Полярная магистраль

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Алексей сдал экзамен на машиниста. Взамен паровоза «Щ-36-95», у которого Цветков сжег предохранительные пробки, ему дали другой, потрепанный, требовавший капитального ремонта. Спаренным машинистом попрежнему оставался Александр Иванович Цветков; он ждал решения линейного суда по делу о сожжении пробок. Алексей боялся за судьбу машины: и без того паровоз был ненадежен, а тут еще нельзя доверять спаренной бригаде. Не раз он тайно наблюдал за работой Цветкова, когда тот, отправляясь в поездку, заправлял паровоз и отъезжал на станцию к составу. Александр Иванович, встречаясь с Алексеем, подобострастно заглядывал в глаза и, заискивая, просил указаний в уходе за паровозом, точно в должности машиниста он был новичок. Оставаясь один, он был придирчивым и требовательным машинистом; вел паровоз осторожно, готовый в любой момент к действию. Сказывались долголетняя практика и зоркий, наметанный в работе глаз. Александр Иванович никак не мог простить Андрюхе Шкутову пьянку на паровозе и ругал себя за то, что допустил потворство, которое привело к таким губительным для него последствиям: сожженный паровоз выбыл из строя на долгое время. Андрюха чувствовал себя неловко с Александром Ивановичем и, суетясь, неизменно делал не то, что следовало. Алексей не раз слыхал суровые окрики Цветкова и видел беготню Шкутова около механизмов; помощник вертелся на месте, дико озираясь кругом, не зная, с чего начать, как сделать. Напиваясь пьяным, Андрюха шумел на улице, грозил Алексею, считая его виновником своих бед.

Майским вечером Алексей справился у дежурного по депо, на какое время назначена его поездка. Цветков был в пути и должен был возвратиться ночью; Алексею предстояло ехать завтра утром. Он вышел из депо, раздумывая, где бы провести вечер.

Погода стояла скверная. После солнечных весенних дней вдруг разыгралось ненастье; выпал тяжелый, мокрый снег, потом зарядил дождь. Низкие грязные облака заволокли все небо. Шумные потоки воды неслись с гор, с грохотом падая в кипящую, черную, как смола, реку. Водой захлестнуло необъятные низины напротив поселка. Громады льдов в заливе, подхваченные волнами, тяжело лезли на береговые камни и рушились с треском на землю, выставив кверху зеленоватые изломы. Пронзительный ветер мчался по улицам с сердитым свистом.

Около депо Алексей встретил Егоршина. Месяц тому назад Егоршин, выдержав испытания, был назначен временно исполняющим должность помощника машиниста. Работал он в другой бригаде; с Алексеем остался помощником Шурка Верюжский. Взамен Егоршина Алексею дали нового кочегара — Дудика, шельмеца и пройдоху, за которым неустанно нужно было поглядывать, так как Дудик, того и гляди, выкинет какой-нибудь фокус. Все машинисты отказывались брать к себе в бригаду этого кочегара; Алексей отважно взял его, надеясь перевоспитать. Дудик доставлял немало хлопот, и не раз Алексей жалел о Егоршине, славном, работящем парне.

Встрече оба обрадовались. Посыпались веселые восклицания, друзья крепко пожали руки. Егоршин был в новом драповом пальто; в прорези ворота выглядывал галстук, неумело завязанный широким слабым бантом. Алексей посмеялся над галстуком. Егоршин, ухмыляясь, сказал:

— Живу, паря, один… Денег стало девать некуда. Жалование помощника не в пример кочегарскому. Ну, этта, захожу в кооператив — одеколону, мыла пахучего, новые подтяжки купил… А костюм — по ордеру, — чай, ударник!

Алексей похлопал по плечу Егоршина.

Егоршин пошутил:

— Выучусь — машинистом на водокачку проситься буду. Тихая работа. Посиживай около котла, покуривай! Женился бы я, коровку, козу завел… Вокруг водокачки целую усадьбу развел бы, — что тебе помещик. Малина!..

— Пришлось бы ликвидировать твое хозяйство, — посмеялся Алексей, — водокачку бы забыл. Как у тебя подвигается дело на курсах?

— Десятичные дроби прошли. Простые дроби не совсем простые, — скаламбурил Егоршин. — Шут их знает: знаменателя первой дроби на числителя второй… От ограды на колокольню по лестнице бегом — раз, с колокольни вниз башкой — два!.. Крест-накрест. И получится могила. Темно!

— Деление дробей — наоборот, — заметил Алексей, — числителя первой дроби…

— Вот видишь! Никак не упомню. Никодим Малышев, — рассказывал Егоршин, — отказался учиться. «Я, — говорит, — и без этого дров с тендера накидаю. По-ударному, — говорит, — согласен работать, но чтоб голову морочить?.. Мне, — говорит, — с наукой детей не крестить… Из кочегаров, может быть, суд в чернорабочие за пробки пошлет. Тоже, — говорит, — чашку водки хватил на паровозе и отвечаю за машину.

— Он не виновен, — вставил Алексей, — Цветкову и Шкутову попадет…

— Завтра судить их будут! — сообщил Егоршин. — Пожалуй, Александру Ивановичу придется годик покидать в топку дрова, а Шкутова в кочегары сместят обязательно. А что это Гарпинченко долго не судят? — спросил он.

— Дело у них запутанное, — ответил Алексей. — Жуков жаловался: в материальной части чуть ли не двойные книги велись. Не скоро распутаешь. Вредили аккуратно, не тяп-ляп… Припаяют крепко, будь уверен…

— Хотел тебе сказать, — перебил Егоршин, — да не знаю, стоит ли?..

— А что?

— Дело-то больно щекотливое!.. Как бы не напортить… — Лицо Егоршина, обыкновенно добродушное, стало серьезным, нахмуренным.

— Кажется, между нами секретов никогда не было. Живем душа в душу. Не правда ли?..

— Вот то-то и есть! Как бы ты худо обо мне не подумал. Скажешь, сплетню развожу.

— Говори, Егоршин! К чему с подходцем? — удивился Алексей оговоркам товарища.

— Ладно, скажу, — вздохнул тот. — Видишь ли?.. — и замолчал, раздумывая: сказать или нет? Потом с отчаянием махнул рукой и выпалил:

— Не знаю, кто распустил… О тебе втихомолку говорят среди паровозников… Будто твоя жена до тебя с Сенькой Новиковым крутила…

— Э, слыхал! — остановил Алексей. Как ни хотел он казаться равнодушным, но голос его против воли дрогнул.

Алексей, скрепя сердце, с досадой ответил:

— Если бы даже было что?.. Если моя жена захочет сказать, как она жила до меня, — ладно; если нет, — я ей не судья…

— Это я и раньше от тебя слыхал, — сказал Егоршин. — Мне показалось обидно: работаешь ты на ять, парень что надо!.. Зачем народу сплетнями о тебе заниматься, порочить? Нет, зависть одолевает, нельзя ли откопать в нем что-нибудь худое?.. Вот что мне не понравилось.

— Брось и думать об этом! — перебил Алексей. — Скажи лучше свое мнение о работе бригады Цветкова. За паровоз боюсь. Пока суд да что, а машина из строя выйдет.

— Цветков хорошо работает, — ответил Егоршин вдумчиво. — Он и раньше неплохой машинист был. На Андрюху зол, Не может простить пьянку. Андрюха — плохой помощник. Под судом за пьянку, а редкий день не пьяный. Только и орет: «Пускай в кочегары переводят! Перейду на другую дорогу — через год машинистом буду». Никодим Малышев неумен вовсе, — как сыч на тендере сидит, ленив. Отлучись когда-нибудь Цветков с паровоза — остудят ребята топку, дымогарные трубы потекут. Пропадет и этот паровоз.

Алексей почти так же думал о спаренной бригаде, с той лишь разницей, что к Цветкову он был менее расположен, чем Егоршин, хваливший работу Александра Ивановича. Он не доверял супругам Цветковым: Александр Иванович старался не показывать недовольства, был любезен и вежлив, зато Любовь Михайловна была как на блюдечке со своей ненавистью к ударникам, партийным и вообще ко всему советскому. Она неизменно подчеркивала, что раньше они жили лучше, чем теперь, и проговаривалась о своих родственниках, имевших когда-то большие хозяйства в деревне и промышлявших еще торговлей, мастерскими и т. п. Когда-то у Любови Михайловны лежал на комоде пузатый альбом в кожаном переплете, и она показывала своим гостям фотографии родственников. Сейчас альбом был спрятан, чтобы выплыть снова, должно быть, в более счастливые времена.

Оставив Егоршина и уговорившись с ним встретиться в кино, Алексей решил поделиться мнением о своей спаренной бригаде с Вахоненом.

— Вот что, — ответил на это Вахонен. — Партийные звенья у нас сейчас работают не так, как надо. Они занялись больше теорией, проработкой разных решений… Это неплохо! Но это у них делается односторонне, без связи с нашей работой. — Секретарь поморщился. — Я тут проморгал! Вышло у нас — руководили перестройкой работы в депо я да инженер Рудный. Руководство наше… Так и должно быть! Но не следует нам соваться во всякую дыру. Надо разукрупнить внимание, что ли?.. Начало положено. Надо, чтобы ячейки, звенья подхватили начало, развернулись шире. Твой вопрос пустой, в сущности говоря, и ко мне ты и не должен бы являться с ним, а обсудить на месте в ячейке, в звене… Ну да ладно. Не все к секретарю ходить по важным делам, — усмехнулся Вахонен, — следует зайти и просто, по-дружески побеседовать, папироску выкурить, что ли?.. Так вот!.. Спаренная езда, борьба против ее срывов, хозяйский глаз… все это верно! Но это будут только слова… Нельзя партийцам только изучать эти вопросы… Мы дали хозяина паровозу… Этого мало. Закрепиться надо!

Он подумал. Затянулся папиросой, взял листок бумаги и ручкой, затерявшейся в больших красных пальцах, вывел: «Членов и кандидатов ВКП(б)…» «Паровозов…»

— Так мы сделаем! — взмахнул он над бумагой ручкой, от чего на листок скатилась жирная капля чернил. Вахонен с досадой стукнул по ней преспапье. — На каждый паровоз одного-двух партийцев посадим, чтобы в каждой бригаде было ответственное перед партией лицо. Треугольник на каждом паровозе: партиец, администратор, профсоюзник… Так?.. Машинистов тревожить не будем. Прикреплены — пусть и остаются. Помощниками или кочегарами придется поменяться.

— Бригады иные хорошо сработались. Разрывать не следует, — вставил Алексей.

— А мы завербуем лучших ударников в партию и тревожить не будем, — широко улыбнулся Вахонен. — Идут в партию, Алексей, идут!.. — и он тряхнул новыми заявлениями, лежащими на столе.

Алексей подал руку на прощание.

— Сегодня совещание у начальника района. Обсудить надо многое. Завтра соберемся, — тряс руку Вахонен и смеялся. — Меня поругаем за то, что не додумался в распределении паровозов между бригадами, вашего брата, звеноргов…

Лицо его сияло от удовольствия. Алексей еще ни разу не видел секретаря таким довольным.

— Весел ты сегодня! Распечешь, наверное, завтра? — заметил Алексей.

— За дело и распеку! А вот послушай-ка, лекцию тебе прочитаю! Зашел ты со своим делом… Из твоего частного, так сказать, дела целая идея выплыла наружу. Так вот у нас в партии всегда. Один подскажет, другой разовьет, коллективом обсудим, третий исполнит… Тысячи умов, а все к одному. Понял лекцию?.. До свидания! — И он мотнул головой, берясь за какие-то бумаги.

Алексей пошел от депо к станции не прямо, а дал круга — по берегу залива к тому месту, где зимой они катались на лыжах с Александрой.

С пригорка был виден весь поселок; за зиму его не узнать: он расширился, заняв весь полуостров между рекой и заливом. От депо по берегу залива вплоть до поморского села лежали костры бревен, штабели досок; между грудами строительных материалов возвышались свежие срубы построек. Почти рядом с депо развертывал целый городок Химкомбинат, дальше у пристани строилась «Союзрыба»; на крутом обрыве, откуда была видна вся лента залива, возводил огромный корпус Государственный океанографический институт. За институтом — каменная громада консервного завода, дальше в конце залива — лесопилка.

Деревянное депо доживало последние дни. Еще зимой, скованное льдом и занесенное снегом, здание казалось прочным; весеннее солнце растопило сугробы, дождь размочил гнилые стены, ветер оторвал кой-где доски, разметал на крыше листы железа. К осени предполагалось выстроить новое каменное депо на станции, где ему и полагалось быть.

На станции уже были построены: рабочий клуб, столовая, больница, школа, дома служб и отделов; планировались улицы. Новый поселок, расширяясь, начинал переползать через холм, который разделял его от старого. Соединиться им помогала группа домов, выстроенных также зимой; неудовлетворенные тесным поморским селом рик, райком, райколхозсоюз, почта и другие учреждения новенькими зданиями положили здесь начало районного центра.

За станцией в пятнадцати километрах вверх по течению реки за эту же зиму в дикой, суровой местности среди камней, болот и сосен вырос новый город, быстро обогнавший и железнодорожные поселки, и городок Химкомбината, и районный центр: на горной реке Ниве начали строить гидростанцию. На «Полярном Нивастрое» насчитывалось несколько тысяч рабочих.

Между «Нивастроем» и станцией Химкомбинат предполагал создать шесть заводов для переработки нефелиновой руды. На десятки километров — от залива вплоть до Хибиногорска, центра апатитовых месторождений — несся гул работы: стук топоров, визг пил, тарахтение экскаваторов, гудки паровозов, звон вагонных буферов, крики, песни. Железо, дерево, цемент, известь, кирпич, песок свозились к местам построек. Железной дороге предъявлялись невиданные доселе требования на перевозки. Наравне со строительством транспорт должен был удовлетворить запросы и второго окна в Европу — Мурманского порта и вывезти тысячи тонн рыбы, что вылавливалась в море артелями и эскадрой траулеров.

У затопленной старой пристани Алексей увидел толпу мальчишек. Довольные половодьем, они веселой гурьбой нанизывали на крючки кусочки соленой селедки, взмахивали удилищами и выхватывали из воды жадную серую треску и полосатую зубатку. Среди мальчишек Алексей заметил Веньку Екимова.

После случая на рельсах, когда Алексей спас Веньку, он не мог не думать о судьбе этого парня: точно Венька стал ему родным. После расчистки путей от снега, где Венька работал по поручению Вахонена, парень опять отбился от рук и попрежнему хулиганил у рабочего клуба. Тогда Алексей попросил секретаря комсомола Сашку Кенсоринова взяться за Веньку. Решительный Сашка сразу нашел то, что забрало Веньку целиком и вело на путь полнейшего исправления. Командир погранотряда, ведавший допризывной подготовкой молодежи, как-то сказал Кенсоринову, что следовало бы, в виду увеличения различных экспонатов в кабинете Осоавиахима, выделить человека, специально заботящегося о них, некоторым образом лаборанта при кабинете, с тем чтобы при беседах лаборант демонстрировал приборы, содержа их в порядке и чистоте. Сашка решил произвести Веньку в чин такого, лаборанта. Венька был призван в ячейку комсомола и имел разговор деловой, товарищеский; Кенсоринов говорил с ним как с равным, весьма умным, разбирающимся во всем человеком. Пост лаборанта при кабинете Осоавиахима Веньке было предложено взять, правда, без зарплаты, в виде общественной нагрузки, но с правом входа в кино на любую картину и любой сеанс. Венька с восторгом принял предложение. Правда, дня через три он спохватился и заскучал: у него отняли увлекательную изобретательскую деятельность — проскользнуть незаметно для контроля в зал клуба. Но его новый начальник, командир отряда Осоавиахима, понял это и сумел увлечь Веньку лаборантской деятельностью. Венька был смышленый парень. Он скоро постиг электрифицированные разборные винтовку и пулемет и уже добирался до танка с видом знатока. Не раз Венька зубоскалил над ошибками обучающихся, но, замеченный командиром, стихал и старался принять вполне степенный вид. После занятий, когда командир производил в коридоре последнюю проверку обучающихся, Венька расторопно устанавливал по местам приборы, подметал комнату, запирал дверь, накладывал сургучную печать и передавал ключ командиру. С ним считались, его признавали как равного, — Венька забывал свои похождения у клуба, приобретал уверенность полезного для общества человека. Сейчас он думал о том времени, когда ему доверят уже не картонную, а настоящую винтовку.

— Мечтаешь?.. — вдруг хлопнули сзади Алексея по плечу. Он повернулся. Перед ним стоял председатель месткома Николай Иванович Фокин. Во всей фигуре председателя, в коротком широком пиджаке и в смятых, болтающихся на коленках брюках, была какая-то размашистая неряшливость.

— Как?.. — не понял фокинского восклицания Алексей.

— Что как? — засмеялся Фокин. — Мечтаешь, спрашиваю? А вот о чем — это тебе лучше знать. О всяком мечтают… Кому надо серебряных ложечек, кому чтоб по Арбату прошел Христос… А мне — любви немножечко да десятка два папирос, — продекламировал он. — Кто о чем… Вид у тебя этакий… меланхолический, — Фокин не сводил насмешливых глаз с Алексея.

Алексей передернул плечами и промолчал.

Фокин щелкнул серебряным портсигаром. Они закурили. Предместкома предложил итти в клуб на первый сеанс кино: показывали картину «Паташон — боксер». Алексей согласился.

Проходил состав порожняка; они прыгнули на подножку и через несколько минут были уже на станции.

Прошли мимо столовой, нового каменного здания, парикмахерской, мимо кооперативных лавок рядом с районным управлением дороги и свернули на площадь к клубу. Николай Иванович болтал всякую ерунду, пересыпая ее стихами, а Алексей слушал его с полным равнодушием и смотрел поверх председателя на синевшие вершины гор с не растаявшим еще снегом. По дороге он улыбнулся двум знакомым девушкам.

Фокин перехватил эти улыбки и, переставая болтать, вскинул испытующие глаза на Алексея.

— Весна действует? — спросил он насмешливо. — А женка?

— Да нет… А впрочем почему бы и не так? Тебе не все равно? — ответил Алексей. — А жена!.. Какое ей дело? Нельзя посмеяться с девчатами?..

— Конечно, твоя жена не будет ревновать. Ведь ты же ее не ревнуешь? — хихикнул Фокин.

— Что ты сказал? — удивился Алексей.

— Это так к слову, — спохватился Фокин. Николай Иванович, видимо, намекал на что-то. Уж не докатилась ли до предместкома сплетня, пущенная по поселку Любовью Михайловной в отместку за мужа? Да разве виноват Алексей, что Александр Иванович Цветков сжег на паровозе пробки! «Впрочем чорт с ней, со сплетней!» — заключил про себя Алексей.

— Эх вы, мечтатели! — с иронией произнес Фокин. — Ударник ничем не должен отвлекаться. А ведь ты лучший машинист в депо!

— Ну и что?

— Серьезности ни на грош… Прошли девчонки — и рожа расплылась… О жене твоей это я так, к слову, — повторил Фокин и насмешливо улыбнулся.

— Не понимаю, — пожал плечами Алексей. — То ты говоришь о десяточке папирос и о любви, то улыбнуться грех… — И сам с усмешкой подумал о председателе: «Такой не жди удачи у женщин»…

— Эх, — воскликнул Фокин, — надо отличать, когда говорят в шутливом тоне и когда серьезно… Давеча насчет Арбата и серебряных ложечек я пошутил… Мне вспомнились стихи, которые я однажды прочитал, купив книжонку на рынке в Ленинграде. Не то космисты, не то имажинисты… так назывался сборник… Путаница какая-то…

Алексею казалось, что Фокин сам путаник. Предместкома продолжал, повышая голос и, видимо, желая поведать машинисту о том, что занимало все его существо. Лицо его передернулось; он отчаянным жестом махнул рукой и быстро, нервным движением, закурил.

— Да и о девчонках, которым ты улыбнулся, я тоже пошутил… Сказал так просто, не придавая значения, сболтнул… Конечно, ударник ты или не ударник — улыбайся, пожалуйста, гляди веселей! В чем дело? Пролетариату не след унывать! Победитель! Хозяин! Не в этом дело… Видишь ли?..

Фокин перепрыгнул через канаву, а Алексей прошел по доскам, и они очутились в садике перед клубом.

— Надо напрячь всю волю и всю силу на дело строительства социализма, — говорил предместкома, крупно шагая своими короткими ногами. — Да так, чтобы ни один атом тела не был свободен от этой мысли. Во всей стране идет захватывающая дух стройка… У нас в Карелии, заброшенной и угнетенной царизмом стране, растет новая, крепкая республика. Как это можно не думать об этом ежедневно, ежеминутно, каждое мгновение? Как электрический ток, мысль о новом должна всегда нестись по всему телу. И чтоб не было в душе выключателя! — вскричал возбужденно Николай Иванович. — Мол, остановка, ток выключен, стой, отдых! Вот что я хотел сказать тебе, когда сказал, что нет в тебе, да и не в тебе только, а во всех нас, — он досадливо махнул рукой, точно отгонял надоедливую муху, — нет в нас серьезности, мало у нас осмысленности. Работаем по-ударному, верно! А почему, зачем, что из этого выйдет, в чем корень? — Этого вопроса не задаем себе. Понимаешь, все у нас идет стихийно, ломим в три шеи, а четкости нет, ясности нет. Наломили, наворочали по-ударному в одном месте, а в другом — кот наплакал. Чудо-богатыри! — Фокин перевел дух и опустился на скамейку в конце аллеи из молоденьких сосен.

— Туманно ты говоришь, — отозвался на длинную речь Николая Ивановича Алексей. — Мне думается наоборот: потому у нас и идет на всех участках быстрым темпом работа, что во всех уголках страны, на каждом предприятии, — он говорил не торопясь, медленно и тихо, — в каждой отрасли люди охвачены одной идеей, одной мыслью — выполнить план своей работы. И если одна отрасль отстала, — например, транспорт, — то туда направляется больше сил… По плану работаем… В каждом номере «Гудка» сказало: железные дороги должны перевозить шестьдесят тысяч вагонов в сутки. Почему это число? Подсчитано твердо, ясно. Ты не прав: вовсе не стихийно работаем, — Алексей остановился, сказанное им казалось ему большим докладом: он не умел говорить долго.

Фокин поморщился от его слов и, почти с сожалением человека, понимающего больше, чем собеседник, заметил:

— Ты правоверный, ты не отступишь от директив, которые пошлет райком, ты не задумаешься…

— Да, нет же! — с недоумением пожимал плечами Алексей, — дело обстоит гораздо проще…

Предместкома неожиданно разгорячился и начал говорить о непорядках в депо, бюрократизме в управлении, о зажиме самокритики и тому подобных вещах, предъявляя руководству самые серьезнейшие обвинения.

Алексей слушал, скучая. Фокин заметил это.

— Ты не слушаешь меня? — спросил он с упреком.

— Да нет… почему же? То, что ты говоришь, очень интересно… надо устранять непорядки! — откликнулся Алексей.

Они прошли по дорожкам, усыпанным песком, и снова сели на скамейку. Николай Иванович, держа Алексея за пуговицу форменного пиджака, начал убеждать его в необходимости решительных действий со стороны партийцев, — иначе в депо произойдет катастрофа, грозящая срывом перевозок. Алексей смотрел на кирпичный фасад клуба, еще не заштукатуренный, и с удивлением следил за мальчишкой, высунувшимся в окно второго этажа. Мальчишка приколачивал плакат, повиснув головой вниз. Другие ребята держали мальчишку за ноги. Они укрепляли красное полотно материи с белыми ярко выделяющимися словами: «Комсомол по-большевистски должен драться за выполнение промфинплана». Скоро плакат был прочно прикреплен под окнами, а довольные ребята остались сидеть на подоконнике, задирая подошедших к клубу девушек.

— Видать, тебя мало касается все, о чем я говорил… — заметил Фокин, тоже наблюдавший за мальчишками.

— Да нет же, — ответил Алексей. — Я слушаю. Только, кажется мне, ты не прав… Впрочем, может быть, и прав… Надо это дело на коллективе обсудить, чем так шептаться по закоулкам…

— Ах, вот как? — воскликнул предместкома, и мятое, веснущатое лицо его передернулось в болезненной гримасе. — Я не прав? Молчать о том, что секретарь партколлектива Вахонен зажал нас всех в доску, не пикнешь?.. О том, что в депо не справляются с ремонтом и процент больных паровозов скоро полезет вверх? Одни паровозники не вырабатывают своих часов и нормы пробега, а другие гонят сверхурочные, — разве это порядок? Одни получают двести рублей в месяц, а другие пятьсот-шестьсот… Разве не следует кричать об этом на всех перекрестках?

— Зачем же на всех перекрестках? — удивился Алексей.

— По-твоему только на партийных собраниях… Даже на общих не следует говорить о непорядках. Прикрывать недостатки, благодушествовать… — съязвил предместкома.

— Я хотел сказать, что обрабатывать членов партии по углам, как ты это делаешь, я не стал бы, — сказал Алексей.

— Ты не понял меня, — снизил голос предместкома. — Я вовсе не обрабатываю тебя: скоро перевыборы месткома, мол. Нет. Мне вовсе не хочется вызывать революцию в общедеповском масштабе… Я не собираюсь подкапываться под кого-нибудь. Интересы производства для меня — прежде всего. Ведь тебе не все равно, как обстоит дело кругом тебя, кроме твоего паровоза? — допытывался он. — Такие люди, как ты, — опора производства, — льстил он. — Я говорю, следует оглянуться внимательнее кругом. Сильнее нажать на неполадки, взяться за дело, засучив рукава…

— Разве этого у нас нет?

— Все дело в том, — опять повысил голос Николай Иванович, — что система работы, план… все у нас из рук вон плохо организовано, скомкано…

Алексей снова слушал поток негодующих слов предместкома. И все, что тот говорил, туго воспринималось машинистом. Алексей понимал только, что Фокин твердит о неизбежности срыва работ, о близкой катастрофе, грозящей участку, но почему это произойдет, в чем корень ошибок, — он так и не мог понять.

Частое упоминание Фокиным имени секретаря коллектива Вахонена, наконец, дало ему понять, что предместкома им недоволен. Но почему бы тогда просто не сказать, что такие-то и такие-то действия секретаря он считает неверными. Ведь, когда Алексей определяет ремонт паровоза, он вполне точно находит дефекты: «надо переменить водопроводную трубу, притереть клапан инжектора, наплавить подшипник…» Не кричит же он бессвязно о необходимости ремонта вообще, не называя деталей.

— Слушай, — прервал он Фокина, — потолкуем обо всем на ближайшем же собрании… Право, не стоит переливать из пустого в порожнее. Подышать свежим воздухом стоит не меньше такого разговора.

Николай Иванович гневно бросил:

— Все вы — бюрократы!.. И ты тоже. Никто не хочет понять сути дела… Тугодумные люди!..

— Я бюрократ? — поразился Алексей. — Кажется, за последние два месяца я дал лучшие показатели работы… Не ты ли премировал меня, как ударника?.. — спросил он.

Предместкома вскочил с места и крикнул в лицо машинисту:

— Все равно, я выведу на свежую воду и секретаря, и начальника тяги… и всех вас, прикрывающих их безобразия! Не беспокойтесь!

— Что ж, если ты прав… — с прежним спокойствием поднялся со скамейки Алексей. — Только надо точнее… Пойдем за билетами, посмеемся над игрой Пата и Паташона. Хорошо играют, — добавил он с удовольствием.

— Буржуазная картина! — процедил сквозь зубы предместкома. — И как это допускают такую пошлятину в наши клубы!..

— Об этом скажи лучше в культкомиссии клуба, — проворчал Алексей.

ГЛАВА ВТОРАЯ

До совещания, назначенного у начальника района, Гуторович и Вахонен сидели в кабинете инженера Рудного. Рудный на обычном месте за столом бегло проглядывал бумаги, лежавшие аккуратной стопкой. Вахонен поместился напротив в кожаном кресле и читал газету, а Гуторович устроился около печки, в которой с треском горели сухие дрова. Поправляя кочергой поленья, Гуторович досадовал: «И ни разу собрания не начинаются во-время! Сиди вот тут…» Три месяца борьбы за оздоровление паровозного парка он проработал без единого выходного дня, проводя почти все время в депо. Он здорово похудел: лицо пожелтело и сморщилось, как старый пергамент; спина согнулась, сквозь пиджак выпирали острые лопатки. За последнее время его начинали донимать нудные, тянущие приступы ревматизма. Он болел душой за производство, видел недостатки его, ясно представлял перспективы и не хотел уступить никому свое право на самое верное, как ему казалось, разрешение всех накопившихся на транспорте вопросов. Поэтому-то он нетерпеливо и дожидался совещания, где будут все руководящие партийные работники и весь инженерно-технический персонал района.

Рудный перестал просматривать бумаги. Его удивила тишина, наступившая в комнате; до этого слышно было, как возился около печки Гуторович и шуршал газетой Вахонен. Он вскинул голову: Гуторович дремал, а Вахонен, перестав читать, пристально глядел на него, Рудного, своими серыми, как у кошки, немигающими глазами. Секретарь улыбался, но улыбка на обветренном, позеленевшем от табака лице была натянутой, непривычной; Рудный знал Вахонена неизменно сосредоточенным, будто он взял на себя однажды трудную и вместе с тем неприятную задачу, да так и не разрешил еще ее.

— Извините, — заметив удивление Рудного, сказал Вахонен. — Спросить вас хочу… Вопрос щепетильный…

— Пожалуйста, — охотно отозвался Рудный. Он был в веселом, работоспособном настроении. Его удивило, что Вахонен не сразу задал вопрос, как обычно, прямо, без обиняков. — Спрашивайте! Отвечу, как могу.

— Вопрос действительно щепетильный, — повторил Вахонен. — Но я боюсь его задать прямо, потому что, поставленный в упор, вопрос этот может вызвать в вас неприятное чувство… Есть такие вопросы, если на них хотят получить действительно точный ответ… Нет, даже не точный, этого мало, а такой же искренний ответ, как и вопрос, заданный с самым искренним чувством… — Секретарь отложил в сторону газету и придвинулся вместе с креслом ближе к Рудному.

Он, видимо, волновался: когда Вахонен закуривал, Рудный заметил дрожание пальцев. Лицо секретаря оставалось невозмутимым, но на висках учащенно вздрагивали жилки. Рудный с интересом следил за ним. Он находил, что лицо Вахонена даже приятное. Пригляделось, что ли…

Вахонен, нахмурившись, скрывая смущение, продолжал:

— Вот видите, много я наговорил, а самого главного и не сказал… Есть щекотливые вопросы. — Он опять замолчал и начал курить, глубоко затягиваясь.

Гуторович у печки внимательно слушал. Его поразили смущение и неуверенность Вахонена.

«О чем он хочет спросить?» — подумал Рудный и сказал:

— Я, конечно, с удовольствием отвечу вам…

— Видите ли, — продолжал Вахонен, — я хочу вам задать вопрос «по-своему», но ответ услышать «по-вашему». Сидел я вот здесь с вами, читал газету, а все об одном думал: почему приходят к нам, большевикам, такие вот, как вы, какие причины толкают их к революции?.. Не перебивайте, — испугался Вахонен, заметив усмешку Рудного. — Мол, пытаю, в душу к вам залезаю. Нет, нет… — вскричал он, — Если не хотите, не отвечайте. Но выслушайте дальше и потом судите. Я твердо знаю, что вы с нами, вы отдадите все свои силы и знание строительству. Я говорю это прямо вам и готов доказать и отстоять эту правду перед кем угодно. Но, как уже сказал, по-своему я объяснил бы это… Но вся суть в том, что ответ мне хочется узнать «по-вашему», как именно вы объясняете это вашими же словами. Не так, как в анкете…

От внутреннего напряжения Вахонен вспотел. Выпалив вопрос, он теперь боялся, что Рудный ответит вежливо, но холодно и будет прав.

Но Рудного поразил не самый вопрос, а постановка его. Недаром Вахонен долго не задавал его. Если бы он хотел заполучить что-то нужное ему с какой-нибудь фискальной целью, он не стал бы так волноваться. Нет, секретарь ждет другого. Но чего?

— Знаете, мне нравится ваша постановка вопроса, — после некоторого раздумья сказал Рудный.

— Не подумайте, однако, что это для каких-то там оргвыводов, — поспешил уверить Вахонен. — Я уже сказал вам, что твердо и окончательно верю вам.

— Вы не правы, — возразил инженер, — не правы потому, что, назовете ли вы это оргвыводами или умозаключениями, вы все же извлечете нужное из моего ответа.

— Пожалуй; иначе какой бы смысл задавать такой вопрос, — согласился Вахонен.

Рудный задумался. Что-то новое было в Вахонене…

Гуторович недоумевал: «Из пустого в порожнее переливают… — Он взглянул на часы. — Девять… Собрание назначено в восемь. Должно быть, начальник района еще занят. Он обещал послать сторожиху…»

Вахонен с тревогой следил за Рудным. «Уж не обидел ли я его? Не лучше ли смазать все, чем отношения портить?..» Он деланно рассмеялся:

— Так, мол, для чего же ты, батенька, спрашиваешь, раз все «по-своему» запомнишь, на все свои ответы имеешь, свою линию гнешь с начала революции… Сидел бы уж… Не отвечайте, товарищ Рудный, бросьте думать…

— Э, нет, — живо перебил Рудный, — ответ я дам. Но только не сразу, не как в анкете. Вопрос, сами понимаете, сложный… Надо всю подноготную вскрыть… Да и долго говорить… Я штришок один, пожалуй, дам… И, знаете, может быть, не сегодня… Когда-нибудь после…

— В чем же тут дело? — встал с места Вахонен.

— Точно вы и не знаете, хитрец! — пожурил Рудный и тоже встал со стула. — Вам хотелось выслушать меня именно моими словами, и в то же время вы предупреждаете, что сами сможете объяснить, почему я работаю на революцию, вернее, конечно, не я, а энное количество технической интеллигенции, таких, как я… В этом кажущемся противоречии я услышал нечто такое, что мне хотелось слышать давно… И я страшно обрадовался. Уж не появилось ли и у вас желание…

Вахонен пристально глядел на Рудного. Казалось, он хотел подсказать, но не находил слов.

— …Сказать мне… — все больше волнуясь, говорил быстро инженер, — …старина Рудный, давайте-ка искать один общий язык! Пора! Делаем, мы одно дело, а говорим и думаем как-то по-разному. Вы вот разделили даже! На один и тот же вопрос думали, что ответ получится и «по-моему» и «по-вашему». Да как же это? Об одном и том же, да два разных ответа!.. «Давайте-ка поболтаем, старина Рудный, на одном языке!» Вот, что хотели вы сказать! — Он не мог говорить от возбуждения и протянул руку.

Вахонен схватил ее обеими руками и тряс с восторгом.

— Правильно! Все верно!.. Это мне и хотелось, вот как!.. Да ведь вы понимаете, что после этого разговора мы…

— Друзьями стали! — подхватил Рудный.

«Сентименты разводят… Чуши нагородили!.. Нет бы до совещания о деле поговорить!» — злился Гуторович, не понимая их состояния.

— Послушайте! — не вытерпел он, — нам надо бы до совещания все обсудить по линии района, депо…

— Все обсудить?.. — повернулся к нему Вахонен. — Экой ты, батенька, умный!.. Уж не один ли думаешь все вопросы района предугадать?..

— Почему бы нет? — спросил Гуторович заносчиво.

В дверях высунулась сторожиха.

— Начальник освободился… Вас ждут!.. — сказала она.

— Пойдемте-ка, старина Рудный, — обратился Вахонен весело.

— Эх, забыл, Вахонен, угостить… Папиросы у меня есть… Пальчики оближешь! — порылся в столе Рудный и вынул пачку.

Они закурили и весело вышли из комнаты.

Тяжело поднимаясь по лестнице на больных ногах, Гуторович ворчал вслед:

«Нащелкаю я вам на совещании по шее! К осенне-зимним перевозкам пора готовиться… А они «по-своему» да «по-моему», — передразнил он. — Черти старые!»

В фойе клуба Николай Иванович Фокин увидел казначея месткома Семипалова и радостно бросился к нему навстречу. Они весело пожали друг другу руки и о чем-то заговорили, громко смеясь. Алексей задумался над словами предместкома, сказанными им по дороге в клуб: — «Что хочет Фокин? Парень, кажется, неглупый, в профсоюзе давно работает, пользуется доверием… Почему он хнычет?.. Сам говорит об ударной работе, а суетится, мечется, отделывается общими фразами… Еще недавно на бюро обсуждали бездеятельность Фокина…»

В углу Егоршин громко спорил о чем-то со слесарем Ольховым. Алексей поспешил к ним. С Ольховым было приятно провести время: старый слесарь обладал острым, насмешливым умом. На собраниях Ольхов неизменно начинал со вступления, что он-де малограмотный, мало смыслит в деле, и только после этого начинал крыть недостатки в производстве, ловко находя виновников.

В зале потушили свет. Сзади застрекотал аппарат. Через головы людей брызнул прожектор, и экран ожил.

Егоршин все время визжал и смеялся, как только на экране появлялись Пат и Паташон. Кадры без их участия он проглядывал молча, со скукой. Ольхов смеялся от души, даже слезы выступили на глазах. Но в конце пьесы он вдруг стал серьезен и, когда выходили из залы, сказал со вздохом, не обращаясь ни к кому:

— Хорошая картина! Отдохнул. Но мерзавцы же, что проповедуют! Штанишки до колен, шапочку на маковку и… ничего мне на свете не надо!.. И вот, мол, не желай у ближнего, — по-нашему, буржуя, — ни раба его, ни рабыни его, ни осла его, ни жены его, ни всякого добра его… и все придет к тебе милостью божьей… Не бунтуй, смотри ласково… Эдакое паскудство! Наши картины лучше… Только мало хороших. Запомнились вот «Броненосец Потемкин» да «Путевка в жизнь», а больше и не знаю… Хорошо бы посмотреть картину из нашей жизни, чтоб за сердце щипало: и отдохнул и уму-разуму поучился! Прощевайте, ребята! — заторопился он к выходу.

Алексей и Егоршин нос к носу встретились с Жуковым. Он был с женой. Софья Петровна, полнотелая, крепкая женщина с могучими плечами, была на полголовы выше мужа; плотный, усатый Жуков рядом с ней казался худеньким подростком.

— Каково хозяйствуешь? — важно спросил Егоршин.

— Поездить бы лучше на паровозе, — ответил Жуков. — Тогда жизнь была малина: отзвонил — и с колокольни долой! Ежели что неладно — лайся с начальством, приступай с ножом к горлу — подать рабочему то и се! Теперь ко мне сотни человек лаяться ходят.

— Не наводи панику, не заказывай дорожку рабочим в заведующие, — сказал Алексей.

— Нет, серьезно! Устаю, как никогда. Прежде на паровозе устали не знавал. Теперь с этим хозяйством… Голова трещит! После Гарпинченко беспорядок был страшный. То нет одного, то другого, ведомости спутаны, отчетность ни к чорту!.. Не раз собирался отказываться…

— Я ему сказала: как только бросишь работу — в этот же день уеду, — вставила Софья Петровна.

— Ультиматум! С женой воевать неохота да… партийный билет обязывает, — пошутил Жуков. — Служу! Пойдемте в курилку, до начала сеанса успеем.

В курилке Жуков принял лукавый вид и сообщнически наклонился к ребятам.

— В сорок четыре года, а понесла моя женка, — сказал Жуков, довольно пожевывая губами, и расправил усы. — Понесла, шут ее дери! И рада, как чорт. Вот ласкова! Говорит, теперь хоть есть за кого бороться. Старшие дети в Ленинграде учатся, им что, теперь сами за себя постоят. А маленького я, говорит, не позволю никому обидеть. Ежели, говорит, война?.. На передовую линию пойду, лишь бы маленького Жученка, — вишь, подчеркивает: моего, мол, — отстоять. У женщин решимости больше, чем у нас, — заключил Жуков. — А все-таки я ее победил, а не она меня! — воскликнул он, развеселясь.

— Как победил? — удивился Алексей.

— Молод, брат, — засмеялся Жуков. — Искони это было и будет: в каждой паре чья-нибудь сторона верх берет. Даже друзья, казалось бы, никакой придирки друг к другу не имеют, а посмотришь поглубже — который-нибудь подчиняется…

— Я еще не испытывал этого. По-моему, мужчина и женщина, сходясь жить вместе, стараются наладить между собой самые товарищеские отношения, — сказал Алексей.

— А кто во всем слушается жены? — лукаво спросил Жуков. — Кто говорит, что жена у него культурная, много знает и что он многому учится от нее? А? Кто это хвастает своей умной женкой? Кто у нее на поводу, как козленочек за капусткой, ходит? Ме-е! — и Жуков, ткнув Алексея в живот, засмеялся.

Егоршин тоже щекотал Алексея.

— Чорт вас знает! Отстаньте, — покраснел Алексей. — Ну, да, конечно, в том, чего я не знаю, я слушаюсь ее.

— Тот неумен, кто не слушается жен, а кто слушается жен, тот вовсе дурен, — вставил пословицу Егоршин. — Так говорят у нас в деревне.

— На поводку, Алешка, на поводку!.. — дразнил Жуков. — Скрутила тебя бабенка, скрутила…

Перестав смеяться, Жуков серьезно сказал:

— Алешка, слухи о твоей жене ходят…

— И ты?.. — поразился Алексей. — В третий раз сегодня слышу.

— Значит, ты знаешь?

— И как это только хочется трепать языком! — возмутился Алексей.

— Прежде говорили: муж узнает об измене жены последним, — заметил Жуков. — Но ведь мы же с тобой столько лет работали вместе… Стану я молчать, коли слышал! Дудки! Извини! Я прямо тебе и говорю, не таю.

— С Сенькой, что ли?..

— С каким Сенькой? — удивился Жуков.

— Новиковым?

— Не слыхал… Гуторовича приплетают. Говорят, как ты в поездке — так Гуторович на квартиру к тебе…

Алексей побледнел. Он ничего не имел против жизни Александры до женитьбы: она была свободна. И теперь также он не отрицал ее свободы. Но зачем же обманывать, зачем притворяться?.. Недели две тому назад Александра сказала о своей беременности… Чей же тогда ребенок? Его, Сеньки, Гуторовича?.. Стараясь улыбнуться, он ответил:

— Я верю жене. Она не будет меня обманывать. С Гуторовичем они друзья. Парень он славный, но одинокий такой… Почему бы ему и не зайти к нам?.. Даже когда меня нет…

Заметив волнение Алексея, Жуков замолчал. Егоршин с участием смотрел на Алексея, и это бесило его. Алексей еле сдерживался, чтобы не наговорить грубостей, не разругаться с друзьями. Неотступно, навязчиво сверлила в голове мысль: «Чей ребенок? Его, Сеньки, Гуторовича?.. Неужели без обмана нельзя жить?..»

Всю дорогу от станции к поселку Алексей и Егоршин шли молча. Егоршин порывался шутить, но это ему не удавалось.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Сухие дрова горели ровным пламенем, нагревая колени женщин, примостившихся у раскрытой печки. Катя Шершавина жаловалась Александре на одиночество, тоску, беспричинное беспокойство, одолевшее ею за последнее время. Александра слушала ее молча. Катя говорила:

— Вечера все более становятся белыми. Скоро вся ночь будет белой… Я боюсь. Белая ночь — это для меня ужас! Три месяца сплошного дня!.. И ночью, когда рассудок говорит, что сейчас должна быть ночь, откроешь глаза — все залито бледным светом… И кругом тишина!.. Можно с ума сойти от света. Я не знаю, как переживу лето. Даже если я буду закрывать окна, все равно я буду помнить, что за окном на долгое время кругом бело… — Ясные и скорбные глаза Кати на бледном круглом личике, обрамленном жидкими кудряшками волос, смотрели на Александру с тоскливой покорностью.

Александра, задумавшись, обвела глазами комнату Шершавиных. Ее поразила теснота: большую комнату всюду загромождали вещи; нельзя было ступить шагу, чтобы не наткнуться на что-нибудь. Большая печь-голландка стояла у входа в комнату, за ней, у стены, с горой подушек, никкелированная кровать, убранная белым покрывалом; посредине комнаты стоял массивный дубовый стол; напротив печки — гардероб; сбоку от него — высокий черный лакированный комод, и, перегораживая комнату напополам, между кроватью и обеденным столом возвышался широкий тяжелый буфет с вырезными фигурами на дверцах. В простенке между окон висел синий ковер со скачущим желтым бедуином. Развесистые, пышные оленьи рога спускались над ковром; ружье-двухстволка, рожки с порохом и черкесский кинжал, отделанный кованым серебром, крест-накрест раскинулись на ковре пониже оленьих рогов. Под ковром на полу стояла оттоманка, обтянутая бордовым вельветом. Все содержалось в безукоризненной чистоте, стоившей хозяйке больших трудов. Трудно было понять, вещи ли существуют для хозяев, или, наоборот, хозяева служат вещам, ежедневно тряся и чистя их пыльные чрева. Александре было жаль Катю.

— Все это очень мило, Катя, — сказала она, указывая на вещи. — У тебя такой завидный порядок. Ты очень много тратишь времени на уборку комнаты, у тебя по горло работы. Но ведь это все не то… В четырех стенах, вот в этом уютном гнездышке вашем, проходит твоя жизнь. Это скучно!.. Я не могла бы и неделю так жить.

Катя ничего не ответила и продолжала жаловаться о своем:

— Меня мучит бессонница. Недавно, когда мужа не было дома, я думала, умру со страху. Представь, какой ужас! Разделась, легла в кровать… И вдруг вспомнила, что забыла закрыть дверь. А что всего хуже: за дверью, казалось, кто-то шебаршится… Кто-то хотел войти. Я чувствовала, что дверь сейчас откроется… Набралась мужества, хотя сердце билось отчаянно, тихо подобралась к двери и повернула ключ. Но, представь, дверь оказалась запертой. В коридоре было тихо. Да и кто может забраться в наш дом?.. Кругом люди. Напротив вы живете, дальше Цветковы, Бороухины… Слышу — у всех спокойно, спят… Я легла. Забываться стала… Вот уже сейчас усну! И вдруг вспомнила: стояла у двери, а закрыть-то ее и забыла. А сама останавливаю себя: заперта дверь, заперта… Вскочила с места — и снова к дверям… Заперта… Легла снова. И не успела закрыть глаза, как опять в голову лезет: не заперта дверь… Ужас! — передохнула Катя… — Всю ночь я бегала к двери и находила ее закрытой, в то время как в голове безотвязно стучало: лезут, лезут, вот откроется дверь… Только к утру забылась.

«Что сказать Кате? — думала Александра. — Посоветовать обратиться к врачу?» Она понимала, что Катя больна и причиной болезни была окружавшая ее обстановка. Нельзя же жить ради вещей, ради того, чтобы заботливо обслуживать мужа! Александра знала, какой предупредительностью и нежностью окружала Катя Дмитрия Шершавина. Сегодня ночью он должен приехать, и Катя не заснет ни на час, дожидаясь его, и к его приходу будет готово все: и ужин, и чай, и горячая вода для мытья, и разобрана мягкая кровать. Александра на ее месте все по-иному бы сделала, и ее уж не тревожила бы какая-то самооткрывающаяся дверь.

— Ты напрасно, Катя, не служишь. Это тебе дало бы независимость.

— Если бы у меня был ребенок, — горячо ответила Катя, — я была бы всем довольна. Мне больше ничего не надо бы… Пять лет замужем — и не иметь ребенка!..

Александре хотелось сказать, что в плену, каким бы он ни был, будь это зависимость от врагов или собственного мужа, если и родятся дети, то это будут или деспоты или подкорные и забитые, но никак не веселые, жизнерадостные, какими должны быть ребята. Но она промолчала. Положение Кати Шершавиной напомнило ей то, о чем ей не хотелось вспоминать, что чуть было не поставило ее самое в порабощенное состояние.

— Я расскажу тебе первой о том, о чем ни мужу ни кому-либо из родственников не говорила, — сказала Александра. — Я была замужем семь лет тому назад… Жила с человеком, которого не хотела бы больше встретить… Он мучил меня так же, как мучит тебя Дмитрий… Не протестуй, Катя! Это, верно, мучение под флагом любви. Он говорит, что любит тебя, а ты признаешь это любовью…

— Я не понимаю тебя, — перебила Катя. — Мы говорим на разных языках. И делаем разное…

Катя смутилась. Ей было теперь стыдно за свои переживания, и она жалела, что поделилась ими с Александрой.

«Лучше пережить все одной» — подумала она.

Александра поняла ее состояние.

— Катя, извини меня, ты нежнее, чем я ожидала. Я иногда груба. Ты рассказала мне о своих невзгодах, и я поделюсь с тобой самым интимным. — И Александра начала говорить о том, что произошло с ней семь лет тому назад, когда, она встретилась с Пепеляевым, красивым, привлекательным малым; она полюбила, жила с ним, не могла пробыть дня без него… А потом она узнала его по-настоящему… Сколько мук перенесла она от него! Насмешки, издевательства… Она была его рабой, его собственностью, и как было сладко переживать это сначала, так гадко и противно было потом…

— Даже Алексею я не говорила об этом. Кто знает, как он отнесется к моему прошлому! Мы любим друг друга, и стоит ли расставаться из-за того, что пережито! В особенности не говори Любовь Михайловне, — предупреждала она. — Она может испортить много крови; она наслаждается, когда делает другому больно. Как-то она рассказывала Алексею, что я гуляла с Сенькой Новиковым…

— С Сенькой?.. — удивилась Катя, придвинувшись ближе. — А не…

— Не знаю, — не заметила движения Александра, — кто передал Любовь Михайловне о том, что Сенька, — помнишь, в твои именины, — проводил меня до дома… И только. Парень он неплохой, но не в моем духе. Хвастун и щеголь! Голова крепкая, но пустая…

— Конечно, какой Сенька мужчина! не серьезный! — перебила Катя. — Я слышала, тебя связывают с другим…

— Еще с кем? — засмеялась Александра.

— Болтают о Гуторовиче…

— Тихон Петрович! — вскричала Александра и звонко расхохоталась. — Да ведь этот весь во власти производства! Депо для него — невеста. Он одинокий человек. С ним приятно поболтать. Он зайдет ко мне, сядет в угол и без конца твердит о работе. Если его не перебивать, он готов круглые сутки проговорить — и все о деле. Он отдыхает у меня.

В дверь постучали.

— Да! — крикнула Катя. Александра живо взглянула на нее.

«Крепкий еще голос, — подумала она, — в люди бы вывести — совсем окрепла бы бабочка!»

В дверях стояла сгорбившаяся фигура Гуторовича; по лицу расплывалась смущенная улыбка; он, видимо, рад был видеться с Александрой и вместе с тем боялся быть в тягость.

— Тихон Петрович! — весело приветствовала Александра, протягивая руки. — Легок на помине! Рассказывай, что нового?..

Гуторович с места в карьер возбужденно выпалил новости:

— Моя должность заведующего ремонтом упраздняется! Средний ремонт будет производиться исключительно на заводе. У нас только промывка, оздоровительный ремонт и текущий. Роль начальника депо укрупняется. Прежде он был только заведующим мастерскими. Перестройка партработы, — упор на звено, — перестройка профработы, перестройка снабжения — вот задачи. И, представь, я наметил все это, хотел высказаться. Но… — улыбнулся Гуторович застенчиво, — меня предупредили. Да, знаешь, меня переводят на завод заведывать ремонтом.

— Ты рад? — спросила Александра.

— Очень, — ответил он. — А главное, теперь я уж не собьюсь. Стыдно вспомнить, как однажды на собрании машинисты высмеяли меня, назвав «пупом, вокруг которого вертится советская техника»…

— Значит, были правы Рудный и Вахонен, заставившие тебя повозиться с дооборудованием канав? — спросила Александра.

— Конечно. В этом было знамение времени. Мы ведь везде и всюду пользуемся техникой и феодальной эпохи, и развитого капитализма, и строящегося социализма. В сельском хозяйстве, например, на одних и тех же полях работают трактор и плуг, а то еще соха и катерпиллер, коса и комбайн; а у нас в транспортном хозяйстве деревянные клетки, заменяющие домкраты, и электрическая подъемка… Я хотел иметь сразу электричество — и в этом ошибся. Рудный и Вахонен через деревянные клетки подошли к электричеству… Еще новость. Новое депо будет строиться с расчетом на электровозы. Понимаешь, через пять лет Мурманка должна быть электрифицирована…

— Катя, — сказала Александра, — пойдем на кухню, приготовим герою производства кофе, — улыбнулась она Гуторовичу. — Ты будешь дожидаться меня здесь или перейдешь к нам?

Гуторович вместе с ними вышел из комнаты Шершавиных и перешел в комнату Алексея.

На кухне Алексея остановила Катя Шершавина.

— Вы со станции? — спросила она. — Не знаете, скоро придет пассажирский?

— Пришел, — ответил Алексей.

Из комнаты Цветковых вышла Любовь Михайловна. Она тоже справилась о прибытии товарного поезда, который должен был вести Александр Иванович. Алексей не знал.

— Погода такая, — вздохнула Любовь Михайловна. — Ветер, дождь… Тяжелая служба…

— Служба самая здоровая, — сказал Алексей. — На воздухе… хорошо оплачивается. О чем вздыхать?

— Опасная!.. Каждую поездку беспокоюсь о муже, — ответила Цветкова. — Да… Нынче уж очень плохо стало. Одним воздухом в поездке и дышат.

— Что так?

— Прежде я в сундучок мужа наложу колбаски, пирожков, яиц… Сытехонек едет. Тепло одетый.

— Ну, на этот счет мне с вами не договориться. Не надо клеветать, Любовь Михайловна!

— Ах, я клевещу? — презрительно поджала губы Любовь Михайловна. — Доказывать вы мастера! На словах — все у вас есть, а на деле?.. Очереди! Весь день только по очередям и крутишься… Вы что сегодня на ужин готовите, Катя? — с любопытством заглянула она в кастрюлю и шопотом спросила о чем-то, чего Алексей не расслышал. Катя утвердительно мотнула головой. Цветкова ахнула от восторга.

Алексей открыл дверь своей комнаты. Гуторович и Александра пили кофе, сидя за столом друг против друга, и оживленно о чем-то болтали. Александра смеялась, Гуторович также был возбужден; на его бледном лице играла довольная улыбка.

— Садись пить кофе, — встретила Александра весело.

Алексей задержался у дверей, снимая намокнувший, тяжелый пиджак. Ни разу в жизни он еще не чувствовал в груди сердца: оно билось спокойно, не напоминая о себе. Сейчас, помимо его воли, вся кровь бросилась в голову, сердце стучало, он задыхался от бешенства. Что им, женщинам, надо?.. Не нужен, разлюбила?.. Скажи! Но зачем же тайно, воровски?..

— Что же ты застрял? — обратилась к нему Александра. — Что с тобой?.. — вскрикнула она, заметив его искаженное от ярости лицо. Алексей криво усмехнулся.

— Хорошую картину видел в клубе… Пат и Паташон… Здравствуй, Тихон Петрович! — пожал он руку приподнявшемуся Гуторовичу.

Александра, пристально глядя на Алексея, молча подала чашку кофе. Он сел и, бренча ложкой, положил кусок сахара.

Наступило молчание. Все чувствовали себя неловко. Гуторович, смущенный, поднялся из-за стола, собираясь уходить. Александра не задерживала. Возясь с чашкой, Алексей шумно пил. В настороженной тишине это бренчание чашки вызывало раздражение. Нервы Александры не выдерживали…

По коридору послышались грузные шаги, и раздался сердитый, с хрипотой, голос Шершавина:

— Ломовые извозчики, а не машинисты!.. — прибавив ругательное слово, кричал Шершавин. — Им бы на старой кляче за водой ездить, а тоже лезут на паровоз…

— Что такое, Митя? — слышались восклицания Кати.

— То!.. Чорт их надавал, деревенщину!.. Механики! — передразнил он и спешно вошел в свою комнату. — Крушение!.. Вот что! — крикнул он на весь дом.

Алексей и Гуторович мгновенно вскочили с мест и устремились к Шершавиным. Александра, бежала за ними.

Любовь Михайловна, тоже слышавшая приход Шершавина, мчалась узнать подробнее о происшедшем. У нее был в поездке муж. Уж не он ли попал в крушение?..

— Двадцать вагонов под откосом, — скидывая пальто, отдуваясь, громко сообщал Шершавин Алексею и Гуторовичу. — Обрыв на уклоне… Хвост нагнал, не могли удрать… Горе-механики! Васька Буслаев — на паровозе без году неделя… Кочегара на-смерть дровами задавило. Двух кондукторов… И, сукины дети, как правят машиной?!. — негодовал он. — Не умеешь вести состав — не берись! Двадцать вагонов!.. Три жертвы! Что вы, партийцы, смотрите? — обращаясь к Алексею и Гуторовичу, выпалил он с яростью. — Разве можно сажать на паровоз человека без практики, без знаний? Васька Буслаев ведь только два года на паровозе, а уже машинист! Раньше по пяти лет помощником ездили. Это еще кончившие техническое училище! А которые из кочегаров — десять лет трубили на паровозе, прежде чем им регулятор доверят. Разобьют весь транспорт такие ударники! — Возбужденный Шершавин, бранясь, ходил по комнате.

— Александра Ивановича видели? — спросила от дверей Любовь Михайловна.

— Что ему сделается?!. — грубо ответил Шершавин.

Катя хлопотала около стола с приборами, приготовляя мужу еду. Он всегда ругался, когда к его приходу не все было готово. Шершавин тяжело рухнул на стул, так что под ним затрещало.

— Скорей в депо! — рванул Алексей за рукав Гуторовича. — Узнаем точно!.. Там известно!

Они наскоро оделись и бросились бежать что есть силы. На улице хлестал косой дождь. Ветер рвал железо на крышах.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

На другой день в клубе было заседание линейного суда. Судили бригаду Цветкова за сожжение предохранительных пробок и порчу паровоза. Кроме Цветкова привлекались к ответственности и другие нарушители труддисциплины.

Происшедшее ночью крушение товарного поезда взбудоражило все население поселка. Везде и всюду только и говорили о крушении, о самом страшном, что может случиться с каждым железнодорожником. Причиной этого крушения одни считали неопытность машиниста, другие — скверное состояние пути, третьи указывали на неслаженность работы паровозной и кондукторской бригад. «Легаши», как в шутку называли кондукторов, обвиняли в крушении машиниста, паровозники валили вину на кондукторов. На место крушения срочно выехала комиссия; результатов ее работы ждали с нетерпением.

На заседание суда пришли все свободные от работы железнодорожники. Александр Иванович Цветков признал свою вину и просил достойного наказания, чтобы и другим не повадно было пить водку во время работы; он же впредь обещал честно исполнять свое дело. Держался он степенно, с чувством достоинства, но глядел в одну точку — в глаза председателя; ему было совестно оглянуться на присутствующих в зале машинистов. Андрюха Шкутов угрюмо отвечал суду, сваливая вину на Цветкова, который, по его мнению, как машинист ответствен за весь паровоз. Никодим Малышев при опросе громко буркнул:

— Я на тендере спал!.. Моя вина какая?.. В будку-то машинист не пускал, говорил: всяк сверчок знай свой шесток!.. У меня буксы тендера в порядке были. А до паровоза мне какое дело? Я не учен!.. Они больше знают, — указал он на Цветкова и Шкутова. — Мое дело маленькое, свою службу знаю. Накидал к топке дров — и никаких гвоздей!..

Приговор суда: сместить Цветкова из машинистов в помощники сроком на один год, Шкутова из помощников в кочегары на два года, а Малышева из кочегаров снять в чернорабочие — был встречен с удовлетворением. На бригаду кроме того накладывался штраф: стоимость нанесенного дороге убытка.

У себя дома Александр Иванович на вопрос жены, останется ли он здесь или переведется на другую дорогу, чтобы отбыть наказание среди незнакомых людей, — Любовь Михайловна, сама любившая почесать язычком, больше всего на свете боялась огласки, — строго взглянул на нее и ответил сурово:

— Здесь случилась беда, здесь и исправлять ее буду!

Потом взволнованно, переходя на крик, — чего никогда с ним не бывало, — отрезал:

— Что я, не рабочий, что ли?.. Пятнадцать лет на паровозе! Надо себя держать твердо! Темпы, диктатура… Раз надо — значит надо! Против силы не пойдешь… Неси обед!.. Да ты у меня перестань трепать языком! — остановил он Любовь Михайловну. — Зачем про Алешку Юртанена сплетни распускаешь?.. Знаю… язычок! — И, прежде чем жена начала защищаться, крикнул: — Молчать!..

Любовь Михайловна со вздохом вышла на кухню. Всю дорогу, идя с ней из клуба, Александр Иванович не проронил ни слова — и вдруг такой разговор… Никогда она еще не слыхала от мужа такого тона. Что с ним случилось?.. Неужели испугался?.. Подумаешь! жалование будет получать меньше! Точно мы и так не проживем лучше, чем другие! Слава богу! — с наслаждением подумала Любовь Михайловна про свои запасы.

Шкутов в этот же вечер, сразу после суда, подал заявление об увольнении с работы.

— К чорту!.. Башку свернешь на паровозе!.. Крушение за крушением! Не найду другой работы, что ли?.. Меня в Химкомбинат примут — еще больше зарплаты положат, — вызывающе сказал он дежурному по депо. И ушел, хлопнув дверью.

Дежурный крикнул ему вслед:

— Не принимаю, заявления! Иди к Рудному или Гуторовичу — их это дело.

— А не твое дело, так и не мое!.. Пошли вы ко всем чертям! — повернулся Андрюха и вышел из депо.

Спустя некоторое время два кочегара тоже подали заявления об увольнении. Их вызывали в поездку; они выложили на стол дежурного по грязному клочку бумаги с отказом от работы.

— Везде делов хватит, — твердили они. — У нас дети… Кочегара-то Еремина на-смерть дровами зашибло.

Дежурный отправил их к Гуторовичу, сдававшему дела новому начальнику депо.

Гуторович по постановлению районного управления переводился на другую работу в главные мастерские заведующим средним ремонтом. Средний ремонт по приказу дирекции переходил в ведение главных мастерских; в основных депо предполагалось производить только промывку паровозов и оздоровительный ремонт, менее сложный, чем средний. За последние три месяца под руководством Гуторовича было отремонтировано двадцать паровозов, что составляло около половины всего парка, и это было огромным подспорьем для главных мастерских, забитых в то время работой. Новое оборудование главных мастерских позволяло теперь дороге освободить районные депо от непомерной и в то же время нерациональной нагрузки; ремонт паровозов в недостаточно оборудованном депо обходился слишком дорого по сравнению с электрифицированными мастерскими. Таким образом, во-время осуществленный план Рудного отремонтировать паровозы своими силами сыграл большую роль в деле оздоровления паровозов. Рудный, правда, вовсе не рассчитывал на помощь извне, а думал перебрать все паровозы своими силами, но был очень доволен, когда из дирекции был дан приказ об отправке паровозов, требующих среднего и капитального ремонта, в главные мастерские. Перед депо сейчас стояла самая важная задача — беречь паровозы, а это заставляло обратить самое тщательное внимание на текущий ремонт: незамеченная во-время маленькая поломка была угрозой для машины выбыть из строя. Недостаток инженерно-технических работников не позволял оставить Гуторовича на текущем ремонте; на это дело ставился опытный мастер из слесарей.

Гуторович с сожалением расставался с депо, в котором он научился работать серьезно. Сколько раз он срывался, подымался вновь, надеялся и терпел неудачу? Последнее время он даже лучшего работника — Рудного — назвал вредителем. И все почему? Он не умел работать, несмотря на сжигавший его пыл желания как можно шире и новее поставить дело. Сколько было неуместной суетни, торопливости… Проходя с начальником депо мимо канав с подъемными сооружениями, Тихон Петрович с улыбкой сказал:

— Четыре года в этих грязных канавах я умывался, чтобы от разной накипи освежиться!..

— Оборудовано на совесть! Пример для других депо, — ответил не понявший его начальник. — Ты, видать, заботился…

Дежурный привел им в конторку кочегаров с заявлениями.

— Делайте, что хотите! — сказал он и подал еще бумажку Шкутова. — Если по три человека в день будут отказываться в поезда, мне некого будет назначать.

— Значит, не можете работать? — спросил Гуторович, прочитав заявления.

Кочегары молчали.

— Значит, не можете участвовать в строительстве?.. У вас дети, жены, может быть, братья, отцы, матери, и все они боятся за вас?.. Вдруг погибнут такие достойные работнички?.. А?.. — допрашивал Гуторович сердито.

— Что смеетесь? — сказал один из кочегаров зло. — Сказано, не хочу — и все! Издеваться нечего, не прежняя пора!

— Вот именно не прежняя пора! — вскричал Гуторович. — И как вам не стыдно быть дезертирами с трудового фронта! Рабочий класс борется, стиснув зубы, за победу…

— Зубы-то не заговаривай, — перебил его все тот же кочегар. — Без тебя знаю, что делаю.

— Так, — понизил голос Гуторович. — Прекрасно! Значит, отказываешься от работы?

— Да, — мрачно ответил кочегар.

— Можешь итти! Но только запомни, — наказал он, — тебе скажут в другом месте: не нужен, — хотя бы ты и хотел остаться!

Оставшийся кочегар мялся с ноги на ногу перед столом Гуторовича. Это был веснущатый, круглый парень. Гуторович усадил его на стул напротив себя. Он не стал спрашивать, хочет ли он остаться на работе или нет, а начал говорить о необходимости учиться — не только чтобы знать паровоз, а и вообще разбираться в жизни по-настоящему, самому научиться быть хозяином дела, чувствовать себя самостоятельным и крепким во всех отношениях… Парень пыхтел, не глядя на Гуторовича, и, наконец, не выдержал.

— Меня приятель сбил, — вымолвил кочегар тихо. — Я бы и не подумал. Он говорит, везде сейчас много работы…

— Знаю, — ответил Гуторович. — Человек ты, я вижу, недавно из деревни. Нечего греха таить, машины боишься?

— Верно, чорт ее!.. Гудит страшно!..

— Вот! Гудит!.. Машину человек выдумал себе на пользу. Ничего таинственного и страшного нет. Видел в депо, мы машину по косточкам разбираем, чистим, чиним?.. Вот, дружище!.. Ты не бойся, а постарайся понять, как устроена машина. На курсы поступи! У нас уже много ребят из кочегаров помощниками машинистов стали. Ездят — не нарадуются… Ты давно ездишь кочегаром?..

— Три месяца.

— Много ли ты знаешь? Дров накидать в топку еще наверное не выучился? — и Гуторович вновь начал уговаривать парня.

Кочегар ушел от Гуторовича, обещав учиться.

— Россия — государство, без сомнения, уездное, — вспомня Максима Горького, заметил Гуторович начальнику депо, когда ушел кочегар.

— Что же ты первого-то прогнал? — спросил начальник.

— У меня глаз выработался. Есть такие — на увещания не идут. Пока не припрет их к стене — не сдадут в своем невежестве. Может быть, таких бы надо за шиворот тащить окультуриваться.

— Смотри! — погрозил начальник. — Как бы завтра еще не пришли с заявлениями об увольнении! Тут надо другие меры.

— Согласен! Я понял тебя, — взялся за телефонную трубку Гуторович и вызвал Вахонена.

Он рассказал секретарю парткома о заявлениях Шкутова и двух кочегаров.

— Шкутов — дурак!.. Мечется парень! Кочегаром не хочется ездить, — говорил по телефону Вахонен. — Но за спиной Шкутова?.. Понимаешь?.. Крушение ли, ликвидация ли безработицы… Все используется… Приходи с Кенсориновым. Комсомол в этом случае здорово поможет. Кампанию «Ответ Шкутову» проведем. Так, что ли?.. Фокина пригласить?.. Нет?.. Да, не стоит!.. Между ног путается! Скоро перевыборы месткома. Есть у меня на примете парень… Хорош!.. Кто?.. Деповский сторож… Глущенко!.. Зря пропадает… Однорукий? Это ничего. Красный партизан!.. Приходи через часик! Сейчас позвоню Рудному… Он на курсах машинистов… Да, да, дело серьезное… Это верно! Шкурников гнать беспощадно! Ребят хороших уговорить… Правильно!.. — и он повесил трубку.

Рудный, читавший лекции на трехмесячных курсах переподготовки машинистов, под конец остановился на теме об экономии топлива. Он самым тщательным образом обрисовал перед машинистами весь путь куска топлива, начиная от заготовки и кончая зольником паровоза. И на этом длинном пути, который проходит кусок топлива, прежде чем попасть в топку паровоза, а оттуда в виде золы — в зольник, — Рудный находил вполне точные источники потерь топлива, устранить которые было невозможно. Виновниками потерь топлива инженер называл и административную нераспорядительность, когда машина работает бесполезно и бессмысленно, и хищения, и плохую конструкцию паровозов, и неумелое отопление, и, наконец, неправильное управление паровозом.

Рудный передохнул, сел на стул и склонился перед записями блокнота. В классе были все знакомые ему лица. Горбоносый Кузичев, широколицый полный Семенов, неизменно хмурый Козлов, весельчак Жигаев, степенный пожилой Саволайнен, Юртанен, был и Цветков, слегка осунувшийся после суда, наконец, полнокровный, со смелым взглядом, Шершавин… Всех их знал теперь Рудный, проработав с ними три месяца. Он не только узнал их знания и умение работать, но знал и заботы и нужды каждого. Трудно это далось. Долго машинисты смотрели на Рудного как на начальника и человека им чужого и были тяжелы на разговор. Иногда с нехорошим чувством отходил он от группы оживленно разговаривающих и вдруг замолкавших при его появлении машинистов. Но Рудный был упорен в своих действиях. Он понял, что через приказы, через работу из кабинета он никогда не наладит хорошо работу тяги, и не отступал. Он знал, что его знания и опыт, переданные в гущу машинистов, в конечном счете побегут десятками поездов, перекликаясь гудками, тараторя колесами… Он был доволен слушателями и преподавал с радостью. Машинисты сами научили его преподавать: останавливаться на каждой детали машины до тех пор, пока вся группа не изучала ее в совершенстве. А говорить с группой он должен быть научиться просто и точно, — этим скорее подвигалось дело, — и он научился. Рудный с усмешкой подумал о первых уроках, когда Александра Николаевна останавливала его, не давая торопиться. Она была права. Он хотел как можно скорее передать свои знания, а нужно было — как можно полнее и шаг за шагом. Сейчас он не боялся за судьбу паровозов — шеренга вскормленных им машинистов была сильна. И, когда машинисты были требовательны в своих расспросах, он ценил и понимал это.

— Юртанен! — после минутного раздумья позвал Рудный, — повтори мне причины потери топлива, зависящие от машиниста.

Алексей встал из-за парты и, вспоминая только что проведенную беседу инженера и свои наблюдения на работе, начал перечислять:

— Неумелая растопка… Дым и искры…

— Иной подумает со стороны: вот, мол, как красиво едет паровоз, — с иронией перебил Шершавин и рассмеялся. — Мол, косы распустила машина, что тебе баба!

— Шершавин, без обеда оставлю, — улыбнулся Рудный. — Не мешай!

— Без обеда — это могу. Без пива… это страшней! Молчу, молчу! — заметил он досадливое выражение Рудного.

— Почему получается большое скопление дыма и искр? — спросил Рудный Алексея.

— Слишком мало воздуха входит в топку.

— А если много воздуха? От этого ведь лучше сгорает топливо?..

— Нет, избыток воздуха охлаждает топку.

— Хорошо. Дальше!

Шершавину было скучно слушать эти перечисления. Кончив техническое училище, он хорошо знал все случаи. Зевая, с насмешкой следил он за Юртаненом — школьником, вытянувшимся перед учителем. Но, взглянув по сторонам, он заметил напряженное внимание остальных машинистов и подавил зевок.

«Ученики» — с чувством собственного превосходства подумал Шершавин.

Рудный остановил Алексея. Ответ он нашел удовлетворительным. Выслушал замечания отдельных машинистов, дополнивших перечисления Алексея, Рудный закончил беседу словами:

— Наша дорога через пять лет будет электрифицирована. В скором времени мы откроем курсы по изучению электровозов. Но и на эти пять лет мы, конечно, не будем такими «мудрецами», чтобы наплевательски относиться к паровозу. Пять лет — срок и не большой и не маленький! Не зная паровоза, можно не только в пять лет загубить его, но и в пять минут. Зная же паровоз, за пять лет можно сохранить его и при помощи его ускорить введение новых собратьев по передвижению — электровозов. Тем и закончим нашу беседу, товарищи!

В дверь класса постучали, и, запыхавшись, вошел Вахонен.

— Я на минутку задержу, — остановил он машинистов, собравшихся уходить. — Здорово, дружище Рудный, — поздоровался Вахонен спешно. — Дело весьма серьезное! — обратился он к машинистам.

— Давай скорей! — зашумели в комнате. — Поздно уже!

— Есть хочется!

— Мне скоро в поездку!

— Дело вот в чем, — сказал Вахонен громко. — Вчерашнее крушение используется классовым врагом. Понимаете? Классовый враг бьет на трусость. Теперь, мол, везде довольно работы, нигде не пропадем, везде паек получим!.. Понимаете, на улучшении жизни рабочих играет классовый враг! Под руководством партии рабочий класс начал жить лучше, и даже на этом враг хочет сорвать наше строительство. Бежать от опасной работы — вот новый лозунг врага! Сегодня мы получили три заявления об отказе от работы. Какие причины?.. Крушения, мол, на железной дороге, найду работу безопасней. Я не говорю, что эти заявления подали классовые враги, нет!.. Но за спиной их безусловно не дремлет враг. Самая мысль эта об опасности машин — контрреволюционная. Этак работа около каждого двигателя, будет это паровой или электрический, опасна… Что это?.. Мысль эта — бунт против машин. Долой машины, около них опасно! Возвращение к прадедовским временам?..

— Ох, уж эта деревенщина! — процедил с отвращением Шершавин. — Наверно подали заявления кочегары, недавно поступившие? — спросил он.

— О! так нельзя, так нельзя, — погрозил пальцем Вахонен. — На деревенщину целиком вину не вали! Это загиб! И чистокровный пролетарий может найтись с таким же душком. Несознательность на поводу классового врага — вот как надо расценивать это дело. Подали заявление помощник Шкутов и два кочегара. Они действительно недавно из деревни.

— Шкутов Андрюшка?.. — удивился Цветков. — Да ведь его сегодня за проступок наш на два года в кочегары сняли! Как же так?..

— А вот так. Взял да с паровоза и удрал! Наплевать, мол, мне на ваше понижение, — ответил Вахонен. — Ты вот как думаешь поступить? Тебя тоже сняли из машинистов?

Александр Иванович от волнения покраснел, как школьник. Его задели слова секретаря. «Эх, сколько стыда перетерпеть приходится! А все из-за чего?.. Промах допустил! Андрюха этот водки подсунул!» — думал он.

— Что скажешь, Александр Иванович? — переспросил Вахонен.

Цветкову хотелось сказать многое, но, чувствуя на себя взгляды всех присутствующих, он смутился и не находил слов от волнения. Ему вспомнились собрания, на которых чистили партийцев. Он не пропускал ни одного человека и неизменно задавал язвительные вопросы, любуясь стеснительным положением проходившего чистку. Честолюбие играло в его характере главную роль, и этим главным надо было поступиться. Он был виновен, признал свою вину и осужден. Александр Иванович хотел вновь чувствовать уверенность в своем положении. Он набрался духу и громко ответил:

— Не сдам, товарищ Вахонен! Дано мне испытание — вынесу с твердостью! — На мгновение он заколебался, покраснел еще более, голос его задрожал. — Вел жизнь я неподходячую для пролетария… да… был грех, и спекулировал… Но службу исполнял честно. Да, честно!.. За пятнадцать лет это первый случай со мной — пробки сжег!.. Стыдно, товарищи… верно!.. Кого хочешь возьми… На суде я сказал сегодня: — виновен! Виновен и наказание, положенное на меня, отбуду! — Он передохнул и продолжал уже тверже: — Метаться — не в моем характере, менять службу не стану. А что касается опасности работы на паровозе, так скажу, что все от себя зависит, как себя поставишь. И думаю, товарищи: начали мы сами жизнь свою создавать — спускать не надо. А я еще думаю о себе так: отбуду наказание — и в партию заявление подам. Как она скажет, не знаю. Ответ же я дал.

— Браво! — крикнул Шершавин. — Ты, брат, агитатором скоро будешь!

— Может, и буду, — рассердился Цветков на грубое восклицание Шершавина. — Был у меня приятель Серов, тот с вредителями спутался; я на производстве нарвался на беду. Почему это?.. Потому что партию плохо слушались. Подсмеивались много… Вот, Дмитрий Сергеевич! Смотри, как бы и тебе не пришлось очутиться на моем положении — попыхтеть, как сегодня, — ответил он Шершавину.

Вахонен и Рудный улыбались, слушая руготню машинистов. Это был разговор по душам. Они вспомнили свой недавний разговор по душам и знали ему цену.

Домой Алексей шел вместе с Шершавиным и Цветковым. Погода начинала изменяться. Полоса дождей прошла. В воздухе было тепло. От реки поднимался туман; он полз к вершинам гор и исчезал среди белых снеговых вершин. Несмотря на поздний час вечера, было светло. Хорошо были видны разбросанные по всему полуострову постройки, все в окружении лесов и материалов. Ночные сторожа тяжелыми неповоротливыми фигурами появлялись на фоне построек. Между строениями кой-где виднелась темная гладь залива; трепетное мерцание ряби было наполнено блестками лунного света. Алексей слушал машинистов, продолжавших спорить, и думал о том, что каждый из них не прав, и ему казалось странным, что двое взрослых и умных людей не замечают этого. Шершавин с гордостью заявлял о своем умении работать и не признавал за людей тех, которые не могли с ним равняться знаниями; Александр Иванович, настроенный непротивленчески, совершенно умалял свой опыт.

— Нынче все учатся… Результаты — пшик!.. Крушения делать учатся, — произнес Шершавин запальчиво.

Алексей больше не мог оставаться безучастным; Шершавин пересаливал, расценивая себя слишком высоко. Правда, он был лучшим машинистом, не раз премированным, но вел себя вызывающе и в депо и в частных встречах.

— Никто не оспаривает твоих знаний, Дмитрий, — заметил Алексей спокойно. — Ты больше знаешь, другой — меньше… Никто не уравнивает тебя с теми, кто не равен тебе. Ты водишь пассажирские поезда, другой и для товарных не годится — на маневрах околачивается. Но ты глубоко ошибаешься в своем самомнении, не додумываешь до конца. Почему ты думаешь, что тот, который сейчас меньше твоего понимает толк в паровозах, через пару лет не догонит тебя?..

— И перегонит?.. — перебил Шершавин язвительно. — Противно слушать! О чем бы ни говорили, без са-мо-го но-овейшего, — протянул он, — термина не обойдутся! Слов, что ли, в русском языке не стало?

— О словах скажу после, — улыбнулся Алексей, — можно, если хочешь, и другими заменить… важно, чтобы ты понял меня. К примеру, Шурка Верюжский через пять лет инженером будет. Ты, пожалуй, не сумеешь окончить вуз… года ушли… семья… не захочешь: мало ли причин!.. А таких Верюжских много. И будешь ты меньше их знать. Они перегонят тебя.

— Опять! — воскликнул Шершавин с досадой.

— Ну, тогда, голубчик, тебе не нравятся не одни слова, — сказал Алексей серьезно. — Кой-что немаловажное тебе не нравится. Скажи прямо!

Шершавин молчал.

— Ты ведь из техников, близок к инженерству, может быть, живал и лучше, чем теперь?..

— Жил, да! До революции я триста рублей в месяц зарабатывал, — сердито вставил Шершавин.

— Я знаю, когда ты зарабатывал много. Будь прям перед собой!.. Ты в империалистическую войну много получал денег. Тогда, когда железная дорога на фронт работала… Ясно, буржуазия платила хорошо тем, кто ей был нужен! Но ведь, Дмитрий, ты получал тогда за счет других… и только! Ты разве хочешь этого теперь! Ты ведь гордый!.. Гордость твоя не должна допустить до этого… И потом получать за счет других партия и рабочий класс не позволят, — добавил Алексей сурово.

— Смотрю я на вас, партийцев, и удивляюсь, — промолвил Цветков, шагавший рядом с Алексеем, — и на все у вас ответ есть. И занятно еще то, что спроси другого партийца о том же — ответит так же, почти так же. Почему это?

— Шпигуют их, — откликнулся Шершавин.

— Как ты зол сегодня! — упрекнул Алексей. — Конечно, партия дает установку. А главное в том, что партия права во всем. Она очень глубоко ставит анализ всем событиям, подумать есть над чем. Ну, а я?.. Я очень многого еще не знаю… мне надо учиться!

— Так же вот, как ты сегодня перед Рудным потери топлива перечислял? — засмеялся Шершавин. — Точно в первой ступени: дважды два будет четыре, дважды три…

— Что ж, и поперечислю! Иное следует и заучить, пока не разберешься сам. Конечно, лучше было бы, если бы так вот всё и вся было понятно… Не сразу!

Они подходили к дому. Свет в окне Шершавина говорил о том, что Катя поджидала мужа; в комнате Алексея свет был погашен.

— Моя женка не ляжет спать до меня… — сказал Шершавин, самодовольно указывая на окно.

— Моя спит, — ответил Алексей.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Взамен Цветкова на паровоз Алексея назначили Саволайнена, пожилого опытного машиниста. Алексей был очень доволен этим назначением. Они осмотрели вдвоем машину и обменялись мнением насчет ее состояния. Алексей помог Саволайнену заправить паровоз в очередную поездку и вместе с ним проехал от депо на станцию.

Отъезжая к составу, Саволайнен помахал на прощание рукой. Алексей долго глядел вслед уходившему паровозу. Ему всегда становилось грустно, когда его паровоз уходил в путь; он чувствовал себя тогда как бы капитаном, оставшимся на берегу, когда судно уплывало за горизонт… К этому примешивалось еще чувство недоверия к спаренной бригаде. Из уважения к опытности машиниста он старался гнать от себя это нетоварищеское чувство, но помощник Пухкало, грубый и неотесанный парень, не нравился ему. Алексею казалось, что Пухкало своим небрежным отношением к делу сорвет все их начинания. Он с Саволайненом объявил паровоз хозрасчетным: надо было ежемесячно дать норму пробега, не пережечь топлива, не расходовать лишних смазочных веществ. Помощник Пухкало смотрел на все это спустя рукава.

Сегодня на заправке Алексей видел, что помощник поленился сделать для масленки настоящий шерстяной фитиль, а сунул взамен его клочок пакли на проволочке, и Алексей долго убеждал помощника сделать иначе. Пухкало сначала упрямился, потом начал ругаться и лишь при настойчивости Алексея, ворча, вставил новый фитиль.

За этим фитилем машинист Алексей видел сгоревший подшипник, недоставленный во-время груз и срыв плана работ, а помощник Пухкало заявлял о придирках к нему, молодому рабочему, со стороны старого паровозника.

— Мне двадцать пять лет, тебе двадцать три… Подумаешь, малолеток! — сказал Алексей. — Если бы на твоем месте был даже машинист Саволайнен, — он, правда, не сделал бы так, как ты, — я и то указал бы ему на ошибку. Не надо сердиться! — И Алексей не преминул пояснить, какой толщины нужно вставлять в масленки фитиля, чтобы смазка подавалась в нужное место в достаточной, но и не излишней мере.

Алексей стоял на платформе и следил за уходившим по первой линии к концу станционных путей паровозом, управляемым Саволайненом. Паровоз прицепили к составу, и бригада сошла на землю осмотреть последний раз перед отправкой движущиеся части машины. Главный кондуктор нес со станции жезл. Младшие кондуктора стояли на своих местах, на тормозных площадках.

Над паровозом показалась тонкая струйка пара, разлетелась воронкой кверху, завилась кружочком, и до Алексея донесся мощный гудок, взбудораживший предвечернюю тишину.

По всему составу прокатилась легкая дрожь, — вагоны, тронулись, зарокотали колеса, и, вытянувшись в строгую, тугую линию, поезд пошел на север по ложбине между отвесными скалами. Алексей проводил взглядом убегавшие вагоны; на повороте пути он последний раз услышал знакомый гудок своего паровоза, и поезд скрылся из виду.

«Как то съездит Саволайнен!» — подумал Алексей. Недавнее крушение было еще памятно.

Проводив Саволайнена, Алексей решил заглянуть в брехаловку.

В брехаловке теперь дежурили по две бригады в смену: больше не требовалось — машинисты лучше следили за своими паровозами, и количество дежурных бригад было сокращено. С Екимовым работал помощником Бороухин, а со старшим Кузичевым стажировал Мишка, в кампанию комсомола по набору рабочей силы на транспорт изъявивший желание стать помощником машиниста.

В брехаловке обсуждали причины недавнего крушения.

Вбежавший в вагон Мишка прервал разговор. В руках его был чайник с кипятком. Лицо его сияло от восторга, точно случилось что-то особенное, поразившее его неожиданностью.

— Видел сейчас!.. — возбужденно рассказывал он. — За кипятком вместе стояли… Затылки во!.. Здоровенные ребята! — Он зажал кулак, потряс им перед носом Алексея и надул щеки, желая, видимо, показать этим всю силу виденных людей.

— Иностранные рабочие… — говорил он, волнуясь. Что твои мерины… А один махонький, и весь-то с кулачок… сухонький… в клетчатой рубашке, и подтяжки сверху… Бритые все… В Химкомбинате будут работать…

— Теперь везде много иностранцев, — равнодушно протянул Бороухин как о вещи обычной и давно уже виденной.

— Выжимает их за границей безработица, — заметил Екимов.

— Поучиться есть чему у них. Умеют работать, — сказал Кузичев. — Культура…

— Хотелось бы побывать за границей, — вздохнул Мишка.

— Для таких, как ты, ничего хорошего там нет, — заявил Кузичев. — Подметалой на улице — и то бы не взяли: рожей не выйдешь. Безработным голодал бы…

— Ты почем знаешь? Был, что ли, там? — задорно спросил Мишка. — Образование за границей-то, люди все говорят по-иностранному… нашему брату ничего не понять: слушаешь, уши развесив, и хоть бы слово… Таля-таля-таля!.. Может быть, они тебя ругают.

— Вот дурень! — рассмеялся Кузичев. — Да за границей и свету кругом — только стены каменные, а сверху дождь моросит…

— Ну?!. Только стены и дождь? — От удивления у Мишки стали круглые, непонимающие глаза.

Кузичев улыбался хитро, и глаза его искрились. Мишка допытывался:

— Ты разве был за границей? Может ли быть, чтобы только стены кругом каменные и все время дождик моросил?

— Не вру, — серьезно ответил Кузичев с лукавой усмешкой на лице. — В Англии я был, доподлинно знаю.

— Был ты в Англии? — воскликнул Мишка. — Расскажи!

— Изволь, — охотно согласился Кузичев, наливая в кружку кипяток.

— Говорить-то в сущности не о чем много, — начал он. — Я сказал, что в Англии только и есть, что голые стены да туман… И это верно, я только это и видел. А дело было так. В девятнадцатом году под Плесецкой попал я в плен к англичанам. Командовал я тогда ротой. Взяли. Хотели расстрелять. Потом через Архангельск направили нас (несколько человек было красных командиров) морем в Лондон. Долго ли, коротко ли, как говорится в сказке, приехали в Лондон. Что я видел, пока ехал? Скажут, море, чужие страны?!. В трюме без единого окошечка сидел, видел только стены кругом. В Лондон привезли ночью. Сразу же — в крытый автомобиль. Живо через весь город в тюрьму представили. Обходились вежливо, по-культурному, — едко усмехнулся он, — обижаться нечему. Поили, кормили: утром кружку кофе с галетой, на обед — суп из консервов, на ужин опять кофе и галета.

— Здорово, кофе! — перебил в восхищении Мишка.

— Да, брат, кофе, — протянул Кузичев. — Но только не разопьешься его по-нашему: кружка — и не проси больше. Досыта не напоят и с голода не уморят. И жили мы так-то девять месяцев: кругом стены, а на прогулку выпустят — все дождь моросил, прогуливаться не часто давали. У меня и осталось в памяти, что в Англии кроме тюрьмы других помещений нет, а кроме дождя другой погоды тоже не предвидится.

— Климат! — вздохнул сзади Кузичева Бороухин.

— Вот и вся Англия, и рассказывать больше не о чем. Прожили мы в тюрьме девять месяцев, и нас обменяли на ихних офицеров, попавших к нам в плен. Возвращались на пароходе, тоже в трюме, через Швецию и Финляндию. Приехали и через неделю-две опять на фронт поехали. Как будто за границей и не бывали. Может, кто другой бывал, расскажет? — закончил Кузичев.

— Я во Франции был, — отозвался Бороухин.

— Ну? — затрепетал Мишка в надежде узнать о загранице больше, чем рассказал Кузичев.

— Давай, говори! Интересно! — заинтересовался Алексей, не ожидавший такой прыти от Бороухина.

— У меня рассказ другой будет, — говорком начал Бороухин. — Я, братцы, не в трюме ехал, нет! Я, братцы, с треском, с шумом, с музыкой, с речами. В четырнадцатом году отправили нас — два полка — во Францию на помощь союзникам против Германии. Провожали с подарками… Весело так… Братва шумит. Выехали в море, выпили. Трепака на палубе откалывали. Долго ехали. Привезли нас в Марсель, — на Средиземном море порт французский. Встречу нам закатили торжественную. Погода чудесная. Француженки эти самые нас виноградным вином угощали. Наш брат одолевает много. И вот они удивляются: чудо-богатыри какие, по четверти вина выпивают!.. А ихние мужчины больше бутылки не выпьют за раз.

— Неужели с виноградного, с бутылки валятся? — озадаченный, спросил Екимов.

— Ей-бо!.. У нас находились гвардейцы, которые, не отрываясь, по две четверти выпивали ихнего вина. Нальют ему в ведро, он и тянет на один дух. Приходили смотреть… Дивятся… Живем, братцы, веселимся. Почтение нам оказывают, гулять водят, — не жизнь, а масленица.

— Еще бы! Защитники приехали! Герои!

— Да, герои… Отдохнули мы с дороги. Потом, понятно, на фронт, на переднюю, конечно, позицию. Ну, и начали воевать… Три годика на передней линии и пробыли. Что народу полегло — страсть… Забыли мы и веселую встречу… Видим, продало нас царское правительство…

— Гады… — вставил Мишка с негодованием.

— Прослышали мы про революцию в России, — продолжал Бороухин, — пошло братание, и не захотели мы воевать больше. Так что они сделали?.. Отвели нас в лагерь… Куда девалась и вежливость и угощение виноградным вином… Приставили к нам сторожами негров, а над ними капралов из французов. Ну и шпиговали же они нас! Чуть что — расстрел. Запуганные были эти негры, затравленные, зверями выглядели. На голодный паек нас посадили. Месяца два морили: вода и махонький кусочек хлебца из кукурузы за день. Как тень ходили… Болезни промеж нас начались… Смотрим, один умер, другой… И наконец приходит решение. Три условия нам дали: первое — на передовую линию; второе — в колониальные войска; третье — в тюрьму…

— Полнейшая свобода. Выбирай, мол, где нравится тебе околеть! — прервал Екимов.

— Да, братцы, свободная Франция! — вставил Бороухин и продолжал: — А в России, слышим, опять революция… большевики. Рвались мы туда… Вот где бы жизнь свою положить не жалко! Добраться бы только домой… Да где тут, и мечтать не думай! Чуть прослышат, кто большевиком объявился, — расстрел. Ни боже мой, ни слова не скажи против. И выбрал я в колонию ехать.

— И там был?

— В Африке, в Марокко… Два года пробыл.

— А там как?

— Тоже самое: воевали, — с горькой усмешкой ответил Бороухин. — С риффами французы воевали. Риффы эти самые восстание подняли во главе с Абд-эль-Керимом. Долго воевали риффы, упорно сражались… Нас-то в двадцать втором году вернули на родину.

Саволайнен приехал в депо с нагревшимся осевым подшипником. Задержек в пути не было. Благодаря находчивости машиниста подшипник был спасен, и вести состав можно было, ослабив лишь рессору и тем уменьшив давление на подогретую ось. Алексей, встретивший машину, нашел ее в исправности. Помощник Пухкало был перепуган историей с подшипником. Ему теперь было совестно, что Саволайнена, пожилого человека, он заставил на каждой остановке хлопотать около подшипника и рессоры.

Мягкий характером, машинист даже не упрекнул помощника; узнав о случившемся, он исправил недостаток в ходе машины и заботился о нем до конца поездки.

— Хорошо, что пустяками отделался, — заметил Алексей. — Говорил: держи масленки в порядке.

Пухкало потупился и ответил мрачно:

— Кто знал… Со всяким грех случается…

Саволайнен предложил все же осмотреть подшипник. Было около шести часов пополудни. Поездка Алексея предполагалась в два часа ночи, так что можно было уделить паровозу два-три часа. В восемь назначено было перевыборное собрание месткома. Алексей вышел из дому с тем, чтобы уже не возвращаться туда до поездки. После собрания он решил поспать часика два в дежурной. Он согласился осмотреть буксу паровоза. Бригады не хотели, чтобы осмотр буксы и подшипника делали слесаря, так как по договору они исправляли мелкий текущий ремонт своими силами. А кроме того, при перегруженности депо работой слесаря могли задержаться с осмотром, и это сорвало бы поездку Алексея. Сорванная поездка, как шутили машинисты, била производство по финплану, а паровозников по карману. Саволайнен и Алексей, оба опытные машинисты, вовсе не хотели зарабатывать меньше, чем могли бы заработать. Втроем они притащили ручной домкрат и, вскрыв буксу, вынули и осмотрели подшипник. Пухкало вздохнул свободно. Он обещал машинистам в дальнейшем тщательнее следить за паровозом.

Саволайнен собрался итти домой, когда Алексей позвал его на собрание. Но машинист устал, проведя в поездке десять часов.

— Зачем итти? — сказал Саволайнен. — Все равно местком мало заботится о нас. Фокин безустанно твердит, что профсоюзы должны повернуться лицом к производству. Видно, не до рабочих им теперь. Незачем и на собрание итти.

— Ты сталкивался с Фокиным по какому-нибудь делу? — спросил Алексей, пораженный словами Саволайнена. Он знал машиниста как человека, отзывчивого ко всему, что касалось работы и личных дел.

— Стоит ли говорить, раз не рабочие, а производство на первом плане? — нехотя ответил Саволайнен.

— Скажи, в чем дело? Это ошибка Фокина, если он забывает о рабочем, — повторил Алексей.

— Да дело простое, — пояснил Саволайнен. — Я переехал на новую квартиру… Машинист Жигаев уступил мне при увольнении. Квартира мне очень понравилась: три комнаты, кухня… чулан, сарай… все в порядке. Но квартира не выкуплена еще у жилтоварищества… Жигаев задолжал. Надо внести пятьсот рублей… Месяца в два я заплатил бы без особенной затяжки… Конечно, у меня была неплохая квартира и своя. Но та мне очень понравилась: как раз по семейству. Я решил взять на себя долг Жигаева, лишь бы он мне передал квартиру. Платить надо сейчас же, иначе жилтоварищество передаст помещение другому. У меня двести рублей есть. Пришел я в местком к Фокину и говорю: «или дай мне триста рублей из кассы взаимопомощи, или выхлопочи у жилтоварищества отсрочку платежа». И что бы ты думал? Фокин закатил мне лекцию, что сейчас все мы должны-де напрячь все силы на производстве, не думать о личных интересах и мириться с временными неудобствами…

Алексей вспомнил о недавней беседе в садике. Излишнее усердие Фокина, его выкрики о непорядках в депо и о зажиме Вахоненом показались подозрительными.

Саволайнен закончил рассказ:

— Плюнул я и пошел домой. Теперь думаю пальто зимнее продать — рублей четыреста дадут… знаешь, меховое? Так-то будет спокойней. Дело идет к лету — пальто не надобно. Цыган в марте шубу продает, — пошутил Саволайнен.

— Ни в каком случае! — запротестовал Алексей. — Сейчас же идем к секретарю Вахонену.

— Не пойду. Беспартийный я… Неудобно.

— Чего неудобно! Иной беспартийный партийного стоит. Ты же машинист, каких мало. Не надо излишне скромничать. Брось умалять себя! — говорил Алексей. Он возмутился поступком Фокина и чувствовал, что успокоится лишь тогда, когда уладит дело Саволайнена. Он никак не ожидал, что его товарищ по паровозу так не настойчив в делах, которые мало касались непосредственно машины. Случай с Пухкало показал, что Саволайнен и на паровозе принимал на себя работу, если видел, что другой не справляется с нею. — Таких преданных производству людей и не ценить? Плохо же знает Николай Иванович своих членов профсоюза! В лепешку разбиться, а таких, как Саволайнен, надо удовлетворять всем возможным, — негодовал Алексей на бюрократическое отношение месткома. — И он еще нас всех ругает бюрократами! Путаник!

— Ладно, — решил Алексей. — Не хочешь к секретарю — не надо. Только идем на перевыборное собрание… Завтра же получишь деньги.

— Теперь и вовсе не пойду. Выходит, из-за денег — на собрание? — замялся Саволайнен.

— Пойдем! — вмешался Пухкало, молча слушавший разговор машинистов. — Нет в месткоме денег. Я знаю.

— Что ты говоришь? Может ли это быть? — удивился Алексей.

Он взглянул на помощника: не шутит ли? Пухкало — еще не умывшийся после работы, измазанный, неповоротливый и здоровенный парень с большой вихрастой головой — улыбался, вращая белками глаз, ярко выделявшимися на его черном от мазута лице.

— Нет денег… Я знаю! — повторил Пухкало и смутился. Видимо, слова эти вырвались у него неожиданно для него самого.

Подошедший к ним в это время кочегар бригады Саволайнена Паводкин, принесший со склада керосин, услышав, о чем сказал Пухкало, весело подтвердил:

— Правильно говорит Пухкало: казначей Семипалов давно проиграл в карты месткомовские деньги!

Алексея задели слова Паводкина.

— Это что — сплетни или правда? — спросил он сухо.

— Как хошь, так и разбирай, — ответил кочегар и полез с бидоном на тендер.

— Верно, что ли? — уставился на Пухкало Алексей.

— Да об этом все знают…

— Как все?

Паводкин громко отозвался с тендера:

— Семипалов полторы тысячи проиграл в карты. Перед ревизией собрал у знакомых. А сейчас пойди проверь — ни копейки! Просил я недавно двадцать рублей до получки — не дал, — выругался Паводкин. — А я ему, сукину сыну, двести рублей проиграл, — добавил он.

— Может ли это быть? — воскликнул Алексей. — Растрата в месткоме — и вы же, профсоюзники, молчите? — обрушился он на Пухкало и Паводкина.

— Растрата недавняя, — благодушно пояснил Паводкин. — Семипалов только на-днях продулся в пух и прах… А так он все выигрывал больше. Говорю, я сам проиграл ему двести рублей.

— Много вас, игроков?

— Не особенно, — охотно пояснил кочегар. — С движенцами человек десять-пятнадцать найдется. Своя компания. Из одного кармана в другой перекладываем. Сегодня после получки проиграл, со следующей выиграл… Без убытку. В своей компании деньги на улицу не уходят.

Алексей пристально посмотрел на кочегара. В благодушной манере его рассказа ему показалось желание кочегара отомстить кому-то. Уж не клевещет ли Паводкин на казначея месткома? Он спросил:

— Тебя, видно, не принимают больше в компанию?

— Принимают! — вдруг обозлился кочегар. — Они принимают, когда у тебя карман толстый, а если ветер там гуляет, — к ним не подойдешь. — И он еще раз нехорошо выругался по адресу игроков.

Тогда Пухкало решился пояснить. Скрывать не было смысла: Паводкин разболтал уже порядочно.

— В поездке мне Паводкин и рассказал, — продолжал Пухкало. — Семипалов-то неделю тому назад в дым проигрался. Тысячи полторы, должно. Получки ждал — снова сразиться. В это время ревизия… Ну, ясно, не один он в ответе будет… Потащат и тех голубчиков, которые играли вместе. Взяли и сложились. Ревизия прошла благополучно. У Семипалова теперь в кассе ни копейки, ни синь-пороха.

— Идем, ребята, все на собрание, — предложил Алексей.

— Мне что, я не постоянный игрок, — отозвался Пухкало. — Я только два раза…

— Думаешь, я часто играл? — задорно спросил Паводкин. — За зиму раз десять, не больше…

— Не мало! — покачал головой Алексей.

— Ну, нет, мало, — авторитетно ответил Паводкин. — Теперь я понял механику. Там трое завсегдатаев на одну руку играют. Наш один из депо да двое легашей. Почти каждый день новичков обставляют.

По дороге Алексей узнал подробнее о растрате в месткоме. Фокин, оказывается, не знал об игре казначея, но, по твердому убеждению Алексея, председатель месткома обязан был знать, водится ли этот порок среди паровозников. Пустозвонил о напряжении по всем линиям, а сам отказывал в просьбе такому, как Саволайнен, не знал о картежной игре, о растрате…

Отчитываясь на собрании, Николай Иванович Фокин рассказывал о проделанной им работе. Он не пропустил ничего: о производстве, о связи с деревней, о культуре, о технике массам, о столовой, о добровольных обществах — всему уделил внимание. Он возглавлял работу секций, а секций было множество.

На лице Фокина так и играла плутоватая улыбочка: «Меня не поймешь. Шалишь! У меня в протоколах обо всем запись есть».

Алексей до собрания рассказал Вахонену о положении с деньгами месткома. Невозмутимо-спокойный сидел секретарь за столом президиума, сбоку докладчика, и внимательно слушал; ничто не выражало возмущения, с каким он отнесся к сообщению Алексея.

Саволайнен слушал Фокина скучая. Он утомился в дороге. На вопрос Алексея о докладе он тихо ответил:

— Длинно говорит… Делов много, видать. Где уж тут каждым заниматься, — прибавил он, видимо, вспомнив отказ Фокина по его делу.

Пухкало и Паводкин сидели в передних рядах. Паводкин тыкал в бок Пухкало и с озорством вставлял реплики в доклад. Его останавливал председатель собрания.

Окончание доклада встретили дружными аплодисментами. Фокин так обстоятельно рассказал о проделанной работе, столько поднял вопросов, что у слушателей сложилось впечатление о героической, самоотверженной работе председателя месткома: он так горячо призывал к дружной ударной работе, что люди невольно хлопали в ладоши.

Стали задавать вопросы. Фокин, утомленный речью, отвечал негромко, вяловато. На лице его было написано заслуженное спокойствие.

Алексей также задал вопрос.

— Почему машинисту Саволайнену не дал ссуды в триста рублей, которые были нужны для уплаты за квартиру?

— Не было денег, — со скучающим видом ответил Фокин.

— Можно было добиться отсрочки платежа в жилстроительстве, — настаивал Алексей.

— Я не могу хлопотать за каждого человека. У меня в месткоме триста человек… Пусть Саволайнен напишет, что ему надо, я подпишу.

— Есть еще вопросы? — крикнул председатель собрания.

Вопросов было много. На все Фокин находил ответ.

В прениях много говорили о непорядках в депо и о профсоюзной работе; Фокин попрежнему оставался спокоен. Он великолепно знал из опыта, что о непорядках говорится только для того, чтобы обратить на них внимание. «Надо только соглашаться с недостатками работы, и дело пойдет как по маслу» — думал Николай Иванович.

Наконец выступил Вахонен. Он живо и ясно объяснил слушателям то, что так туманно и долго, путаясь и мешаясь, старался втолковать собранию Фокин. И по мере того, как говорил Вахонен, все понимали, что значит слова: «местком должен повернуться лицом к производству». Собрание поняло, что еще мало говорить: «поднимайте производительность», что надо еще уметь ее поднять, что не надо разбрасываться в работе, хвататься за все, а надо уметь выбирать в работе самое главное… Надо больше обращать внимания на мелочи рабочего быта, эти мелочи сейчас — не мелочи, а решающие вопросы…

Фокин ерзал на стуле. В выступлении Вахонена он видел наступление на его манеру кидаться везде и всюду, все протоколировать и на все давать ответ, недоделывая ни одной работы до конца. Он заикнулся было о зажиме со стороны секретаря. На некоторых это подействовало. Казначей Семипалов обещал жестоко расправиться с секретарем.

Когда Вахонен сел на место, Фокин процедил сквозь зубы:

— Слова, слова… На практике в книжку не заглянешь… В книжке не написано о нашем депо…

— Послушаем твои слова, — улыбнулся Вахонен.

Слово взял Семипалов.

Вынув из кармана небольшой белый, с синими ободками, платок и растирая губы, он медленно заговорил, поминутно поглаживая свой чисто выбритый подбородок, словно у него была большая окладистая борода.

— Из всего сказанного надо уяснить… товарищи, несомненно… За последний месяц в действиях нашего секретаря… не в обиду будь сказано… проявляется загиб… Да-с, загиб… И мы всем коллективом должны указать… выправить… линию нашей партии… генеральную соблюсти…

Плечистый, ровный в движениях, Семипалов красовался над собранием. Плотно сидевший на нем ватный пиджак с синими кантами, форменная, с мягкими боками, фуражка с блестящим значком «топор и якорь», чистое, с крупными чертами, лицо — все в нем располагало к доверию и непоколебимой уверенности, что этот человек не сдаст, что он твердо и решительно двигается вперед и путь свой видит на многие десятки километров. Сидевший за столом Вахонен выглядел против него мальчишкой.

Голос Семипалова из мягкого и ласкающего начал переходить в жесткий и злой. Он опять вынул из кармана платок, снова вытер губы и громко сморкнулся, издав оглушительный треск. Продолжал он речь все так же негромко, размеренно, с передышками, важно поглаживая свой чистый подбородок.

— Благоразумие… деловитость, товарищи, но не делячество. — И Семипалов мягко опустился на стул, расправил плечи, вздохнул и медленно обвел глазами собрание.

— Я тоже думаю сказать пару слов, — тихо и с волнением проговорил Саволайнен. Алексей попросил за него слова у председателя.

— Не умею говорить, товарищи, — начал Саволайнен. — Кажется, впервые я и выступаю за все время революции… Должно, впервые… Видите ли… я работаю на паровозе двадцать лет, с постройки Мурманки… Да, кочегаром поступил… И вот работаю. Я думал — и все. Так и надо… Другие занимаются конторским делом или другим каким. Все на своих местах. И вот сегодня я понял, что так нельзя. Секретарь Вахонен хорошо сказал… Надо быть хозяевами дела… Это значит не только делать свою работу: надо быть организаторами, не спускать ничего…

Он рассказал о своем деле, об отказе Фокина заняться им, но деликатно обошел себя, сказав, что он-то вывернется из затруднения, тогда как другой на его месте может наделать глупостей. Он говорил о том, что в депо много опытных и старых производственников-передовиков и что надо этому авангарду рабочего класса взять на себя воспитание отсталых, не хаять, не ругать и не дразнить, а руководить ими, воспитывать их политически, хозяйственно, организационно.

Он сел на место при громе аплодисментов. Алексей, смеясь, похлопал по плечу Саволайнена.

— Молодец, старина!

Кочегар Паводкин вскочил с места.

— На чистоту, так на чистоту, товарищи! — крикнул он. — Ревизионную комиссию обдули! Пройдитесь сейчас по кассе — ни копейки! Семипалов полторы тысячи в карты проиграл! — И он начал рассказывать о проделках казначея и о компании картежников и пьяниц.

После него Фокин, сильно побледнев, смущенно заявил:

— Я снимаю свою кандидатуру в местком.

— Под суд пойдешь, — твердо сказал Вахонен.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Алексея разбудила сторожиха помещения для дежурных кондукторских и паровозных бригад. Он потянулся под теплым шерстяным одеялом, буркнул в ответ, что слышит, и поднялся с постели.

Его помощник Шурка Верюжский, уже одетый, стоял перед зеркалом, расчищая гребнем блестящий от воды пробор. Он пристегнул к воротничку светлокоричневой рубашки голубенький щеголеватый галстук «бобик». Коренастый, широкоплечий, с узкой подвижной тальей, он легко повертывался перед зеркалом, мурлыча под нос какой-то веселый мотив.

«Молодец, — подумал Алексей. — На работу не выйдет неряхой. А если человек любит ухаживать за собой, то и паровоз почистит лишний раз». — И он начал обертывать ногу портянкой. Потом натянул высокие охотничьи, болотные сапоги, огляделся вокруг.

В большой спальне с двумя рядами коек было тихо: большинство отдыхающих спало, и только немногие лежали с открытыми глазами и, осторожно перелистывая страницы книг, читали. Кочегара в комнате не было.

— Дудика опять нет? — спросил Алексей помощника.

— Ложились спать вместе. Видать, удрал.

— Блудник! — проворчал Алексей. — Не отдохнет как следует и опять в дороге спать будет.

Одевшись, Алексей умылся и, стараясь бесшумно двигаться, вышел с помощником из дежурной.

Их машина серии «Э», с подтянутым кверху длинным котлом на пяти спаренных низких скатах, черная и вся блестящая свежей краской, стояла в депо, тихо теплясь трубой.

Алексей обошел паровоз со всех сторон, прощупывая части машины. Все ли в порядке? Перед уходом на отдых в дежурку он с Шуркой тщательно вычистил паровоз.

Машинист и помощник залезли в будку. Шурка зажег фонарь — в депо было темно, хотя ночь была белой. Внизу, под будкой, около канавы серебрилась лужица; тени паровозов, как в зеркале, отражались в ней.

Алексей пошел к нарядчику узнать, когда и какой состав поведет его бригада. Шурка остался на паровозе и начал смазывать движущиеся части машины. Кочегара все еще не было. У помощника был запас смазочных веществ, — не надо было посылать кочегара на склад; а заполнять масленки Верюжский Дудику не доверял. Он спокойно принялся за дело, зная, что в последнюю минуту кочегар явится, весь жирный, как масляничный блин.

Нарядчик, завидев Алексея, весело раскланялся и сообщил:

— Ты ведешь маршрутный состав с лесом. Скорость почти пассажирская. Не подкачай! Вот расписание, получи! Я нарочно выбрал тебя — парня молодого, с огнем…

— Не хвали, сорока, ястреба — склюну!.. — перебил его Алексей.

— Ты всегда с шутками! — бросил нарядчик и схватил трубку трещавшего телефона.

— Да!.. Машина готова… Товарищ Юртанен, готова? — переспросил он и, получив утвердительный кивок головы, крикнул в трубку: — Состав на станции?.. На втором пути? Когда отходит?.. Через полтора часа… Хорошо!.. Будет сделано! Ведет Алексей Юртанен… О ревуар! — галантно распростился со станцией нарядчик.

— Значит, все в порядке? — спросил он.

— Дудик куда-то запропастился, — ответил Алексей.

— Придет твой Дудик. Ох, и бестия, — осклабился нарядчик. — Говорят, на каждой станции по девчонке испохабил.

— Ну и возьму же я его сегодня в работу! — пообещал Алексей.

Когда паровоз был уже совсем заправлен, из ворот депо выкатился ясный, как солнышко, кочегар Дудик. Был он среднего роста, плотный, круглый, с мясистым лицом. Он виновато улыбался, заглядывая в глаза машиниста.

— Прихожу в дежурку… Говорят, вы уже на заправке… Бегу… Вот торопился…

Алексей и Верюжский хранили молчание. Дудик слазил в будку и, с масленкой в руках, полез к буксам тендера.

— Заправлено! — мрачно сказал помощник.

— Вы уже все сделали? — спросил Дудик и засуетился, выказывая желание найти какую-нибудь работу и немедленно ее выполнить.

— Ты смотри: я тебе в поездке спать не дам! — оборвал Алексей Дудика, бегавшего вокруг паровоза в поисках дела.

— Да разве я… — развел руками кочегар, — когда-нибудь… Что вы?.. Выспался в дежурке дивно!.. Только на часик раньше вас встал.

— Знаю! — резко бросил машинист. — На дровяном складе трепался. Опять какую-нибудь опутал?

— Да нет… — смутился Дудик. — Пашка Чижова пристает… возьми, говорит, замуж! Я только позубоскалил с ней.

— Приедем домой, в местком заявление подам, — сказал Алексей. — Позоришь бригаду. Вон Шурка в институт готовится… Смотреть на него приятно… А ты хоть бы курсы посещал, из кочегаров в помощники думал подняться! За книжку ни разу не возьмешься! Паровоза не знаешь! Какой ты кочегар? Возьму вот и откажусь от тебя! И другие машинисты не примут в бригаду… В самый раз тебе канавы от грязи чистить, а не на машине ездить. Блудник, одно слово!

Тот молчал. Покорный и тихий, он выслушивал нарекания машиниста и всем своим видом выказывал полное свое согласие с его словами. Машинист окинул его взглядом Кочегар показался ему притихшим котом, пойманным на месте преступления.

В столовой при депо, куда зашла бригада закусить перед отправлением в путь, окруженный плотным кольцом обедавших, под сплошной хохот рассказывал разные небылицы старший кондуктор Грачик. Про Грачика говорили, что у него половина задней части туловища надставлена чужим мясом.

Половину мягкого места у него отхватила граната белофинна, когда он, как рассказывал, врезался один на своей Пегой в батальон финнов и начал их крестить направо и налево, «что твой Егорий Победоносец».

— Я бы их всех перешерстил, да один как шарахнет!.. Смотрю, половина Пегой с передними ногами и мордой в лес побежала, а другая лежит на земле. Оглянулся — а у меня полушарий нехватает… Потом пришили.

Главный кондуктор Федоров справился у Алексея о состоянии машины и бригады.

— За машину ручаюсь, — ответил Алексей, — стара, да упряма, три месяца без ремонта ездим. Бригада вся перед тобой: помощник Верюжский и кочегар Дудик.

— А, Дудик! — отозвался Федоров. — Знаю, Верюжский-то надежен! — похлопал он по плечу Шурку.

Дудик, кося глазами направо и налево, низко склонился над тарелкой щей.

— Твои ребята каковы? — спросил Алексей.

— Старшим Грачик. Баловник на словах, но на деле зверь. Партиец, красный партизан. Врет за семерых, работает за троих. Младшие кондуктора двое — недавно из деревни: Васька Крайний не прочь выпить и поспать на тормозе; зато Илмар Трайнен — хороший парень. Остальные двое давно уже ездят.

Паровозники и кондуктора устроили краткое, летучее собрание. Шурка Верюжский, густо краснея, доложил:

— Этот состав мы должны вести из минуты в минуту по расписанию и без единой аварии. Только при общих действиях паровозчиков и кондукторов мы достигнем этого.

Составили договор между бригадами тяги и движения на ведение состава. Подписал треугольник, ответственный за всю работу: от администрации — главный кондуктор Федоров, парторганизатор — Алексей и от профсоюзников — Верюжский.

Алексей пристально осмотрел всех присутствующих. Главный кондуктор ему понравился: туго перетянутый, в форменной шинели, высокий, с жесткими большими усами, Федоров был старым железнодорожным волком.

Когда прицепились к составу, к паровозу подошла маленькая толстая женщина, укутанная платком, с узелком под мышкой.

— Дудик на этом паровозе едет? — спросила она с земли выглядывавшего из будки Верюжского.

— Здесь! Вам на что его?

Дудик стоял за спиной Шурки и не откликался.

— Мне бы поговорить с ним, — ответила женщина.

— Вот он! — указал Шурка. — Ты что молчишь?

— Это Пашка Чижова… хочет с нами ехать, — шепнул Дудик и хихикнул в сторону.

— Как ты смел звать ее на паровоз! — воскликнул с негодованием Шурка. — Ты ведь знаешь, что посторонним нельзя на машине быть?

— В чем дело? — сердито отозвался Алексей со своего места в будке.

— Дудик девушку пригласил ехать с ним, — ответил Шурка.

Дудик упорно молчал. Он вышел из будки и завозился с дровами на тендере. Алексей высунулся из окна и крикнул женщине:

— Вам что надо?

— Дудик обещал увезти меня сегодня на паровозе к себе. Женимся мы завтра. Я и пришла, — объяснила женщина.

— На пассажирском поезжайте. На паровозе нельзя. Я — машинист и не допущу этого. Понимаете? — разъяснил Алексей.

— Где Дудик-то, покажите. Скрываете его, что ли?.. — произнесла женщина с дрожью в голосе.

— В самом деле! Дудик, куда ты запрятался? — крикнул машинист.

— На тендере, дрова укладываю, — отозвался кочегар.

Алексей вплотную подошел к Дудику, крепко ухватил его за плечи, приподнял, как птенчика, и вытряхнул из будки к ногам женщины.

Кочегар поднялся на ноги, как ни в чем не бывало, и сердило зашипел Паше:

— Зачем пришла? Знаешь, что нельзя на паровозе чужим ездить.

— Знаю, — заплакала Паша. — Уедешь ты от меня, надуешь… На грош не верю тебе. Обманул… не женишься.

— Какая ты, право, мямля! Сказал — женюсь, ну и верь! Этак, ежели мы друг другу с первых же дней не будем верить, какая жизнь будет? Иди, иди домой! Хочешь, на пассажирском приезжай. Вслед за нами поезд идет. Еще раньше нашего у меня на квартире будешь. Пассажирский обгонит нас. В депо спроси, где живет Дудик, всякий знает. Вот… По-хорошему, Паша, будешь — и я с тобой по-хорошему… Теперь ступай!

Дудик отвел Пашу от паровоза и принялся о чем-то шептаться с нею. Плач женщины замолк, и скоро она согласилась уйти.

— На прощанье-то… — тихо произнесла она.

Дудик нежно обнял ее, и изумленные Алексей и Верюжский услыхали звучный поцелуй.

Дудик возвратился на паровоз и деловито принялся укладывать дрова.

Шурке не терпелось спросить: женится Дудик на Паше или нет, — но он промолчал.

Вдруг Паша вернулась и взволнованным голосом просила Шуру позвать к ней машиниста. Алексей подошел к окну помощника.

— Товарищ механик, возьмите меня, пожалуйста, с собой. Возьмите… Ведь уедет Дудик от меня, уедет! Переведется на другую дорогу и уедет отсюда. Не верю я ему, ни одному слову его не верю.

— Дудик! — крикнул машинист. — Тебя это касается или нас?

— Я сказал ей, чтобы ехала на пассажирском. Согласилась. Чего она?.. Подумаешь, любовную комедь ломает, — отозвался Дудик с тендера и начал шумно возиться с дровами.

— Возьмите, товарищ механик! Что вам стоит!.. На тендере притулюсь, никто и не заметит… — Она заплакала.

Алексей не выносил женских слез.

— Барышня! — с сердцем сказал Алексей. — Возьмите вы глаза в зубы. Одумайтесь! За кого вы собираетесь замуж выходить?

Дудик молчал. В темноте его было не видно. И он был этим очень доволен.

— Далеко у вас дело зашло? — спросил Алексей женщину. — Пошалили только или дальше?

— Пошалили, — плача отозвалась она.

— Ну, пошалили… Не велика беда! — энергично махнул рукой Алексей, высунувшись в окно. — В женотдел идите и жалуйтесь на таких дураков. Не надо им прощать!

Паша перестала плакать. Машинист говорил долго. Он проводил ее от паровоза и возвратился на свое место. Угрюмо посмотрев на Дудика, он не проронил ни слова, и кочегар был рад этому. Он услужливо обтирал тряпкой медные части арматуры котла и украдкой покорно взглядывал на машиниста. Но тот молчал.

Раздался пронзительный свисток главного кондуктора. Алексей дал гудком ответный сигнал и тихо раздвинул регулятор…

Короткая ночь миновала. На востоке уже алела заря. Ясное небо, без облачка, предвещало пригожий, солнечный день.

Они мчались вперед. Часто, точно пулемет, рокотал в трубе рвущийся в небо отработанный пар.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

На одном из разъездов маршрутный состав должен был пропустить нагонявший его пассажирский поезд. В воздухе пахло свежими листьями деревьев, стоявших плотной стеной по обеим сторонам станции. Вдали виднелись темноголубые, затуманенные дымкой горы. Солнце чуть брезжило. В лесу перекликались птицы.

Васька Крайний озяб стоять на тормозе. Он спрыгнул с площадки и, разминаясь, пробежался вдоль состава. На соседнем тормозе был Илмар Трайнен.

— Не спал? — окликнул его Васька.

— А ты? — ответил вопросом Илмар.

— Сегодня не грешил. Юртанен нет-нет да и даст сигналы проверки. Фонарем все время знак показывал, что стою на месте.

— Механик настойчивый, — подтвердил Илмар.

— Слезай, погреемся! — предложил Васька.

— Скоро ехать, наверное?..

— Час простоим, — протянул Крайний. — Скоро ли пассажирский пройдет да до следующей станции доедет! Больше, два часа простоим, непременно.

Илмар слез с тормозной площадки и, неуклюжий, тяжелый в шинели, бросился на Ваську — бороться. Оба кряхтели и хохотали, нападая друг на друга. Скоро так согрелись, хоть шинели скидывай. Шумно гогоча, они пустились вдогонку вдоль состава. Добежали до его конца. На последней тормозной площадке, прикорнув на скамеечке, сидел, покуривая, Грачик. Завидев парней, он бросил папироску и сверху обрушился на них. Дав обоим по сильному толчку в грудь, он в торжественной позе стал между двумя упавшими телами; ребята кубарем покатились на землю.

— Во как красные партизаны работают! Молокососы! Недоросточки!.. — И, ловко выхватив из шинели папиросу, взмахнул над головой коробкой спичек и зажег огонь.

Васька подобрался сзади к ногам Грачика и присел на корточки; Илмар поднялся быстро с земли и толкнул красного партизана. Неуспевший закурить герой перелетел через Ваську и растянулся на земле, раскинув в стороны руки.

— Во! У недоросточков поучись чистой работе! — захохотал Васька.

— Свинство! Свинство! Жулье вы! — заругался Грачик, поднимаясь на ноги.

Илмар подал ему руку, помогая встать.

— Это — подножка. Нечестно… нечестно, — обиделся не на шутку Грачик. Он, должно быть, зашиб себе затылок, потому что снял шапку и тер рукой ушибленное место. Наклонившись к Илмару, он спросил:

— Шишки нет?

Тот разобрал густые волосы Грачика и осмотрел затылок. Шишки не было. Ребята испугались: в самом деле, не слишком ли досталось Грачику?

Вдруг Грачик подпрыгнул, схватил ребят за воротники шинелей и затряс их так, что головы их замотались, как язычки в звенящем колокольчике.

— Курицыны дети!.. Недоросточки! — тряс Грачик. — Будете на красного партизана нападать? Всю душу вымотаю!

От неожиданности нападения парни долго не могли издать ни звука; обессиленные страшной тряской, они беспомощно висели в руках Грачика и в своих мохнатых шинелях были похожи на два больших растрепанных веника. Наконец, Грачик выпустил их и сверху прижал к земле. Оба парня сидели как ошалелые, не в силах двинуться с места.

— Ну? — насмешливо спросил их Грачик. — Теперь поверите, что я чуть было батальон финнов не укокал, да вот Пегую гранатой пополам перешибли?

— Тебя бы, дьявола, надо было укокать! — отозвался сердито Васька.

Грачик, посмеиваясь, стоял над ребятами.

— Закурите, — предложил он. — Трубку мира.

Ребята взяли по папироске и, не вставая с земли, закурили.

Солнце показалось краешком из-за гор. Леса окрасились в темнорозовый цвет. Дымка, висевшая над горами, рассеялась, и стали видны блестевшие серебряным сиянием снежные вершины. Предутренний холодок тянулся с гор.

Кондуктора перешли в конец состава и сели на рельсу. Грачик, примирившийся с ребятами, уже рассказывал им новую небывальщину из своей жизни. В это время из-за состава вывернулся Дудик. Он остановился неподалеку от кондукторов и, улыбаясь, спросил:

— Рассказываешь, Грачик? Пришел послушать.

— А, Дудик! — приветствовал его Грачик. — Садись, гостем будешь! Что, на паровозе не весело?

— Юртанен ругается, — безразлично махнул рукой кочегар. — А все из-за чего? Из-за пустяков. — Он присел к кондукторам.

— Разве, случилось что? — спросил Грачик и насторожился. Веселый характером, он любил побаловаться между работой, но, чуть касалось дела, Грачик приходил в ярость.

Сохраняя, насколько было возможно, безразличие, Дудик ответил на вопрос Грачика.

— Понимаешь, — пожал плечами кочегар, — дровокладка Пашка Чижова привязалась ко мне. Возьми замуж! Все из-за чего? Ну, был грех, не таю, — рассказывал он, — но разве уж обязательно нашему брату на каждой и жениться, которая держит себя слабо?

— Ясно, — пустил смешок Васька Крайний. — Бьют — беги, а дают — бери.

— Это смотря как, — отозвался Илмар.

— Так в чем дело? — спросил Грачик Дудика.

— Прицепились давеча к составу, ждем отправки, — продолжал кочегар. — И вот приходит Пашка к паровозу и просит взять ее с собой. Нахально врет, что мы будто бы уговорились сегодня ехать ко мне, а завтра итти в загс. Юртанен на меня взъелся. Всяко обзывает. И подлецом и свиньей… всячески. Другой бы не вынес, взял бы полено да и в морду. Но я молчал, ни слова. Знаю ведь сам порядки: нельзя на паровозе постороннему человеку находиться.

— Правильно! — подтвердил Васька.

— Я вежливо… хоть бы одним словом машиниста обидел… объяснил ему, что девка все наврала: не уговаривались ехать. Да и вообще бригаде незачем вмешиваться в личные дела. Так я понимаю. Мне, кочегару, разве машинист судья, с кем и как я гуляю?

— Конечно! — воскликнул Васька. — Этак Федоров, наш главный кондуктор, придет в клуб и потащит меня от моей же собственной дроли. Скажет — иди спать, завтра надо в дорогу, — не выспишься…

Илмар, внимательно следивший за рассказом Дудика, оборвал Ваську.

— Продолжай, Дудик, — сказал он. — Это очень интересно. Взаимоотношения бригады. Проблема!

— Сразу уж и проблема! — вздохнул Васька. — Вот уж комсомолец и сказался. Как только язык ворочается! Дудик рассказывает о том, что девчонки на него вешаются, а он — проблема!.. Эх ты!.. Сразу и на зубок. Уж не статью ли в стенгазету шарахнешь? Не смей, мол, Дудик, с девчонками гулять, на промфинплане отражается на две сотых процента, — съязвил Васька.

— И напишу, если это имеет общественный, интерес, — спокойно ответил Илмар.

Дудик подозрительно посмотрел на Илмара. «Стоит ли говорить? — соображал он. — Вдруг скажешь не то, что надо!» А надо было представить весь случай с Пашей, о котором безусловно сообщит в местком Юртанен, так, чтобы словам машиниста было возможно меньше веры.

Грачик, заметив, что Дудик замолчал, осклабился в веселой улыбке и, глядя смеющимися глазами, сказал:

— Везет тебе на девчонок! Бывало, и я уха не провешу.

— Грачик, — воскликнул Васька, — к чорту о Пашке Чижовой!.. Подумаешь, фря! Видал ее на дровяном складе. Расскажи о чем-нибудь…

— Отличные истории ты рассказываешь, — похвалил Дудик. — При случае рассказать кому-нибудь для веселья недурственно. Иная разомлеет, честное слово. Только не умею я говорить так складно, как Грачик. На память бы выучить.

— Сначала ты доскажи, — предложил Грачик Дудику. — Чем кончилась твоя история? Что дальше думаешь сделать?

«Эх, не влопаться бы, — подумал Дудик. — Очернить Юртанена малость надо. Да как представить дело в свою сторону?»

Небрежно махнув рукой, Дудик решился.

— Плохи твои дела! — подытожил Грачик.

— Разве я не прав? — живо спросил Дудик.

— Товарищеский суд разберет, — ответил Грачик и посмотрел на Дудика не то насмешливыми, не то серьезными глазами.

— Хочу в кондуктора перейти, — высказал наконец Дудик свою мысль, с которою он нарочно пришел к Грачику. — Ты не поможешь ли устроиться? Работать я люблю, спроси любого машиниста.

— Знаю твою работу, — неопределенно сказал Грачик, устремляя взгляд вверх на чистое утреннее небо. — Только не отпустит тебя Юртанен с паровоза, — добавил он.

— Как так не отпустит?.. Я сам уйду! Оскорбил словом и действием, да я же с ним и работать должен?.. Нет, никакими силами меня не заставишь быть вместе с Юртаненом!

— После суда возьмет тебя Юртанен снова на паровоз и будет, как нянька, следить за тобой: и понежит, и прикажет, и научит, и потребует… Не уйдешь ты, Дудик, от Юртанена никуда, потому что Юртаненов миллионы, дорогой мой. Перейдешь к нам в движение — и у нас Юртанены найдутся, уйдешь на другую дорогу — и там они есть, уйдешь на фабрику — и опять с Юртаненом встретишься. Молодой человек он, Октябрем вскормлен, да кряжист, силен. Не дадут тебе, Дудик, блудить, как мартовскому коту на крышах, не дадут надувать, занимать до получки и не отдавать денег доверчивым людям.

— Я ни у кого не брал, — перебил Дудик, краснея.

— Врешь, брал, знаю!

— Да, у меня ты двадцатку месяц тому назад взял и не отдал, — вставил Васька.

Дудик потупился.

— Научат тебя, Дудик, работать честно, благородно, сделают настоящим рабочим. И будешь ты благодарен за учебу.

Кочегар помолчал. Грачик начал высвистывать марш Буденного. Илмар с любовью глядел на Грачика; он впервые увидел кондуктора в ином, чем обычно, свете. Васька Крайний задумался; он, так же как и Дудик, несерьезно относился к жизни: день да ночь — сутки прочь… Не настанет ли такое время, когда и ему придется кой за какие провинности посидеть на скамье подсудимых в товарищеском суде, где его будет судить весь коллектив? Дудик упорно молчал, о чем-то соображая.

Пели птицы. От леса поднимался тонкий слой тумана. Вдали, громыхая, приближался поезд.

Вытянувшись в одну тугую, линию, поезд пробежал мимо кондукторов, замедлил ход, — слышно было, как шипели тормоза, — и остановился рядом с маршрутным составом.

На уклоне при въезде на свою станцию произошел разрыв состава. Алексей с остатками вагонов удирал от несущегося за ним хвоста поезда. За семафором станции начинался подъем, и, если как следует тормозить оторвавшуюся часть, она не ворвется на станцию и застрянет в ложбине, сам же машинист уведет свою часть на станцию и потом съездит за хвостом. Он нажал на регулятор и прибавил ходу. Хвост состава, катясь по уклону, также развивал скорость. Надо было удирать во все лопатки.

На последней площадке Грачик что есть силы крутил рукоятку ручного тормоза, чутко прислушиваясь к сигналам машиниста: Юртанен приказал тормозить хвост, сейчас же давал тревожные гудки на станцию, прося не задерживать его на перегоне перед семафором. Илмар Трайнен, побледнев, на соседней площадке тоже нажимал на тормоз. Ему еще не случалось ехать на несущемся под уклон и никем не управляемом вагоне. Часть вагонов, потеряв своего пастуха — паровоз, как стадо баранов, опрометью неслась вперед, гулко лязгая буферами. Несдерживаемые больше паровозом, вагоны стали менее устойчивыми, качались из стороны в сторону, подпрыгивали на стыках рельсов и с грохотом наскакивали друг на друга. Илмару казалось, что вот-вот вагоны легкими спичечными коробками взлетят на воздух, образовав хрупкие домики в несколько этажей, а затем, точно мячи, запрыгают по откосу, и, когда уже весь состав будет лежать на земле, они снова приобретут свою тяжесть, вдавшись в почву. Он с яростью налегал на рукоятку тормоза… Васька Крайний, заметив разрыв, совершенно растерялся. Как и Илмар, он впервые попал в такую аварию и, забыв все наставления и инструкции, составленные для такого случая, не слышал свистков Юртанена: не зная, что делать, он высунулся с площадки и, крепко ухватившись за поручни, с ужасом глядел на мчавшийся хвост состава, догонявший свою переднюю часть.

Семафор перегораживал поезду путь. Алексей протяжно выводил свистком резкие воющие звуки. Но крыло семафора оставалось неподвижно суровым, приказывая остановиться. «Что они там думают на станции? Неужели не слышат?» — мелькнуло в голове Алексея.

Машинист оглянулся. Надо было во что бы то ни стало принять на себя бегущие с грохотом вагоны. Проехать семафор нельзя. Кто знает, что происходит на станции! Может быть, на том пути, на который предполагалось принять маршрутный состав, сейчас стоит пассажирский поезд. Может быть, и там крушение. Может быть… Да все может быть, чего и не предугадаешь. Раз семафор закрыт, значит машинист не имеет права проехать его, хотя бы самому машинисту угрожала смерть. Юртанен был спокоен и тверд. Определив на глаз скорость догонявшего его хвоста, он развил скорость паровоза чуть меньшую и стал ждать вагоны. Когда произойдет столкновение, он толкнет регулятор, увеличит ход, тем самым мягко примет на себя состав, а потом будет снижать скорость и наконец остановит поезд.

Верюжский закрыл водомерное стекло: при сильном толчке оно могло лопнуть. Дудик сбежал с тендера и укрылся в будке: дрова с тендера могли засыпать его. И помощник и кочегар с трепетом следили за действиями машиниста.

Кондуктора заметили закрытый семафор и поняли маневр машиниста. Они знали, что паровозная бригада подвергалась меньшей опасности, чем они, — тяжелый паровоз едва ли будет сброшен под откос, тогда как вагоны, набегая друг на друга, могут разбиться в щепы.

Грачик еще сильнее налег на тормоз и высунулся с площадки посмотреть, скоро ли хвост нагонит состав. Выбрав момент, он раскрутил тормоз, чтобы при столкновении последний вагон не служил помехой, если придется отскочить назад. Илмар, готовый спрыгнуть вниз под откос, глядел на быстро приближающийся состав. Васька Крайний широко взмахнул рукой, перекрестился и, не долго думая, бросился на песок, подогнув ноги и сжав руки. Илмар видел, как Ваську внизу подбросило несколько раз от земли, а затем швырнуло вперед, в лужу у насыпи. Васька остался лежать в воде, распластавшись на широкой шинели.

Хвост состава с шумом и грохотом приблизился к передней части вагонов. Что-то сильно лязгнуло… Состав как-то напрягся, вздрогнул, и вагоны покатились вместе, нажимая на буфера. Алексей постепенно уменьшал скорость. Чуть-чуть заехав за семафор, он остановил поезд и начал осаживать его назад.

Главный кондуктор Федоров вместе с двумя другими кондукторами бежали вдоль состава взглянуть на разорванное сцепление. Грачик с Илмаром бросились к Ваське: он все еще лежал в луже с открытыми и застывшими в ужасе глазами. Мертв или нет?..

— Эй! — окликнул его Грачик. — Жив?

Илмар наклонился над Васькой и начал рассматривать, нет ли у него где раны. Васька дико таращил глаза.

— Кажется, ребра лопнули… — тихо сказал он, увидев, над собою Илмара.

— Если бы сломались ребра, ты орал бы, как филин на болоте… Вставай! — сказал Грачик. — Смотри, из-под тебя пузыри скачут. Брюхо, видать, хорошо работает!

Васька поднялся. Он был цел и невредим. Упав на мягкий песок в шинели, он мячиком попрыгал по откосу и бухнулся в болото. С него ручьями бежала грязная вода. В животе глухо урчало.

Грачик расхохотался.

— Медвежья болезнь!.. Иди за кусты, почистись! — И Васька покорно пошел от них.

На станцию въехали тихо. На пути, на который предполагалось принять маршрутный состав, действительно стоял пассажирский поезд, только что двинувшийся дальше. Он был задержан дровокладами.

Они поставили машину в депо. Верюжский и Дудик чистили ее дышла. Алексея удивила старательность в работе кочегара; Дудик, не жалея сил, энергично и тщательно возился с обтиркой машины. Это Алексею понравилось.

«Подмазывается, бес! — подумал он. — Впрочем, каждого человека можно научить хорошо относиться к делу. Да и куда Дудика девать? Надо помочь ему, а не наказывать».

Дудик шутил над Шуркой, который подозрительно оглядывался на него. Помощник все еще помнил о Паше Чижовой, которую надул кочегар. Алексей подошел к ним.

— Ты останешься на паровозе, — сказал он Дудику, — я сделаю из тебя хорошего помощника. Только ругаться буду здорово, если не по-моему будешь делать. Согласен?

— Разве я когда-нибудь против вас шел? Я всегда стараюсь… В кондуктора хотел переводиться, — ответил Дудик.

— Надо знать свое дело. Не нужно вертеться, Дудик, и прыгать от одной профессии к другой… Будешь ни рыба, ни мясо.

— Грачик мне тоже сказал об этом. Деловой парень! — И Дудик рассказал о своей беседе с кондукторами, не обмолвившись, правда, ни словом о том, что он хотел очернить Юртанена.

В столовой закусывали кондуктора. Грачик потешался над Васькой Крайним, спрыгнувшим в болото.

Треугольник, ответственный за работу бригад, — Юртанен, Федоров и Верюжский, — составил донесение о следовании состава. Было установлено после осмотра и расследования, что разрыв произошел от излома сцепления, в чем машинист не был виноват. Единственным недостатком, работы бригад оказался случай с Васькой Крайним, покинувшим свой пост в критический момент. Дело о нем решили передать на рассмотрение товарищеского суда.

Васька закручинился. Грачик заметил это.

— Да ты не горюй! Прими это как должное. Когда прыгал, ты ведь всех нас подводил под гибель. Обижаться нечего. Подумай о своем поступке как следует, а на будущее накрути себе на ус. Так-то лучше будет!

Закусывали молча, потому что торопились домой. Илмару жалко было пригорюнившегося Ваську.

— Одначе пора! — зевнул Грачик.

Когда Алексей переходил пути, свежий паровоз выходил из депо на поворотный круг. Свисток паровоза всколыхнул ясное, спокойное утро. Вместе со звуком из свистка вырвалось светлое облачко пара и, тихо поднимаясь, медленно таяло в воздухе. Алексей узнал машиниста. Он приветливо помахал рукой, желая счастливой поездки.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В кооперативе не выдали причитающуюся норму сельдей, хотя улов в этом году был удачный. Сотни бочек рыбы ежедневно погружались в вагоны и отправлялись на юг, а население рыбного района оставалось совершенно без рыбы.

Газета «Полярный гудок» взялась за расследование этого положения. К стыду ее, она поздно обратила внимание на вопросы рабочего снабжения. Занятая спаренной ездой, ремонтом и другими производственными задачами железной дороги, газета совершенно не следила за снабжением. Редактор горячо взялся за дело. Несколько бригад демонстративно отказались от обеда в закрытой столовой: кислых щей с капустой — на первое и тушеной капусты — на второе, — назвав такую еду «силосом». Закусив только одним хлебом, бригады отправились вести составы. Вахонен, взбешенный, примчался к районному парторганизатору и потребовал для ведущей профессии — тяговиков — лучшей пищи. Парторганизатор взялся за председателя ТПО Мухина, ответственного за снабжение железнодорожного района. «Полярный гудок» требовал немедленного созыва продовольственной конференции. Приводились примеры освоения земли за Полярным кругом совхозом «Индустрия» при Химкомбинате, организации животноводческой и кролиководческих ферм. О Мухине газета писала, что председатель райТПО преступно проспал весенний лов сельдей.

С сельдяным ловом обстояло так. Рыбацкие артели, законтрактованные государством, сдавали свой улов Рыбтресту, который только известный процент оставлял на местные нужды. Местным организациям предоставлялись широкие права по самоснабжению рыбой. Председателем ТПО Мухиным была организована к весне рыбацкая артель, куплены сети, лодки и прочее. «Полярный гудок» описывал дальше, что, приготовив инвентарь, затратив на это большие средства, Мухин не позаботился лишь о самом главном — о подборе людей, не нашел ни одного сведущего и опытного рыбака, а укомплектовал артель из любителей железнодорожников: стрелочников, кондукторов и чернорабочих, оправдав таким составом басню Крылова: «беда, коль сапоги начнет тачать пирожник…» Любители эти умели хорошо удить, но вовсе были неспособны к массовому лову. Железнодорожная рыбацкая артель не знала тоней, не умела обращаться с сетями. Артель выехала на лов поздно, когда уже рыбаки-поморы досыта наловились. В первые же дни горе-рыбаки порвали сети, не умели починить их и за все время хода сельдей были посмешищем в заливе. Председатель Мухин скрывал от руководящих работников положение артели, не понимая того, что скрыть было невозможно, так как определенная масса людей требовала определенного же количества продукции, которой нехватало. Мухин растрачивал старые запасы и, наконец, вынужден был дать квашеную капусту к обеду в самый разгар сельдяного лова.

Призыв «Полярного гудка» о созыве продовольственной конференции подхватили женские организации.

Организатором женщин при отделе тяги работала Софья Петровна Жукова. Самой активной делегаткой была Евстолья Екимова, мать Веньки. Как только Венька устроился лаборантом при кабинете Осоавиахима и вскоре приобрел уверенный тон нужного для общества человека, Евстолья готова была богу молиться на сына. Сын неизменно твердил матери, что: «никто не даст нам избавления — ни бог ни царь и ни герой» и что «воевать мы не хотим, но к войне готовы». Последнюю песню он умел особенно хорошо насвистывать. Однажды командир погранотряда, занимавшийся кружком Осоавиахима, похвалил Веньку перед Евстольей. Когда же Венька провел мать в кино бесплатно по черному ходу, бросив выглянувшей из своей комнаты сторожихе отважно и решительно: «свои», Евстолья решила, что теперь Венька «вышел в люди». Правда, после заведующий клубом просил Веньку не своевольничать, но Евстолья не знала об этом. Евстолья всем своим нутром чувствовала, что сын ее растет, крепнет, выходит в люди, делается большим. Сын уверил, что все это потому, что он надежно «спаялся с коллективом», и советовал матери «не отставать от жизни». Мать подумала-подумала да и решила: «попытать разве? Бабы ходят… Нынче, того и гляди, с пайком обидят, либо что другое, мало ли?..» С такими мыслями она пришла к Жуковой. Софья Петровна дала дело Евстолье — выращивание свиней при столовой. Евстолье дело понравилось, и постепенно, посещая собрания, она становилась другим человеком.

Жукова решила устроить общее собрание всех домохозяек при отделе тяги, чтобы обсудить наказы делегаткам на продовольственную конференцию.

Евстолья ходила от барака к бараку и зазывала:

— Бабы, никто не позаботится об нас, ежели мы сами для себя не сделаем. Раз мы, железнодорожники, около дороги живем, питаемся — и следить должны, чтобы все было в порядке.

Она зашла и к Цветковой, чтобы позвать на собрание. Любовь Михайловна в это время жарила на кухне котлеты, рассказывая Бороухиной и Кате Шершавиной о новых недостатках, обнаруженных в кооперативе.

— Настроили колхозов… Мужиков прикрепили. И у нас, на железной дороге, бригады к паровозам прикрепили. Что это такое, чать не при буржуях живем! — поджала губы Цветкова. — Мужья теперь покоя не знают, и за жен взялись. Всем работы по горло, а пищи наработать не могут!..

— Этого я не знаю! Обсудить я зову на собрание, — решительно вставила Евстолья.

— Обсудить? А не пойди — саботажником назовут! — съязвила Любовь Михайловна.

— Как хочешь. Хочешь — голодной оставайся дома, хочешь — сама для себя поработай добровольно! — отбила атаку Евстолья. — Видела на улице объявление? А ты не изволишь даже узнать, о чем бабы балакать собираются?

— Не могу я итти! Я женщина нервная, больная! — И Любовь Михайловна, забрав котлеты, прошла мимо Евстольи, шурша наглаженным платьем.

— Значит, кончено? — махнула рукой Евстолья. — Ну, а ты, Катя, как?

— Я, право, не знаю, — смутилась та. — Муж уехал… Не на кого квартиру оставить.

— Эва! Квартиру!.. Я ребятишек оставила! — вставила Евстолья. — Ты, Бороухина, что скажешь? — обратилась она.

Бороухина варила на примусе в полуведерной кастрюле суп. Она молча открывала крышку и болтала ложкой, не вмешиваясь в разговор. При вопросе Евстольи она положила ложку на стол, убавила огонь в примусе и сняла кастрюлю.

— Я бы пошла, бабоньки, да боюсь, муж осердится. Придет со службы, а накормить его и некому, — задумчиво произнесла Бороухина.

— Эх, ты! — покачала головой Евстолья. — Доколе ты под пятой мужа жить будешь? Он у тебя смирный мужик, плохого не скажешь. Только и смирен, да свою линию гнет. Все ему припаси, подай! Знаю их, смиренников! Последнему-то ребенку который год?

— Восьмой! Первый год учится.

— Не о чем и говорить! — встала с места Евстолья. — Сама вот не знала, что делать. Ладно — сын Венька намекнул. Говорит, линии у тебя нет. Нашла свою линию и теперь не отступлюсь.

— Который тебе год-то? Больно востра стала, — спросила ее Бороухина.

— Сорок пятый! А тебе?

— Сорок два.

— После сорока-то лет из-под власти мужа и выйти!.. Так придешь?..

— Поставлю суп, да и за вами, — согласилась Бороухина.

— Пошла дальше, — сказала себе Евстолья и вышла из дома.

На собрании Мухин, потея, отчитывался в своих грехах. Всем было ясно, что человек взялся не за свое дело и не мог выполнить его; надо было переизбрать кооперативный совет, влив в него свежие силы. После Мухина на сцену вышел докладчик от районного отдела снабжения. Это был широкоплечий, тяжеловесный мужчина с подстриженными усиками и гладко выбритыми щеками. От него исходило сияние солидного благополучия. Он с улыбкой раскланялся с президиумом, сидящим за длинным столом, покрытым красной материей, подошел к столику у рампы, отодвинул графин с водой, звякнул стаканом и разложил коричневый портфель со светлыми пряжками на две половинки. Живо выбрал нужное и сначала тихо, а потом все более возвышая голос, уверенно заговорил о положении снабжения.

Машинисты, кондуктора, слесаря, дежурные по станции, стрелочники, ремонтные рабочие наполняли зал клуба, — все обветренный, крупный железнодорожный люд, резко выделяющийся во всякой другой публике иных профессий. Среди темных фигур мужчин в форменных тужурках и шинелях с разноцветными кантами ярко пестрели цветные платья женщин.

Александра пришла на собрание с Нинкой Настиной. Они втихомолку разболтались и не глядели на сцену; с задних рядов было плохо слышно, о чем там говорили, и еще мешали парни, сидевшие неподалеку и затеявшие с ними переписку.

В задних рядах, под балконом, было плохо освещено, и быстрая, легкая фигура Александры вводила парней в заблуждение относительно ее возраста. Они просили у нее свидания, приглашали на завтра после работы в кино, угощали конфетами. Парни пускали в ход все средства, чтобы познакомиться. Это смешило Александру. Она написала короткую записку и затем отдала ее Нинке для передачи, парням.

В это-то время и выступил докладчик от района. Александра сунула блокнот и карандаш в сумочку и устремилась глазами на сцену.

Вдруг она побледнела, уцепилась руками в плечо Нинки. Та в недоумении повернулась к ней.

— Он, — прошептала Александра.

— Кто?.. Где?.. — оглядывала собрание Нинка.

— На сцене… мой первый муж… Пепеляев… — отвечала Александра, волнуясь.

Александра смотрела на Пепеляева, следила за каждым его движением, вслушиваясь в голос. Ничто не изменилось в нем. Он все тот же, каким она знала его семь лет тому назад, только слегка пополнел. Те же подстриженные усики, те же глаза, пронзительные, властные. Одет так же, как и раньше: просто и вместе с тем изящно, со вкусом; белоснежная сорочка оттеняла полное загорелое лицо с иссиня-темным подбородком. Голос был все тот же, уверенный, сильный, с капризными, придирчивыми нотками.

— Кажется, на афише была другая фамилия докладчика? — припоминая, тихо спросила Александра.

— Не знаю, я не запомнила. Ты говоришь, это и есть самый Пепеляев? — насторожилась Нинка.

— Да, — подтвердила Александра.

Нинка заволновалась. Она вспомнила, что фамилия на афише начиналась не с этой буквы. Толкнув в спину сидевшего впереди мужчину, она спросила, не знает ли он докладчика? Тот не знал.

— Спроси дальше. Может быть, кто и знает, — наказала она.

Шопот пробежал по зале, возвратился обратно, и передний сосед Нинки сообщил ей:

— Пожигаев… Инструктор райснаба… Недавно приехал.

— Нет, с той буквы… Тоже с «пэ». Пожигаев это, а не Пепеляев, — сказала Александре Нинка.

Александра молчала. Она вслушивалась в речь Пепеляева, призывающую преодолевать трудности, и никак не могла сосредоточиться; ей слышалось в его словах совершенно другое, противоположное.

— Это Пожигаев, — повторила Нинка, думая, что Александра не слышала.

— Нет, это Пепеляев. Я не ошибаюсь, — тихо ответила Александра.

— Как же это? — спросила Нинка громко.

— Пойдем отсюда… — поднялась с места Александра. — Я не могу его видеть…

Парни, пристававшие к ним, тоже было тронулись за ними, но Нинка осадила их, послав к чорту. Один из них, рассмотрев Александру, когда она проходила мимо, неожиданно произнес густым басом:

— Фу, незадача!.. Алешки Юртанена жена, — и нырнул в гущу парней.

На землю спустились сумерки. В саду перед клубом было тепло и тихо.

Александра и Нинка прошлись по аллее и сели на скамейку. Александра волновалась. Нинку интересовала перемена фамилии Пепеляева. Она настойчиво твердила о том, что это неспроста. Александра подтвердила:

— Конечно. Я знаю его хорошо. То, о чем он говорил со сцены, в этом нет ни одного слова от сердца. Это напускное. Он — хамелеон, меняющий цвет. Когда я слышала от него призывы к выполнению плана, мне думалось, что он призывает к саботажу, вредительству… Вот он какой. И притом перемена фамилии… В двадцать пятом году, он был крупный спекулянт. Я уверяю, — воскликнула Александра, — он или украл у кого-нибудь, или подделал документы.

Она не могла утерпеть, чтобы не рассказать Нинке историю с Пепеляевым. Семь лет тому назад встретилась она с ним в Ленинграде, когда училась в институте. На вечеринку у подруги пришел широкоплечий, с подстриженными усиками и гладко выбритыми щеками, уверенный в себе молодой человек. Это был Пепеляев. Подруга познакомила его с Александрой.

После некоторых встреч она переехала жить к нему. Служить он ей не давал, хотя она окончила институт. Он говорил, что не хочет слышать о дурацкой независимости женщин, о всех этих деловых ужимках, точно женщины не есть просто жены, не больше.

Пепеляев вдруг изменился по отношению к ней. Он стал неряшлив в одежде, часто пил, напиваясь до последней степени, еле приходя домой. Он грубо требовал к себе уважения и упрекал ее в невнимательности. Стал ревновать, хотя она редко выходила из дому и ни с кем не встречалась. Однажды он прямо сказал, что она изменяет ему. Она поняла, что больше жить с ним не может, и сказала ему об этом. Он не удивился и со смехом сказал ей, что он взял ее, насладился и больше ему ничего не требуется от нее, может уходить, — скатертью дорожка.

Она уехала. Поступила работать на железную дорогу, в школу. Потом она встретила Алексея.

Когда Александра вновь рассказала о встрече с Пепеляевым, Нинка, все более возмущаясь, готова была расправиться с ним собственными руками. Сильная Нинка могла натворить чудеса мужества и отваги; в нужные минуты, охраняя состав вагонов, она могла закрутить ручкой тормоз так, что скрипели колодки.

— Надо сейчас же сказать о нем нашим ребятам. Нечего Пепеляеву на собрании разводить турусы на колесах, — решительно встала с места Нинка.

— Да, я скажу мужу, — поднялась и Александра.

В зале они разыскали Алексея и рассказали ему, в чем дело. Алексей уже знал о Пепеляеве.

— Ты говоришь, в двадцать четвертом году жила с ним? Много воды утекло после этого. Тогда еще была безработица… Может быть, он спекулировал из нужды. Было время — и рабочие зажигалки делали и меняли их на хлеб. И Пепеляев, может быть, давно бросил это дело и работает на славу. Доклад он сделал неплохой… Парень толковый, — рассудил он.

В это время Пепеляев, сидя в президиуме, отвечал на записки, поданные ему после доклада. Держался он деловито; отвечал громко и уверенно.

Алексей внимательно слушал. Его большая голова с открытым широким лбом, сильное туловище — все выражало спокойствие, граничащее с равнодушием.

— Раньше он ненавидел все новое, сейчас я не знаю, каков он, — ответила Александра.

— А фамилия? — опять громко обратилась к Алексею Нинка, так что на нее обернулись впереди сидящие. — Зачем он переменил фамилию? — упрямо произнесла она.

— Фамилия, — раздумчиво произнес Алексей. — Действительно, это подозрительно.

— Ну, вот, — зашептала Нинка. Она требовала от Алексея, чтобы он выступил на собрании с разоблачением Пепеляева, — иначе это сделает она сама, хотя ни разу не говорила при большом скоплении публики, не умеет сказать связно, застыдится и уйдет со сцены. Алексей не соглашался, настаивая на том, что надо узнать человека и потом уже действовать. Затем он должен переговорить с секретарем партийной ячейки, посоветоваться, как быть. Райснаб, где работает Пепеляев, находится не за горами.

Александра начинала склоняться к мнению мужа. Торопиться незачем. Но Нинка устыдила их. Разгневанная бездеятельностью Алексея, она хотела итти прямо в президиум и сказать о Пепеляеве. Тогда Алексей придумал, как можно быстро узнать, изменился ли Пепеляев. Он предложил Александре встретиться и переговорить с ним. По тому, как отнесется Пепеляев к ней, что он скажет о перемене фамилии, можно будет судить о нем, теперешнем. Нинка отвергла и это.

— Я, пожалуй, поговорю с ним, — сказала Александра.

И на этом порешили. Все трое ждали конца собрания с нетерпением. Алексей выступал в прениях, подметив несколько неверных установок докладчика. Он толково рассказал собранию, как нужно взяться за дело рабочего снабжения. Пепеляев, слушая его, записывал эти указания. Алексей, глядя на Пепеляева, зорко изучал его с опытностью машиниста, привыкшего в мгновение охватывать глазами большие расстояния и не пропустить ничего мимо.

Александра готовилась к встрече с Пепеляевым: беспокойное чувство от неожиданно нахлынувших на нее жутких воспоминаний прошло. Она надеялась дать отпор ему, проучить за прошлое. Нинка твердила ей, чтобы она по-настоящему разузнала от него, что́ он делал за семь последа них лет, каков он сейчас, каковы его взгляды. Она выработала план встречи: Александра подождет его у входа в клуб и поведет по тропке к реке. Там никто не помешает. Для того чтобы ничего не случилось с ней, Нинка и Алексей укроются неподалеку за кустами и будут наготове оказать ей помощь, если потребуется.

— По твоим рассказам, от него можно всего ожидать, — говорила Нинка. — Вишь, мурлетка какая, — указала она на Пепеляева.

Александра поджидала Пепеляева в вестибюле. Нинка с Алексеем стояли поодаль, у книжного киоска.

Он вышел один, быстро пробираясь сквозь теснившуюся в дверях публику. Перед его плотной, размашистой фигурой сторонились, давая дорогу. Он смело шел вперед, поигрывая объемистым портфелем со светлыми пряжками.

Александра перегородила ему дорогу.

— Здравствуйте!

Пепеляев вздрогнул; мгновенно оглянулся по сторонам и живо протянул руку. Она пожала ее холодеющими пальцами.

— Рад с вами встретиться, — сказал он. — Вы давно здесь? Одни? — Он ловко взял ее под-руку, и Александра не успела опомниться, как они уже были на улице.

Народ расходился по домам. На станции неугомонно шла работа. Маневровые паровозы, перекликаясь гудками, рассортировывали вагоны. Освещенные стрелки испещрили пути сигнальными фонарями. На перроне толпилась публика, поджидая пассажирский с севера. Отдаленно слышался глухой рокот приближающегося поезда.

Александра и Пепеляев шли от клуба к реке, где было совершенно безлюдно.

— Ты сказала кому-нибудь обо мне? — спросил он тихо.

Она подняла голову. Пепеляев приблизил свою. В вечерних сумерках он увидел близко от себя такие знакомые, нежные глаза. От него шел запах табака и еще чего-то противного. Александра нервно отвела голову. На миг она увидела на темном небе крупные, яркие звезды. Семизвездие Большой Медведицы запрокинулось огромным ковшом, выкинув ручку вверх к Полярной звезде. Одинокая, неподвижная Полярная далекой мерцающей точкой светилась над головой.

— Мы расстались врагами. Помнишь? — спросила она.

— Ах, это была молодость. Столько неуравновешенного. Стоит ли придавать этому значение?

— Может быть. Я также была глупа. По глупости и сошлась с тобой.

— Будем друзьями. Право, я сохранил о тебе самые нежные воспоминания.

— Спасибо. Я тоже… простила тебя… потом… Знаешь за что?..

— Нет.

— За то, что ты дал мне крещение в жизнь. Дал, как беспризорнику, путевку в жизнь. Правда, это вышло у тебя слишком… нагло. — Последнее слово она произнесла твердо, прямо глядя на него.

Пепеляев смутился. Но он, видимо, не хотел расстаться с ней врагами. Он деланно улыбнулся.

— Слишком строго, Александра, — сказал он. — Грехи молодости. Кто из нас не ошибался! Глупец тот, кто не признает своих ошибок, хотя ему и укажут на них; умнее тот, кто умеет во-время исправиться. Я пережил за это время многое…

Он пристально глядел на нее. Чем взять женщину, чтобы перетянуть ее на свою сторону или по крайней мере найти в ней сочувствие?

— Выслушайте меня, — начал он, переходя на вежливую форму обращения. — Минуточку. Я все вам расскажу. Ничего не скрою. Только одно, только одно прошу запомнить: я — несчастный человек. Несчастный с самого детства, с раннего, милого детства. Я не видел матери. Вы поймите, что это значит. Вы мать? — спросил он пытливо, перестав рассказывать.

Александра молчала.

Пепеляев взял ее за руку.

— Помнишь наши первые встречи? Кажется, ты любила меня? Правда? — допытывался он, переходя неожиданно на «ты».

— Да, — сказала она.

Он понял другое. Глядя на нее, такую легкую и хрупкую, ему представилось, что она помнит о первых днях с ним с сожалением, как о невозвратном, дорогом. Он разыскал: среди камней площадку мягкого моха и усадил ее, расположившись около ее ног.

Перед ними играла пенистая река, вся в блестках лунного света. Небо усеяно звездами. Молчаливые горы вытянули кверху свои голые вершины. Маленькие облачка скользили над ними. «Совсем кинематографический вид» — подумал он.

— Я не ожидал, что на севере такая красивая природа.

Она не ответила. Он придвинулся ближе к ней; она не отстранилась. Смелый в обращении с женщинами, привыкший к победам, Пепеляев решил испытать последнее средство: притвориться влюбленным.

— Александра, — сказал он, — мы жили вместе четыре месяца. Срок большой, чтобы хорошо узнать друг друга. Я люблю тебя, любил со всем пылом юности, любил, забывая все на свете. Не перебивай… Ты упрекаешь меня за последние дни… Да, я был несправедлив с тобой. Хуже: жесток. Был грязной свиньей. Все, все принимаю. Все твои обвинения. Не оправдываюсь. Я был неправ. Но пойми… Я изменился к тебе в те дни, когда мои дела были плохи. Не скрываю, я был тогда богатым человеком. И однажды я влип. Я потерял на одной поставке, — буду называть прямо: на одной афере, — все свое состояние, оставались, гроши…

Она думала в это время, что пора итти домой. Куда девались Нинка и муж? Не ушли ли они домой, чего доброго? Излияния Пепеляева в любви не вызывали в ней никакого чувства; ей было скучно. От реки было холодно; она дрогла в легком платье.

— Скажите, почему вы переменили фамилию? — оборвала она его длинную речь.

Он хмуро спросил:

— Вы сказали кому-нибудь об этом?

— Это разве тайна? Нужно скрывать?

— Вам нет дела до этого, — резко ответил он.

— Значит, я могу подумать…

— Вы сказали кому-нибудь? — повторил Пепеляев с угрозой.

— Сказала… подруге… и мужу… Знаете, я замужем…

— Какое мне дело до вас! — вскричал он. — Значит, мне здесь не быть?..

— Придется покаяться, — равнодушно ответила Александра, вставая и собираясь домой.

— Придется ли? — перегородил он ей дорогу.

— Пустите! — крикнула она с ужасом, заметив его угрожающее движение.

Нинка и Алексей вышли из-за кустов.

Пепеляев побежал крупными прыжками по камням вдоль берега реки. Алексей понял, что бегство Пепеляева было неспроста.

Пепеляев нырнул в кусты и скрылся из виду. Алексей кричал группе людей, шедших со станции. Они прибежали к нему. Он объяснил, в чем дело. Среди прибывших оказались Андрюха Шкутов и Венька Екимов, шедшие из клуба. Шкутов разволновался и, замахав руками, бросился вслед за Пепеляевым.

— Сюда, ребята, сюда! — кричал он на бегу.

Голос его еще долго звенел в кустах, метаясь из стороны в сторону. Наконец, он радостно заорал:

— Здесь… Здесь… Сюда, ребята!..

Заглушая его крик, раздался выстрел.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

— Недоставало, чтобы мы, инженеры, — ворчал Рудный, придя на собрание ИТР, посвященное продовольственным вопросам, — похлебкой занимались!

— Дружище Рудный, — встретил его Вахонен, здороваясь, — приберегите ваше недовольство, когда будете выступать по докладу: это пригодится для того, чтобы отыскать истину.

— Нет, я ничего не понимаю, где и как найти пищу и как ее приготовить!.. Говорят, сегодня обсудим открытие итровской столовой?.. Я прихватил на этот случай Анну Ивановну; она опытнее меня.

— О! вас непременно нужно избрать в комиссию, — сказал Вахонен, обращаясь к жене Рудного.

— Я буду самым несносным членом комиссии. На меня угодить очень трудно, — ответила Анна Ивановна.

— Вы не будете в этом деле оппортунистом, — посмеялся Вахонен. — Очень важно не сдавать и… изменять переменные… Помните, товарищ Рудный?..

— Да… Я ошибся в расчетах, — сознался он. — Но… это — наука, это точно!.. В наших депо выросли новые переменные, которые надо тоже изменять. И если подсчитать, то… коэффициент альфа и прочее и теперь так же, как и тогда, будут бить по носу…

Анна Ивановна, недоумевая, посмотрела на говоривших: о чем они болтают?

— Вынесем? — спросил Рудный.

— Должен вынести, — ответил Вахонен.

— Вон там свободные места, — указала Анна Ивановна и потянула за собой мужа. Вахонена она не пригласила.

Вахонен усмехнулся и пошел сзади, пробираясь между рядами стульев. Места оказалось на троих. Вахонен поместился рядом с Анной Ивановной.

— Сообщу вам приятную новость, — сказал он ей.

— Какую? — в вопросе ее чувствовалось недоброжелательство к секретарю.

— Сегодня на заседании жилищного бюро вам предоставлена новая квартира.

— Как? — обрадовалась Анна Ивановна. — Ведь ты же не подавал заявления? — спросила она мужа.

— Заявления? — нахмурился Рудный. — Нет, не подавал. Притом у нас же есть квартира… Вообще я не терплю подавать куда бы то ни было заявления, просьбы…

— И все-таки вам дали, — вставил Вахонен. — В новом доме, недалеко от районного управления. Бюро решило, что вам уже надоело ездить на службу на маневровом паровозе. Лишние неудобства…

— Что ж… это… не плохо… — сказал Рудный смущенно.

— Это очень хорошо, товарищ Вахонен, — подхватила Анна Ивановна. — И я вам очень благодарна, — расцвела она. — Муж так поздно приходит с работы, чаще всего пешком… Весной, осенью дороги размыло… Темень… Очень, очень благодарна, — повторила она… — Теперь я окончательно ничего не имею против избрания в комиссию. Раз это будет недалеко от дома, я буду каждый день торчать в столовой и добьюсь, чтобы обеды были хорошие…

— Это главное! — подтвердил Вахонен и поднялся с места. — Пойду подтолкну ребят, чтобы начинали собрание…

— Он очень мил, такой заботливый… Я не знала, — сказала мужу Анна Ивановна про Вахонена. — Мы будем иметь новую квартиру? Это очень хорошо. Я тебе давно говорила, что задняя стена промокает и вечно сырая… А ты не спросил, сколько у нас будет комнат? — спохватилась она.

— А… м-м… да… — невнятно проворчал Рудный. Забота Вахонена ему была по душе, но он не хотел сознаться в этом.

— Приходится вечно заботиться обо всем одной, — капризно заметила Анна Ивановна, не получив ответа. Она отвернулась от мужа и посмотрела кругом, приветливо раскланиваясь со знакомыми.

Рудный с нескрываемым недовольством дожидался начала собрания. Он торопился уйти к себе в кабинет и заглянуть в свежие сводки по району. Процент больных паровозов, снижался, но все еще не доходил до заданной нормы; дело-надо было двинуть вновь с решительностью и умением. По всем депо его района отставали с мелким текущим ремонтом. И если Рудный вывернулся со средним ремонтом, подняв на ноги безнадежно запущенные машины, в то время когда главные мастерские, загруженные работой, не могли ему помочь, то с мелким ремонтом дело обстояло, пожалуй, еще сложнее: здесь одной изобретательской головой не обойдешься, нужна повседневная настойчивость и знания; нужно как можно больше людей, отлично справляющихся с незначительными, но в работе машины существенными поломками. Он пожалел о своем помощнике Гуторовиче, уехавшем в главные мастерские; горячий и неуравновешенный был человек, но преданный. Взамен Гуторовича Рудному дали только что окончившего институт инженера; надо было его учить и следить за ним тщательно. Рудный на минуту задумался о проблеме «отцов и детей». Еще не было случая, чтобы «дети» вытесняли его с места, наоборот, он учил их и дотягивал до себя. Наступит ли такой момент, когда и его попросят освободить должность и назначат куда-нибудь на затычку?.. И тут же Рудный поправился: проблема «отцов и детей» сейчас решается иначе… И отцы и дети одного класса идут вместе. А если молодежь обгонит в опыте и знаниях?.. Так что ж, честь ей и место! Но еще поспорим! Он пожевал усы и потом расправил их в стороны.

Обернулся к жене и заметил ее взволнованное, оживленное лицо. «Ах, и хитрец же этот Вахонен! Двадцать лет живу с Анной Ивановной, а ни разу не видел ее таком веселой… Расцвела… Да… деятельность грезится. За двадцать лет я не додумался, чего ей нехватает…» — подумал Рудный не то с удовлетворением, не то с досадой.

Прозвенел звонок. Собрание началось.

Прочитывая свежие газеты, Алексей подозвал Александру.

— Хочешь две с половиной тысячи заработать? — спросил он весело.

— С тобой заработаешь! То к Сеньке Новикову приревнуешь, то к Гуторовичу… А то твердишь целую неделю о Пепеляеве, — ответила Александра шутя.

— Пепеляевы еще везде и всюду могут встретиться. В снабженческий отдел втерся… Свои дураки, вроде Мухина, воронят — плохо, но уж и от Пепеляева не жди добра. Теперь мы в кооперацию народ подобрали — кремень! Шершавина ввели в совет коопуполномоченных. Давно пора была за Дмитрия взяться. Бешеная энергия! Да… И здоров же этот Пепеляев! И не трус. Отстреливаться начал. Хорошо — промазал, а то убил бы Андрюху Шкутова. Не подвернись Венька Екимов сзади, — огрел колом по шее, — не одолеть бы… Так хочешь заработать? Потом в Крым вместе поедем…

— Крым?.. — улыбнулась Александра. — Не до Крыма — пеленки готовить пора…

— А!.. — обнял ее Алексей. И тут же с мужским эгоизмом подумал: «Будет сын…»

Он развернул «Правду» и начал читать. Через неделю объявлялся старт первого Всесоюзного конкурса спаренных бригад. Для спаренных бригад назначались твердые условия ежемесячного пробега, наибольшей экономии топлива, стопроцентное закрепление спаренной езды, отсутствие порч паровозов в пути, прибытие паровозов к финишу в лучшем состоянии, чем он был на старте, и активная общественная работа. Александра прослушала внимательно.

— Чем же я помогу? — спросила она, когда Алексей кончил чтение.

— В работе я постою, — задумался Алексей. — И Саволайнен не сдаст… Даже кочегар Дудик… Представь, он женился на Паше Чижовой. Она стала делегаткой женотдела. Учится!.. Готовится в лаборантки Океанографического института… Там на чешуе рыб, что ли, работать?.. Жена у Дудика студентка! Забавно?.. А?.. Да, все учатся, — помолчал Алексей. — Учатся, — повторил он.

Алексей облокотился на руку и глядел на страницу газеты, ничего не видя.

— Давай-ка займемся математикой, учитель, — предложил он.

— Что ж, вынимай тетрадки, ученик, — ответила Александра.

Вечером он ходил устраивать в клубе комнату, предназначенную для занятий кружка технической пропаганды. Несколько сот томов технических книг были занумерованы и расставлены по полкам; были выписаны технические журналы; в одном из углов комнаты смастерили деревянную будку машиниста, прикрепив на деревянном же котле всю арматуру, которой управляет машинист. Арматура была настоящая, свежепротертая, блестевшая медной оправой; получалось полное впечатление действительной будки: подходи к частям машины, разбирай и изучай!

Алексей устанавливал приборы и все думал о больших возможностях учебы и о том главном, что помогало овладеть техникой. За последнее время он увлекся математикой и считал эту науку основой всего, прочным фундаментом техники. Он не думал еще поступать в вуз, считая себя недостаточно подготовленным, но, и не предугадывая поступления в институт, неотступно одолевал премудрость средней школы. Математика ему давалась; хуже подвигались занятия физикой.

Из клуба Алексей шел поздно. Стояли белые ночи. Легкий туман поднимался от залива. На постройках было тихо; оторвавшаяся где-то доска прогремела, как взрыв. В тихой задумчивости склонилась вершина горы Крестовой; подножие ее опоясывали такие же тихие, синие, сквозь туман, леса. Алексей посмотрел кругом и подумал о богатствах, которые таят в себе недра страны, ждущие прикосновения: руки хозяев… К ногам его с елки упала шишка. Он наклонился, поднял ее и донес до дому, нюхая крепкий смоляной запах.

Ленинград — Кандалакша 1931—1932 гг.