Это благороднейшая из девиц, — сказал типографский мастер, усаживаясь в автомобиль вслед за полковником. — Но если она еще хоть несколько дней пробудет в моем доме, она погибла.

При этих словах значительная часть подошвы отошла от башмака Эрбена, который Бигуа как раз внимательно рассматривал. Эрбен поскорее затолкал кусок подошвы под сиденье.

«Непонятно почему, но этот бедолага внушает мне доверие», — подумал полковник.

— Я так и знал, уважаемый месье, — сказал Эрбен, положив свою бледную распухшую руку на колено Бигуа, — так и знал, что вы не откажетесь зайти ко мне. Дело ведь исключительно важное! Сами посудите, перед вами отец, который хочет спасти свою дочь и находит для нее другого отца!

Полковник поймал себя на странном ощущении счастья. Ему казалось, все это уже происходило раньше и такой эпизод уже имел место в его жизни — или, по крайней мере, случилось именно то, что он предчувствовал и к чему стремился. История разворачивалась так, словно он сам подсказывал типографу слова, которые тот произносил.

«Сдается мне, какой бы ни оказалась девочка — даже если она вся покрыта струпьями и гнойниками, — я с величайшим почтением посажу ее в это самое такси, которое, несомненно, нас дождется, и отвезу домой. Теперь ничто не остановит меня. Не из моего ли собственного ребра возник этот человек — несчастный отец, в лохмотьях и насквозь пропахший грошовым вином, — и разве случайно он следовал за мной по пятам, а потом попросил забрать его дочь?»

Бигуа повернулся к Эрбену:

— Дружище, почему вы говорите, что мне следует немедленно вмешаться в ваши семейные дела и что через час может оказаться уже поздно?

— Ох, месье, ума не приложу, как объяснить вам это. Как бы растолковать? — И багровые щеки Эрбена еще гуще залила краска. — Жена узнала, что отныне наша дочь не невинный ребенок!

— Дорогой друг, еще даже не увидев эту девочку, даю вам слово, что принимаю ее к себе в семью, а вас назначаю управляющим одной из своих усадеб!

— О полковник! Великодушный господин полковник! — воскликнул Эрбен, и глаза его засияли, как никогда прежде (такое сияние идет из самой глубины моря).

Он протянул Бигуа обе руки — тот, однако, пожал только одну, но по-настоящему.

Такси ехало по бульвару Сен-Жермен. Собеседников вдруг обступила теснота пространства автомобиля. Стало невыносимо. Оба они дали слишком много воли своим добрым чувствам. Душевная теплота, расточаемая с такой щедростью, быстро оборачивается смущением: искренность легла им на плечи тяжелым бременем, и обоим было неловко и неуютно. Хотелось выйти из машины, влиться в улицу, надеть привычные маски безразличия или хотя бы просто напустить на себя немного безразличия — иначе невозможно смотреть друг на друга, не краснея. (Обнаженное лицо выглядит непристойно, разве не так?)

Вслед за Эрбеном полковник поднялся по широкой лестнице с красивым ковром, и это удивило Бигуа: он ожидал оказаться в ветхой лачуге. Типограф болтал без умолку, причем довольно громко. Сейчас это совсем некстати, могут посыпаться неприятности. Нужно попробовать отбить у этого горе-отца охоту до алкоголя или, по крайней мере, достать ему приличную одежду, накормить как следует, пусть даже через силу, чтобы вышибить из него винный дух, накопившийся за долгие годы. А может, причина подобной словоохотливости — невиданные прорехи в его лохмотьях. И секреты Бигуа разлетаются повсюду сквозь эти прорехи, просачиваются через дыры в ботинках Эрбена.

Типограф позвонил в дверь.

— Сам-то я живу не здесь, — сказал он. — Даже вообразить сложно, что я из такого дома!

Хозяйка квартиры провела их в скромную гостиную, обставленную с большим вкусом, — ни одна деталь не указывала на то, что девичья красота служит здесь предметом торговли. Полковнику даже стало слегка досадно: вероятно, он выискивал какую-нибудь улику, которая выдала бы хозяйку, или хотя бы намек на ее позорное и легкомысленное ремесло? Но нет, гостиная была опрятна и пристойна, словно так и ждала, что в нее впустят порядочность и чистоту, которые она примет с широко распахнутыми дверьми.

И тут Бигуа увидел девочку, бледную и хрупкую, она дрожала всем телом. Глаза точь-в-точь как у отца, но выражение их было совсем иное — невинное, нежное, удивленное.

— Марсель, — обратился к ней отец, — это полковник Филемон Бигуа, тот самый, о котором я столько рассказывал. Он хочет принять тебя в свою семью.

Полковник поклонился, словно перед ним была супруга генерала.

— Давай же собирайся скорее, пока сюда не пришла мать.

«До чего же восхитительная история! — размышлял Бигуа. — Все это просто расчудесно: отец-пропойца, нежное дитя, суровая мать, и вот он я, подвернувшийся так кстати! С минуты на минуту может войти мать с пистолетом в руке. И застанет меня здесь! Эта чинная гостиная — самое что ни есть подходящее место действия. И все разворачивается в доме на бульваре Сен-Жермен, в пятидесяти метрах от славной реки Сены! Что может быть прекраснее?»

Они поспешили из квартиры. Усадив девочку в такси, полковник сказал Эрбену:

— Друг мой, теперь прошу вас слушаться меня и, не рассуждая, делать все, что я сочту нужным.

— Хорошо, господин полковник.

— Сейчас вы поедете со мной.

Полковник негромко назвал водителю адрес. Эрбен хотел было усадить Марсель возле полковника, но тот указал девочке на откидное сиденье, а отцу велел устроиться рядом с собой. Лицо полковника говорило о твердости принятого решения: пути назад нет, намерения у него самые серьезные, и он не отречется от ребенка.

Типограф улыбался едва приметной улыбкой, пропитанной вином.

Девочка смотрела в окно, недоумевая, что за роль уготована ей в доме этого незнакомца, одетого так добротно.

С четверть часа такси петляло среди серых парижских домов. За окном проплыли Елисейские Поля, площадь Альма с ее мостом, бульвар Гренель. Неожиданно полковник постучал по окошку и попросил водителя остановиться.

Выйдя из машины, он сказал Эрбену следовать за ним.

— Попрощайтесь с дочкой. Вы расстанетесь с ней, по меньшей мере, на несколько недель.

— Позвольте мне обнять ее.

— Ну разумеется!

Эрбен поцеловал девочку в лоб, и та крепко прижалась к отцу.

— Я хочу остаться с тобой, — шепнула Марсель ему на ухо.

— Милая, маленькая моя, будь же благоразумна, — уговаривал он ее тихо.

— Не уходи, пожалуйста, я хочу с тобой! — твердила девочка, вся в слезах.

Эрбен смотрел на нее и улыбался.

— Нет, со мной нельзя, скоро у тебя будет другой дом, лапушка, — сказал он, с силой сжав дочкины руки.

От боли Марсель вскрикнула и потом затихла, словно окаменев. Застыли даже слезы у нее на щеках.

Наблюдая за ними со стороны, полковник пытался понять, отчего девочка вскрикнула.

— Ну же, не горюй, радость моя, — мягко произнес Эрбен. — Будь умницей, у тебя теперь новый папа — я всегда мечтал стать таким отцом, какой.

Эрбен чувствовал, что пора наконец расстаться, — величайшее нетерпение полковника давило ему в спину.

— Куда же вы ведете меня, позвольте узнать? — спросил он Бигуа.

— Месье, мне хочется помочь не только вашей дочери, но и вам тоже, ведь вы должны быть достойны ее. Мы идем в лечебный пансион для тех, кто пристрастился к спиртному. Через считанные недели вы выйдете оттуда здоровым человеком. А для начала, месье, прошу, выбросите в сточную канаву все бутылки, которые у вас при себе.

— Но мои карманы пусты.

Чуть погодя Эрбен спросил еле слышно:

— По-вашему, это правда необходимо заточить меня в лечебницу?

— По-моему, уважаемый мастер наборного цеха, вам нужно излечиться раз и навсегда, — ответил полковник, слегка подтолкнув Эрбена к дверям пансиона.

После беседы с директором лечебницы полковник вернулся к такси, но девочки там уже не было.

Обеспокоенный, он принялся расспрашивать шофера, куда она подевалась, однако тот сказал, что не обязан караулить пассажиров, и, даже если все парижские девочки одна за другой испарятся из его машины, он и бровью не поведет, пусть себе идут на все четыре стороны.

Бигуа был слишком встревожен, чтобы пререкаться. Взяв себя в руки, он подавил желание дать водителю пощечину и усилием воли смягчил свой суровый взгляд. В особых случаях военные, к какой бы нации они ни принадлежали, умеют становиться самыми терпимыми из людей.

— В какую сторону она пошла? — вежливо спросил он.

— Залезайте, попробуем отыскать ее, — сказал водитель, став более покладистым.

Проехав метров двести, они заметили Марсель: девочка разглядывала витрину лавки, где торговали дровами, коксом, углем, зажигалками и спичками.

— Мадемуазель, — обратился к ней полковник, сняв шляпу и слегка поклонившись, — неужели я успел утомить вас своим присутствием? Скажите же, куда вы направляетесь. Можете смело продиктовать водителю адрес.

— Ой, месье! — Марсель смутилась. — Просто мне стало любопытно, чем здесь торгуют, вот я и решила посмотреть, пока ждала вас.

И она села обратно в машину.

Бигуа уже готов был возразить: «Но я мог не заметить вас и поехать совсем в другом направлении — и тогда, возможно, потерял бы вас навсегда».

Тем не менее он промолчал, решив проявить смирение перед судьбой и не дерзить, раз она послала ему такую дочку. Полковника восхищало в Марсель все — ее возраст, красота, бледность и то, что она француженка. Он любовался ее тускло-желтым платьицем, которое полиняло от стирки, и чулками с неумелой штопкой, и стоптанными башмаками, и болью, которая была написана у нее на лице и сразу передалась полковнику. «Разве я заслужил все это? Разве достоин ее?» — думал он. Бигуа любовался этой душой, пока еще крошечной, неоперившейся и с зыбкими очертаниями — душой, которая росла, пыталась обрести свой неповторимый контур и наполниться до краев прямо в этом такси, катившемся по улицам Пятнадцатого округа.

«Я даже не осмелюсь придумать ей фасон платья и тем более снять мерки. А что скажет жена?» — размышлял Бигуа. Он сел как можно дальше от девочки, чтобы между ними оставалось вдоволь свободного пространства.

Дома счастье полковника стало еще полнее: жена с детьми только что вышли. Бигуа охватила радость, когда он понял, что никого из домашних сейчас нет и можно еще немного побыть наедине с дочкой, глядя на ее бледное личико и потрескавшиеся губы.

— Какую комнату вы хотели бы — с окнами во двор или на бульвар?

— О, да мне любой угол сгодится, — ответила Марсель, и полковнику показалось, в ее голосе сквозит кокетство.

Вот и весь их разговор. Однако затем последовало значимое, сокровенное молчание, во время которого Марсель доверчиво смотрела на полковника распахнутыми глазами, бесконечно прекрасными, и в них трепетала ее окрыленная душа, взявшая передышку после всех тревожных событий сегодняшнего дня.

Бигуа улыбнулся — чистосердечно и искренне. Он улыбался впервые в жизни. А потом вдруг заметил, словно наперекор собственной воле, что Марсель очень тонко сложена и во взломе у нее мягкость совсем не детская.

Начался дождь.

Деспозория наверняка скоро вернется, подумал полковник. С минуты на минуту раздастся звонок в дверь, и к нему в комнату ворвутся дети, захватят пространство вместе с женой, восхитительной, спокойной, выше всех похвал, которую он упрекал только в одном — в том, что она вверила ему себя целиком и полностью и на протяжении пятнадцати лет была его женой.

— Разве вы ничуть не удивлены, мадемуазель, очутившись в доме полковника родом из Южной Америки? Знали ли вы, куда везет нас такси?

— Я знала только, что вы добрый и из какой-то чужой страны.

— Почему вы вышли из такси и хотели уйти?

Марсель молчала.

И думала про себя: потому что я боюсь мужчин... У них грубые голоса, и они в тысячу крат сильнее меня. Сколько же их перебывало у нас дома — приходили к маме и, словно огромные псы, вынюхивали, пригнув головы, чем бы полакомиться! А потом запирались с ней в спальне. Иногда на улице шел дождь, вот как теперь, и я сидела, разглядывая их пальто, которые висели на вешалке. Из карманов торчали какие-то бумаги. Едва заслышав в комнате шум, я спешила на кухню помогать служанке.

— И мама ничего вам не объясняла? — спросил Бигуа, словно каким-то таинственным образом прочел мысли девочки.

Марсель чуть вздрогнула. Неужто полковник и вправду проник в ее мысли?

— Ну а меня совсем не стоит бояться, — добавил он так просто и непринужденно, насколько это было возможно при разговоре на столь тяжелую тему.

На миг он засомневался, уместен ли был его вопрос — что, если это сам дьявол подсказал те слова и заставил их сорваться с губ полковника?

В ответ Марсель не произнесла ни слова. Лишь опустила глаза, потупилась, и сложно было понять, залилась ли девочка краской или побледнела, поскольку она стояла спиной к окну.

Тишина, что пролегла между Бигуа и его дочкой, которые еще толком не знали друг друга, разрасталась, ширилась, изучала границы своих полномочий и, осознав величину этих полномочий, всерьез озадачилась.

Вняв здравому смыслу, полковник сказал громко и уверенно, как и положено главе семейства:

— Ну что же, не стесняйся, милая моя. Ступай вместе с няней в прихожую и встречай мою жену, прыгай по диванам и делай все, что хочешь.

Полковника переполняли чувства, и ему казалось, он не выражает их по-настоящему, не раскрывает всю их полноту, тем более что слова зачастую вырывались у него слишком поспешно, еще не успев впитать в себя оттенки переживаний.

Девочке не было страшно. Она с любопытством разглядывала мебель в прихожей. Смотрела на лучезарные, сочные картины с танцующими гаучо, которые будто явились из воображаемого мира. Она подошла ближе и прочла имя художника: «Фегари». Впрочем, скорее «Фигари».

В голове у Марсель вертелись мысли: «Что будет, когда мама вернется домой? И куда полковник отвел папу? Что это было за мрачное здание?» Она хотела выяснить это у торговца дровами и спичками, возле чьей лавки ее обнаружил Филемон Бигуа. Как раз поэтому она и вышла из машины. А еще потому, что ей стало немного страшно. И потому что хотелось приключений и было занятно почувствовать себя взрослой и самостоятельной, доказать всем, что она уже не ребенок, которого жестко приструнивают.

В прихожую вошла красивая смуглая женщина в ярком Мадрасе на голове и, одарив Марсель улыбкой, сделала легкий реверанс, причем очаровательный, явно подбадривая девочку. Но зачем она подбадривает ее? Может быть, тут есть другие дети? Старше Марсель? И вдруг среди них мальчики? А какая у полковника жена? Она скоро должна прийти, и от этого Марсель чувствовала себя спокойнее и увереннее. Дверь в одну из комнат была приоткрыта. Толкнув ее, девочка вошла внутрь. Интересно, для чего им этот зал с громадным камином? Пузатый чайник, весь черный от копоти, важно покачивался над огнем. А какие стулья — подумать только! Обиты некрашеной коровьей кожей. Вон там, в углу, — просто жуть! — два бычьих черепа, с рогами, и, похоже, они прекрасно там устроились, им вполне уютно. Повсюду горшки с чертополохом, и его синие цветы превращают комнату в настоящий сад. На стене висят две гитары, изящные красавицы с плавными силуэтами. Рядом портрет полковника верхом на лошади — он командует сотнями каких-то рогатых животных. Возле этой картины примостился еще один портрет Бигуа: здесь он тоже в штатском, а вокруг — целое полчище вооруженных копьями людей, и выглядят они свирепо. Где же очутилась Марсель? Что это за дом? Может быть, следует поостеречься? Или надо удивляться? А вдруг лучше поскорее уносить отсюда ноги, бежать без оглядки от этих дикарей, таких вежливых, учтивых и с утонченными манерами? Марсель приоткрыла дверь в соседнюю комнату. Оказывается, оттуда можно попасть прямо в прихожую. Теперь девочке ясно, как устроена квартира. Раньше она и представить себе не могла, что в самом центре Парижа, в квартале, который она знала вдоль и поперек, есть такие просторные и таинственные жилища. Сперва ей показалось, что в прихожей никого нет, но потом сквозь полумрак она заметила кого-то. Еще один смуглый слуга! И он тоже добродушно улыбается. Все здесь словно сговорились — только и делают, что ободряют и успокаивают ее. Но погодите, почему этот человек дежурит у входной двери? Неужели ему приказали сторожить девочку, если она вдруг попытается сбежать? Интересно, он стал бы угрожать ей длиннющим ножом? Или все с той же добродушной улыбкой позволил бы выскользнуть наружу?

Марсель тихо закрыла дверь в прихожую — слуга так и продолжал приветливо смотреть на нее. Потом девочка подошла к окну, которое выходило на бульвар. Дождь, до боли знакомый, верный себе и извечный, щедро поливал Париж, улицы стали полноводными, по ним текли мутные потоки, тоже до боли родные, всегдашние. Марсель глядела на знакомые серые дома, на церковь, что высилась над ними, на молочную лавку, и ресторан, и парижские такси, и трехколесные велосипеды, на которых разъезжали торговцы, и гордые автомобили, прохожих, разносчиков газет и парижские зонты. Достаточно было лишь сделать едва заметный знак рукой за этой завесой дождя, чтобы сюда явился полицейский, а вслед за ним целая толпа любопытных, и хозяева местных магазинов, и представители правосудия. Марсель нечего бояться. Вся Франция оберегает ее и поднимется на защиту, и тогда несдобровать этим иностранцам, которые поселились возле сквера Лаборд по милости французского правительства. Полковник проявил великодушие, приняв в девочке участие и позаботившись о ее судьбе, — спас от матери и проводил отца в какое-то здание, где, похоже, тот рад был очутиться.

Бигуа между тем, оставшись в комнате один, долго размышлял над событиями этого дня.

«Отчего я так взволнован и не нахожу себе места? Разве на душе бывает неспокойно, когда совершаешь правильный поступок?»

Вернувшись с улицы вместе с Антуаном, Джеком и Фредом, Деспозория сильно удивилась, когда обнаружила дома новую находку своего мужа.

— Ты мог бы предупредить меня заранее, дорогой мой.

Впервые за все время их брака Деспозория как будто бы засоряла супруга — впрочем, лишь слегка.

— Откуда же я мог знать, как обернется дело?

И полковник рассказал ей о недавних происшествиях, обойдя стороной, однако, все то, что касалось матери Марсель.

— Ну что ж, пойду провожу ее в ванную, — сказала мадам Бигуа словно бы в знак примирения.

И попросила няню не жалеть мыла на «эту девчурку».

Посадив Марсель в ванну с гербом полковника, няня-англичанка старательно намыливает девочку, такую светлокожую, хрупкую, тонкую. Но потом, внимательно оглядев ее тело от макушки до пят, говорит:

— А вообще вы уже достаточно взрослая, чтобы мыться без моей помощи. — И в ее голосе можно уловить нотки раздражения.

Англичанка отходит в сторону и садится в углу ванной комнаты, отвернувшись от девочки.

Обнаружив Марсель в доме, Жозеф почувствовал укол ревности, ведь он привык быть в центре внимания. В Марсель же сразу вспыхнуло любопытство при виде этого бледного долговязого паренька — он вошел и, швырнув книги на кресло в прихожей, принялся гонять мяч, едва не задевая люстру и картины под стеклом.

Марсель не ожидала встретить в семье полковника такого взрослого мальчика. Его резкие манеры, угловатость и полное безразличие, какое Жозеф пытался демонстрировать к новенькой, отталкивали ее.

Полковник с женой обошлись без церемонии знакомства и не стали со всей важностью представлять Марсель другим детям; они даже не стремились выделить ее среди остальных или обратить на нее особое внимание — все происходило само собой, с креольской непринужденностью, жизнь текла в своем привычном русле. Няня лишь сказала, что теперь дети могут играть вместе, и закрыла все шесть дверей прихожей — пусть ребята не стесняются.

Марсель молча сидела в углу. Одежду для нее пока не сшили, и на девочке было вишневое кимоно Деспозории, отчего полковник разволновался еще сильнее. Однако он не захотел обсуждать с женой столь деликатный вопрос и прошел мимо, сделав вид, будто не заметил наряда Марсель. На деле же Бигуа до самого вечера только и думал что о платье для девочки: еще два часа назад он и не подозревал о ее существовании, и вот она сидит, укутанная в кимоно его жены! До сих пор с этим кимоно у него не было связано никаких воспоминаний, которые пробуждали бы что-то в душе, а теперь оно стало частью удивительнейшего приключения!

Полковник снова прошагал через прихожую, свернул в коридор, вошел к себе в комнату и, стоя у зеркала, скорчил жуткую гримасу, которая должна была обозначать удовлетворение, и сказал себе: «Все хорошо». Потом направился к Деспозории и обнял ее — без всякого повода. Жена изумленно посмотрела на него: обычно полковник был скуп на нежности и обнимал ее разве что в предвкушении супружеской ласки. Она недоумевала: неужто он сейчас запрет все двери комнаты и увлечет ее за собой на кровать — прямо сейчас, в шесть часов вечера, когда за стенкой скачут дети, которых им не удалось произвести на свет.

Но Филемон Бигуа лишь взял из шкафа книгу об уходе за грудными детьми. С недавних пор его интересовал вопрос отлучения младенцев от груди, и, хотя полковник вовсе не рассчитывал на появление в доме грудного ребенка, ему не терпелось выяснить, когда же все-таки следует прекращать вскармливание — в год и три месяца или в полтора года. Но сегодня Бигуа не мог одолеть и трех строк. Он думал:

«Какую комнату Деспозория выделила для Марсель? Может быть, спросить ее об этом? Я и правда принимаю все слишком близко к сердцу. Лишь бы девочку не поселили вместе с Жозефом! Угораздило же меня предположить такое! Нелепость! Ясно ведь, жене и в голову не придет отправить ее к пятнадцатилетнему мальчишке. А впрочем, как знать? Женщины, они такие, иногда упускают из внимания совершенно очевидные вещи. Пожалуй, Деспозория, с ее-то хладнокровием и бесстрастностью, вполне могла поселить их вместе, сославшись на то, что они сверстники, или приведя еще какой-то несуразный довод! Хотя нет, это просто невозможно, чтобы она втолкнула Марсель в комнату Жозефа, который скоро станет мужчиной — если уже не стал им. Переход от детства к юношеской зрелости неуловим и всегда совершается за плотной завесой тишины, а узнаем мы об этом зачастую лишь спустя долгое время.

Разумеется, это в порядке вещей — спросить Деспозорию: какую комнату ты выбрала для Марсель?

Чувство долга обязывает меня заботиться о девочке. И все-таки, почему жена сама не сказала, куда поселила ее? В этом не было бы ничего странного».

Полковник встал, вышел из спальни жены, не произнеся ни слова, и по очереди заглянул в каждую из комнат. А, вот и маленький потертый чемодан. Окна во двор. Самый дальний от комнаты полковника угол квартиры, зато по соседству с Жозефом! Который живет тут же, за стенкой. Дверь, разделявшую эти две детские, Филемон Бигуа решил запереть на ключ. Но погодите, она уже заперта. Деспозория сразу сообразила, что это нужно сделать, — какая проницательность! Однако полковник еще и вытащил ключ из замка, ведь осторожность никогда не бывает излишней, и положил его в секретер, а затем направился к себе. Чуть погодя он вернулся и заткнул кусочком ваты замочную скважину. Потом через прихожую прошел к Деспозории — с таким напряженным лицом, какое бывает у человека, который изо всех сил старается делать вид, будто в голове у него пусто. Он сел рядом с женой и снова взял книгу о младенцах — она так и лежала на столе, открытая на странице с названием первой главы: «Об опасностях преждевременного отлучения от груди».

Полковник начал читать вслух, произнося слова четко и внятно, чтобы они как следует закрепились у него в уме, который, однако, в тот момент отчаянно сопротивлялся чтению.

— Об о-пас-нос-тях пре-жде-вре-мен-но-го от-лу-че-ни-я от гру-ди, — повторил Бигуа. А между тем он думал:

«Сегодня в дом проникла самая значимая из причин, по которым стоит продолжать жить».

Значит, вот она какая — семья, собравшаяся за столом, думала Марсель. Значит, непременно должна быть супница, как здесь, — ее вносят в столовую, где все чинно и нарядно, поднимают крышку, и выплывает ароматный пар, сейчас эту трапезу разделят люди, которые счастливы быть вместе! Вот, значит, какие в благополучном доме стаканы, тарелки, столовые приборы. И вот, оказывается, как нужно говорить, молчать, подносить ложку ко рту и вытирать губы салфеткой.

Марсель посадили по правую руку от полковника, хотя это было место Антуана.

В кимоно вишневого цвета девочка казалась бледнее обычного. Мальчики и слуги с любопытством разглядывали ее. Один лишь полковник сидел как ни в чем не бывало, словно все шло своим чередом и жизнь текла по закону, предписанному свыше, — как будто Бог еще при сотворении мира предусмотрел этот эпизод, придумал его в момент передышки.

После ужина все отправились в гостиную — ту самую, изумительную и огромную, которая пленила Марсель. Внутри широкого камина Филемон Бигуа установил небольшую жаровню, совсем как на ранчо. Огонь обнял арденнские еловые поленья. Жаровня оказалась вовсе не декоративной: рано утром полковник сам готовил над ней чурраско[6] из куска мяса, купленного в лавке на авеню Гамбетта, а весь день над очагом висел пузатый чайник — для всех, кто хотел выпить мате. Заваривал мате Атонито, слуга, чьи дед с бабкой были рабами. Глядел он робко и смущенно. В гостиную бесшумно вошли и тоже устроились у камина Гумерсиндо, смуглый шофер полковника, механик золотые руки; повариха Фелицота, слуги Нарсисо и Теофило, в прошлом пеон, — он всегда сопровождал детей, когда те выходили на улицу, даже если вместе с ними были Филемон Бигуа и его жена. Слуги участвовали в общей беседе — по обычаю латиноамериканских усадеб. Разговор тек медленно, неспешно, они растягивали слова, голоса звучали напевно, ровно, без перепадов высот, просторно — так, что даже слепой смог бы представить себе бескрайние заокеанские равнины. И никакого запаха прогорклого масла или уборки: слуги были опрятны и наравне с хозяевами пользовались ванной комнатой.

Сегодня вечером, точь-в-точь как в домах Южной Америки, креолы сидели у камина вместе с европейцами. Напоминая чужестранцам о редине, жаровня создает уют и объединяет собравшихся у очага людей, столь разных, — и каждый чувствует себя своим.

Полковник взял гитару и сел вполоборота к Марсель — так, чтобы не смотреть на нее, поскольку он думал только о ней, играл для нее одной, — и запел видалиту[7], вплетая в музыку то, к чему рвалась его душа.

Пение гитары, ясные лица под покровом вечера, дух патриархального дома, где слуги и хозяева составляют единое целое, молчание, полное воспоминаний, — «гостиная превращалась в уголок дальней страны, облик которой проступал постепенно, словно поднимаясь из морских глубин, что всколыхнулись с приближением корабля.

О прекрасные имена — Аргентина, Бразилия, Уругвай, — вы уже готовы сорваться с губ вместе с названиями бухт и портов, куда причаливают судна с распахнутыми сердцами и громадными ящиками, набитыми товарами.

Пора укладываться спать. Прежде чем идти к себе, полковник заглянул в комнату жены и голосом, который был не окутан тайной, но полностью в нее погружен, спросил:

— А как быть с личными вещами из ее чемоданчика?

(И тут же подумал: «Почему я сказал личными? Наверное, чтобы почувствовать, насколько они сроднились с этой волшебной девочкой».)

— Да они только на выброс годятся.

— Ну что ты, друг мой, зачем же так, вещи непременно нужно оставить, пусть она сложит их в свой шкаф. Пойми, у нее ведь в целом мире нет ничего, кроме этих тряпиц, и ни на одном из пяти континентов не сыщется ничего, что было бы ей роднее... Даже в Китае... или еще дальше!..

Тут полковник замолк, оставив при себе мысль, которая толком не обрела очертаний.

Прошло две с половиной недели. Марсель была в замешательстве, полковник Бигуа вызывал в ней жгучее любопытство. Этот человек, живший раздумьями в глубинах своего внутреннего мира, оставался для нее загадкой. Он мог часами ничего не делать — ничего особенного и явного, — и Марсель тянуло к нему с неудержимой силой, зачастую она тоже погружалась в мир своих мыслей, вместо того чтобы делать домашние задания.

Учительница давала ей уроки дома; полковник и Деспозория, обсудив этот вопрос с отцом девочки по пневматической почте, решили, что, если в школе Марсель ненароком попадет в дурную компанию, трудно будет воспитать в ней целомудрие.

Было ли внимание Бигуа по-прежнему сосредоточено на девочке? Вполне вероятно, поскольку иногда в ее присутствии он, казалось, испытывал неловкость или был напряжен, и его взгляд подолгу задерживался на ее пальцах, или на круглом носке ботинка, или на шляпке. А Марсель сознавала лишь то, что уже давным-давно ей хочется поцеловать эти тяжелые веки, эти глаза, самые черные, какие она только видела, и этот взгляд, полный до краев, в котором плескалось столько всего.

Полковник стал для девочки осью того мира, о котором она понятия не имела, живя в прежней семье: благодаря Бигуа она узнала, что такое изобилие, доброта, аромат дальних стран. Она не отводила глаз от полковника, который всегда пребывал за завесой своего одиночества, словно лесной отшельник, отделенный от мира чащей, раскинувшейся на десятки миль.

Она видела красоту его неподвижного лица, по которому не пробегали эмоции, ей нравились его бледность и черные-черные волосы. Полковник казался Марсель гораздо красивее и мужественнее тех людей, которые заходили к ее матери, сопя в ожидании утех, с их жадными, неугомонными взглядами.

Иногда, пока мальчики играли, она украдкой пробиралась в маленькую гостиную, дверь которой была чаще всего открыта и вела в комнату полковника.

Там она подолгу сидела, обернутая полумраком, не покидавшим гостиную даже днем, потому что ставни были всегда закрыты. Девочка прислушивалась к бумажному шелесту, который долетал из комнаты Бигуа, к его отрывистому кашлю, звяканью чайника с мате о тарелку, вдыхала запах заморских сигар, забредавший сюда в поисках непонятно чего. Звуки, дым, прожилки света, мысли странствовали из одной комнаты в другую! Подобно рекам, встречались два молчания и две души, причем одна из них, точно слепая, бродила рядом с другой, не видя ее, и ей было невдомек, что они соприкоснулись. Пространство наполнялось силой и благородством, какие начинает излучать мужчина, когда за ним наблюдает девочка, тихо сидящая в сторонке.

Затаившись в зеленом кресле, Марсель не шевелилась. Ей нравилось прокатывать в голове мысль, что этому странному, непостижимому человеку, который так добр к ней и к отцу, достаточно сделать три шага, чтобы пройти в гостиную и застать ее, Марсель, врасплох. Впрочем, однажды сюда заглянула жена полковника, и девочка притворилась, что спит.

На следующий день Марсель снова забралась в зеленое кресло и стала прислушиваться к звукам и к своим воспоминаниям. Вместе с куклой, которую дала ей Деспозория.

Сейчас Бигуа снова был в комнате наедине с собой.

Вдруг, откашлявшись вместо предисловия, он произнес:

— Я покинул родину лишь из-за неблагосклонности и зависти президента республики, вот единственная причина.

«Наверное, это обо мне», — подумала Марсель, совсем маленькая в большом и глубоком кресле.

Филемон Бигуа размышлял вслух на испанском языке, проговаривая все то, что не высказывал на людях в силу своей сдержанности:

— В битве при Пьедрнтас моральная победа осталась за мной. Люди бросали цветы мне под ноги.

Чуть погодя он добавил:

— Настоящая жена. Француженка то есть!

— Ну разумеется! Или: Почему бы и нет? Разумеется!

— В этой громадной квартире стоимостью тридцать тысяч франков — ни лошади, ни коровы, ни страуса, ни терутеру[8], ни проволочных ограждений! По крайней мере, хотя бы жаровня у меня есть.

После каждой реплики полковника парижская тишина с ее острой чувствительностью снова ткала покров над комнатой.

— И если уж мне непременно нужна француженка, — в ярости процедил сквозь зубы Бигуа, на этот раз по-французски, — пора отправляться в бордель!

И стал отмерять широкие шаги по комнате.

Марсель, охваченная страхом, метнулась прочь из гостиной.

Деспозория знала, что за мужем водится привычка думать вслух, и на следующий день заняла место Марсель в зеленом кресле, надеясь услышать нечто важное. Однако полковник не произнес ничего значимого — вернее, так сперва показалось Деспозории, и она была рада, что вот уже больше часа его мысли не рвутся наружу, как вдруг ее сразили слова, контуры которых он едва обозначил шепотом. Жена Филемона Бигуа даже не поняла толком их смысла, но уловила в голосе мужа беспредельную печаль. Он обронил ее имя — оно прозвучало до того сиротливо, неприкаянно и беспросветно, путаясь в обрывках смутных, неразборчивых фраз, что Деспозория выронила рукоделие, стараясь заглушить рыдания. Тем временем Марсель уже проскользнула в малую гостиную, чтобы занять свое привычное место, и тут, увидев Деспозорию, точно окаменела — их разделяли лишь пара шагов и сумрак. Девочка неслышно прокралась обратно к двери и вышла. Деспозория не заметила ее.

Застав жену полковника в слезах, она решила, будто тот проговорился, что любит ее, Марсель.

Спустя несколько дней Филемон Бигуа идет на прогулку в Булонский лес вместе с Деспозорией, Антуаном, Джеком и Фредом. Следом едет автомобиль полковника.

Но что же происходит? В двадцати метрах от себя, самое большее в двадцати пяти («от себя» означает от того пространства необъятного земного шара, которое занимают подошвы ботинок полковника), Бигуа чует драму — она только назревает и вот-вот разразится. Дальше события развертываются с молниеносной быстротой, за это время можно лишь сделать четыре вдоха. Незнакомая женщина падает, словно сбитая волной невидимого моря. Ее спутница, с виду похожая на няню, громко вскрикивает. Каштаны вдоль аллеи дрожат и напоминают призраки каштанов.

Антуан прижимается к полковнику, ему хочется прижаться в этот миг ко всем людям в мире, у кого есть сердце. Он видит маму и няню. Бежит к ним.

Бигуа ничуть не удивлен, хотя и не предвидел возможность такой встречи. Будучи нарушителем закона, он радовался, что на аллее больше никого нет. Впрочем, в сотне метров появился охранник: наверное, происшествие насторожило его. Однако полковник рассчитывал все уладить, прежде чем тот подоспеет.

Судя по всему, Антуан уже успел расхвалить полковника Розе. Ее волнение улеглось, и во взгляде нет злобы, хотя смотрит она с подозрением.

Бигуа всегда носил при себе пузырек с нюхательной солью, на случай если один из детей упадет и получит ссадину. Склонившись над Элен, он поднес к ее носу соль, и сознание женщины стало постепенно возвращаться из дальних далей, где оно затерялось вместе с испуганным и прекрасным материнским лицом. Второй раз за свою жизнь Бигуа улыбнулся. Улыбка вышла более чем двусмысленной, учитывая нахлынувшие на полковника чувства, разные и противоречивые.

— Не волнуйтесь, — мягко сказал он, завинчивая серебристую крышечку флакона.

Роза хотела было рассказать все охраннику, но Элен остановила ее слабым жестом руки. Охранник зашагал прочь, по-прежнему сомневаясь, все ли в порядке. Он прислушивался спиной к происходящему на аллее и как будто бы нарочно медлил.

— Як вашим услугам, мадам. — Бигуа протянул Элен визитную карточку.

Женщина, еще не вполне придя в себя, лишь смутно понимала смысл происходящего и крепко прижимала к себе Антуана. Мальчик взял полковника за руку, он гордился им и смотрел на него с благодарностью. Антуан был совсем бледный, и вместе с матерью они казались героями одного трагического полотна.

Элен чувствовала себя совсем слабой и у нее даже не было сил ненавидеть человека, похитившего ее сына.

Над аллеей сомкнулось молчание.

«Как объясниться с этой женщиной? — думал полковник. — Мне совершенно нечего ей сказать. Во всех извилинах мозга у меня не найдется ни одного уместного ответа!»

Внезапно Элен заговорила — очень быстро. Слова так и брызнули, точно слезы.

— Но почему, почему вы сделали это?

Деспозория, вся заплаканная, склоняется к матери Антуана и говорит ей что-то на ухо. Что она говорит? Чем оправдывает поступок мужа? Мы видим только лица обеих женщин, которые оживленно разговаривают и жадно слушают друг друга.

— Скажите лишь слово, мадам, — обращается полковник к Элен, — я позову охранника и сдамся в руки правосудия.

Наступает долгая тишина.

— Прошу вас, не впутывайте полицию... во все это, — произносит наконец Элен. — Мне нужно побыть одной и собраться с мыслями.

Она встает и озирается вокруг в поисках такси.

Деспозория предлагает машину полковника.

— Нет-нет, спасибо, не стоит! — с горячностью отказывается Элен.

— Давай же, мама, — уговаривает Антуан.

Элен посмотрела на Розу, и в конце концов они сели вместе с Антуаном в автомобиль Бигуа. И Гумерсиндо повез их домой.

Вернувшись, Элен заперла на ключ дверь квартиры и для надежности еще защелкнула задвижку. Посадив Антуана к себе на колени, она всем телом прильнула к нему. И уже готова была сказать: «Ну, рассказывай же все, все как есть. Рассказывай скорее». Однако ее сердце, физическое сердце, мрачно заявило о своем плотском протесте. Радость была для него неотличима от боли, сердце пребывало в растерянности, и все чувства слились в страдание.

Вместе с Антуаном Элен пошла в спальню, закрыла дверь и усадила сына рядом с собой.

— Мне немножко нездоровится, малыш, но ты не уходи, побудь рядом... Вот, можешь поиграть, возьми, например... коробку с моими перчатками. Помнишь, совсем недавно ты хотел примерить их, а я запретила?

Элен легла на кровать. Антуан смотрел на перчатки, от которых пахло так нежно, но не смел дотронуться.

У Элен раскалывалась голова, и она попросила сына погасить свет. Только слабый отголосок лампы в коридоре рассеивал мрак комнаты.

— Ничего, если мы побудем в темноте? Я так устала!

Чуть погодя она добавила:

— Совсем темно, мальчик мой, правда? Погоди еще минутку, и включим свет. Зажжем люстру, и будет так забавно вынырнуть из черноты. Как же я ждала тебя. Вот ты и вернулся домой, но почему-то мы не веселимся — а ведь я думала, радости не будет конца! За это время мама твоя сильно переменилась, да-да, она теперь другая, хотя сил у нее маловато. (Почему я сказала хотя? — подумала Элен. — Ах, разве слова имеют значение, когда у меня есть настоящее сокровище, рядом с которым все слова облетают, точно шелуха!)

Элен стало досадно, когда она поймала себя на том, что не умеет ладить с детьми.

— Знал бы ты, как я счастлива, что ты сам подбежал ко мне на аллее, — продолжала она. — Иначе ведь я не заметила бы тебя. Собиралась уже свернуть на авеню Анри-Мартен. Я бесконечно благодарна тебе.

Отстраненная чопорность, с какой она произнесла эти слова, удивила Элен.

— Напрасно я заставляю тебя сидеть в такой темнотище, думаю лишь о себе. Иди поиграй, только где-нибудь рядышком. Покатайся в прихожей на велосипеде, он так славно скрипит, когда ты крутишь педали.

Антуан не отвечал, и это встревожило Элен. Она встала и включила свет.

Мальчик спал на полу, подложив руку под голову и уткнувшись лицом в ковер, среди черных, белых и серых перчаток из опрокинутой коробки. На многих были затяжки.

Утром Деспозория позвонила Элен узнать, как дела, и прислала ей корзину орхидей.

Спустя несколько дней Антуан попросил разрешения пойти к полковнику и поиграть с Джеком и Фредом.

Элен передернуло, она закрыла лицо руками. Тонкими руками.

Посоветовавшись с Розой, она дала согласие — легко и беспечно, и это расстроило ее. (Она навела справки о полковнике и его жене и получила лучшие рекомендации.) Розе было велено идти с Антуаном и ни на миг не спускать с него глаз. Заодно представится случай выяснить, где же мальчик провел эти три недели.

Розу настолько впечатлили дом полковника и его семья, что вечером того же дня они с Элен позвонили в префектуру и сказали: ребенок нашелся.

— Где он был? — строго спросил голос на другом конце провода.

Дрожа, Роза повесила трубку, сама не понимая почему. Элен кивнула: все правильно.

Через минуту раздался телефонный звонок.

— У кого же был ребенок, мадам? У кого? Вы ведь сами обратились в полицию и попросили нас заняться этим делом, так что извольте дать разъяснения.

— У одного нашего родственника из провинции, — отрезала Роза.

— Отлично. — В голосе слышалась ирония. — Просто отлично!

И префектура повесила трубку.

На протяжении следующих месяцев Элен жила только сыном. Но от постоянных раздумий и блужданий в памяти она бледнела день ото дня. Антуан вернулся, а между тем она продолжала искать его — без всякой надежды найти. Ее сердце забыло, что такое покой, умиротворение и безмятежность, оно отстукивало ритм тревоги.

Если Элен нужно было встать и пойти в другую комнату, ее тело приходило в замешательство и движения получались боязливыми и робкими: она старалась забыть о том, что сердце нездорово, и, чтобы не чувствовать боли, избегала порывистых жестов и говорила как можно тише.

«Покойники завистливы, — думала она, — и никак не хотят смириться с тем, что не успели утащить нас в свой мир. Один из этих мертвецов вцепился мне в сердце и держит так крепко, что вот-вот вырвет его у меня. Наверное, скоро я стану обычной фотографией покойника — на этом камине или на другом».

Элен не решалась расспросить сына, как ему жилось в доме Бигуа. Болезнь заволокла ее густым туманом, Элен бродила там и не могла выбраться. Если впереди и брезжил свет, то совсем слабый и тусклый, точно пятнышко, которое колышется на фитиле длинной свечи.

Вдруг она почувствовала (после похищения Антуана прошел год), что непременно должна увидеть полковника и его жену — Роза часто водила к ним Антуана.

Сидя в гостиной, Элен ждала их прихода. Но лишь в тот миг, когда Филемон Бигуа с Деспозорией появились в дверях, ее сердце поняло, что они действительно пришли и они здесь, настоящие.

От потрясения Элен, уронив голову на грудь, умерла.

Она знала, что смерть скоро настигнет ее, и все-таки надеялась на чудо — если оно свершится, она проживет еще долго. Завещания она не написала.

В день похорон Антуан рано утром пошел к полковнику и остался у него на обед, а потом на ужин «и навсегда», как сказал Бигуа. С согласия родственников Элен (которые жили в провинции) он оформил у нотариуса документ, закреплявший за ним статус опекуна мальчика вплоть до сто совершеннолетия. Родственники Элен решили, что этот богатый иностранец был ее любовником и, возможно, даже отцом Антуана. Долгое время они распространяли эти слухи на сотни километров вокруг Парижа, однако предпочли не расследовать, как все обстояло на самом деле, опасаясь выяснить, что Бигуа вел себя крайне благородно и все свидетельствует в его пользу — в таком случае на них ляжет бремя воспитания Антуана, а ведь они толком не знали мальчика, и вдобавок доставшееся ему от матери наследство было невелико.

Все семейство полковника, даже Джек и Фред— близнецы, похищенные в Лондоне, — облачилось в траур, «дабы почтить память покойной», по выражению Бигуа. Эрбен, увидев свою дочь в трауре, купил черную вуаль к ее шляпке.

Полковник был удручен, его терзали угрызения совести. Не он ли виноват в смерти Элен? Напрасно твердил он себе: «Разве жизнь идет по готовому сценарию?» Бигуа был печален. Серьезен и печален. Из опасения навлечь на себя беды, проистекающие от любви, он намеренно смотрел на Марсель с полным равнодушием.

Так тянулись еще два года в доме на сквере Лаборд и его окрестностях.