Полк принимает бой

И тут... В самый разгар боя с НП полка, где находились мой заместитель подполковник И. Ф. Коренюшин и начальник штаба майор А. И. Иванов, неожиданно сообщили, что прибыл офицер штаба корпуса с важным поручением.

Я поспешил на наблюдательный пункт, разместившийся в каменном здании. Из его окна и стал показывать корпусному товарищу направление атаки полка. И тут один за другим грохнули два мощных взрыва. Как оказалось, это стреляло самоходное орудие "фердинанд". Второй его снаряд разорвался рядом с окном. Офицер штаба корпуса был убит. А меня, Коренюшина и Иванова ранило...

Очнулся в медсанбате. Первая мысль: "Вот теперь-то действительно отвоевался". Но уже 22 апреля всеми правдами и неправдами вернулся в дивизию. Здесь и узнал, что после моего ранения полк принял начальник разведки дивизии капитан П. Г. Скачко. И неплохо командовал им. А теперь на этой должности, тоже временно, его сменил начальник оперативного отделения подполковник К. Р. Воропай.

Мое появление, конечно, весьма удивило как комдива полковника П. И. Шумеева, так и начальника политотдела дивизии А. К. Соболева. Но на расспросы, к счастью, у них явно не было времени: дивизия с утра вела бой с противником, окруженным западнее Шпремберга, в районе населенного пункта Кауше.

- Нас это колечко задерживает, Николай Григорьевич, - поделился со мной Шумеев. - А твой полк что-то затоптался на месте. Так что поезжай туда и разберись.

На северной окраине Кауше, где разместился наблюдательный пункт 26-го полка, я встретил начальника оперативного отделения дивизии подполковника К. Р. Воропая и старшего лейтенанта С. А. Пухарева. Они исполняли обязанности командира и начальника штаба полка. Оба тут же стали жаловаться на слишком долгий подход обещанных для усиления танков.

Но жалобами делу не поможешь. Надо искать какой-то другой выход и попробовать обойтись без танков.

Начали думать вместе. Обстановка подсказывала единственно разумное решение: совершить обход Кауше через примыкающий к нему лес и во взаимодействии с соседним полком атаковать противника с тыла.

Доложили наши соображения командиру дивизии. Полковник П. И. Шумеев согласился с нами и приказал нанести удар совместно с 23-м полком подполковника В. С. Накаидзе.

Забегая вперед, хочу сказать, что мы успешно решили задачу по ликвидации противника, окруженного в Кауше. Но в то же время хочется более подробно рассказать о том бое и его героях.

...Вначале атака наших двух полков на Кауше развивалась успешно. Мы уже приблизились к окраине этого населенного пункта, когда были неожиданно контратакованы во фланг вражескими танками и автоматчиками. Хорошо еще, что командир второго батальона капитан В. В. Кошуков и начальник артиллерии полка капитан Б. И. Московский, действовавшие на этом направлении, не растерялись. Один из них тут же развернул фронтом к противнику батальон, другой - артиллерию. На помощь им я срочно бросил свой противотанковый резерв - два огневых взвода.

Принятые меры были очень своевременными. Расчеты взвода старшего лейтенанта П. X. Старикова смело вступили в бой с танками, атаковавшими роту старшего лейтенанта Д. А. Фалина, а другой огневой взвод занял позиции в боевых порядках роты лейтенанта П. С. Столярова.

Вскоре несколько вражеских машин запылало. А пехоту противника умело отсекли от танков пулеметчики роты капитана И. С. Баринова. Вражеская контратака захлебнулась. А вот уже рота старшего лейтенанта И. Л. Пояскова первой врывается в Кауше. За ней - остальные подразделения. Разгорается жестокий уличный бой...

Не щадя своей жизни дрались в Кауше гвардейцы нашего и 23-го полков. Мне потом доложили о подвигах некоторых из них. Назвали, например, фамилию красноармейца И. Ф. Черного. В рукопашной схватке этот воин лично уничтожил нескольких фашистов, подорвал гранатой вражеский миномет вместе с расчетом. Был ранен, но не покинул поле боя до полного освобождения населенного пункта.

Под Кауше отличился и пулеметчик сержант А. Н. Иванченко. О нем мне хочется рассказать более подробно. Служил сержант во взводе лейтенанта Д. В. Музыченко. Встретился я с ним еще в первые дни моего пребывания в 26-м гвардейском воздушно-десантном полку, когда еще только знакомился с его личным составом. Тогда мне почему-то сразу бросилось в глаза излишне, как подумалось, суровое лицо этого воина. Да и весь его облик явно свидетельствовал о том, что сержант совсем недавно пережил какую-то трагедию. Был он неразговорчив, каждое его слово горело жгучей ненавистью к фашистам. Как оказалось, Иванченко два с половиной года испытывал на себе весь ужас оккупационной неволи. Его три раза пытались угнать на фашистскую каторгу. И всякий раз, рискуя жизнью, он совершал из эшелонов дерзкие побеги.

- В нашей Андреевке, есть такое село на Кировоградчине, - рассказал, помнится, мне Иванченко, - гитлеровцы расстреляли и повесили в общей сложности 166 человек. Так что у меня с этими выродками личные счеты. Я клятву дал, что, пока эта нечисть ходит по земле, не успокоюсь.

К слову сказать, сержант Иванченко всегда рвался в бою туда, где труднее, в самое пекло. Помнится, один из таких случаев имел место на Шпрее. Там довольно многочисленная группа гитлеровцев, оказавшись в тылу наших наступающих войск, стала пробиваться к своим. И так уж случилось, что она вышла именно на полковой наблюдательный пункт. Находившийся там мой начальник штаба майор А. И. Иванов организовал круговую оборону НИ. Правда, сил для этого было мало - всего лишь оказавшееся под рукой отделение сержанта А. Н. Иванченко да один пулемет. За него лег сам командир отделения, стал разить врагов меткими очередями.

Но гитлеровцы вскоре, поняв, что им противостоит лишь горстка советских бойцов, усилили натиск. Разорвавшимся почти рядом фаустпатроном Иванченко был контужен и на время потерял сознание. Пулемет смолк. Фашисты приближались. Когда их от НП полка отделяло уже не более ста метров, точные очереди очнувшегося сержанта снова прижали их к земле...

Когда после боя мы подошли к отважному пулеметчику, то вначале даже не узнали его. Лицо Иванченко было сплошь залито кровью, волосы от близкого взрыва фаустпатрона обгорели. И только глаза светились азартно, победно.

За этот подвиг сержант А. Н. Иванченко был награжден орденом Красной Звезды. А здесь, в Кауше, он снова отличился. Из своего пулемета сержант в этот день лично уничтожил 28 фашистов.

В боях под Кауше части нашей дивизии нанесли противнику немалый урон. Так, нами было уничтожено 760 вражеских солдат и офицеров, а 645 взято в плен. Мы сожгли 8 танков и самоходных орудий врага, 8 бронетранспортеров, 215 автомобилей и много другой боевой техники, а в качестве трофеев захватили 2 исправных танка, 3 бронетранспортера, 47 орудий, 180 автомобилей, сотни единиц стрелкового автоматического оружия{5}.

* * *

Подходил к концу апрель. Время неумолимо отсчитывало последние дни нацизма.

Сегодня уже 25-е. По календарю - среда. И вдруг именно в этот день Московское радио сообщило долгожданную весть: войска 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов соединились северо-западнее Потсдама, в районе Кетцин! Стальные танковые обручи, выкованные на Волге и Урале, намертво обхватили Берлин!

А через несколько часов - новая, не менее радостная весть: те соединения нашей, 5-й гвардейской армии, которые не участвовали в ликвидации шпрембергской группировки врага, а продолжали стремительно развивать наступление на запад, вышли к Эльбе и соединились с частями американской 1-й армии! Выражаясь военным языком, немецко-фашистские войска были теперь как бы разрезаны на две изолированные друг от друга группировки. Одна из них оказалась в северной, другая - в южной части Германии.

Встреча союзных войск на Эльбе имела и немаловажное политическое значение. Она выбивала из-под ног почву у тех реакционных кругов США и Англии, которые за спиной своих народов и вопреки их желанию хотели бы отвести фашистскую Германию от окончательного поражения, пойти на сепаратную сделку с гитлеровскими бонзами. Но не вышло!

Да, в те дни приближение победы чувствовалось буквально во всем. Даже тяжелые бои и смерть, подстерегавшая на каждом шагу, не могли омрачить нашей радости. Хотя люди и изнемогали от усталости и бессонных ночей, но, едва придя в себя, задавали неизменный вопрос: "Как там, в Берлине?"

Однажды с новым замполитом полка майором М. Б. Гонопольским мы, проверяя состояние дел в подразделениях, в одном из них услышали такой разговор.

- Ну, теперь моя душа спокойна, - говорил кому-то командир взвода младший лейтенант В. А. Ермаков, - считай, все испытания позади. А ведь сколько выстрадать пришлось! Теперь же... Не сегодня-завтра, гляди, наши и Берлин возьмут! Добьем фашистскую гидру в ее собственном логове, и по домам. Там нас столько дел ждет! Вот уж поработаем! Веришь, руки по настоящему делу скучают...

А вот и другой пример, характеризующий настрой наших бойцов и командиров в те дни. Это было еще в период боев в районе Шпремберга. Советский народ отмечал тогда 75-ю годовщину со дня рождения Владимира Ильича Ленина. Шли тяжелые бои, но в период коротких передышек между ними мы все-таки старались найти время, чтобы отметить эту знаменательную дату.

И вот на ротных собраниях, посвященных ленинскому юбилею, к секретарю партбюро полка начали десятками поступать заявления, в которых красноармейцы, сержанты и офицеры писали примерно одни и те же слова: "Прошу принять в ряды Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Хочу закончить войну коммунистом..."

Комментарии к этому, по-моему, излишни.

Но день 25 апреля принес нам не только радостные, но и тревожные вести. Как уже говорилось, наша, 5-я гвардейская армия главными силами действовала на Эльбе. А в это время на левом ее фланге, кстати весьма слабом, юго-западнее и южнее Шпремберга, неожиданно создалась крайне опасная ситуация. Дело в том, что еще накануне уже знакомая читателю герлицкая группировка противника в составе нескольких танковых, моторизованных и пехотных дивизий нанесла мощный контрудар по 2-й польской и 52-й советской армиям, которые сразу же были вынуждены приостановить свое наступление на дрезденском направлении. Противник явно стремился выйти в тыл войскам нашего фронта и во что бы то ни стало деблокировать свои окруженные группировки войск юго-восточнее Берлина. И так уж получилось, что острие этого вражеского контрудара пришлось на Шпремберг, где к тому времени находилась всего лишь одна наша стрелковая дивизия - 78-я гвардейская. Она-то и приняла на себя удар трех вражеских соединений, имевших в своем составе к тому же и большое количество танков.

В этих условиях командующий 5-й гвардейской армией принял решение: повернуть с запада на восток и направить в район Шпремберга еще две гвардейские дивизии - 95-ю стрелковую и нашу, 9-ю воздушно-десантную.

Выполняя поставленную задачу, полк, как и другие части дивизии, совершив форсированный сорокапятикилометровый марш, 25 апреля уже вошел в соприкосновение с противником. Итак, мы снова ведем бои под Шпрембергом. Но только теперь не наступаем, а прочно удерживаем занятый рубеж от яростных контратак врага. Люди сражаются очень самоотверженно. Ведь каждый боец и командир отлично понимает, к чему может привести прорыв врага к Берлину, в тыл наших войск, добивающих фашистского зверя в его же логове. И поэтому стоят насмерть.

Благодаря согласованным действиям трех наших дивизий, контрудар противника в районе Шпремберга был отбит. Нам предстояло возвратиться теперь снова на запад и продолжить наступление севернее Дрездена, в районы Швепнитца, Шморкау, Кенигсбрюка.

В ту ночь шел проливной дождь с градом. На разбитых дорогах - грязевое месиво; рытвины и воронки до краев заполнены водой. Бойцы и командиры заметно устали: ведь почти трое суток никто из них буквально не смыкал глаз. А завтра с утра снова в бой.

Но никто не ропщет. Ведь это же нужно для быстрейшей победы!

Трудно бойцам. Но, пожалуй, еще труднее офицерам. Ведь им нужно не только идти рядом с подчиненными, показывая пример выносливости, но и непосредственно в ходе марша сделать все для организации предстоящего боя. Полку уже поставлена задача прорвать оборону противника севернее Швепнитца, в районе деревни Ковель, и совместно с 23-м полком овладеть этим городом, с тем чтобы в дальнейшем выйти к Кенигсбрюку, с захватом которого нам откроется путь на Дрезден.

А времени на подготовку не отпущено. Так что...

...Атакуя с ходу, полк ворвался в Козель. Но перед Швепнитцем его батальоны были остановлены сильным огнем противника. Нужно было более тщательно подготовить повторную атаку. Вот где здорово пригодился опыт, полученный еще на Верхнем Дону при прорыве вражеской обороны со сторожевского плацдарма. Ведь тогда мне пришлось лично руководить боем одного из передовых отрядов. Решил повторить этот опыт и здесь, то есть перед повторной атакой провести таким же отрядом разведку боем. Командование им поручил уже довольно опытному офицеру - заместителю командира 1-го батальона старшему лейтенанту И. А. Сидяченко. Ему, кстати, подобное тоже не впервой: приходилось проводить разведку боем еще на Висле.

В отряд включили 90 бойцов и командиров. Собственно говоря, основу его составила стрелковая рота из батальона М. М. Бакулина, усиленная артиллеристами лейтенанта В. Г. Капустинского и пулеметным взводом лейтенанта В. П. Щербакова. А вступление в бой отряда должна была поддержать, кроме того, минометная рота полка.

Атака передового отряда получилась стремительной и, что самое главное, внезапной. В первый момент ошеломленный противник почти не оказал сопротивления. Но вскоре опомнился. Ожили его огневые точки. Но и наши артиллеристы были начеку. Находившийся на моем наблюдательном пункте командир 7-го артполка подполковник Н. А. Климовский очень четко ввел в действие готовые к открытию огня дивизионы.

И снова устремился вперед отряд И. А. Сидяченко. Вот он уже ворвался на окраину города. За ним тут же устремился весь полк.

Следует сказать, что в тот момент нам очень помог 23-й полк подполковника В. С. Накаидзе. Как только отряд Сидяченко зацепился за первые дома Швепнитца, он тут же ударил своим полком по городу с тыла.

Швепнитц пал. Не задерживаясь в нем, мы двинулись дальше, держа курс на юг - на Кенигсбрюк.

Но отошедший из Швепнитца противник мог закрепиться в районе близлежащего населенного пункта Шморкау и тем самым помешать нам в короткие сроки овладеть Нейес-Лагером, открывающим дорогу на Кепигсбрюк. Вот почему я тут же приказал батальону капитана В. В. Кошукова двигаться в авангарде полка, догнать отходящих к Шморкау гитлеровцев и не дать им возможности организовать там оборону.

Батальон Кошукова отлично справился с поставленной перед ним задачей. Он настиг противника, атаковал и на его плечах ворвался в Шморкау. А воспользовавшись этим, другой батальон - капитана М. М. Бакулина - вскоре овладел и Нейес-Лагером.

Однако и при этих условиях захватить Кенигсбрюк с ходу полку все же не удалось. Не оказал нам должной помощи и соседний, 23-й полк, завязший в боях под Нейкирхеном. Более того, используя наступившие сумерки, гитлеровцы сами стали предпринимать контратаки. Отдельные их группы даже смогли просочиться в наш тыл.

Одна из таких групп вскоре атаковала наблюдательный пункт полка, разместившийся в полукилометре от Кенигсбрюка. Причем ее поддерживали даже две самоходки.

Все, кто находился на НП, изготовились к бою. Не знаю, долго ли мы смогли бы продержаться, не подоспей к нам на помощь взвод разведки под командованием младшего лейтенанта Д. И. Ефремова и пулеметный взвод младшего лейтенанта В. П. Щербакова. Как потом выяснилось, их, заслышав стрельбу со стороны наблюдательного пункта, послал начальник штаба полка майор А. И. Иванов., И очень своевременно! Теперь мы могли встретить гитлеровцев по-настоящему.

И действительно, вражеская цепь вскоре залегла. Но потом, прикрываясь броней самоходок, снова бросилась в атаку. Дело дошло до рукопашной схватки. И тут в тылу у фашистов раздалось русское "Ура!". Они дрогнули, заметались. Многие побросали оружие, подняли руки. А к нам уже бежали автоматчики старшего лейтенанта С. Б. Симовьянца. Так вот кто зашел врагу в тыл!

* * *

В канун первомайского праздника на нашем участке фронта наступила непривычная тишина. В чистом, словно выполосканном ветрами бледно-голубом небе светило ослепительно яркое солнце. Не шелохнувшись, стояли деревья, уже одетые нежной молодой листвой.

В то утро в полку, да, наверное, и в дивизии, никто еще не знал о том, что в Берлине уже идет штурм рейхстага, что скоро над черной каменной громадой этого символа "тысячелетнего" фашистского рейха взовьется Знамя Победы.

А у нас в то утро проходила торжественная церемония вручения орденов и медалей воинам, отличившимся в недавних боях. И вдруг, когда мы уже закончили эту церемонию и просто беседовали с солдатами и офицерами из батальона капитана В. В. Кошукова, прибыл взволнованный помощник начальника штаба полка старший лейтенант С. А. Пухарев. Он доложил, что крупные силы противника нанесли внезапный удар из района Кенигсбрюка на Шморкау!

Вот тебе и наступившее затишье!

Ни минуты не мешкая бросаюсь к машине и с тремя автоматчиками мчусь в Нейес-Лагер. Еще в пути слышу, что с юга и запада доносятся звуки артиллерийской и ружейно-пулеметной стрельбы.

Около Швепнитца мы натолкнулись на отходящие подразделения полков В. С. Накаидзе и В. С. Лазебникова. Кто-то из офицеров сообщил, что и наш батальон - батальон капитана М. М. Бакулина - тоже начал отход на Швепнитц.

Решаю как можно быстрее добраться до КП своего полка. Саша Глушков, мой водитель, выжимает из машины все, на что та способна. Перед Шморкау встречаем медпункт полка. Он, как и все, движется на север. Военврач Горбачев предупреждает меня:

- Вперед ехать нельзя, товарищ подполковник. Там гитлеровцы.

Я не поверил, приказал водителю трогать. На бешеной скорости проскочили Шморкау и... нарвались на засаду.

Автоматные очереди ударили и спереди, и сзади. К счастью, никого из нас не задело. А Глушков уже резко свернул с шоссе и погнал машину к молодому сосняку. Вдогонку - стрельба. И тут пуля попала, видимо, в бензобак. Наша машина вспыхнула. Еле-еле успели выпрыгнуть из нее и укрыться в сосняке.

На одном дыхании добежали до маленькой деревушки Вейсбах. Здесь фашистов нет. Двинулись дальше уже спокойнее.

И вот мы уже в северной части Шморкау, на НП полка. Начальник штаба майор А. И. Иванов доложил: батальон Бакулина ведет бой в окружении, в районе Нейес-Лагера, связи с ним нет.

Принимаю решение немедленно восстановить связь с штадивом и Бакулиным. В окруженный батальон вызывается пробраться начальник связи полка старший лейтенант А. А. Яковлев. Даю ему "добро". А на НП дивизии отправляю номначштаба старшего лейтенанта С. А. Пухова.

Как позже выяснилось, в тот день противник нанес внезапный удар силой до пехотной дивизии, поддержанной 80 танками. Ему удалось потеснить части 2-й армии Войска Польского и нашу дивизию, на которую, кстати, навалились сразу до 20 танков и около полка пехоты. Под таким натиском она вынуждена была отойти к Шморкау.

Выходит, перед нашим полком стоит двойная задача: остановить противника и выручить батальон капитана М. М. Бакулина. Но хватит ли на это сил? Ведь положение осложняется еще и тем, что второй эшелон полка - батальон капитана В. В. Кошукова - находится сейчас от нас километрах в десяти и тоже, конечно, ведет бой. Значит...

Решаю выполнить хотя бы вторую задачу - вызволить из окружения батальон Бакулина. Собираю все, что есть под рукой. Это рота старшего лейтенанта И. Л. Пояскова, взвод автоматчиков лейтенанта Д. В. Музычеико и некоторые другие мелкие подразделения. Не густо. Но время не ждет. Создаю из них сборный отряд под командованием Пояскова и посылаю его на помощь Бакулину. На наше счастье, с ним наконец-то восстановлена радиосвязь - молодец, Яковлев! - и комбат смог доложить, что совместно с его батальоном бой в окружении ведут и некоторые дивизионные подразделения: артиллерийская батарея капитана А. Г. Козлова, а также разведывательные подразделения лейтенантов А. К. Коваленко и А. М. Дмитриенко.

Ясно, что с такими силами Нейес-Лагер Бакулину не удержать. Приказываю комбату пробиваться из окружения. Сообщаю, что на помощь ему уже послан мною отряд старшего лейтенанта Пояскова.

Через полчаса - новый доклад: отряд соединился с батальоном, вместе организуют выход из окружения.

Позднее узнаю подробности этого выхода. В авангард М. М. Бакулин поставил наиболее боеспособную роту старшего лейтенанта И. Л. Пояскова и батарею капитана А. Г. Козлова.

Артиллеристы действовали смело и находчиво. Они шрапнелью пробили брешь в рядах противника, через которую и ринулся весь батальон. Его отход во многом обеспечили и героические действия бойцов Пояскова, которые сорвали попытку гитлеровцев вновь сомкнуть кольцо окружения. В этом бою смертью храбрых пали как старший лейтенант И. Л. Поясков, так и командир взвода автоматчиков лейтенант Д. В. Музыченко. Но они выполнили стоявшую перед ними задачу.

1 мая во второй половине дня я с горечью узнал и о трагической гибели нашего командира дивизии Павла Ивановича Шумеева и начальника политического отдела Анатолия Кузьмича Соболева. Смерть настигла их на пути в Швепнитц, когда они направлялись на командный пункт 23-го полка, чтобы оттуда руководить боем.

Их машина, как недавно и моя, наскочила на вражескую засаду, Шумеев, Соболев и автоматчики из их охраны приняли бой. Но силы были слишком неравными. Вся группа комдива пала смертью героев.

П. И. Шумеева и А. К. Соболева с воинскими почестями похоронили в городе Бунцлау (Болеславец) рядом с памятником великому русскому полководцу М. И. Кутузову.

* * *

Поздно вечером того же дня частям дивизии все же удалось остановить врага и закрепиться в районе Швепнитца. Но гитлеровцы не успокоились. Они целую ночь, а потом и весь день тревожили нас своими бесконечными контратаками, но но добились успеха.

И вдруг по радио передали ошеломляющую весть: войска маршалов Г. К. Жукова и И. С. Конева завершили разгром берлинской группировки противника!

Неужели конец войне? Неужели противостоящий нам враг завтра тоже прекратит сопротивление? Но не тут-то было. 3 мая противник, продолжая удерживать рубеж Швепнитц, Куннерсдорф, снова начал свои яростные контратаки. Главная их тяжесть пришлась на 23-й полк, нас же обстреливала его артиллерия. В этой обстановке комдив (а им после гибели Шумеева стал полковник Е. М. Голуб) приказал моему полку захватить господствующую над местностью высоту 142,0, что находилась несколько западнее Швепнитца. С ее овладением могли создаться благоприятные условия для последующего захвата и самого города, который, кстати, до этого ужо побывал в наших руках.

Высоту взяла рота старшего лейтенанта Д. А. Фалина. Она же потом одной из первых ворвалась и в Швепнитц.

Итак, этот город был вторично отбит нами у противника. Теперь же, чтобы выйти непосредственно к Кенигсбрюку, нам надо было выбить гитлеровцев из еще одного населенного пункта - Оттершютце, который, как доложил мне разведчик младший лейтенант В. А. Ермаков, довольно основательно укреплен противником. В частности, фашисты создали там целую систему дотов и дзотов, которые, конечно, голыми руками не возьмешь. Нужно было срочно подтянуть артиллерию.

И это было сделано. А на следующее утро после сильного артиллерийского налета полк пошел в атаку на Оттершютце. Его боевой порядок я построил с таким расчетом, чтобы один из батальонов бил по вражеской обороне с фронта, а другой - во фланг. И это дало свои результаты. После короткого, но ожесточенного боя противник оставил Оттершготце и отошел на юг. Преследуя его, мы не только вышли к Кенигсбрюку, но и ворвались в город.

Уличные бои в Кенигсбрюке не прекращались вплоть до 7 мая. И лишь в этот день остатки его гарнизона сложили наконец оружие.

* * *

В 26-м гвардейском воздушно-десантном я уже считался едва ли не ветераном, хотя и воевал-то всего ничего - каких-то два с небольшим месяца. Но на войне как на войне. Здесь сроки определяют не годы, а бои. А их, проведенных в этом полку, за моими плечами уже немало. Да и путь пройден большой - от Польши до немецкого города Кенигсбрюка.

Трудными были эти версты, огненными. Каждая, даже малая победа стоила жертв. И как же было обидно сознавать, что уже почти на пороге победы гибли наши советские люди, подчас прошедшие через всю войну, испытавшие и горечь сорок первого, и перелом сорок третьего, и такую долгожданную весну сорок пятого года!

Но оставшиеся в живых жестоко мстили врагу за смерть своих боевых товарищей. Мне никогда не забыть, как на Шпрее, сразу же после форсирования реки, артиллеристы лейтенантов С. М. Игбаева, Н. Б. Подкаминского, В. Г. Капустинского и А. Г. Глухина, видя, как в наступающих цепях то и дело падают наши бойцы, не ожидая команды, выкатили свои орудия на прямую наводку и, сами находясь под градом пуль и осколков, открыли по гитлеровцам губительный огонь.

А в боях за населенный пункт Кауше, когда одна из наших стрелковых рот была встречена огнем из вражеского дота и, неся потери, залегла, массовый героизм проявило отделение младшего сержанта С. Г. Поплужного. Не имея возможности уничтожить фашистскую огневую точку с фронта, младший сержант, оценив обстановку, скрытно, используя для этого небольшой лесок, провел своих подчиненных в обход высотки, на которой был расположен дот. С тыла гвардейцы подобрались к нему и через вентиляционные выводы забросали гарнизон огневой точки гранатами.

Затем героическое отделение, по-прежнему действуя смело и находчиво, первым ворвалось на окраину Кауше и захватило там один из каменных домов.

Опешившие было гитлеровцы вскоре, однако, поняли, что перед ними лишь горстка советских гвардейцев. Едва ли не целая рота врага бросилась к дому, стремясь выбить оттуда отделение Поплужного. Но, встреченные плотным автоматным и пулеметным огнем, фашисты отступили.

Кстати, за трофейным крупнокалиберным пулеметом лежал сам младший сержант. Отлично зная все системы отечественного стрелкового оружия, С. Г. Поплужный довольно быстро освоил и вражеский пулемет. В его руках он работал как хорошо отлаженная машина, разя гитлеровцев экономными меткими очередями.

При отражении уже третьего вражеского штурма здания младший сержант С. Г. Поплужный был ранен. Но он не прекратил руководить обороной захваченного его отделением дома до тех пор, пока на выручку не подоспели основные силы роты.

За этот подвиг все бойцы отделения удостоились высоких правительственных наград. А на гимнастерке их командира засиял орден Отечественной войны II степени.

Следует сказать, что герои боев были, как правило, очень скромными людьми. Мне, например, особенно запомнились слова командира взвода связи лейтенанта Н. Д. Высокосова, которому я вручал орден за героизм и мужество, проявленные им в боях за город Шпремберг. Этот молоденький лейтенант, еще часом назад чудом оставшийся в живых, когда ему пришлось лично исправлять линию связи на простреливаемой со всех концов площади, в ответ на мое поздравление неожиданно заявил:

- А ведь не мне нужно было этот орден вручать, товарищ подполковник, а какому-нибудь пехотному командиру. Вот они герои! А я разве подвиг совершил? Ну, сползал к обрыву... ну, соединил... Дела-то на пять минут...

А о том, что этим самым "сползал" и "соединил" он восстановил нарушенную в самый критический момент связь с попавшим в беду батальоном, ни слова! Вот он, наш советский человек!

Да, советские люди были и всегда останутся скромными, храбрыми и человечными. В этой связи мне вспоминается вот какой эпизод.

...Случилось это в самый канун первомайского праздника. Я со своим заместителем по политической части объезжал батальоны, как говорится, на местах выполнял приятное и волнующее поручение - вручал отличившимся в недавних боях бойцам и командирам полка ордена и медали.

На командный пункт возвращались где-то уже во второй половине дня. И вдруг... Что такое? У дома, где разместился наш КП, вижу толпу стариков, женщин и детей. Сразу определяю, что это не узники фашистских концлагерей. Выходит, местные жители, немцы. Но почему они так волнуются, пытаются что-то объяснить нашему часовому? Екнуло сердце: "Неужели кто-нибудь из бойцов полка допустил по отношению к ним беззаконие? Не может этого быть! И все же... Зачем же они тогда собрались здесь?"

Подъезжаем. Прошу майора Гонопольского узнать, что привело немцев к нашему КП. Замполит обращается с этим вопросом к собравшимся. Из толпы выступает высокая изможденная немка и что-то быстро-быстро говорит майору.

- Опи пришли к нам за помощью, товарищ подполковник, - переводит Гоноиольский. - Их дети умирают с голоду. А в Нейес-Лагере находится крупный продовольственный склад. Около него собрались сотни голодных матерей, стариков и детей. А наши солдаты их, естественно, не подпускают к складу. Вот местные жители и отрядили эту делегацию к советскому командованию. Просят выделить им хотя бы немного продуктов.

- Но как же мы можем им это разрешить? - растерянно спрашиваю я Гонопольского. - Ведь продсклад же трофейный. А на этот счет соответствующий приказ имеется. Так что... И детишек жалко, и в то же время... Какой видишь выход из данной ситуации, замполит? Может быть, связаться со штабом дивизии? Глядишь, и разрешат поделиться запасами с местным населением...

- Другого выхода я тоже не вижу, товарищ подполковник, - разводит руками Гонопольский.

Оставляю замполита с немцами, а сам иду звонить. Комдива на месте не оказывается, трубку берет начальник политотдела полковник А. К. Соболев. Докладываю ему о сложившейся ситуации.

- Что ж, - минуту подумав, отвечает Соболев, - нужно выделить часть продуктов местному населению. Мы не можем допустить, чтобы умирали с голоду женщины и дети. Так что распорядись, Николай Григорьевич...

Кладу трубку, тут же вызываю к себе помощника по снабжению капитана И. А. Астахова. Приказываю ему немедленно начать раздачу местному населению продовольствия из склада в Нейес-Лагере. Сам с замполитом тоже еду туда.

В тот день продукты питания получили более 400 немецких женщин. Мы выдавали их даже с избытком, в расчете на тех жителей города, которые по той или иной причине не смогли сами прийти на склад.

Во время раздачи продовольствия я увидел такую картину. Пожилой усатый ефрейтор, не иначе как из тылового подразделения, до этого смотревший со стороны на очередь немецких женщин и детей, вдруг сорвал с плеч свой сидор, порылся в нем, достал из вещмешка объемистую горсть кускового сахара, подошел к очереди и начал одаривать сладостями мальцов, жмущихся к своим матерям. Те вначале брали сахар с опаской, но уже через четверть часа я увидел того же ефрейтора в окружении немецких детей.

И это тоже был наш, советский человек!

Глава седьмая.

Полк идет по Саксонии

Итак, над поверженным рейхстагом уже полощется на майском ветерке алое Знамя Победы. Но для нас, к сожалению, война еще не закончилась. Полк, как и дивизия в целом, продолжает с боями идти на юг, на дрезденском направлении.

Вскоре узнаем, что и войска правого крыла 1-го Украинского фронта, в том числе танковые армии П. С. Рыбалко и Д. Д. Лелюшенко, перегруппировавшись из-под Берлина в полосу нашей армии, тоже начали наступление на юг, на Прагу. Это случилось 6 мая. Советские воины ринулись на выручку братьев чехословаков, поднявших в своей столице 5 мая вооруженное восстание против фашистской тирании.

Многострадальная Прага звала на помощь. И три общевойсковые, две танковые армии, а также два танковых корпуса, нанеся главный удар из района Ризы вдоль западного берега Эльбы, через Рудные горы двинулись к ней. Наша же 5-я гвардейская армия, сосредоточив основные усилия вдоль берега Эльбы, обошла с юго-запада Дрезден и завязала за него тяжелые бои...

После разгрома противника в районе Кенигсбрюка перед 9-й гвардейской воздушно-десантной дивизией была поставлена задача овладеть городом Радеберг, что находился в трех километрах юго-западнее Дрездена. В дальнейшем, продвигаясь к чехословацкой границе, дивизия должна была форсировать Эльбу и с ходу захватить Пирну и Кенигштейн.

7 мая в Саксонии прошли проливные дожди. Проселочные дороги раскисли. Артиллеристы капитана Б. И. Московского то и дело сами впрягались в лямки, помогая лошадям вытаскивать из хлябей застревавшие орудия. А едва выбирались на дороги с более твердым покрытием, как появлялись новые заботы - разбор завалов, встречавшихся чуть ли не на каждом шагу. Наш полковой инженер капитан В. Н. Кравцов буквально сбился с ног, кидаясь с одного участка маршрута на другой.

В дивизии то и дело появлялся командир корпуса генерал Н. Ф. Лебеденко. Лично разъезжая по полкам, просил, требовал увеличить скорость движения.

8 мая на рассвете наш полк, как и другие части дивизии, вышел наконец к Радебергу. По всему чувствовалось, что гитлеровцы не собираются сдавать его без боя. Так, на подступах к Радебергу наша дивизионная разведка была встречена сильным огнем противника и, понеся потери, отошла.

.Начали готовиться к штурму города. В это время в полк прибыл исполняющий обязанности командира дивизии полковник Е. М. Голуб. Вместе с ним приехали командующий артиллерией дивизии полковник В. К: Валуев и хорошо уже знакомый нам начальник разведки капитан П. Г. Скачко. Тот самый Скачко, который однажды, после моего ранения, принял на себя командование нашим полком.

Как оказалось, дивизионное начальство перед этим успело побывать и в остальных частях 9-й гвардейской. И вот теперь оно на моем командном пункте...

Доложил полковнику Голубу о ходе подготовки к штурму Радеберга. Он выслушал меня внимательно, не перебивая, и лишь потом внес несколько своих поправок и предложений.

Затем здесь же, на КП нашего полка, полковнику Е. М. Голубу доложил капитан П. Г. Скачко. Он, в частности, обратил внимание комдива на тот факт, что в Радеберге гитлеровцы имеют подвижные группы, которые, опираясь на опорные пункты, будут маневрировать между ними.

А полковник В. К. Валуев, хорошо осведомленный о противнике и системе его огня от своих артиллерийских разведчиков, в свою очередь предложил:

- Думаю, что нам нужно всю артиллерию дивизии, кроме гаубичного дивизиона, выдвинуть на прямую наводку. И атаку начинать только после того, как мы массой огня пройдемся поочередно по всем вражеским опорным пунктам.

Это его предложение было тут же принято. В заключение комдив решил для штурма Радеберга в первом эшелоне развернуть два полка: наш, 26-й, и 23-й, которым командовал подполковник В. С. Накаидзе. 28-й полк подполковника В. С. Лазебникова будет вести наступление во втором эшелоне дивизии.

Полковник Е. М. Голуб и сопровождавшие его офицеры уехали. А мы без промедления принялись за работу. Ведь на окончательную подготовку полка к бою, в том числе и на занятие исходных позиций, оставалось теперь не более трех часов.

Нужно сказать, что все работали без суеты, но в полном смысле этого слова на пределе человеческих возможностей. Мне особенно запомнилась четкая деятельность штаба во главе с майором А. И. Ивановым. Пример завидной сноровки и распорядительности показывал и начальник артиллерии полка капитан Б. И. Московский. Большую помощь как мне, так и штабу оказал заместитель командира полка по политической части майор М. Б. Гонопольский. Он в короткий срок собрал и проинструктировал партийно-комсомольский актив, агитаторов, призвал их действовать в предстоящем тяжелом бою не столько призывами и лозунгами, сколько личным примером бесстрашия и воинской сноровки.

Во всех подразделениях полка, кроме того, прошли летучие митинги, беседы. Здесь уже поработал прибывший вскоре к нам начальник политического отдела дивизии подполковник Ф. Н. Пономаренко. Федор Николаевич лично побывал в тех ротах и батальонах, которым по плану боя предстояло первыми ворваться на улицы Радеберга.

...Работая, нет-нет да и поглядываю на часы. Пока стрелки показывают 7 часов 45 минут. Солнце уже поднялось над горизонтом. Мысленно прикидываю: вот когда оно дойдет до верхушки вон того дерева, тогда...

Командиры батальонов уже доложили о готовности. Поймал себя на том, что с особым удовольствием слушал по телефону голос капитана М. М. Бакулина, Дело в том, что еще при выходе из окружения в районе Нейес-Лагера он был ранен и вот теперь снова вернулся в строй. Мы все рады этому. Ну а я вдвойне: ведь батальон снова возглавил талантливый и довольно опытный командир.

Атака назначена на 10 часов. А сейчас - это знает каждый из нас - вся дивизионная и полковая артиллерия, минометы и станковые пулеметы уже скрытно занимают огневые позиции. И минут за 10-15 до атаки все это разом подаст свой громовой голос. Тогда уже не будет пощады врагу...

* * *

...Первыми открыли огонь батареи из артполка Н. А. Климовского. Им тут же начали вторить и наши полковые средства - артиллеристы Л. С. Лавренчука и Н. П. Кучерявого, минометчики В. Ф. Тонких, пулеметчики из роты И. С. Баринова. Прикладываю к глазам бинокль. Мины и снаряды рвутся точно, густо. Замечаю, как несколько гитлеровских грузовиков - не иначе как подкрепление пытались проскочить через простреливаемую нами зону, но тут же вспыхнули от точных попаданий. Кто же это так отличился? Забегая несколько вперед, скажу, что после боя мне сообщили имена этих мастеров огня. Ими оказались минометчики С. В. Земницкий и Л. П. Коряшков. Они первыми заметили мчавшиеся машины и уничтожили их.

Но об этом, повторяю, я узнаю потом. Сейчас же наступил момент поднимать батальоны в атаку. Но едва наши цепи ринулись вперед, как по ним открыли огонь закопанные в землю вражеские танки. Один из снарядов буквально разметал артиллерийский расчет из взвода лейтенанта А. X, Немежанова. Стали нести потери и стрелки. Выручили противотанкисты. Снаряды их орудий в считанные минуты продырявили торчавшие из земли башни фашистских машин. Атака продолжалась.

Батальоны капитанов М. М. Бакулина и В. В. Кошукова неудержимо идут вперед. Вот уже несколько рот - как потом оказалось, роты Ф. Ф. Фалина и П. С. Столярова - врываются на окраину Радеберга. Гитлеровцы сопротивляются отчаянно, даже предпринимают контратаки. Но поздно! Теперь уже все подразделения полка втягиваются на улицы дымящегося города. Медленно продвигаясь вперед, они прочесывают подвалы, верхние этажи зданий, чердаки, окончательно ломая сопротивление противника.

В город вступил и 23-й полк подполковника В. С. Накаидзе. Второй же эшелон дивизии - 28-й полк подполковника В. С. Лазебникова - по приказу полковника Е. М. Голуба начал развивать наступление на восточные пригороды Дрездена.

Батальоны уже очищали от гитлеровцев центр города, когда ко мне прибежал замполит майор М. Б. Гонопольский. Переведя дух, доложил, что в полк прибыли исполняющий обязанности командира дивизии полковник Е. М. Голуб и командир корпуса генерал Н. Ф. Лебеденко, требуют меня.

Признаться, появление комкора насторожило. Подумалось: "Сейчас достанется на орехи за слишком медленное продвижение вперед. Попробуй-ка докажи, что буквально на каждом шагу натыкаешься на огневые точки".

Но я ошибся в своем предположении. Генерал Лебеденко был явно доволен темпами нашего продвижения. Не дослушав моего доклада, махнул рукой, сказал весело:

- Знаю, знаю, что вам есть чем похвалиться. Что ж, молодцы! Если так и дальше пойдут дела, то, глядишь, мы уже сегодня и Дрезденом овладеем.

Командир корпуса и полковник Е. М. Голуб вскоре уехали в другие полки. А мне почти тут же позвонил по телефону оперативный дежурный из штаба фронта. Попросил пригласить к телефону Лебеденко. Я доложил, что командир корпуса только что убыл из расположения полка. Тогда дежурный неожиданно сказал:

- Хорошо. Сейчас будете сами говорить с командующим фронтом.

Меня охватило волнение. Шутка ли! Мне, подполковнику, придется говорить с прославленным маршалом Коневым! Лихорадочно набросал в голове план доклада, по он оказался ненужным. Командующий лишь задал несколько коротких вопросов и в заключение объявил благодарность личному составу полка за взятие Радеберга.

Меня тогда до глубины души поразила осведомленность маршала об обстановке на фронте, его желание из первых уст узнать о происшедших в ней изменениях. Даже частичных.

Ну а что касается прогноза генерала Н. Ф. Лебеденко, то он подтвердился на деле: 8 мая вечером войска 5-й гвардейской армии овладели Дрезденом.

Город лежал в развалинах. И это у каждого из нас вызвало вполне понятное недоумение. Ведь наши части и соединения старались по возможности не разрушать Дрездена, сохранить этот древнейший город Германии. А тут сплошные руины да пепелища...

И лишь позднее из сообщения ТАСС мы узнали о его печальной участи. Оказалось, что виновником разрушения города на Эльбе и невероятных страданий его населения явилась союзная авиация. Еще задолго до нашего наступления, 13 и 14 февраля 1945 года, почти полторы тысячи английских и американских самолетов в течение четырнадцати часов подвергали Дрезден бессмысленной и варварской бомбардировке. Причем бомбы, как правило, падали на жилые кварталы, хороня под развалинами женщин, детей, стариков. А вот промышленные и военные объекты оставались, как по волшебству, в неприкосновенности.

Что это? Низкий класс подготовки союзных авиаторов или расчет? Во всяком случае, даже на нас, которым, как говорится, было не привыкать к виду пожарищ и развалин, растерзанный Дрезден произвел удручающее впечатление.

* * *

8 мая, миновав Дрезден по разрушенным лабиринтам Альтштадта - так называлась часть города, расположенная на восточном берегу Эльбы, оперативная группа нашего полка вскоре достигла развилки дорог, ведущих на Пирну и Штадт-Верлен. Здесь мы встретились с группой бойцов, среди которых особенно выделялась могучая фигура секретаря партбюро полка капитана П. Е. Погребняка. Он, стоя в самом центре группы, пытался при помощи жестов что-то объяснить двум пожилым немцам. Те, не понимая его, виновато разводили руками.

Я приказал остановить машину. Заметив меня, Погребняк подбежал и, козырнув, доложил:

- Товарищ подполковник, мы тут толкуем вот с этими немцами. Насколько я смог понять, им нужен командир советской части. То есть вы. Поговорите с ними.

- С удовольствием бы, но... - замялся я. - По-немецки я едва ли лучше вас, капитан, говорю...

Выручил меня замполит майор М. Б. Гонопольский. Он довольно свободно владел немецким языком. Прежде чем начать беседу с мирными жителями, замполит не удержался и едковато заметил Погребняку, что, мол, в свое время, еще в школе, нужно было поменьше гонять футбол, а больше ходить в разные кружки. Конечно, то же самое относилось и ко мне, но я сделал вид, что не понял намека.

Пока Гонопольский "вразумлял" Погребняка, немцы тоже подошли к машине. Самый пожилой из них первым обратился к нам с длинной и взволнованной речью.

Ожидая от замполита перевода, я с интересом разглядывал говорившего. Он был невысокого роста, сухощавый, с довольно энергичным лицом, на котором выделялись высокий покатый лоб и большие живые глаза. Красная повязка на рукаве указывала на то, что перед нами стоит немецкий антифашист. Но что он говорит? Да к тому же так взволнованно. С нетерпением взглянул на майора Гонопольского. Тот, поняв меня, начал переводить:

- Артур Геллер, немецкий коммунист с 1913 года. Просит его выслушать. Он уполномочен встретиться с первой воинской частью Красной Армии, которая будет освобождать от нацистов его город Пирна. Поясняет, что это самый старинный город в Саксонской Швейцарии. Поэтому, приветствуя от имени коммунистов и жителей города героических посланцев первой в мире Страны Советов, чьи неисчислимые жертвы в борьбе с фашизмом никогда не забудут простые люди земли, в том числе и трудовой народ Германии, они, немецкие коммунисты, просят советское командование помочь им после освобождения Пирны установить там народную власть.

Но что я мог ответить тогда немецкому товарищу, когда за Пирну еще нужно было сражаться, когда до города было 18 километров и нас разделяла Эльба? Я лишь заверил Артура Геллера в том, что немецкие антифашисты - это наши соратники по общей борьбе, что советские люди, конечно, окажут материальную помощь немецким трудящимся, которым фашизм оставил в наследство истерзанную и разоренную страну. Ну а что касается внутренних порядков, то это, закончил я, дело сами! немцев. Мы пришли в Германию не для того, чтобы навязывать ее народу угодную для нас власть, а только для того, чтобы покончить с фашизмом, принесшим миру страдания и миллионные жертвы.

На этом, еще раз обменявшись приветствиями с немецкими товарищами, мы и расстались. Но встреча и разговор с ними надолго врезались в мою память. Вот почему, когда уже была взята Пирна ц наши войска ушли от нее далеко на юг, я все время интересовался судьбой этого города. И однажды, к своей радости, узнал, что первым бургомистром Пирны стал коммунист Артур Геллер.

Но вернемся снова к событиям 8 мая 1945 года. Пока мы разговаривали с немцами, авангард первого батальона - стрелковая рота старшего лейтенанта П. С. Савельева с ходу ворвалась в ту часть Пирны, которая была расположена на противоположном берегу Эльбы. Одновременно второй батальон, совершив обходный маневр, разгромил опорный пункт противника в Москентале. А стрелковая рота старшего лейтенанта Д. А. Фалина тоже вышла к Эльбе в районе деревни Шёне-Хёле, но, встреченная сильным артиллерийским огнем с противоположного берега, временно отказалась от форсирования реки.

Вместе с офицерами штаба я разместился на НП полка в районе высоты 164,2. Отсюда хорошо была видна Эльба и общая панорама Пирны, в далеком прошлом крепости Кастро пирне, что в переводе означает "крепость на твердом камне". Но тогда нам, конечно, было не до переводов, так как при подготовке и форсированию реки то и дело возникали трудности. Так, в том месте, где вышел к Эльбе батальон М. М. Бакулина, форсировать реку было нельзя. Имевшийся здесь мост оказался разрушенным, а наведенная гитлеровцами временная понтонная переправа держалась под таким плотным огневым прикрытием, что к ней невозможно было и подступиться. Поэтому было решено форсировать Эльбу в районе южной окраины Пирны. Но тут же возникла и другая трудность - подразделениям явно не хватало штатных переправочных средств (в полку имелось всего лишь несколько складных деревянных и надувных лодок). Вот уж где начальнику инженерной службы полка В. Н. Кравцову снова пришлось проявить всю свою изобретательность и находчивость! И он раздобыл-таки подручные переправочные средства!

В период подготовки полка к форсированию на мой НП прибыл исполняющий обязанности командира дивизии полковник Е. М. Голуб. Сообщил мне, как он предупредил, "по секрету" волнующую весть: якобы где-то в пригороде Берлина уже подписан акт о безоговорочной капитуляции фашистской Германии. Помнится, я ответил тогда полковнику русской поговоркой:

- Свежо предание, но верится с трудом. Выходит, война уже закончилась? А что же вон те фрицы, товарищ полковник, что окопались в Пирне, не знают об этом?

- Может, и не знают, - неуверенно сказал Голуб. - А возможно, и знают, но в бессилии обреченных, по злобе, продолжают сражаться. Это же фашисты, недочеловеки...

И будто подтверждая его слова, над расположением полка, ведя яростный пулемётный огонь, с воем сирен пролетели крестастые стервятники. Тут же появились раненые и убитые. Погиб и находившийся рядом с НП герой боев под Шморкау пулеметчик младший лейтенант Василий Павлович Щербаков.

- Вот вам и капитуляция, - с горечью сказал я полковнику Е. М. Голубу, уезжавшему в соседний, 23-й полк, который тоже готовился к форсированию Эльбы, но только чуть севернее Пирны.

Перед началом форсирования мы произвели по городу артиллерийский налет. Противник тоже отвечал нам из юго-восточной части города. Но из центра Пирны почему-то не прозвучало ни одного ответного выстрела. Взглянув в бинокль, я заметил там интенсивное передвижение санитарных повозок. Тут же приказал артиллеристам вести стрельбу только по выявленным огневым точкам, а не по площади. Мы ведь не фашисты, добивать раненых и местных жителей не будем. К тому же, как сообщил мне майор М. Б. Гонопольский, Артур Геллер и другие антифашисты уже ведут в городе соответствующую работу, призывая гарнизон Пирны к капитуляции.

И вот уже наш, а также 23-й и 28-й полки начали форсирование Эльбы. Своеобразным сигналом к этому послужил приезд в дивизию комкора генерала Н. Ф. Лебеденко, ставшего к тому времени первым военным комендантом Дрездена.

...На реке - масса лодок, плотов. Находящиеся на них гвардейцы ведут плотный огонь по левому берегу. Противник отвечает, но как-то вяло, вроде бы нехотя. Со стороны района Розенталь вновь появились вражеские самолеты. Но это были, видимо, их последний вылет и последние сброшенные ими бомбы больше авиация противника не показывалась.

Первые плоты и лодки уже подплывали к противоположному берегу реки, когда находившийся рядом со мной Дмитрий Фалин, командир одной из стрелковых рот, вдруг радостно закричал:

- Ура! Они сдаются! Товарищ подполковник, смотрите на город! Там флаги!

Город и в самом деле буквально на глазах расцвечивался флагами. Из каждого окна словно по команде выбрасывались белые и... красные полотнища. Пирна капитулировала. Я тут же приказал начальнику связи полка А. А. Яковлеву передать по радио во все подразделения сигнал о прекращении огня.

Так один из красивейших городов Саксонии был не только освобожден от нацистов, но и спасен от разрушения. И в этом заслуга не только советских воинов, но и немецких антифашистов...

Тридцать лет спустя мне снова удалось побывать в Пирне. Прибыл я туда по приглашению секретарей районного и городского комитетов СЕПГ Ганса Энгера и Руди Цирлиха, бургомистра города Рудольфа Лоренца и его заместителя Манфреда Кунце. Вместе с ними побывал на развилке дорог перед Пирной, где весной сорок пятого встретился с Артуром Геллером. Как оказалось, именно и а этом месте жители Пирны воздвигли позднее обелиск в память о первой встрече советских воинов с немецкими коммунистами.

И вот еще один неожиданный сюрприз: к обелиску подъехал автомобиль, из которого вышли мужчина и женщина. Подошли к нам...

Я узнал его сразу. Да, это был тот самый Артур Геллер, с которым мы беседовали здесь 8 мая 1945 года. Он приехал сюда с супругой. Нужно ли говорить, сколь трогательна была наша встреча через тридцать лет после войны!

Поздно вечером 8 мая, не задерживаясь в Пирне, наш полк вновь двинулся форсированным маршем вдоль левого берега Эльбы на юго-восток, к чехословацкой границе. Следует сказать, что в те часы никто у нас, кроме меня да замполита майора М. В. Гонопольского, еще не знал о безоговорочной капитуляции фашистской Германии. Да и нужно ли было сообщать об этом людям? Что бы изменило это в нашем положении? Ведь мы имели боевой приказ, для выполнения которого нужно было сконцентрировать всю свою волю, силы и помыслы. А сообщение о капитуляция выбило бы людей из колеи, могло привести даже к расхолаживанию. И это в тот момент, когда впереди нас ждали новые бои!

Итак, мы на марше. Кстати, когда головные подразделения еще только выдвигались из Пирны, в полк прибыл начальник разведки дивизии капитан П. Г. Скачко. Он сообщил, что противник, отходя из района Дрездена к границам Чехословакии, оставляет на дорогах довольно сильные заслоны. В частности, в местечке Роттверн-Дорф подразделения из 28-го полка подполковника В. С. Лазебникова натолкнулись на один из таких заслонов и были вынуждены развернуться для боя.

А вскоре мы встретили "виллис", в котором везли в медсанбат раненого полковника Е. М. Голуба. Сопровождавший комдива санинструктор сообщил, что машина Голуба только что нарвалась на вражескую засаду.

Да, война еще продолжалась. Расхолаживаться было рано.

А на то, что она далеко еще не закончилась, указывало многое. С юго-запада, со стороны перевалов Рудных гор, до нас то и дело доносились гул танковых моторов и резкие хлопки пушек. Это танкисты Рыбалко и Лелюшенко пробивали себе дорогу, спеша в истекающую кровью, молящую о помощи Прагу.

А перед нами ранним утром 9 мая, когда еще только чуть-чуть заалел восток, а над Эльбой продолжали стлаться белесые туманы, предстал во всей своей суровой красе Кенигштейн - "королевский камень".

Это была огромная скала с почти отвесными стенами, высотой едва ли не четыреста метров, - причудливое творение природы и человеческого гения. Возвышалась она среди равнины, над крутой петлей Эльбы. Вершину ее венчало что-то наподобие короны. Как оказалось, это были средневековые зубчатые крепостные стены и башни. В общем же все видимое напоминало гигантскую, будто окаменевшую голову сказочного короля.

У подножия скалы приютился небольшой городок того же названия. И даже не верилось, что вот эта красота, возникшая из утреннего тумана забытой сказкой, с минуты на минуту взорвется грохотом орудий, окропится кровью людей, ее созерцавших.

Хотя Кенигштейн и значился во всех энциклопедиях мира, с его многовековой историей, со страшными, а порой и курьезными тайнами многие из нас, участвовавших в той боевой операции, познакомились лишь после войны. Я, например, потом с волнением узнавал те памятные места по таким известным советским и зарубежным кинофильмам, как "Щит и меч", "Гойя", "Крепость на Рейне", "Голубые мечи". Кенигштейн - это замки и темные казематы, кривые узкие улочки, чью каменную выстилку отшлифовывали столетия. Мы потом с изумлением заглядывали в провал 152-метрового каменного колодца - плод изнурительного труда крепостных рабов, на протяжении четырех столетий являвшегося сердцем крепости; осматривали 50-метровые стены и стреловидные дозорные башни, с которых в древние времена раздавался, наверное, голос королевских стражников: "Можно пропустить!"

Неприступная крепость на неприступной скале - таков был Кенигштейн на протяжении многих веков.

"Королевский камень" приобрел печальную известность не только как резиденция саксонского королевского двора, но и как государственная тюрьма. Сюда попадали различные камерные господа, офицеры, опальные фавориты и фаворитки, в том числе такая высокопоставленная особа, как графиня Кассель прототип героини романа Жорж Санд "Консуэло". В крепости отбывали свои сроки кокотки, дуэлянты и авантюристы, генералы и принцы, министры и тайные советники двора, бургомистры. Здесь томились и известные всему миру ученые. В начале восемнадцатого века, например, в крепости под стражей работал Иоганн Фридрих Бётгер, открывший секрет европейского фарфора и давший саксонскому двору "белое золото".

И все-таки не дворянская знать, а именно революционеры, мужественные борцы за освобождение трудового народа, ставшие затем узниками этой крепости, высветили поэтапно ее историю. Так, в разные годы здесь томились видный вождь рабочего движения Август Бебель, русский революционер Михаил Бакунин, один из основателей Коммунистической партии Германии Фриц Геккерт, прах которого ныне покоится в столице нашей Родины Москве, у Кремлевской стены, рядом с Кларой Цеткин.

Но есть и еще одна тайна "королевского камня", которую вскрыли именно воины нашего, 26-го гвардейского воздушно-десантного полка. Но рассказ о ней еще впереди.

Итак, в то утро 9 мая нашему полку предстояла атака города и крепости Кенигштейн. Начальник разведки полка старший лейтенант М. В. Борец доложил, что не только сам Кенигштейн, но и подступы к нему довольно сильно укреплены противником. Это же подтвердил и командир разведроты капитан Е. И. Топильский. Гитлеровцы приспособили к обороне даже небольшие деревушки, что примыкали к городу. Особенно многочисленным был вражеский гарнизон в Тюрмсдорфе. Им должен был заняться батальон капитана М. М. Бакулина. В дальнейшем, развивая наступление вдоль железной дороги, это подразделение имело задачу ворваться в город Кенигштейн со стороны Эльбы. Выполнив эту задачу, батальон Бакулина делился в перспективе на две части: одна рота должна была обойти крепость с тыла, а остальные - захватить близлежащую деревню Пфаффендорф.

Батальон капитана В. В. Кошукова был нацелен непосредственно на блокировку крепости.

Атака началась в 6 часов утра. Батальон Бакулина сразу же сбил встретившийся на пути заслон противника и захватил в плен более взвода гитлеровцев. В этом ему большую помощь оказали артиллеристы Н. П. Кучерявого и минометчики В. Ф. Тонких, чуть ли не с первых выстрелов подавившие вражеские огневые точки. В том бою особенно отличился стрелковый взвод младшего лейтенанта И. С. Артемова, уничтоживший несколько десятков гитлеровцев.

Вскоре батальон капитана М. М. Бакулина овладел городом Кенигштейн, а роты капитана В. В. Кошукова, скрытно пройдя по лесным просекам, взяли в кольцо непосредственно крепость. Из рассказов местных жителей мы уже знали, что ее защищает чуть больше сотни гитлеровских солдат и офицеров. Силы в общем-то небольшие, но нужно было иметь в виду то обстоятельство, что в крепость вела только одна, выбитая в скале дорога, которую с успехом мог оборонять один-единственный пулеметчик. Значит...

Во избежание бессмысленного кровопролития я решился на весьма рискованный шаг: привязав к винтовочному штыку белый платок, вместе с переводчиком и двумя автоматчиками двинулся к средневековой цитадели. К удивлению, нам тут же открыли тяжёлые башенные двери и впустили внутрь крепости. Во дворе ее нас встретил комендант гарнизона в чине полковника. Я предъявил ему ультиматум, для большей убедительности напомнив о том, что еще вчера германское верховное командование подписало в Берлине акт о безоговорочной капитуляции своих войск.

Полковник попросил дать ему несколько минут для того, чтобы обсудить мое предложение со своими офицерами. Мы согласились.

Оставшись одни во дворе крепости, мы с любопытством начали осматриваться по сторонам. И вдруг заметили в окнах одного из ее мрачных зданий (замка Магдалены) трехцветные флажки с сине-бело-красными полосами. Так это же цвета государственного флага Франции! Выходит, там размещены французские военнопленные.

После короткого совещания комендант гарнизона принял наши условия. В крепость тут же вошло одно из подразделений полка. Вражеский гарнизон сложил оружие. Более того, полковник торжественно вручил мне ключи от крепости, что, конечно, являлось чисто символическим жестом, данью старомодным традициям. Но я все же не менее торжественно принял их.

Бывший комендант крепости, как оказалось, был нестроевым офицером. Австриец по национальности, участник первой мировой войны, он успел побывать на восточном фронте. И даже получил ранение, о чем свидетельствовала его хромота.

Объективности ради скажу, что этот бывший полковник бывшей гитлеровской армии не в пример нацистам сумел остаться в общем-то честным человеком. Он, например, рассказал нам, что к нему был приставлен эсэсовский офицер, имевший задачу в самый последний момент взорвать крепость. По приказу гестапо она была заранее подготовлена к уничтожению. В подземных казематах лежали огромные пакеты тола, соединенные соответствующей проводкой. Достаточно было лишь дать ток, чтобы и крепость, и ее гарнизон, и находящиеся здесь военнопленные взлетели на воздух. Но полковник пресек готовое свершиться преступление. Когда наши батальоны подошли к крепости, он приказал обезоружить приставленного к нему офицера гестаповца и запереть его в одной из комнат замка. Ну а потом... Трудно сказать, кто это сделал, может быть, даже охранявший нациста часовой, но мы обнаружили в этой комнате уже труп офицера в эсэсовской форме.

Ну а французские военнопленные... Трудно описать радость освобожденных людей. Просто двор крепости заполнили сотни смеющихся, жестикулирующих, пытающихся что-то объяснить людей, одетых в военную форму, но без погон.

Как оказалось, в крепости находились 500 младших французских офицеров и около 100 генералов, на себе испытавших позор Дюнкерка, предательство "мюнхенских миротворцев" - правителей Англии и Франции. Подавляющее большинство из них были патриотами своей родины, тяжело переживавшими ее унижение. Однако встречались и люди иного склада. К ним, например, относился генерал Анри Жиро, бывшая надежда французских фашистов-кагуляров, стремившихся противопоставить его генералу де Голлю.

Но, скажет недоуменный читатель, почему же этот человек, такой близкий по духу нацистам, оказался среди военнопленных? Вопрос резонный. А ответ на него дал нам тогда тот же полковник, бывший комендант крепости. Он, в частности, пояснил, что такие люди, как Жиро, содержались здесь в так называемом "заключении чести". Их поступок держался в строжайшей тайне. Но, видимо, был он не таким уж серьезным, во всяком случае, никак не связанным с антифашистской борьбой. Вот почему заключенные типа Жиро пользовались особыми привилегиями: им разрешалось совершенно свободно совершать длительные прогулки по окрестностям, получать из дому посылки, жить в прекрасной комнате, иметь денщиков из числа младших офицеров.

Но таких, повторяю, было всего несколько человек. Остальные же французские военнопленные испытали на себе все "прелести" жизни в фашистской неволе и в тот день, независимо от рангов и сословной принадлежности, были бесконечно рады вновь обретенной свободе, которую принесли им советские солдаты.

* * *

Но вернемся к тайне крепости Кенигштейн, о которой я упомянул несколькими страницами раньше. Для начала хочется привести здесь выдержку из статьи французского полковника де Луперона. В "Бюллетене ветеранов войны", изданном в Нанте по случаю 25-й годовщины окончания второй мировой войны, он писал буквально следующее: "...Крепость Кенигштейн была занята подразделением русских войск. Командир подразделения - подполковник, фамилии которого я не помню - в переводе она означала какое-то холодное оружие, довольно тактично, но твердо дал понять, что не потерпит никаких посягательств на материальные ценности, хранившиеся в крепости. Это предупреждение было излишне, так как мы имели весьма смутное представление об этих ценностях и в нашем положении каждый думал лишь о единственной ценности - собственной жизни".

Я признателен французскому полковнику за добрую память обо мне и людях нашего полка. Но что же касается его утверждения о слабой якобы осведомленности о сокровищах крепости, то тут он не совсем прав. Некоторые французские генералы и старшие офицеры, как оказалось, установив за соответствующую мзду тесные контакты с охраной, были довольно детально проинформированы ею о хранящихся в крепости ценностях. И в период своего освобождения намеревались воспользоваться этим в корыстных целях. В этой связи мое предупреждение, о котором упоминает полковник де Луперон, было далеко не лишним и очень своевременным.

Но что же все-таки за сокровища хранились в старинной крепости Кенигштейн? И каким образом они туда попали?

Дело в том, что главари третьего рейха по одним им ведомым причинам еще в 1940 году рассредоточили по разным местам Германии шедевры мирового искусства - собрание картин Дрезденской галереи, хранившееся ранее в музее Цвингер. Большая их часть была, например, замурована в сырых штольнях и в заброшенном железнодорожном туннеле в 32 километрах от Дрездена, в районе селения Гросс-Кота. А десятки картин этого собрания в совокупности с уникальными коллекциями костюмов саксонских курфюрстов, образцов оружия и палаткой турецкого султана оказались в замке Кенигштейн. Но, пожалуй, главную ценность все-таки представляли спрятанные здесь сокровища "Грюнен Гевельбе" - "зеленого свода". Их название идет от палаты дрезденского дворца с высокими зелеными сводами, где первоначально эти сокровища и хранились. Выполненные из драгоценных металлов и камней, они являли собой творение мастеров мировой культуры.

И вот эти-то сокровища, упакованные в большие деревянные ящики, и обнаружили воины моего полка, когда осматривали трехэтажные казематы, расположенные в юго-западной и северо-западной части крепости.

Помнится, на мой вопрос, что это такое, полковник, бывший комендант Кенигштейна, с гордостью ответил: "Бесценное наследие немецкого народа!" И он был совершенно прав. В нескольких наугад вскрытых ящиках перед нашим взором предстало то, что, пожалуй, можно было увидеть лишь в волшебных снах. Здесь находились не просто драгоценные вещи, а в полном смысле этого слова взлеты человеческого духа, гения, воплощенные в золоте, серебре, алмазах, рубинах, сапфирах, изумрудах, в тончайшем бронзовом литье, в фарфоре.

В затхлых штольнях и казематах советские солдаты обнаружили десятки творений великих художников прошлого. Конечно, из-за такого варварского хранения многие картины заплесневели, утратили былую красоту. Но позднее советские художники-реставраторы, совершив поистине подвиг во имя искусства, сумели вернуть к жизни эти бесценные шедевры. И затем по решению правительства СССР сокровища замка Кенигштейн были возвращены их истинному хозяину - немецкому народу.

...Вторично на вершине "королевского камня" мне пришлось побывать лишь тридцать лет спустя. У входа, на крепостной стене Кенигштейна, мне сразу же бросилась в глаза мемориальная доска, на которой золотом были написаны слова искренней благодарности советским воинам-освободителям. И потеплело на сердце. Подумалось: "Нет, не зря были принесены жертвы в той войне! О нас помнят, нас благодарят потомки!"

У входа в крепость меня встретили бургомистр Кенигштейна Гюнтер Филип и директор крепостного музея Дитер Вебер. Мы прошли по залам музея, осмотрели все его экспонаты. А потом товарищ Вебер задумчиво сказал:

- Лично я знаю лишь два случая в истории, когда шедевры искусства, имеющие, казалось бы, просто осязаемую, бросающуюся в глаза ценность, не были варварски разграблены, подобно гробницам египетских фараонов и древним храмам индейцев. Первый случай - штурм Зимнего дворца в Петрограде, когда солдаты революции смогли сберечь для русского народа бесценные творения мастеров мировой культуры. А второй случай - здесь, в крепости Кенигштейн, когда гвардейцы вашего полка вернули 9 мая 1945 года немецкому народу его национальные ценности.

Я возразил тогда Дитеру Веберу. Точнее, подсказал еще несколько случаев, когда советские воины тоже бережно отнеслись к сокровищам немецкого народа. Это было в Берлине, Потсдаме, Дрездене и во многих других городах Германии. И он тут же согласился со мной.

Глава восьмая.

Последний огненный рубеж

- Вот она, Германия-то, как на ладони, - задумчиво произнес командир батальона капитан М. М. Бакулин и широким жестом руки описал полукольцо с запада на восток. Многое, видимо, хотел сказать этим боевой офицер, шедший сюда через кровь и смерть без малого четыре года. Да не нашел больше слов и, лишь тяжело вздохнув, добавил: - Отвоевалась!..

Мы стояли на крепостной стене Кенигштейна. Внизу, за железной дорогой, синел серпантин Эльбы. А на западе, куда поворачивала в своем неторопливом течении река, виднелись Пирна и руины Дрездена, освещенные ярким майским солнцем.

С высоты "королевского камня", словно парившего над равниной, на западе, севере и востоке лежало наше вчерашнее поле сражения - Германия.

- Даже не верится, что мы уже у чехословацкой границы, что дошли-таки до края немецкой земли и остались живы, - размышляя вслух, сказал командир взвода лейтенант Г, И. Палий.

- Да-а, никак каждый из нас в сорочке родился, - заметил комсорг полка М. К. Тищенко. - Ведь где воевали-то! В стрелковом полку, в пехоте, где и защищает-то солдата всего лишь стальная каска, добрый окоп, верный автомат да надежда. По мирным временам, считай, каждый из нас уже порядочную жизнь прожил. Ну а ты, Палий... Три раза тебя пули и осколки метили, а ничего, жив. Выходит, еще сто лет проживешь.

Разговор этот состоялся 9 мая, в день, ставший впоследствии всенародным праздником - Днем Победы над фашизмом.

Приметы этой победы были видны и здесь, в маленьком городе Кенигштейн, что лежал у подножия некогда неприступной, но теперь покоренной нами, советскими воинами, скалы. Об этом свидетельствовали белые и красные флаги в окнах домов: белые - знак капитуляции, красные - знак освобождения немецкого народа от гитлеризма.

И вот сейчас среди причудливых башен и замков, окольцованных крепостной стеной, на тесном каменном пятачке, где, казалось, даже воздух пропитан поверьями седой старины, воины полка слушали позывные далекой Отчизны.

У небольшого самодельного репродуктора, соединенного с походной радиостанцией, священнодействовал наш веселый, совсем еще юный взводный из роты связи лейтенант Н. Д. Высокосов. Он то и дело подстраивал громкость, гонялся за угасающей волной.

Московское радио передавало репортаж о всенародном ликовании там, в столице такой далекой сейчас от нас Родины. Сквозь радиопомехи мы с трудом разбирали названия городов и сел, фабрик и заводов, чьи-то имена. Но разве можно было даже и через помехи в эфире с чем-либо спутать такой дорогой нашему сердцу перезвон Кремлевских курантов, который, казалось, мы не слышали уже целую вечность!

Но короткой была наша заочная встреча с Родиной. В тот день война для нас еще не окончилась, она снова торопила в поход. Путь лежал в Чехословакию, где еще огрызалась в предсмертной агонии крупная группировка почти миллион солдат и офицеров! - вражеских войск под командованием генерал-фельдмаршала Шернера. Этот гитлеровский выкормыш все еще гнал своих подчиненных на смерть, на что-то надеясь, не признавал безоговорочную капитуляцию. Вероятнее всего, он просто боялся заслуженного возмездия от наших рук и теперь во что бы то ни стало старался пробиться через демаркационную линию, чтобы именно там сдаться в плен союзным войскам. А этого нельзя было допустить.

* * *

Радиопередача из Москвы неожиданно прервалась. Лейтенант Н. Д. Высокосов доложил, что меня вызывает по рации временно исполнявший обязанности командира дивизии полковник А. Я. Горячев, бывший до этого начальником штаба 9-й гвардейской. Я поспешил на вызов.

Без лишних слов полковник приказал полку немедленно выступать, уточнил маршрут движения. Слушая его, я невольно перевел взгляд на Рудные горы, за которыми начиналась Чехословакия. Именно туда мы и пойдем.

Приказ получен. Отойдя от рации, я вторично вгляделся в синюю всхолмленность Рудных гор. Что-то ждет нас там, впереди?

Обидно идти в бой уже после победы...

- О чем задумались, товарищ командир? - неожиданно прервал мои невеселые мысли звонкий мальчишеский голос. Да это же Толя Куропятник, воспитанник полка. Он у нас с января сорок четвертого. В свои неполные пятнадцать лет этот парнишка пережил столько горя, что его, пожалуй, хватило бы и на десятерых взрослых мужчин. Рос без отца. А в самые первые дни войны погиб и старший брат. Хату немцы сожгли, мать потерял в эвакуационной суматохе. Вот и прибился к нашему полку.

Вначале хотели было отправить его в тыл. Отказался. А тут еще и бойцы, истосковавшиеся по своим родным и близким, начали просить: "Оставьте".

Командование уважило их просьбу, оставило мальчонку при части. Со временем из Толи вышел отчаянный разведчик, он даже удостоился награды медали "За отвагу".

И вот сейчас он стоит передо мной - стройный, еще по-мальчишески хрупкий, в ладно подогнанном обмундировании. И вопросительно заглядывает в глаза.

Я знаю о заветной мечте мальчишки: попасть в Чехословакию, в ее столицу Злату Прагу, увидеть на ратуше старинные часы с движущимися фигурами, о которых он где-то читал. А в редкие свободные минуты я рассказывал Анатолию о чехословацких воинах, которые бок о бок с нами сражались под Соколово. И вот сейчас...

- Сбылась твоя мечта, Толик, - потрепал я по плечу сына полка. - Мы идем в Чехословакию. Так что скоро увидишь те часы с движущимися фигурами.

- Правда?! - Радостно заблестели глаза Анатолия. Он даже подпрыгнул на месте от счастья: - Вот здорово, товарищ подполковник! Значит, на Злату Прагу?

- Туда, туда, - еще раз подтвердил я.

Но только мы приготовились к движению, как лейтенант Высокосов передал мне новое распоряжение: полковник Горячев срочно вызывает к себе всех командиров полков.

Что это? Неужели отпала надобность идти в Чехословакию? Или что-то другое?

Сажусь в машину и еду на окраину Кенигштейна. Там в одном из домов разместился штаб дивизии.

Командиры частей уже собрались, ждут. У каждого, как и у меня, на лице недоумение: по какому же поводу вызвали?

В комнату входят А. Я. Горячев и с ним еще какой-то полковник. Как тут же узнаем, это полковник А. И. Волков, наш новый командир дивизии. Так вот в чем причина вызова!

Полковник Волков - участник Великой Отечественной войны с первого ее дня. Являясь в свое время начальником оперативного отдела одной из армий, действовавших на северо-западном направлении, он познал и горький путь отступления, и мрачные дни плена, куда попал, будучи тяжело раненным. Но мужественный офицер не смирился с такой позорной участью и, едва его рана зарубцевалась, бежал из концлагеря.

И вот сейчас он - наш новый командир дивизии.

После краткого знакомства полковник А. И. Волков сообщил нам последние известия о событиях в столице Чехословакии. Злата Прага уже вне опасности. Рано утром 9 мая в нее ворвались танки генералов П. С. Рыбалко и Д. Д. Лелюшенко. А сейчас советские войска все плотнее сжимают кольцо окружения вокруг группировки генерал-фельдмаршала Шернера.

- Задача нашего соединения, - сказал в заключение командир дивизии, состоит в том, чтобы стремительным броском пересечь чехословацкую границу в общем направлении на Теплице, Шанов и принять участие в завершении разгрома и пленении этой вражеской группировки.

* * *

Мы идем в Чехословакию. Идем с благородной миссией. Суть ее довольно полно выразила директива Военного совета 5-й гвардейской армии, в которой, в частности, было сказано: "Красная Армия вступила на территорию Чехословакии, чтобы ликвидировать последние очаги сопротивления гитлеровцев и помочь чехословакам освободиться от ига фашизма"{6}.

Далее Военный совет требовал, чтобы каждый наш боец и офицер проникся глубоким уважением к нравам и обычаям чехословацкого народа и, не вмешиваясь в его внутренние дела, оказывал бы ему всемерную помощь в ликвидации тяжелого наследия фашистской оккупации.

Накануне вступления в Чехословакию в полку царило необычайное воодушевление. Многие бойцы обращались к моему заместителю по политической части майору М. Б. Гонопольскому и секретарю партбюро капитану П. Е. Погребняку с просьбами рассмотреть их заявления о приеме в партию. И нередко от какого-нибудь красноармейца или сержанта, увешанного боевыми орденами и медалями, можно было услышать такое, например, рассуждение:

- Спрашиваете, почему я надумал вступить в партию? А посудите-ка сами. Ведь здесь, в заграницах, нас каждого считают большевиком. Так оно ж ,и верно! Мы и беспартийные воевали как большевики. За Родину и партию на смерть шли. Выходит, в душе-то мы давно уже коммунисты. Вот и исходите...

...К чехословацкой границе наш полк двигался по самостоятельному маршруту. Преодолев Рудные горы, мы вышли к первому чешскому селению с таким понятным для русского человека названием - Снежник. И первыми местными жителями, кого мы встретили здесь, были лесничий и его семья.

Обрадованный чех тут же рассказал нам, что в сторону Дечина совсем недавно прошли несколько групп немецких солдат, а их командиры даже не скрывали, что пробиваются на запад, на Карловы Вары и Пльзень, и русским не сдадутся.

А вскоре нам пришлось столкнуться с одной ив таких групп. В бою мы разгромили ее и взяли в плен нескольких гитлеровцев. Помню их искаженные от страха лица. Как выяснилось, командиры внушали этим солдатам, что на захваченной территории Германии советские войска уже развернули массовый террор, не щадят ни стариков, ни женщин, ни пленных.

Пришлось втолковывать этим оболваненным воякам, что наши бойцы и командиры - не фашисты, что они не мстят мирным жителям, а, наоборот, оказывают им всяческую помощь в налаживании нормальной жизни.

"Что же касается военнопленных, - говорили мы, - то, как видите, вас не расстреливают, не пытают, а даже кормят".

Не знаю, насколько были убедительны наши слова, но лица пленных заметно ожили, появились даже робкие улыбки.

Мы продолжили движение. Когда батальон капитана М. М. Бакулина, а вслед за ним и штаб полка вошли в город Дечив, все его жители тут же высыпали на улицу. Отовсюду слышались громкие возгласы: "Наздар!", "Ать жие Руда Армада!". К усталым воинам со всех сторон тянулись десятки, сотни рук с букетами пышной сирени. В глазах мужчин, женщин и детей светилась безудержная радость, вера в то, что наконец-то на чехословацкой земле будет покончено с ужасами фашистской оккупации, что гитлеровцы очень скоро ответят за кровь Лидице и других сел и деревень Чехословакии, стертых ими с лица земли.

Не задерживаясь, мы прошли по улицам Дечина и Добковице. Нужно было спешить. Ведь перед полком стояла теперь новая задача: к исходу 10 мая очистить от остатков немецко-фашистских войск районы Каменице и Жандова, а на следующий день - окрестности Краворже и Уштека.

На подступая к Каменице вступили в бой. Первой его начала двигавшаяся несколько впереди основных сил полка стрелковая рота лейтенанта П. С. Иванова. Ее тут же поддержала огнем развернувшаяся с ходу батарея старшего лейтенанта Л. С. Лавренчука.

Противник стал отходить из Каменице. Заметив это, комбат капитан М. М. Бакулин спешно выслал вперед еще одну роту, которая, обойдя селение, перехватила отходящую колонну врага и довершила ее разгром.

В мастерстве и отваге бакулинцам не уступали и воины батальона капитана В. В. Кошукова. Они, в короткий срок форсировав реку Лаба (Эльба) в районе Добковице, уничтожили в Рыхнове гарнизон противника и вышли к Жандову. А вскоре и этот небольшой чехословацкий городок обрел долгожданную свободу.

К сожалению, в том бою погиб комсомолец лейтенант Н. Д. Высокосов, тот самый юный лейтенант-связист, который еще вчера в крепости Кенигштейн, настраивая свою рацию на победную волну Москвы, так радовался всенародному ликованию Родины, победе, сознанию того, что дожил до этого дня. И вот теперь его в числе других павших в бою под Жандовом мы хоронили в братской могиле...

Да, мы теряли людей уже после победы, и не только в нашем полку, но и в других частях дивизии. Так, в районе Ческа Липа короткий, но тяжелый бой пришлось провести 28-му полку подполковника В. С. Лазебникова. И там тоже были потери. Но и противник получил такой сокрушительный удар, что вскоре был вынужден сложить оружие.

Итак, полки нашей гвардейской воздушно-десантной дивизии вышли на рубеж Каменице, Жандов, Ческа Липа, Дуба и тем самым окончательно отрезали пути отхода гитлеровцам из района чехословацкой столицы. 11 мая 1945 года остатки войск из группировки генерал-фельдмаршала Шернера прекратили сопротивление и сдались в плен.

К великому сожалению, нам не удалось тогда пленить самого Шернера, Ему удалось вовремя сбежать на Запад.

* * *

Но и с ликвидацией шернерской группировки немецко-фашистских войск для многих соединений, в том числе и для нашей дивизии, бои еще не закончились. В лесах и в горной местности бродило немало бандитских шаек из числа тех фашистов, которые настолько погрязли в злодеяниях, что уже не видели иного выхода, кроме как драться до последнего. Терроризируя местное население, эти шайки были небезопасны и для советских войск. Пули озверевших фанатиков не раз настигали из-за угла наших бойцов, командиров и политработников. И было до боли обидно, когда люди, прошедшие через всю войну, выдержавшие все испытания, гибли от рук этих выродков.

Борьбу с такими группами гитлеровцев, сопротивлявшихся с обреченностью смертников, нам пришлось вести не только в Чехословакии, но и на территории Германии, в Саксонской Швейцарии, куда наша дивизия вскоре была временно передислоцирована. Но эту борьбу мы каждодневно сочетали и с большой организационной и воспитательной работой среди немецкого населения. Она проводилась в соответствии с директивой Военного совета армии, которая обязывала "улучшать отношения с немцами, не снижая бдительности, выявлять активных гитлеровцев, а лояльно настроенных рядовых членов национал-социалистской партии не трогать. Помогать организовываться местным самоуправлениям власти. С местным населением проводить агитационную работу, чтобы каждый немец участвовал в разоблачении фашистов, в очищении немецкой земли от фашистской скверны"{7}.

Да, велико было горе, причиненное нашему народу гитлеровскими захватчиками. В сердце каждого советского воина еще стучали пепел сожженных городов и сел, кровь и муки близких. Но мы пришли на землю Германии не как мстители, а как освободители немецкого народа от коричневой чумы фашизма. Мы были здесь полпредами первой в мире Страны Советов. У нас в руках находился карающий меч, пронесенный через всю войну. Но советский солдат-освободитель, разрубив этим мечом паучью свастику, вознесся над Германией бронзовым монументом, держа на руках спасенную им девочку - мирное будущее этой страны. Именно в этом была священная миссия Красной Армии, армии-победительницы!

И вот настал день, когда и на нашу, как говорится, полковую улицу пришел Праздник Победы. 19 мая мы встречали у себя дорогих гостей командующего армией генерала А. С. Жадова и одного из первых командиров вверенного теперь мне 26-го гвардейского воздушно-десантного полка Героя Советского Союза Е. С. Ороховатского.

Гвардейцы, построенные на полковой митинг, с волнением слушали выступление командарма. От имени Военного совета армии и от себя лично генерал А. С. Жадов тепло поздравил воинов с одержанной победой над немецко-фашистскими захватчиками, передал им благодарность от Маршала Советского Союза И. С. Конева и объявил о награждении 26-го гвардейского воздушно-десантного полка орденом Кутузова.

После митинга и прохождения полка торжественным маршем в честь гостей был организован праздничный обед. Едва ли не впервые за всю долгую войну люди расслабились, повели задушевные разговоры о доме, начали строить планы на будущее, вспоминать пройденный полком путь.

Я невольно стал свидетелем одного из таких разговоров. Сидевший неподалеку от меня капитан Кравцов, обращаясь к своему другу старшему лейтенанту Яковлеву, восторженно воскликнул:

- Ну и жизнь же ждет нас впереди, Алексей! Чистая, бездонная, как вот это небо над головой! И какие же мы с тобой счастливые, что дожили до этого дня! А ведь в каких только переплетах не пришлось побывать! Помнишь днестровский плацдарм? Ох и трудно же было! Но я и тогда верил, что все равно наша возьмет!

- Так эта же вера нас, Володя, к победе и привела, - резонно ответил другу Яковлев. - Вера и убежденность в правоту нашего дела! Это было наше самое сильное оружие...

Десятилетия прошли с тех пор. Но и по сей день мне во всех деталях помнится тот праздничный обед в районе немецкого города Пирна, мечты фронтовых друзей о мирной жизни - голубой и бездонной, как небо над головой. Ведь во имя итого мы и проливали кровь на полях сражений.

* * *

В конце мая наша дивизия была снова переброшена в Чехословакию, в район города Раковник. Полк разместился в деревне Молешовица. Но только, как говорится, начали обживаться, как поступил новый приказ: 9-й гвардейской воздушно-десантной дивизии передислоцироваться в другой район.

Штаб соединения теперь размещался в городе Жатец. А наш полк встал лагерем в лесу, что чуть восточнее всемирно известного курорта Карловы Вары. Здесь-то у меня и произошла неожиданная встреча с командующим 1-м Украинским фронтом Маршалом Советского Союза И. С. Коневым.

Как оказалось, маршал вместе с нашим командармом генерал-полковником А. С. Жадовым следовал в Карловы Вары. По пути и решил заглянуть в полк, который, как он выразился, "вернул немецкому народу его национальные сокровища".

И. С. Конев довольно подробно расспросил меня о взятии Кенигштейна, об освобождении французских военнопленных, о том, как нам все-таки удалось узнать о запрятанных в казематах сокровищах. Выяснилось, что маршал и сам побывал потом в крепости: по заданию Советского правительства он с группой московских экспертов посещал те места, где нацисты тайно захоронили всемирно известные картины Дрезденской галереи и другие ценности.

А в начале октября еще одна памятная встреча. На сей раз - с Людвиком Свободой, с тем самым командиром чехословацкого батальона, с которым мы бок о бок сражались против немецко-фашистских захватчиков под Соколово и Тарановкой.

А произошла она вот при каких обстоятельствах. В те дни чехословацкое правительство наградило большую группу советских военнослужащих национальными орденами и медалями. Из нашей 5-й гвардейской армии этой высокой чести удостоились 35 офицеров и генералов, в том числе и я. Мы отправились в Прагу за получением наград.

В здании чехословацкого министерства обороны уже находились прибывшие раньше нас А. С. Жадов, А. И. Родимцев, Г. В. Бакланов, Н. Ф. Лебеденко, командир нашей дивизии полковник А. И. Волков и многие другие прославленные генералы и офицеры.

Здесь же были и чехословацкие военнослужащие, среди них и те, кто сражался вместе с нами на харьковском направлении в марте сорок третьего года.

И вот открылась дверь парадного зала. К нам быстрыми шагами приблизился генерал. Это и был Людвик Свобода, в сорок третьем году - полковник, командир чехословацкого батальона, а теперь - министр обороны республики.

...Наступила и моя очередь подучить награду - орден Военного Креста 1939 года. И тут министр обороны Чехословацкой Республики, назвав мою фамилию, неожиданно переспросил:

- Штыков? А вы не тот ли самый Штыков, командир 73-го гвардейского полка, мой бывший сосед у Соколово? Тот самый? Ну наконец-то мы встретились! А то воевали рядом, а не виделись ни разу. Только по телефону и говорили. Но вот теперь...

Не договорив, Людвик Свобода крепко обнял меня. В зале вспыхнули аплодисменты. Ведь все присутствующие отлично понимали нас.

А 7 ноября 1945 года... Я со всеми подробностями помню тот день. С утра мы с командиром дивизии снова выехали в Прагу. Ехали туда по приглашению чехословацкого правительства, устроившего прием по случаю 28-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции.

От города Жатец, где, как уже говорилось выше, располагался штаб нашей дивизии, до Праги всего около 150 километров. Но мы все-таки выехали туда с большим запасом времени. Полковник А. И. Волков всегда придерживался правила: никогда и никуда не опаздывать, но и не спешить.

По пути остановились в Кладно - шахтерском городе, который в бурные майские дни в числе первых восстал против фашизма. Затем завернули в Лидице, находившуюся чуть в стороне от нашего маршрута.

Нам было хорошо известно, что произошло здесь в 1942 году. Мстя чехословацким патриотам за уничтожение гитлеровского изувера Гейдриха, нацистские палача расстреляли в этом населенном пункте всех мужчин старше пятнадцати лет. А остальных жителей бросили в концентрационные лагеря. Немногие из них вышли оттуда живыми.

И вот теперь мы приехали почтить память павших патриотов...

Прага... Ее сердце - Вацлавская площадь... В древнем городе, спасенном от разрушения советскими воинами, уже возрождалась жизнь. Улицы и площади очистились от баррикад и завалов. Но следы шестилетнего вандализма гитлеровцев еще видны буквально на каждом шагу. Многие уникальные творения народа, всемирно известные архитектурные ансамбли либо разрушены, либо стоят в унылом запустении.

Не суждено было осуществиться и мечте Толи Куропятника, сына нашего полка. Он так и не увидел средневековых фигур на часах ратуши, потому что они, двигавшиеся по кругу более пяти веков, оказались сейчас сбитыми фашистскими снарядами.

Торжественный правительственный прием начался в концертном зале, где собрались представители трудящихся, воины чехословацкого корпуса, участники Пражского восстания и мы, офицеры и генералы Красной Армии.

...Погасли огромные хрустальные люстры, и зал заполнили мелодии Сметаны, Дворжака, Чайковского... А затем грянула незабываемая кантата Глинки "Славься". И мне вдруг почудилось, что я нахожусь не здесь, в Праге, а в Москве, в Большом театре.

После концерта в Обецком доме мне довелось увидеть членов первого послевоенного правительства Чехословацкой Республики. Среди них особенно выделялся Клемент Готвальд, руководитель чехословацких коммунистов. Это он впоследствии поведет свой народ по пути строительства народно-демократического, а затем и социалистического государства. Это ему, коммунисту-интернационалисту, будут принадлежать слова, ставшие в Чехословакии крылатыми: "С Советским Союзом - на вечные времена!"

И тогда, на ноябрьском приеме в Праге, Клемент Готвальд выступил с яркой речью, полной благодарности и любви к советскому народу, его армии.

После торжественной части меня сразу же взяли в плотное кольцо чехословацкие офицеры, когда-то служившие в батальоне Людвика Свободы. Вспомнили сорок третий год, мартовские бои под Тарановкой и Соколово, боевых друзей, живых и павших. И даже сразу не заметили, как к нам подошел Клемент Готвальд, которого сопровождал советский посол В. А. Зорин. А заметив, смущенно умолкли.

Но руководитель чехословацких коммунистов разрядил скованность обстановки, заговорил живо, непринужденно. Кстати, находясь во время войны в Советском Союзе как политический эмигрант, товарищ Готвальд в совершенстве овладел русским языком, знал даже некоторые наши народные диалекты. По моему оканью он, например, сразу же определил, что я с Владимирщины.

Наш разговор длился всего лишь несколько минут. Но и этого было вполне достаточно, чтобы еще раз убедиться, что с тобой беседует человек большой души и острого ума.

20 ноября 1945 года. После шестимесячного пребывания в Чехословакии мы покидали эту полюбившуюся всем нам страну. Жители сел и городов республики очень тепло и трогательно провожали нас, своих освободителей. Помню, как это было, например, в крупном промышленном городе Брно.

...На центральной площади выстроились офицеры и солдаты местного гарнизона. Состоялся митинг, на котором выступили наши и чехословацкие товарищи. Затем каждому полку городские власти вручили памятные хрустальные вазы. А жители города дарили воинам поздние цветы, сувениры. Были и объятия, и слезы. Так всегда бывает при расставании близких и дорогих друг другу людей.

Более получаса продолжалось это незабываемое прощание. Потом грянули фанфары полковых оркестров. Величаво прозвучали государственные гимны нашей страны в Чехословакии. И начался торжественный марш гвардейцев.

Вот идет ставший уже мне родным 26-й гвардейский воздушно-десантный полк... Вижу знакомые, исполненные гордости и мужества лица комбатов М. М. Бакулина, В. В. Кошукова, С. П. Никифорова, командиров рот Д. А. Фалина, П. С. Столярова, П. С. Савельева...

В стройных шеренгах узнаю многих гвардейцев, отличившихся в завершающих боях на Нейсе, Шпрее, Эльбе и под Прагой. Передо мной проходил мой последний фронтовой полк. И невольно вспомнились те, другие бойцы и командиры... Политрук И. П. Терменцев из 11-го горнострелкового полка, заменивший там, под Керчью, убитого в бою командира роты... Сержанты Котуз и Репин, подбившие связками гранат гитлеровские танки... Из 73-го гвардейского стрелкового полка - А. П. Головин, А. И. Мороз, А. Ф. Семин, М. И. Виноградов, П. Н. Чибелев... Пулеметчики Войлоков и Строков, заставившие замолчать вражеский дзот там, под Горшечным... Где они теперь, друзья-однополчане, мои бывшие подчиненные? Кто из них пал в бою, кто дошел до победы? И с кем потом сведут еще меня пути-дороги?

...А сейчас по главной улице Брно проходит мой последний, третий за войну полк. Идет под многотысячное скандирование такого понятного нам слова: "Дру-жба! Друж-ба!" Уходит из победного сорок пятого в будущее.

Примечания

{1} Центральный архив Министерства обороны СССР (далее - ЦАМО СССР), ф. 32, оп. 11318, д. 48, л. 79-80.

{2} Воинское звание "майор" мне было присвоено в конце июля 1942 г. Прим. авт.

{3} ЦАМО СССР, ф. 73 гв. сп, оп. 773302, д. 1.

{4} ЦАМО СССР, ф. 836, оп. 217890, д. 4, л. 52.

{5} ЦАМО СССР, ф. 1319, оп. 1, д. 26, п. 96, 97.

{6} ЦАМО СССР, ф. 328, оп. 4865, д. 164, л. 80.

{7} ЦАМО СССР, ф. 328, оп. 4865, д. 164, л. 80.