Показания Шерон Стоун

Услышав про спасителя, Темик вдруг падает, закрыв голову руками – как будто в ожидании взрыва.

– Артем Федорович, ну что Вы… – почтительно наклоняется над ним помощник. – Ну, Артем Федорович… Тут все нормально…

– Что с Вами? Вас всего трясет… – удивлена Трегубова.

Темик не показывает головы:

– Проклятое наследие прошлого… Как только вижу церквушку… чувствую, рванет… ща рванет хлопушка…

– Понимаете, Марина Сергеевна… – разъясняет помощник. – Он боится взрывов. Мы уже работаем с психологом… Невропатический рефлекс за многие годы развился достаточно глубоко, хотя к сегодняшнему дню нарастающей динамики нет…

– Сколько раз на Вас покушались, Артем Федорович?

– Он не помнит… Мало…

Темик вскакивает, вопит:

– Как это не помню? Как это мало? Семь раз…

– Теперь Вам это не грозит, Артем Федорович, успокойтесь… Папа не допустит.

Темик мечтательно произносит:

– Папа не допустит… Вот и настал день, когда у меня появился настоящий папочка…

– Хотите, почитаем про нашу любимую Клеопатру?

Темик кивает.

– Чертог сиял. Гремели хором Певцы при звуке флейт и лир… – читает Трегубова. – Ну, продолжайте…

– Царица голосом и взором Свой пышный оживляла пир…

Недолго радовался полковник Кузнецов, недолго.

Выходит, что Трегубова как черный ворон кружится над его судьбой, все зловеще хихикает: «Не дам я кое-кому спокойно уйти на пенсию, не дам…»

Кузнецов сидит в кабинете, схватившись за бедную голову.

– Кундеев! Она сама там, люди мне докладывают! У Палыча она, екарный бабай! Господи, прости мя… К колдунам, что ли, опять идти?

В самом деле, в кабинет высокого начальства, как мы понимаем, Трегубова вхожа хоть днем, хоть ночью.

Василий Павлович успокаивает:

– Да-да, конечно, пожалуйста, не беспокойтесь, Марина Сергеевна. Уточнения в план следственных действий будут внесены незамедлительно. Какой вы желаете график допросов в качестве подозреваемой?

– Свободный.

Василий Павлович помечает:

– В любой день, в любое время дня…

– И ночи.

– И ночи, – делает отдельную пометку Василий Павлович.

И его красивый золотистый погон красиво смотрит в красивый глаз Трегубовой.

Как в ее жизни все легко, просто и красиво! Разве может Василий Павлович отказать такой эффектной даме?

Более того (и я тому свидетель) Василий Павлович заговорщицки спросил:

– Осмелюсь уточнить, Марина Сергеевна, готов ли к чудесным магическим превращениям во времени и пространстве Виктор Чепель 1981 г.р., место рождения г. Люберцы МО, ул. Красных Комунаров, д.21, кв. 17?

– Практически, да, – ответила Марина Трегубова и сделала мне знак рукой.

Я выплыл на лазурную гладь небесных вод в гондоле и показал Василь Палычу место в лодке, где должен будет сидеть Чепель в долгом своем увлекательном путешествии по глади небесных озер.

– Ну что ж, – светло сказал Василий Павлович, улыбнувшись Марине. – В конце концов следователей у нас много, а такая подследственная, как Вы, у нас одна. И мы должны относится к ней очень бережно.

Итак, мучения Чепеля продолжились, хотя он попробовал взбрыкнуть. Но старшие товарищи быстро остудили его вольнолюбивый пыл.

– Надо продолжать работать, Виктор. Молодой еще, чтобы ершиться. Все свободны.

Чепель умоляет:

– Накипело! Ну не могу я, Иван Макарович, не могу! Она все время показывает жэпэо!

Кузнецов дозванивается кому-то:

– А как ты думал? Это молодым интересно. А кто на ЖПО будет смотреть, я что ли? Спасибо, насмотрелся за 60 лет.

Кундееву в какой-то момент становится по-человечески жалко Чепеля.

– Ну, как же, Иван Макарович? Ведь все у него ходуном ходит… Молодой же.

Кузнецов гневно кладет трубку:

– Ходуном? Да я тебя за это! Чтобы и волосок не упал с ее головы!

Кундеев тоже набрасывается:

– Где у тебя там все ходит ходуном?

Он хватает Чепеля за пах и пребольно сжимает.

– А вот мы тебе ходуны оторвем – и перестанут они ходить ходуном!

– Правильно! ЖПО испугался!

Помолчали, Кузнецов по-отечески хлопнул Чепеля по плечу.

– Не боись, Витя. Может скоро опять отправим ее в Генпрокуратуру, я кой-какие справочки наведу по своим каналам, так что потерпи пока. Думаешь мне она мила, эта Трегубова ваша? Вот она где у меня!

Чепелю стало стыдно за минутную слабость:

– Я же просто мысли сформулировал…

– Слабо у тебя с формулировками, учиться надо у старших товарищей.

– А как? Как?

– Попой об косяк! Если ты ей хоть одно слово против скажешь, знаешь на каком километре от Москвы моя задница будет валяться?

– Нет.

– Кундеев, знаешь?

– Никак нет, товарищ полковник.

– Вот и я не знаю. Но твоя будет еще дальше, Чепель, это я гарантирую! Фу, напугал старика… Не дадут на пенсию уйти спокойно.

Кузнецов достает из сейфа стопарь, быстро пьет, наливает Чепелю, протягивает, но тут же испуганно относит руку назад.

– Ты ж на работе, тебе нельзя!

Выпивает сам, закрывает сейф, бурчит по-отечески:

– Ну и как с вами тут без лекарства… Словно дети малые… Ты пойми, бандюки рвутся в Кремль! Ты представляешь, какая важная задача стоит перед нами?

– А тогда какой смысл нам мешать, когда их грохают?

Кузнецов ошалело смотрит на Чепеля, сраженный логикой.

– Но это уже не твоего ума дела, Чепель. – Показывает пальцем вверх. – Там без тебя разберутся, где нестыковочки, умник. Пока свободен.

Чепель уходит, Кундеев остается.

– Справится Чепель, как думаешь?

– Так точно.

– Да ладно тебе, заточкал. Скажи мне как Мюллер Штирлицу, по-человечески…

Кундеев молча протягивает книжицу кроссвордов.

– Самовар Самоварыч!

Кузнецов веселеет:

– У самовара я и моя Маша… Вот красота где настоящая! А то заладили: жэпэо, жэпэо… Тьфу!

У ворот загородного дома Вонялы из машины выходит молодой человек неброской наружности, вежливо передает охраннику небольшую сумку. Машина уезжает.

…Людмила Алексеевна одна.

Голова Вонялы (на ней – рыжий озорной парик) стоит вертикально перед супругой на столе. Слезы супруги светлы, а взгляд устремлен далеко.

– Вот какой ты теперь стал, Анатолий… Думала тебе семечек немножко положить в карманы… Наших… Помнишь? Бывало вечером сядем – и давай лузгать, и давай… Только теперь не положишь, Анатолий. Карманов нет у тебя…

Зубок в своей комнате заперся от Мишани. Сегодня того требует момент. Ибо руках Зубка – отрубленная голова Вонялы, вернее, копия-муляж. Петр Иванович любуется ею – мастерски сделали специалисты. Вытаскивает (чтоб оглядеть) и снова засовывает в нее взрывчатку с часовым механизмом, надевает парик, охорашивает кудри – готово!

Голос супруги из кухни так и журчит, так и журчит:

– Петруша, не пора чай пить?

«Ну, не любит Петр Иванович оставлять следов, не любит и все…» – довольный собой, размышляет Зубок.

– Пора, Сима, а почему бы не пора?

И тихо, таинственно и маниакально, произносит:

– Кураж какой пошел, а?!

Поди теперь угадай какие новые мысли у старика в голове…

Зубок пару раз бодро присел, сделал несколько энергичных махов тонкими ручками, трусцой – кружочек по комнате, и трусцой же – на кухню.

…Много, много душевных сил потратила на переживания Людмила Алексеевна, нет-нет да и закемарит у гроба, тем более, что глубокая ночь.

Время от времени подходят то сын, то невестка, то второй сын, вторая невестка. Молча жмут вдове кто локоть, кто запястье. Видя, что вдова лучше всего себя чувствует одна, тихонько удаляются.

– Я ж тебя люблю, Анатолий, ни с кем не хочу делить. Или мой – или ничей. Не потому что ты такой красивый, а потому что такой душевный, такой интересный… – Целует покойную голову. – Теперь ты мой вовеки, Анатолий!

Вдова опускается на диванчик, ее обволакивает сильная дрема. Вот и прикорнула, бормоча:

– Неделю уж маюсь, Анатолий, без сна-то…

Прикрыла глаза и приветливо ей улыбнулся Морфей.

Спустя какое-то время в комнату тихо входит человек с сумкой, подходит к гробу и на место прежней головы кладет новую, а старую засовывает в сумку и исчезает.

Но после него остался звук, какое-то еле уловимое тиканье: тик-так, тик-так… Откуда оно взялось?

Вскоре вдова открывает глаза и кряхтя тащится к гробу, садится подле.

– Так-то вот, Анатолий, вовеки ты мой теперь… Не пойму, чего-то тикает, что ли…

Она наклоняется ухом к голове:

– А чего это ты затикал, Толя?

Прикасается рукой ко лбу:

– Точно, взял и растикался чего-то… Прям как часы «Заря»… А придет время, Толя, опять мы с тобой встретимся, в другой теперь жизни…

Она пристально вглядывается в черты лица Вонялы:

– Вот не пойму – ты или не ты, Толя…

Берет голову в руки, разглядывает:

– Вроде ты… А вроде и не ты… Ты-то был как кривенький чуть-чуть на правое веко.

Она залазит рукой под парик, испуганно произносит:

– А шрам где? Шрам где на затылочке, Петр Иванович?

Если сейчас посмотреть на дом Вонялы снаружи, то можно видеть как три окна на третьем этаже озаряет мощный взрыв неописуемой красоты… Любой 3D-ешник поцокал бы языком! Чтобы такую красоту сотворить на компе, три месяца надо корпеть в студии, а тут…

Короче, с догадливой вдовой покончено навсегда.

А если в этот момент заглянуть еще и в салон стареньких жигулей, которые стоят недалеко от дома Вонялы, то можно в них обнаружить Зубка.

Он тоже оценил светлую красоту взрыва, правда в некотором экзистенциальном плане, я бы сказал. Но это тоже неплохо.

Тишину в салоне пронзает его истошно-радостный крик:

– А-а-а-а! Светла русская ночь порой! Вона как шарахнуло светом во все концы!

Старик сладострастно грозит пальчиком, в глазах его – маниакальный красный блеск. То зарево пожара упало в салон, упало на его маленькое лицо.

– Ишь, Бердяшка-Пердяшка! Подъелдыкивает! Темно, мол, как у негра в анальном отверстии. А вона как тут у нас – и не темно вовсе! Напугал русского человека жопой негра!

И Зубок безумно хохочет, откинувшись на спинку сиденья.

Похоже старик в самом деле начинает сдавать по части психического здоровья. Уж больно его хохот напоминает всхлипы кикиморы…

Про вдову-убийцу больше ничего не скажу, ибо не знаю где нынче она и чем занимается…

А вот с Вонялой и Амфетамином мы в небесных долинах обошлись адекватно. Мы повстречались с безутешной задницей Амфитамина, которую при взрыве, как вы знаете, унесло к ебеням. Наткнулись мы также на безглавый труп Вонялы.

Нынче и то, и другое болталось в безвременье, когда мы вечерней зарей проплывали с Мариной в лазурной гондоле и она задумчиво трогала свои волосы золотым гребнем, расчесывая.

– Кто эти люди? – спросил я. – Чем они были и чем они станут ныне?

Она безразлично пожала плечами:

– Наверно камнями они были. И камнями должны стать…

Ну что ж…

Я тронул магическим лазурным веслом задницу Амфтамина. Она смешно кувыркнулась и в следующее мгновение энергия реинкарнации пронзила ее. Она вспыхнула и обуглилась; набрала тяжесть и полетела вниз на землю совершенно каменная; она упала где-то в земном лесу, – кажется, мы как раз проплывали над кировской тайгой.

То же самое произошло и с обезглавленным телом Вонялы. Возможно артефакты упали недалеко друг от друга как неразлучные друзья, Для любопытных сообщу, что в мире реинкарнации тоже практикуется дружба – в данном случае серых камней.

Стол накрыт в бане в загородных владениях Темика. Темик и Семик поют… Собственно, остались они вдвоем, поредели ряды старых верных друзей, поредели…

«Черный ворон, ты не вейся…»

И по-прежнему задушевная песня полна глубокого переживания.

У Темика давит в груди:

– Анатолий мерещится… мерещится и все тут. Девок, что ли, вызвать? Все веселее.

Семик тоже невесел, потух он как-то в эти дни:

– Да ну, надоели… Сколько лет вместе? И тут такое… Ладно, давай за Вонялкина… Земля ему пухом…

– Хотя, между нами, говно был человек.

– Точно, Тема… Гнилой был…

– Ну тогда не будем за него пить, а просто отольем…

– За него? А че, остроумно.

– За него. Отлить-то не жалко.

Из туалета – в бассейн. Чистые звуки: плюх… плюх…

Потом привычный женский смех:

– Мальчики! Девочки прибыли…

И только Петру Иванычу некогда грустить. Жизнь Зубка по-прежнему полна забот-хлопот.

Жигуленок въезжает в богатые ворота. Петр Иваныч выходит из машины с потертым портфельчиком, направляется в дом.

В холле на старичка набрасывается юродивый Малайка в тюбетейке. Приплясывает вокруг, сокровенно заглядывает в глаза, чего-то бормоча, всхлипывая:

– За Тамарочку плачу… За Тамарочку… Как-кап слезки…

Снимает тюбетейку, чтобы денег дали.

– Тамарочку убрали, теперь и Сергеича туда же… И правильно. Тамарочка заждалась… Сказала, иди, Малайка, денег мне немножко принеси, чем потчевать буду Сергеича, когда придет?

– Тише ты, чумной! – Зубок сует купюру. – Чего трындишь не ко времени!

Малайка затихает и отходит к большому аквариуму.

Хвастается:

– Здравствуйте, рыбки! Вот у Малайки денежка!

В личном кабинете на втором этаже выходит такой разговор у Темика с Зубком.

– Ты, Иваныч, сам подумай. Если я Семика не закажу, значит он закажет меня. Нашла коса на камень – тоже ведь жениться хочет.

Зубок не одобряет замыслов Семика:

– Красавчик выискался. А я скажу так – не вырос он женилкой. Ну что ж, будет сделано.

Старик сгребает деньги, вздыхает и бурчит:

– Все деньги, деньги, Тимоня… А счастье где?

– Вот Семика отправим туда – и будет нам счастье.

Смеется:

– Один я у Мариночки жених останусь. Попируем на моей свадьбе, костюм готовь, Петр Иванович… Цацки свои берлинские надраивай – за Победу тоже выпьем!

Зубок задумчиво опрокидывает стопку.

– Нет, земное это все… Да и не люблю я коллективное счастье. Люблю я волчье счастье. Ты знаешь, сколько я людишек положил всяко разно за всю свою жизнь?

Темик полон почтения:

– Догадываюсь, Петр Иванович.

– 22 человека только в мирное время. Мемуары пора писать. Семик двадцать третьим будет. И знаешь, есть в этом что-то такое, есть…

Он тихонько начинает проваливаться в дрему.

– Умный я. Достоевского я много читал, Бердяева, Соловьева…

– По науке, значит, все?

Зубок бормочет:

– А как же. По науке… Человек ведь темное существо… Тебе и не понять…

Он в полусне вытаскивает нижнюю челюсть, и пошарив рукой (где стакан?), кладет рядом.

– Я ж мелкий бес… Люблю я это дело, бесовать-то… чик-чик…

– Страшный ты Петр Иванович, ну страшный человек.

– А то… – бормочет сам себе Зубок. – Я ж судеб властитель… А вы думаете, что? – Сонно жестикулирует. – Живет себе хрыч невзрачный… таракашка бессловесный… Общак наш просто держит… А нет!

Ну вот и захрапел, а язык все равно шевелится:

– Жил человечек Семик – и нет Семочки. Жил Тимоня – и нет Тимони. А все почему?

Темик напрягся от нехорошего предчувствия.

– А потому что Петр Иваныч помог… Бескорыстно помог, ему-то уже ничего не надо. Это и есть счастье мое: властителем быть…

Темик бормочет, выпивая:

– Бля, старый не в своем уме… К психиатру бы его…

Зубок наконец вовсе провалился в сон.

– И все думаю: где двадцать четвертый трупик взять… А там и двадцать пятый – юбилей!

Во сне он снимает вторую челюсть – кладет рядом с первой. Кое-где проглядывают остатки хамсы в зубах, крошки творога. Темик смотрит на челюсти, потрясенный откровениями старика.

Внезапно старик открывает глаза, словно и не кемарил. Молча вооружает рот челюстями, поднимается, идет на выход, оборачивается и грозит пальчиком, при том хихикая:

– Страшный я, говоришь, Тимоня?

Темик тоже неопределенно грозит, кисло включаясь в игру:

– Ух, страшный, Петр Иваныч… Бля, чисто шахид…

– Ну и я про то… Чисто шахид… Чисто киборг, а?

Кстати, перед тем как случилось исчезновение Семика, я как старательный подмастерье почтительно спросил у Трегубовой:

– Что будет означать исчезновение Семика с лица земли? Во что может реинкарнироваться сей господин?

Случилось это в час заката в небесных долинах. Мы плыли с ней, оглядывая узористые холмы, а с весла, лежащего поперек, устало капала золотая вода в розовую гладь нижних небес, минуя облака-гроты…

Марина рассеянно пожала плечами.

– Скорее всего ничего. У этого убийства слишком ясные причины.

И она была права. Никакой магии и таинственности не было той ночью в доме Семика.

На кухне Семик в присутствии household-менеджера ака дворецкий быстренько опрокинул стопку немировки на сон грядущий и торопливо навалился на холодную утку.

– И откуда эта мода взялась на старух, не знаешь? Может уволить ее?

– Нельзя, – отвечает дворецкий, показав пальцем верх. – Там не одобрят.

– Ну ладно, нельзя так нельзя… Может, действительно, к Богу приблизит. Дай-ка быстро еще чего… сосиску, что ли…

Дворецкий подает, Семик жадно съедает.

– Как думаешь, тайно я съел ее – или ничего? – Показывает пальцем вверх. – Не обидятся там?

– Явно съели, у меня на виду, тайны нет.

– Ну и ладно… Теперь чего – бай-бай?

Тащатся в спальни; дворецкий следом.

– Значит, приблизит она? Откуда мода такая взялась?

– Может и приблизит… Не только стариц в доме держат, но и калек, странников всяких… Чесноковы подъедалу держат… Колесниченки какую-то слепошарую типа Ванги… И Лебедева приживал завела…

– Приживал? Этих нам еще не хватало… Да ладно, пусть ходит… Беседует, так сказать.

– Ну, а про Артема Федоровича говорить не будем, самый настоящий юродивый у него…

– Да видел я этого Малайку. Может и нам чудика вместо старицы?

– Артем Сергеевич дважды чуть не грохнул этого дурашку, который там все про Тамару намекает… Оно нам надо? Нужны нам тут всякие намеки?

– Нет, намеки нам не нужны, ты прав.

С тем и уснули…

Часа через полтора бдительная встревоженная старица разбудила дворецкого. Торопятся на кухоньку.

– И чего заперся среди ночи? Вот как стукнуло в сердце: иди, мол, Лидия, посмотри Семена. Помышляет ли о тлене жизни земной?

– Да помышляет, помышляет! – отмахивается дворецкий.

– А закрылся чего? Кто ж в съестных местах помышляет о хорошем? Вот не зря жена его бросила, не зря…

– Не упоминайте его супругу, Лидия Михайловна! Не надо! Это больно ему! – И таинственно добавляет. – Он может с умом теперь хочет жениться? Совсем на другой женщине, а?

Останавливаются перед кухонной дверью. Старица торкнулась.

– Ну и чего закрылся? Пусти-ка…

Молчание.

– Грехи наши тяжкие, грехи наши прошлые… А разве чревоугодием от них надо избавляться? Вон, брюхо свое опять насытил страшное…

Дворецкий мечтательно говорит:

– А между прочим, есть на свете женщины, которым нравятся мужчины в теле.

Старица наставляет Семена из-за двери:

– А вот чего писала мученица Аграфена, послушай.

Она читает по брошюрке, которая всегда с ней:

– «Он не берегся тайноядения, ему казалось это диавольское сеяние ничтожным, но заключало оно в себе великое зло». Так-то.

Дворецкий тихонько стучит в кухонную дверь.

– Всего две ножки – и вред? Не открывает. Может вздремнул?

– Вред, милый, а как ты думал? Шепнул ему бес, и он на кухню тут же побежал. Не побежал ведь молиться, чтобы он отвратил его от сосиски?

Дворецкий вздыхает:

– Не побежал…

– Да разве так спасешься? Как к такому обжоре вернется жена с детками? Сколько уж прошло? Два? Три года?

– А нужна ему такая жена? Говорю же: он может совсем на другой теперь хочет жениться! С умом хочет жениться, тогда как?

Стучит в дверь:

– Артем Федорович… Мы тут того… Это… Немного, так сказать, обеспокоились…

Тишина…

И только через становится ясна картина.

Кухонная дверь высажена.

В центре кухни в уютном кресле сидит обезглавленный Семик. Много крови. В дверном проеме стоят участковый, следователь, два помощника, дворецкий, чуть впереди суетится фотограф. Из комнат доносится жалобный поскуливающий голос старицы. Труп медленно сползает и неуклюже валится на пол.

– Вот говорила тебе – не занимайся тайноядением… – скулит старица, не стихая. – Всю репутацию мне попортил! Кто теперь старицу Никонову в дом возьмет? Скажут мрут у нее люди как мухи…

Стихла. Но тут же взялась заново, входя в раж:

– Безмозглый какой! Говнюк! Говорила: не жри на ночь – бес накажет. Чем ты слушал Бога?

Взвизгивает:

– Туда тебе и дорога! Может там тебе мозги вправят!

Участковый торопливо выходит, чтобы отвести старицу подальше.

– Мамаша, а ну перестали хулиганить!

Жизнь в подразделении, руководимом полковником Кузнецовым, продолжает вертеться вокруг Трегубовой. На разных уровнях. В кабинете Соловьева Жуликов костерит Чепеля.

– Полный лох!

– А что ты можешь предложить на его месте?

– Значит, так… Оно – того… пися, типа, пися… Ну, я подхожу и – и!

Он жестом показывает медленное и бережное проникновение.

– Второй удар – и! Третья атака – и! И как пошел – и! и! и!

– Заманчиво… – чешет рано обозначившуюся плешь простак Соловьев.

– А я… Ты знаешь, сколько я их повертел?

Соловьев хоть и простак, но почему-то сомневается:

– Да непохоже… Не клюют на таких девушки. Ты на рожу свою глянь, Жуликов.

Жуликов рычит:

– Разворочиваю, как надо и – ых! ых!

Он блаженно прикрывает глаза.

– А что дальше?

– Ну, как что? Оделись и продолжили допрос.

– А если она тебе ничего не рассказала, когда ты ы-ы-ы?

– Ну и не надо. В следующий раз расскажет. Женщину с одного раза не возьмешь. Тонкий инструмент.

Продолжает волновать Трегубова и начальство.

В туалете из-за перегородок шумно дискутируют Кузнецов и Кундеев.

– Не забирают ее пока в Генпрокуратуру… Как думаешь, кто козу там подстраивает? Панкратов? Тураев?

– Тураев вряд ли, – успокаивает Кундеев. – А Панкратов вполне мог… Черный он человечек.

– Как думаешь, снова к колдунам пойти? Кроссвордик мне купил?

– «Казацкие проделки»…

Кузнецов бухтит:

– Проделки… Куда ни кинь, везде проделки, прости, Господи… Посмотрим, что за проделки.

Выходят из туалета. Кузнецов вдруг поспешно ретируется.

– Опять эта… Как ее? Девственница эта, гребаный карась…

– А я и забыл, на четырнадцать ноль-ноль напросилась…

Кундеев тоскливо разъясняет:

– И не знаю, что сказать уже… Может медаль Чепелю пообещать? Не отстанет ведь.

– Пообещай, – разрешает Кузнецов. – Мол, представление к награде уже готово… За отвагу и бдительность. – Вздыхает. – И что это тут всякие ЖПО нас окружили справа и слева, Кундеев?

– Я и сам не знаю…

– Нет, надо пойти к колдуну. Порнография вокруг, мол, сгущается… Давай, брат, спасай. Не дадут на пенсию спокойно уйти. Пусть астралу кой-куда напустит. Может не тыщу ему предложить, а две? За две-то крепче будет подколдовка, как думаешь?

Кундеев с обидой подхватывает:

– Мало нам тут своих ЖПО, так эта тоже носится со своей как с писаной торбой.

– У нас тут ЖПО государственного значения, правильно я говорю! Нам своего ЖПО – выше крыши, правильно?

– Вот и я про то. Кремлевского значения ЖПО у нас тут! А она – что?

– Тьфу! А я-то подумал сначала – приличная девушка… Ну, давай!

Кундеев важно выходит первый из туалета. Кузнецов медлит, прислушиваясь, когда Вику Кундеев проводит в кабинет. Потом торопливо семенит в свой мимо кабинета Кундеева.

Глаза девушки как всегда на мокром месте.

– Мила Йович спасла человечество от мирового зла, а вы тут чем занимаетесь? Вы смотрели «Обитель Зла»?

– Нет.

– Очень жалко. Мила была в потрясающем комбезе. И она спасла человечество от зла.

Разговор длится уже полчаса. Кундеев смотрит на часы, намекая что туго со временем.

– Мы тоже спасаем.

– Кого спасает Чепель?

– Еще раз повторяю – Кремль и Президента. А значит, государство.

– А вы знаете, что он может стать импотентом, если его не отстранить от этой Трегубовой, которая: пися… пися…

– Кто Вам сказал?

– Мама.

– Не знаю насчет импотенции. Не слышал. Да разве по доброй воле мужик захочет стать импотентом? Вы сами подумайте, захочет?

Он роется в сейфе и вываливает том за томом на стол, намекая на время.

– Если он станет импотентом – тогда, пожалуйста, к сексопатологу.

– Вы не хотите меня выслушать.

Кундеев тихонько, как бы невзначай, оттирает девушку к двери.

– Я же сказал, разберемся. Мы не оставим Ваш вопрос без ответа, это не в наших правилах.

– Хорошо. Ответьте мне тогда на последний вопрос…

– Объясняю популярно: мы должны спасти Кремль и Президента. И повторяю: Чепель может получить сильное повышение по службе. Очень значительное. Представление уже готовится. И тогда Вы, милая барышня, очень можете пожалеть о своих словах. Очень.

Господи, да вот же он свет в конце туннеля! Снова уныние в кабинете Кузнецова сменяется ликованием.

– Это такая игра, сказал Сысоев! Чтобы она была удовлетворена! Чтобы она думала, что это идет настоящее следствие! Ну, Сысоев, красавчик, успокоил! А Тураев, молчит! С виду вроде приличный человек, а разобраться – гнида!

– А Панкратов?

– Само собой, пидар! Еще тот!

Кузнецов на радостях притягивает Кундеева за грудки, целует:

– Вот где собака зарыта! Так бы и сказали сразу! Фу, как камень с души…

Обернувшись к портрету, крестится.

– А я уж подумал чего… Враги, мол, балуются. На пенсию не дадут уйти как надо.

Радостный Кундеев встает на стул, символически поправляет портрет, символически стирает с него пыль.

– Это ты правильно! – одобрил Кузнецов. – Заботься о Президенте – и он позаботится о тебе! Вот сегодня позаботился, знак послал. А я и в толк не возьму, что за странное дело? Такая красотка, а тянется к этим несвежим огурчикам. А их без конца кто-то мочит и мочит… – Добавляет шепотом. – Во какая она, игра-то!

– Интересно, а кто мочит?

– А вот это не твоего ума дела! Сысоев сказал, что федеральные ребята сами это дело ведут. Реально ведут. А мы тут просто устраиваем ей игру в следствие, понимаешь? Чтобы ей было приятно. Чтобы романчик она свой писала, романчик писала!

– А мочит кто?

– Да замолчи ты, дурак! – зловеще шипит Кузнецов. – Сглазить хочешь? Главное – мочат. И как ловко мочат! И чем больше они женихаются, тем вернее их мочат… Вот тебе и дорога в Кремль! Трупами усыпана дороженька!

Снова крестится, оглянувшись на портрет Президента.

Вдруг его осеняет:

– Слышь, Кундеев… А если она сама их мочит, эта… Шерон Стоун…

– Значит, крышуют ее. Кто надо.

– Точно, контора! Ну, пацаны, ну, ловко придумали, а! А девка умняга какая! Тре-гу-бо-ва! Недаром писательница!

– И ловко же ее пипиской прикрылись, а?

– А я чего говорю? Государственного значения у нас ЖПО, политического масштаба!

Ну что ж, пришло время изложить последний более или менее стройный ряд мыслей Чепеля перед чудесным превращением. Последний – ибо далее все обрывочно, туманно, считай как во сне…

Чепель думал: «Кажется, мы стали получать удовлетворение от взаимных грязных ругательств, унижающих друг друга. В какой-то момент я твердо понял, что передо мной просто сучка, а я – победитель-самец. Я овладел ею еще раз, теперь уже силой, – причем в заднее отверстие Кажется, она этого не хотела. Жалобно скулила. Но мне было все равно – так хотел я».

Чепель на руках приподнялся над Трегубовой, лежащей на животе. Садится у стенки, прислонившись спиной.

Трегубова села и наставила пистолет.

– Ну что зверек? Ты можешь остаться жить. Хочешь?

Вряд ли Чепель мог поверить, что она стрельнет. Как же так – живого человека да хлоп…

Чепель отвечает насмешливо:

– Сучка, не попади в яйца! Наверно это больно. Твоя вонючая дыра не настолько хороша, чтобы так мучились мои яйца, слышишь?

– Пусть, зато я ценю твое мужество, ты настоящий козел!

Выстрел.

Чепель ничего не увидел, кроме вспышки огня. Потом вспышка боли. Кстати, был еще один выстрел, потом еще один… И потом время потеряло всякое значение.

Вот собственно и все.

Быстро, очень быстро Чепель после этого попал в ослепительно белое помещение. Он лежал на полу. Знакомая полурасстегнутая белая рубаха, галстук ослаблен…

Его стеклянные, остановившиеся глаза смотрели на Марину. Лицо Чепеля было разворочено, кровь да мясо.

Марина сидела рядом, она была в черной глухой одежде, чисто смиренная монашка.

– Я исполнил твою мечту, Марина! – сказал Чепель.

Марина с легкой насмешкой молвила:

– Спасибо, Чепель, ты отличник! Теперь проси, чего хочешь.

– Теперь ты придешь ко мне?

– Спасибо, ты был хороший мальчик. Я вижу твой мертвый кадык. Он такой же смешной, как и уши…

– И это все?

– А что еще? Больше смотреть не на что. Твое лицо обезображено, на него страшно взглянуть, Виктор. Две пули попали в лицо, сильно его разворотили.

Чепель после паузы сказал:

– Я познал тебя там…

Трегубова тихо засмеялась:

– Это звучит красиво, мой маленький сексуальный зверек. Там у меня, как у всех.

– Нет, лучше, чем у всех!

– Это тебе лишь показалось.

Впрочем, показалось не только это. Все остальное тоже лишь минутное наваждение…

Ава Хитли, слушая рассказ Марины о последних минутах Чепеля сквозь навернувшиеся слезы, протирает глаза и все приобретает реальные очертания.

Нет никакого Чепеля уже давно. Да и одежда Марины…

Никакая она не монашка, это просто казенная роба отбывающей наказание гражданки Трегубовой на строгом режиме. И интерьер казенный – комната свиданий в женской ИТК под Соликамском, куда добралась пронырливая Ава Хитли уже месяц спустя после вступления в силу приговора.

Ава закуривает, бессменный оператор снимает теперь не только Марину, но и ее, курящую.

– Я польщена, но у меня там, как у всех… – повторяет Марина. – И тогда Виктор снова спросил: когда я тебя увижу, Марина?

– Что ответила ты? – спросила Ава, утирая глаза.

Трегубова тоже смахнула слезу:

– Я ответила: а может быть это была любовь, Чепель?

– Так это была любовь, Марина?

…Свежий холмик нарастает и нарастает.

– Сгорел на работе Витюшка наш, вот как есть сгорел… – говорит мать Вики.

Холмик растет и растет…

А я, в золотисто-лазурной гондоле ближе и ближе подплываю к кладбищу, выруливаю в деревьях и вот моя лодочка висит над могилой Чепеля.

– Помощник мастера реинкарнации прибыл, – шутливо говорю я.

Я с большим сочувствием острожно трогаю плечо Чепеля магическим веслом и Чепель легко воспаряет из могилы и садится кротко в нашей лодочке; в том месте, куда указал я.

– Я спросил у нее: когда мы увидимся? – продолжает свой рассказ Чепель. – Она ничего не ответила.

– Похоже это уже не имело никакого значения, – успокоил его я. – Нас любят не такими, какие мы есть, а такими, какими мы не хотим быть. И ты это доказал, Чепель.

– За это теперь меня будут восторженно целовать в задницу могильные черви.

Я тронул лодку и мы поплыли… До девяти дней мы должны были с Чепелем завершить все его земные дела.

Мы плыли с Чепелем два дня и две ночи, а к вечеру третьего дня увидели окно Вики. Мы остановились у окна, мы покачивались в нашей лодочке и смотрели как Вика листает альбом с фотографиями: вот они с Чепелем на лыжной базе, вот на катамаране и т. п.

– Жалею ли я о том, что она убила меня… – произнес Чепель, усмехнувшись. – Своего маленького сексуального зверька… Да, я хотел быть этим зверьком… с оттопыренными ушами, хотя уши у меня все-таки нормальные, это и Вика скажет.

Вика внимательно разглядывает фото, на котором крупно лицо Чепеля.

– У него совсем не оттопыренные уши. – подтверждает Вика. – Совсем.

И мы трогаем нашу лодочку и уплываем дальше, покачиваясь в лазури…

По пути мы замечаем дом Темика. Я трогаю дом магическим веслом и он становится лазурный, легко воспаряет к небу и растворяется в его кучевых долинах, как будто его и не было.

– А где же хозяин? – спрашивает удивленный Чепель.

– Его уже нет, – отвечаю я. – Чудеса реинкарнации.

В самом деле, тем вечером Темик пребывает в лесной глубинкой под Брянском. Такова воля Зубка – не любит Петр Иванович оставлять следов, так и объяснил он проверенным ребятам: Илье и Руслану.

Собственно в эту минуту Темик отдыхает в багажнике. Багажник открыт. Рядом топчутся двое крепких парней.

Первый довольно сиротливо оглядывается:

– Шумел сурово брянский лес… Сколько тут товарищей зарыто было в войну, а, Рустик?

Рустик все нервничает и нервничает:

– Илюх, вот не нравится мне, что ты всю дорогу не в кассу начинаешь трындеть. Давай потом – сядем, выпьем по-человечески. Бери лопату!

Роют. Вскоре яма готова.

– Не мелко? – спрашивает Илья.

Рустик по-прежнему дергается:

– Может и мелко… Это я на тот случай, как бы обратно не пришлось выкапывать… Притащат сюда как-нибудь тебя и меня для реконструкции событий.

– И что – рыть заставят? У них людей, что ли, нет?

– Что ли есть. Но заставят.

– Ты брось. Его к тому времени Михайло Иваныч съест. Разроет и съест.

– Одна надежда на Михайло Иваныча.

Вытаскивают большой завязанный мешок, хруст, – мешок слегка надорвался, зацепившись обо что-то в багажнике. Вываливают мешок в яму. В дыру просунулась развороченная до неузнаваемости выстрелами голова Темика.

Илья кивает на голову:

– Рустик, слышь… Темик в последний раз решил воздуху глотнуть.

– Да пусть глотнет.

Вглядывается:

– Ну и красавец, бля… В натуре, Анджелина Джоли…

– Мож Трегубовой его надо было показать… Мариночка, нет мол, краше жениха, чем Тема. Поздравляем с удачным выбором.

Закапывают. Машина трогается.

В ресторане, где ужинают убийцы, довольно оживленно. Рустика дожевал кусман шашлыка, откинулся на спинку стула.

– Ну, чего, Илюха, правильные мысли я говорю? Пора у старика брать кассу?

– Да я сам об этом давно думаю. Зачем старому деньги? Деньги молодым нужны.

– А потом чего – в Бельгию?

– Лучше в Канаду. Тебе не жалко Иваныча? Хороший был дедок. Не жадный.

– Хороший, не спорю. Но он свое уже пожил. Мы-то вряд ли столько счастья хлебнем.

– Это точно. Помрет счастливым.

Общак, который держал Зубок в гараже (ну и оружие, понятно, водилось там), парни решили взять назавтра в полдень.

У них это неплохо получилось.

Если кого-то интересуют детали, то они могут проследовать в ремонтную яму. В ней – боковая дверь. Она приоткрыта. По узкому проходу можно попасть в довольно просторное помещение – что-то типа бункера, индивидуального бомбоубежища. Стол, стулья. Довольно много оружия, боеприпасов. В глубине комнаты – небольшой сейф.

Он открыт, наполовину распотрошен. Перед сейфом – труп Рустика со спины. В шее – нож, который острием вышел через горло. Второй труп (это Илья) сидит на стуле лицом к нам. Нож – глубоко в правом глазу.

Ничего не скажешь, мастерская рука у ветерана. В ногах Ильи валяется пистолет, которым несмышленый бычок все-таки сумел прострелить ногу старика.

Тем временем, район гаражей давно окружен группой захвата. В салоне одного из автомобилей – человек в штатском, руководитель группы. На заднем сиденье какой-то невзрачный мужчина в очках. Рядом – крепкий оперативник, их связывают наручники.

В штатском уточняет:

– Коренев, так вы утверждаете, что минировали все – и вход, и резервный выход? В каком году это было кстати?

– Там точно все заминировано вкруговую. Я думаю, туда не соваться лучше. Всех разнесет к чертовой матери.

– Старик, способен это сделать?

– Ему нечего терять. У него с мозгами что-то не в порядке в последний год.

Баба Сима и Мишаня – у другой машины. С ними еще один в штатском, полненький, в руках – мегафон.

– Петр Иванович, одумайтесь, – летит его голос. – Вы должны выйти на поверхность. Без оружия. Вас ждут родные.

Он подносит мегафон к губам Мишани.

Мишаня плачет:

– Дедушка, выйди, пожалуйста… Мы с тобой в войнушку поиграем, дедушка…

Слышит ли Петр Иванович внука?

Старик сильно хромая (за ним – кровавый след) тащится к сейфу, торопливо выбрасывает деньги.

«Эх, Илюшка… Ну и зачем вы дедушку-то хотели объегорить… Я это не люблю. Я порядок люблю. Да меня сам маршал Жуков однажды награждал. Спросил: чем можете объяснить, что нож метаете так мастерски? Говорят, в бутылку можете попасть с пятидесяти метров…»

Зубок достает из сейфа маленькое черненькое радиоустройство. Включает питание, бормоча:

– Аккуратностью душевной, Георгий Константинович, могу объяснить. Так можете в бутылку-то? И в стакан могу. Но только, чтобы пустой был.

«Рассмеялся тут Георгий Константинович. Правильно, в полный нам не надо? Полный нам пригодится».

– Так-то вот, миленькие мои.

Тем временем к оцеплению подтягиваются мрачные люди – владельцы гаражей. Кое-кто пытается прорваться к своим владениям. Есть и такие, у кого истерика.

– Рванет и 60 килобаксов взлетели в воздух! Это как понимать?!

– Сука, сматывать надо из этого Гондураса! Тут все не так! Террорист откуда-то взялся, мать его ети!

– Спрашивается – на хрена он тут нужен? Тут что – Турция? Испания?

Кто-то нервно кричит:

– Зубок, а ну-ка выходи! Выходи, кому сказал!

– Только кредит взял! Людей бы пожалел, хрыч безмозглый!

Полная дама гнет свое:

– Что вы делаете с пользователями! Дайте им выгнать свои машины! Сколько они денег потеряют. Тут и джипы, и крайслеры…

– У меня Тойота, например!

Милиционер в оцеплении шутит:

– Деньги, как известно, навоз. Дамочка, да Вы отойдите, отойдите… Рвануть может в любую минуту…

Старик достает фото Мишани из кармана. Всего один раз в жизни всплакнул старик – это сегодня. Он прислушивается к отдаленным выкрикам мегафона.

– Дедушка, выйди, пожалуйста… Дедушка, ну пожалуйста…

– Мишаня, держи хвост пистолетом. Знай, дедушка врагу никогда не сдается. Медали мои храни, Мишаня. Ни при каких обстоятельствах никому не продавай. Не продается это, запомни.

Прячет фотографию в карман, к сердцу:

– Ну, Мишаня… Помни меня…

Слабеющей рукой жмет кнопку.

Три мощных взрыва, каждый через секунду, сотрясают окрестности гаражей…

И тонет крик Мишани в этом грохоте:

– Дедушка… Дедушка-а-а-а-а-а…

Вот так все идет к концу в этом мире. Осталось рассказать последнее: как и где потом все-таки встретились Марина и Чепель.

– Где же она? Где? – торопил меня Чепель.

Это был уже девятый день нашего путешествия по небесным долинам.

– Вот же она! – указал я.

Мы, снижаясь, подплываем к аккуратно подстриженному газону. Только что прошел июльский дождь, сильно парит.

…Трегубова лежала щекой на траве. Поодаль ходили умытые дождем вороны (внимательно поглядывая на нее – то ли видение, то ли реальность), собаки, еще дальше – дети. Их катают на лошадях. Одна кобылица громко писает…

– Это ты? – спрашивает Чепель.

– Да.

Чепель выходит из лодочки, подходит к лежащей Трегубовой, садится рядом.

– Чепель, почему ты плачешь?

– Я умер… Я умер, Мариночка моя… Ненаглядная…

– Нет, ты не умер. Наоборот, жизнь только начинается. Мы встретились. И теперь уже не расстанемся.

Чепель опускает руку на дырку в ее черепе, пар бьет из-под его пальцев.

Чепель неумело гладит ее спутавшиеся волосы (как будто бы давно не чесанные).

– Я не чувствую ничего, Марина… Ничего… Мариночка… Ненаглядная…

– Это потому что черви наконец-то тебе отгрызли яйца. И тебе стало хорошо.

– Мне стало плохо.

– Нет, хорошо.

Чепель отчаянно кричит:

– Мне стало плохо… Я умер!

Он колотит по траве кулаками и плачет – а она негромко смеется. Он колотит, она приветливо смеется.

– Я умер! Ты понимаешь, я умер!

– Нет, ты только что родился. И я рядом.

– Я умер!

– Нет…

Она встает и медленно идет к гондоле. Я помогаю ей подняться в лодку и магическим веслом трогаю лазурь, которая в ту же секунду начинает волшебно гореть перед нами, открывая нам путь куда плыть.

– Я умер! Ты слышишь, я умер! Мариночка… Ненаглядная… – несется нам вслед. – Возьми меня с собой!

С губ Марины слетает приветливый тихий смех:

– Чепель, не плачь… Не плачь, теперь тебе будет хорошо… Еще минута – и все будет хорошо. Ты будешь моим кулончиком… моим носовым платочком…

– … звонким колечком на пальчике… – начал перечислять и я широкие возможности Чепеля. – Зубочисткой… ватным тампончиком на палочке для удаления комочков серы из ушей…

– Кулончиком… зубочисткой… томпончиком… – не успевал повторять Чепель. – Нет, только не это!

– Чепель, торг здесь не уместен, – дружелюбно сказал я и в ту же минуту недалеко от нас зависли довольно большие мохнатые семенники Чепеля.

Они были настолько несуразны и порнографичны, что уже не подлежали никакой пародии; большего в природе физиологического омерзения уже не мыслилось.

Они нагло ликовали, медленно подплывая к нам. Более того, на них действительно болталась идентификационная бирка «ЯйцЫ Чепеля Витюшки».

Кто это мог написать? Может правильные пацаны с района, словно споря с этой подозрительной приблудой по фамилии Трегубова.

Но Марина Трегубова как ни в чем ни бывало продолжала расчесывать золотистым прозрачным гребнем лазурные волосы.

– А как же это? – восторженно и с превосходством самца прошептал Чепель, указывая на возвращающуюся к нему мужскую мощь. – А вы говорите зубочистка… платочек… кулончик…

Марина рассмеялась, избегая ответа. Она кивнула мне.

Я легонько, как поганку, тронул именные семенники г-на Чепеля блистающим магическим веслом. Их животную шерсть и морщинистую кожу объял волшебный лазурный огонь, – и в этом огне сияющей вечности они сгорели мгновенно.

Побуревший артефакт обрел земной вес и полетел вниз безвестным камнем.

– Ни фига себе, – присвистнули пацаны с района; с досадой сплюнули и пошли дальше.

– Мужчины убивают потому что у них есть яйца. А почему убивают женщины? – спросил я у Марины.

– Потому что они эти яйца хотят отнять. Фрейд.

Так сказала она и на пальце ее блеснуло новое колечко, которого до этой секунды я никогда не видел.