Полярная магистраль

ГЛАВА ПЕРВАЯ

До станции было не более трех километров. Вахонен шел договориться с начальником отдела тяги инженером Рудным по ряду важнейших вопросов. Запахнувшись покрепче в полушубок, натыкаясь на крутые сугробы, он думал о том, что мятель наделает немало хлопот. Положение на его участке и без того неважное. Сегодня из-за плохой организации ремонта к поездам не дали двух паровозов. Вчера на лесной ветке, соединяющей лесоразработки со станцией, остался невывезенным маршрутный состав рудостойки. Экспортный карельский баланс стоял неотправленным.

На станции тревожно гудели провода, и местами оторванные листы железа грохотали на крышах. Платформы, пути, вереницы вагонов, паровозы у поездов, — все это исчезало в снежной мешанине. Едва слышны были свистки составителей и сцепщиков, ответные гудки маневровых паровозов и охрипшие рожки стрелочников. Слабо мерцали белые глаза семафоров.

Пересекая пути, Вахонен направился к подошедшему уже под готовый состав паровозу. При свете факелов бригада возилась около рычагов. В неистово ругающемся машинисте он узнал Семенова.

— Все еще не уехал? — спросил Вахонен. Часа два тому назад машинист этот отказался вести состав. Паровоз оказался больным. Но станцию нужно было разгрузить от вагонов. И лишь по настоянию Вахонена Семенов согласился проделать эту работу. Машинист уже заканчивал ремонт.

— Сейчас тронусь! Машину хоть плечом подпирай, — не переставая работать ключом, недружелюбно ответил он.

— Доедешь, — крикнул ему Вахонен, шагая в управление.

На Семенова он мог положиться вполне.

Вахонен вошел в кабинет начальника отдела тяги. Это была просторная, пахнувшая смоляными бревнами комната с большим письменным столом посредине. Стены комнаты были увешаны диаграммами, планом района и плакатами.

Несмотря на поздний час, инженер Рудный еще работал. Чисто выбритый, с выхоленными черными усами, с невозмутимым властным лицом, он сидел за столом прямо.

Подойдя вплотную к столу, секретарь ячейки службы тяги Вахонен объяснил причину своего позднего прихода.

— Простите, товарищ Вахонен, — сказал Рудный. — Вы не специалист и не можете учесть всей специфики производства. Вот, — подал он бумаги, — прошу покорно!..

В глазах Вахонена зарябило от мелкоисписанных, аккуратных формул со сносками, пояснениями, незнакомыми буквами греческого алфавита…

Рудный вышел из-за стола, повернув абажур электрической лампы так, чтобы осветить бумаги, остановился за спиной секретаря и, почесав мизинцем левую бровь, принялся объяснять:

— Разрешите мне помочь вам, — сказал он медленно и хрипло, точно от усталости. — Возьмем, например, коэффициент альфа, — и ткнул тем же мизинцем в одну из формул, — иначе процент больных паровозов, есть функция нескольких переменных: мощности паровозов, возраста их, предельного пробега, оборудования участковых и главных мастерских и системы организации ремонта. Это точно, это наука! Не правда ли? — коротко взглянул на него инженер Рудный.

Вахонен присел на стул и всматривался в вычисления. Инженер глядел сверху, окидывая его пытливыми глазами, точно впервые видел этот низкий лоб, похожий на картофелину нос, торчащие уши…

«Удивительно несимпатичное лицо! И бывают же такие лица», — думал Рудный.

Секретарь отвернулся от бумаг и, не мигая, уставился на инженера.

— Все это так, — заговорил он. — И мы вам верим, товарищ Рудный… Но, — продолжал Вахонен, — здесь учтены не все переменные… Вы согласны?..

Говорил Вахонен медленно, деревянным голосом. Его слова казались инженеру нудными, митинговыми, заученными по газетным передовицам, а вопрос «вы согласны?» он расценил как замаскированный, деликатный, но настойчивый нажим на его волю.

— Я не досказал вам о переменных, влияющих на процентность больных паровозов, — выдержав паузу, сказал Рудный с едва заметным нетерпением, в котором чувствовалось раздражение.

Полузакрыв глаза, секретарь снова внимательно слушал.

— Взгляните вот сюда!.. потрудитесь вникнуть!.. Большинство паровозов уже пробежало свою норму между двумя капитальными ремонтами. И эти паровозы больны не потому, что была обезличка. Нет, вовсе нет! Болезнь от больших пробегов… От переизношенности, от несоблюдения предельных расстояний, а отсюда — затяжные, более длительные, чем это обусловлено всеми существующими нормами, ремонты… А вы толкуете о людях!..

Он вяло вытер лицо платком, сел верхом на стул, закурил и, упершись грудью в спинку стула, принялся покачиваться всем корпусом.

— Это, так сказать, одна переменная, — продолжал глухо Рудный, — а вот и еще — оборудование мастерских… Ну-с, вот!.. У нас нехватает материала, нехватает деталей, нехватает оборудования. Да и система организации ремонта из рук вон плоха. В депо — эта вечная суетливость, безалаберщина, машинисты пишут в книгах ремонта не то, что надо сделать, и в результате паровоз выходит из текущего ремонта ничуть не лучше, чем он был до ремонта… Я говорю не о среднем ремонте, — его назначаем и проверяем мы, инженеры, — вставил он, заметив испытующее выражение секретаря.

Вахонен терпеливо ждал. Он слушал внимательно и не мог еще понять, к каким выводам придет начальник отдела тяги. Инженер повернулся на стуле и обнял руками колени.

— В зависимости от всех этих причин нормальный процент больных паровозов должен равняться двенадцати — пятнадцати. А мы «достигли» — тридцати. Следовательно, — решительно махнул он рукой, — вопрос упирается не в спаренную езду, от которой в конечном итоге не уменьшится ведь возраст и предельный пробег паровозов?..

— Что вы предлагаете?

— Я ничего не предлагаю. Но если надо, — значит, надо. Если хозяин приказывает, — работник должен подчиниться. А мы все — работники у НКПС. Но, переключившись на спаренную, нам придется, как говорят, во весь рост поставить вопрос о срочной замене наших паровозов новыми и если не новыми, то по крайней мере хотя, бы вышедшими из капитального ремонта.

— А если новых паровозов нет?

— Полноте! — и Рудный привстал со стула. — Надо упираться и нажимать. Мурманская дорога — второе окно в Европу. Заполярный участок — не шутка!.. Тут — апатиты, лес… — инженер не договорил. — Вы, надеюсь, поняли сущность переменных, влияющих на судьбу паровозов?

— Понял, — сказал Вахонен, смотря почему-то в пол. — Вот что: нужно изменить эти самые переменные, раз они переменные… И чтоб функция от них… — он сделал паузу, подыскивая слово, и наконец нашел: — чтобы функция по-настоящему функционировала… Факт.

Инженер с удивлением смотрел на секретаря. Коренастый, плотный, с пепельным цветом лица, тот крепко стоял на месте.

— Главные мастерские не могут взять от нас ни одного паровоза. Мы должны выкрутиться с ремонтом сами. Может быть, на долгое время помощи нам ждать не придется. Это трудно, — заметил Рудный.

— Вы забыли еще одну переменную, действующую на коэффициент альфа, — опять подчеркнул Вахонен, — о ней часто забывают в технических книгах…

— Я привел вам пример таких переменных, как возраст паровозов, который изменить не в нашей воле, — оправдываясь, сухо сказал Рудный.

— Что вы скажете о бригаде Жукова?

Инженер усмехнулся.

— Это — исключение.

— Но они взяли плохой паровоз, развалину, и сделали его хорошим.

— Вы преувеличиваете. Этот паровоз был не таким уж плохим.

— Ну, а бригада Шершавина? — наступал секретарь.

— Это как раз не те переменные, — улыбнулся Рудный, — которые привел я.

Вахонен опустил голову.

— Вы не возражаете против назначения собрания на завтра?

— Да… Но прикрепить людей к примусам и требовать от них сверхъестественного — я считаю… просто недобросовестной мерой с нашей стороны, — споткнувшись, смущенно закончил он.

— Недобросовестно?!. — мягко заметил Вахонен.

— И притом, — добавил Рудный, — вы слышите, как гудит на улице? — Он отдернул портьеру и указал на залепленное снегом окно. — Ни зги! На примусе пробираться сквозь такой ветер и снег…

— Итак, — прервал его Вахонен, — завтра вы сделаете доклад на собрании. Вы согласны? — спросил он и поднялся.

Тот лишь развел руками.

Когда секретарь ушел, Рудный снова погрузился в свои вычисления. В районе было два основных и два оборотных депо: надо было точно подсчитать и расставить силы…

Из мира цифр его внезапно вывел телефонный звонок.

Говорила жена. Он уловил недовольные нотки, слегка обиженный голос и обычный упрек в том, что он вечно опаздывает к обеду.

— Ну, хорошо… хорошо, — сказал он с досадой, — приду!..

— Вот и слава богу, — послышался ее отдаленный, точно уносимый ветром голос.

«У Шершавиных именины… перестаивается обед… и когда это кончится? — думал он, устало надевая шубу, — при чем тут обед, при чем тут именины? А все-таки завтра — доклад, и у нас нет паровозов, и скверно в депо. Да, скверно!»

Еще дул резкий ветер со снегом, хотя небо немного прояснилось. Рудный, привычный железнодорожник, презирал непогоду, укрываясь от ветра лишь сдвинутой на ухо шапкой.

По пути шли кондуктора, навьюченные тормозными фонарями, сундуками и веревками. Их высокие темные фигуры в длинных шинелях, сгибаясь от тяжести, появлялись в свете сигнальных огней и исчезали за мятелью.

Паровоз пыхтел над составом вагонов, выводя их за стрелку. Паровоз буксовал. Клубы дыма удушливо ударяли в нос; резало глаза. Искры из трубы вылетали огненным букетом и пропадали но тьме.

Инженер осторожно переходил пути.

Первый путь перед станцией был свободен. Ожидался вечерний почтовый с севера.

Переходя путь, инженер Рудный быстро отпрянул назад. Без всяких сигналов на него мчался маневровый состав. В узком, промежутке между путями Рудный простоял в совершенной темноте, пока быстро пробегали перед ним вагоны. У одного вагона была перегрета букса, жалобно издававшая протяжный стон, похожий на человеческий. Запах подгоревшего масла сопровождал бег товарных вагонов, толкаемых маневровым паровозом. Лязгали сталкивающиеся буфера.

Дежурный по станции ежился на свежем ветре. Он поджидал почтовый.

— И вы разрешили по первому пути маневры? — удивленно спросил его Рудный.

— Сейчас только открыли семафор. Поезд придет не раньше, чем через полчаса, — спокойно ответил дежурный.

Рудного покоробило; он не согласился бы ехать с этим поездом.

— Неужели у вас не было другого пути?

— Наша станция, чорт ее дери, узка, как коробка. Да вы не беспокойтесь! Я двадцать лет вижу, что путей нехватает, а поезда все-таки проходят, — успокоительно добавил дежурный.

Рудный прошел в здание станции. Около кассы, сгрудившись, неистово крича и препираясь, стояли за билетами люди. В прогорклом воздухе небольшой комнаты на него пахнуло запахом водки и кислой шерсти.

— И куда только народ едет, товарищ Рудный?

Перед инженером стоял человек небольшого роста в заснеженном длинном до пят пальто.

Он сторонился, давая дорогу инженеру, хотя Рудный стоял на месте. Человек в длинном пальто сам ответил на свой вопрос.

— Конечно, транспорт — потребность человека. До революции из деревни за пять лет один человек ездил по железной дороге, а теперь из этой же деревни сто человек катаются ежегодно…

Инженер Рудный молча кивнул головой. Тот словоохотливо пустился в разговор.

— Я удивляюсь, почему с нашей станции такое большое пассажирское движение? Посмотрите, большинство сезонники, часть спекулянтов… Ну, эти понятно, зачем в Ленинград едут… А сезонники зачем? Ведь у нас здесь работы не оберешься. Отсюда — на юг, с юга — к нам. Почему это? Взять опять же разработки апатитов. Такие залежи! Горы ценнейших месторождений. Каковы будут аппетиты, столько будем добывать и апатитов.

Рудному начинал надоедать этот навязчивый председатель месткома, Николай Иванович Фокин, — инженер знал этого словоохотливого человека.

— Вам передал Вахонен о том, что завтра будет собрание относительно спаренной езды? — спросил Рудный.

— Как же! — весело воскликнул Фокин. — Я по телефону распорядился вывесить в депо и на станции объявления. Дело пойдет! У нас тяговики — народ крепкий. Хорошие ребята! Местком провел предварительную кампанию. Дело — на-мази… Вы не беспокойтесь…

— До свидания! — протянул руку Рудный.

— Всего хорошего! — с чувством пожал руку Николай Иванович. — А вы не в поселок?

— Да, домой!

— Нам по пути. Сейчас вот придет почтовый, и на паровозе уедем… Погодка-то какая!

Из тьмы надвигалась черная, грохочущая масса. Она стремилась к станции, принимая отчетливые формы. Отдуваясь, несся залепленный снегом паровоз. В высунувшемся наполовину из окна будки человеке Рудный узнал машиниста Шершавина.

Вагоны остановились, сияя точками освещенных окон.

— В такую погоду, а глядит весело! Молодец Шершавин! — похвалил Фокин, не отстававший от Рудного. — Побежали, что ли? — предложил он. — А то Шершавин отцепится и живо в депо уедет.

Рудный и Фокин застали Шершавина. Он торопился. Ему навязывали взять с собой товарный вагон. Но вагон был не готов. Пришлось ждать, когда маневровый паровоз подаст его.

— Сегодня тороплюсь: жена у меня именинница! — встретил Рудного Шершавин. — Но погодка-то! Погодка! А! Глаз выткни — ни черта не разберешь. — Правая половина его туловища была покрыта ледяной коркой.

— Знаю, плохо ехать! — сказал Рудный.

— Моя Катерина истерзала бы такого ударника, если бы я запоздал сегодня, — смеялся Шершавин и, стащив пальто, отжимал его около котла. — Заносы! Эта служба пути… Где надо — ни одного щита, — сообщал он и крикнул кому-то в окно: — С вагоном готово? Эй вы, поживее!..

Паровоз тронулся.

Помощник с кочегаром бросали в топку дрова. Пламя освещало их торопливые фигуры.

Шершавин, держась за регулятор, высунулся из окна, стараясь разглядеть путь в свете паровозных фонарей. Мечущиеся снежинки, как белые мухи, мелькали перед бегущим паровозом…

В депо Рудный прошел на канавы среднего ремонта. Здесь обточка бандажей, переливка буксовых подшипников, проверка установки паровозных осей, исправление рам, на которых лежит котел паровоза, осмотр цилиндров и золотников, движущихся частей, испытание котлов и всей обслуживающей котлы арматуры.

Рудный осмотрел поднятые кверху паровозы. Один из них поддерживался только домкратами, всей своей тяжестью опираясь на несколько точек. Он поморщился и, ни слова не сказав бригадиру, разыскал в конторке своего помощника инженера Гуторовича, заведующего средним ремонтом.

— Распорядитесь сейчас же поставить клетки, — приказал Рудный.

Гуторович вскинул на него широко открытые глаза, не понимая, как поступить: его озадачило приказание Рудного.

— Вы серьезно?.. — замялся он.

— Вполне. Вы рискуете искривить раму.

— Я это знаю, — смутился Гуторович. — Но я уверен, что в таком состоянии паровоз провисит не более двух дней… Если бы он провисел, скажем, неделю — тогда другое дело… — набирая апломба, продолжал он. Но Рудный его перебил:

— Я вам приказываю немедленно исполнить мое распоряжение.

— Но… но… ведь я отвечаю за средний ремонт, — вдруг поднялся Гуторович, внезапно обидевшись. — Вы убиваете мою инициативу! Я сэкономил полдня на установке клеток. За это время бригада слесарей не стояла без дела…

— Я вам последний раз говорю, — не обращая никакого внимания на слова Гуторовича, продолжал Рудный, — распорядитесь сию же минуту поставить клетки. Иначе — это сделаю я! А я не хочу подрывать ваш авторитет.

— Хорошо, я сделаю это, — глухо и враждебно сказал Гуторович.

— Почему вы не представили сегодня суточного рапорта о состоянии паровозного парка? — спокойно спросил Рудный.

— Сегодняшнее состояние парка точно такое же, какое было вчера, — сказал уже грубо Гуторович, — а переводить бумагу на повторение одного и того же я нахожу бессмысленным занятием.

— Ваша обязанность — представить рапорт… Это никуда не годится… Я ждал до десяти часов вечера…

— А я вот тоже с утра сижу в этой дыре и еще не знаю, когда уйду домой, — уже всердцах сказал Гуторович.

— Надо помнить, что у нас у всех ненормированное время, — сухо ответил Рудный.

— Я это хорошо помню, но контора забывает, что половину рабочего дня приходится сидеть за составлением смет, отчетов, писанием разных бумажек и прочей белиберды. Это Сизифова работа! Это — волокита, бессмысленная, идиотская, никому ненужная. Я, молодой инженер, верчусь около двух канав, — двух канав, над которыми висят изъезженные и издерганные машины… Это не паровозы… это — кастрюли… А меня заставляют превратить их в мощные двигатели… И к тому же без всякого руководства, без всякой перспективы развития предприятия… Вертишься как белка в колесе, как сукин сын жаришься на сковородке… Я не хочу больше этой ловли блох… Я имею право на внимание к себе, я имею право требовать, чтобы мне предоставили все возможности для настоящей, творческой работы.

Рудный терпеливо слушал и, глядя на молодого инженера, вспоминал отрывки своего прошлого.

— Довольно! — остановил он, и в голосе его послышались нотки участия. — Я понимаю: вы устали? Не надо! — он помолчал и отряхнул шапку. Потом мягко и тихо сказал: — Я слышу от вас все это в первый раз. Мой долг — старшего товарища — помочь вам. Я готов поэтому в любую минуту дать вам нужный совет по всяким техническим затруднениям… А насчет клеток распорядитесь сейчас же!..

Гуторовичу вдруг стало неприятно от всего того, что он в припадке раздражения наговорил инженеру-начальнику. Ему было стыдно. Он уже негодовал на себя: почему он не послушал Рудного с первых же слов! «Несомненно, Рудный использует этот разговор в своих интересах! — подумал он с ненавистью и возмущением на самого себя. — Дурак, спичка…» Принявшись вместе со слесарями за клетки, он разогрелся на работе и с удовлетворением отметил как значительный плюс для себя свое участие в черных работах, к которым, между прочим, никогда не прикасался Рудный, — «Знаем мы этих старых спецов… Поскобли его — вредителя увидишь», — думал о Рудном Гуторович, работая у шпал с бо́льшим жаром и воодушевлением, чем требовали того клетки.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Сенька Новиков и Андрей Шкутов шли по путям. Обнявшись, они пели хрипло и тяжко, точно волокли вагонетку.

— Эй, Венька!.. Екимов!.. Вень!.. — остановился вдруг Андрей, заметив проезжавшего на лыжах подростка.

Запыхавшийся, веселый, дышащий паром, Венька остановился, упираясь палками в снег.

— Чего? — вызывающе отозвался он.

— Постой!.. Ты особенно не того… не чевокай!.. А ты постарайся-ка, братец, раздобыть нам… того… полфедора…

— Ну, выдумал тоже! — высокомерно уронил Венька.

— Ты, братец, потише!.. Старшего двоюродного брата должен ты ублажить, аль нет?

Венька подумал, надвинул на самый лоб шапку, потом сдвинул ее на затылок и поерзал по снегу лыжей. Видимо, он обдумывал что-то серьезное и решительное.

— Ну, чего же ты молчишь?

— А полтинник дашь? — наконец открыл он свой секрет. Андрей вынул кошелек, отсчитал деньги, прибавив полтинник Веньке. Тот, сняв лыжи, моментально скрылся.

— А мне сейчас на дежурство, — уныло сказал Шкутов.

— Ерунда! Часик поспишь — и будешь работать, как миленький. Старик Серов — хороший старик! Поймет…

— Зам… Зам-мечательный механик! Это правда, — пробормотал Шкутов… — Р-ред… редкостный ч-ч… ч-чело-век…

И он запел:

— Я вчера чокнул! — вдруг, что-то вспоминая, сказал Сенька. — И здорово! Во как!

Андрей повернул к нему лицо:

— И врешь!

— И не вру!.. Хочешь, скажу?

— Скажи!..

— А если не скажу?.. О таком, брат, нельзя трепать!.. — вдруг опомнился Сенька.

— Ты не трепись, а скажи!..

Сенька выдержал длительную паузу, звучно плюнул и снова повернулся к Андрею.

— Только тебе одному, — остановился он, глубоко вбирая воздух, — тебе одному, и никому больше… А ты молчи! Ты должен молчать, как Савур-Могила!.. Понимаешь?

Андрей, раздраженный любопытством, боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть принятое товарищем решение.

— Так вот, — проговорил тот, но круто оборвал речь, взял за плечи Андрея и потянул его ухо к себе.

Тот застыл на месте. Казалось, он не ожидал, не верил тому, что прошептал ему приятель.

— Не может быть? — наконец произнес Андрей. — Ты врешь?

— Дурак, — уронил Сенька. — Если уж на то пошло, то изволь — все по порядку.

Сенька теперь казался окончательно протрезвевшим. Но его раздражал этот пьяный, длинноносый, угрястый парень, раздражал потому, что он посмел заподозрить его в таком деле, в котором он считал себя всегда победителем. Он готов был поклясться чем угодно, наговорить правду и неправду, лишь бы удержать за собой славу удачника у девушек.

— Но как же Алешка Юртанен? — продолжал изумляться Андрюха. — Ведь он тебе не простит… — проговорил он, все еще не в состоянии подавить своего изумления.

— Алешка — теленок! — оборвал его Сенька и щелкнул портсигаром.

Они закурили.

— Алешка любит ее, Александру Николаевну, ну, а любит, так, значит, и не заподозрит чего-либо такого… Влюбленные всегда такие. Я, брат, механику любви знаю, я, брат, изучил ее до тонкости!.. — тоном прожженного донжуана убеждал Сенька.

— И все-таки ты врешь! — опять не поверил Андрей.

— Если так… хочешь, как на ладони опишу, что у нее стоит в комнате? — предложил Сенька, начинавший понимать, что он наговорил лишнее, что он напрасно стал хвастаться перед этим лохматым, грубым парнем, что тут могут произойти неприятности.

— Может быть, ты ее только провожал? — допытывался Андрей, точно стремясь вывести товарища из неприятного положения.

— Я и говорю, что провожал от Шершавиных с именин. У нее на квартире был. Эх, баба, я тебе скажу! Ну, такая! Не видал таких никогда… Э-э, да ну тебя к монаху! — махнул Сенька рукой. — Ведь ты все равно не веришь…

Он сплюнул.

— Пойдем лучше в брехаловку и там подождем Веньку. Он найдет!

В брехаловке, — так звали вагон, где помещались дежурные при депо бригады, — все были в сборе. Дежурили три машиниста и три помощника. Машинист Александр Иванович Цветков, — полный, здоровый мужчина лет сорока, — обсасывая густые рыжие усы, блаженно пил чай. На столе перед ним лежал пакетик шоколадных конфет, банка консервов, хлеб и домашнего изделья сдобные белые пирожки. Его помощник Бороухин, пожилой, в запущенной бороде с проседью, с тусклыми серыми глазами, с большим носом, изрытым оспой, грыз ржаной сухарь, запивая его кипятком. Машинист Кузичев дремал на нарах, подложив под голову полено. Его помощник Верюжский, молодой парень, сидя у печки, из палки вырезывал ножом шахматного коня. Машинист Серов, согнувшись над лавкой, починял фонарь. Был он подпоясан кушаком, в мерлушечьей огромной папахе, с окладистой бородкой и выглядел точь-в-точь как легковой извозчик, только что слезший с санок.

— Брехаловке почтение! — войдя, приветствовал бригады Сенька.

— Семену Николаевичу, — откликнулся Цветков и протянул Сеньке руку.

— Здорово, ребята! Ты что же это, Андрей? А? — оглядел Серов своего помощника.

— Извини, Василий Егорович… дело такое… Немножко хватанули… Что ж, никто в себе не волен… Сейчас пройдет, — замялся Андрюха.

— Иди полежи, пока работы нет, — посоветовал машинист.

Андрюха, не сказав ни слова, тотчас же полез на нары.

— Не дело все-таки, — заметил машинист Кузичев.

— В местком надо отсылать таких работничков, — повернул лицо к Андрюхе Верюжский.

— Ну, ты там потише, — отозвался Андрей, укладываясь. — Что, я пьян? — привстал он с намерением спуститься вниз и как-то проучить Верюжского.

— Ты не особенно!.. Не боюсь! Телефон — под рукой, и милиция у нас пока еще имеется.

— А ты успокойся и нечего… Лежи и дрыхни, — кинул Андрюхе Серов.

— Видно, и выпили не так уж через край? — спросил Сеньку Цветков, повидимому, желая замять возможный скандал.

— Пол-литровки на двоих, — отозвался Сенька. — Ну, Андрюха известно — какой питух!.. Не закусил, ну, его и развезло… Вот и все «пьянство».

— А тебе, Верюжский, нечего придираться. Чашка водки для эдакого парня — не велика штука… И ничего зазорного тут нет, — сказал Серов.

Верюжский махнул рукой и принялся снова вырезывать коня.

Андрюха не влез на нары. Он присел к Цветкову. Серов заправил фонарь, зажег, пригляделся и, потушив в нем свет, с удовлетворением протер паклей стекла.

— Вишь, старики работают чисто, — указал Цветков Сеньке на фонарь Серова. — Поди, у тебя на ударном паровозе копоти не оберешься?

— На нашем с Шершавиным паровозе?.. Ну, друг милый, зазнаваться не люблю, а и спускать себе цену не позволю. Ударники — это, друг, ведущее звено… Да-с! Наш паровоз работает — во, на большой палец! И невиданная штука!.. Вчера впервые на Мурманке привели поезд по расписанию — из минуты в минуту. Это, брат, не стеклышки протирать, — съязвил Сенька.

— На таком паровозе, как ваш, ударником быть так же просто, как лежать на печке, — заметил Цветков. — А вот попробуй поударничай на паровозах, которые скрипят, как телеги, и кашляют, как чахоточные! Вот где попробуй ударять…

— Найдутся и для таких паровозов, — вмешался Верюжский. — Вон у Жукова с Юртаненом была машина, что скелет. Похуже чахоточного. А объявили себя ударниками — и через две недели не узнать паровоза. И другая смена подобралась у них, и работа пошла полным ходом. Вот что значит спаренная езда!

— «Спаренная», «спаренная», все уши прожужжали, — обозлившись, заговорил Цветков. — Давно ли на обезличку переходили?.. Так же вот кричали… Тоже говорили, что лучше обезлички не придумать, у американцев, мол, перенимаем езду; у них высшая техника, у них учиться надо. А что вышло?.. То так езди, то этак… Только привык, приспособился — опять новые порядки… Одна только суета.

— Ты говоришь точно пришедший сейчас из деревни, — набросился на Цветкова Верюжский.

Он говорил страстно, чувствовалось, что слова Цветкова его обидели.

— Что получилось? — продолжал он наступать на Цветкова, все еще пившего чай с шоколадными конфетами. — Съездил разок на паровозе — и махнул на него рукой… Моя хата с краю…

Цветков усмехнулся и, достав из коробки спичку, поковырял в зубах.

— То же на то же будет! Одна бригада будет хорошо работать, а другая ваньку валять. Уж если хотят производительность паровозов поднять, так лучшего не выдумать: каждой бригаде по паровозу.

— На отруба перейти? — в упор посмотрел Верюжский на Цветкова. — Индивидуальная езда? Как при царе было? Так, что ли?.. Эх, Александр Иванович, даже стыдно за тебя! Грузооборот против довоенного времени поднялся в три раза, а количество паровозов в полтора. Что говоришь?..

Серов глухо проворчал, как бы ни к кому не обращаясь:

— Ударяй вот тут! Жалованье маленькое. Вон у Бороухина, — показал он на молчавшего все время бородатого помощника, — семь человек детей. Из сил выбьешься.

Телефонный звонок прервал его. Кузичев снял трубку.

— Маймистов? Алло! Кузичев!.. На пятом пути выгородить 31-25? Да?.. Куда поставить? На седьмую канаву? Есть! — записывал он на бумажку приказания дежурного по депо.

Надо было набрать дров и воды для нескольких паровозов, выгородить на путях и поставить их в депо на ремонт.

Кузичев, старший дежурный, распределил работу. Взглянув на Шкутова, он не решался доверить ему управление машиной.

Андрюха посмотрел на него и обиделся.

— Не доверяешь, Кузичев?

— Боюсь, Шкутов… Лучше уж как-нибудь без тебя сегодня, — сказал он.

Андрюха поднялся с места и выпрямился во весь свой длинный рост. Он глубоко вобрал в себя воздух и с шумом выпустил.

— Разве я пьян? — краснея, пробормотал он и, точно ища сочувствия, обвел, глазами всех.

— Полноте, товарищ Кузичев, что значит чашка водки? Просто комом она попалась парню давеча. Теперь ни в одном глазу, — попытался Сенька защитить своего приятеля.

— Ну, ладно, — согласился, наконец, Кузичев. — Пусть Шкутов идет на вашу машину, поставит ее в депо. На двенадцатую канаву… Паровоз — в четвертом тупике.

Обрадованный Андрей молча направился к выходу. У самого порога его нагнал Сенька.

— И я с тобой, Андрюха… Ведь машина — моя! Ну, как я могу ее тебе доверить? — пошутил он и пошел вслед за приятелем.

В двух шагах от брехаловки их поджидал Венька. Он злился и ругался.

— Тоже идиоты!.. Заставили целый час разыскивать!.. И лыжи пропали… Давай еще полтинник!.. Черти!.. Если не дадите полтинник, — ей-богу, давану о рельсы!.. — Он угрожающе вынул из кармана бутылку и замахнулся. Но Сенька предупредил его.

— Давай сюда, сопливый!

— Отдай полтинник — тогда получишь!

Полтинник пришлось отдать.

Они пошли по путям, отыскали паровоз.

Сенька сел на место помощника, предоставляя Андрюхе править машиной.

Андрюха пустил пар в автоматический тормоз Вестингауза. Тормоз оказался поврежденным.

— Без тормоза на круг ставить опасно, — вздохнул Андрюха.

— Дай я! — молодецки предложил Сенька. — Меня-то паровоз послушает.

— Ну, если тебя послушает, то под моими руками он танцовать будет…

Сенька решил не возражать и, молча взяв бутылку, откупорил ее. Он отпил половину и подал Андрюхе.

— Кузичев-то, видал, как раскудахтался? А тебя все-таки здорово разморило!

Тот ничего не ответил, да и не мог отвечать, допивая остатки из бутылки.

— Пьян да умен — два угодья в нем, — наконец сказал он, отрываясь от бутылки. И тотчас же подал установленные свистки, предупреждая стрелочника о необходимости выпустить машину из тупика на главный путь, к оборотному кругу.

Когда пропищал рожок стрелочника, сигнализируя о готовности стрелки, они тронулись. Через несколько минут паровоз был уже на круге.

Без тормоза трудно было поставить в равновесие машину. Рабочие, обслуживающие круг, то-и-дело кричали: «Вперед! Назад!..» Андрюха нервничал. Он регулировал ход паровоза переводным рычагом, давая контрпар, когда нужно было остановиться. Переводный рычаг был тяжел, Андрюха вспотел и раскраснелся от напряжения. Сенька подзадоривал:

— Пьян да умен — два угодья в нем!

Андрюха рассвирепел и рванул регулятор… Но он не успел перевести рычаг, и паровоз одним скатом тендера съехал на землю…

— Вперед! — кричали рабочие, следя за рельсами круга и ходом машины.

— Дай я! — предложил Сенька.

— Пошел ты… — разгорячился Андрюха и выругался.

Он дал передний ход и, с силой вращая переводный рычаг, сумел все-таки во-время остановить паровоз.

— Ловко? — оскалился он, когда машина стала, плавно покачиваясь на кругу. Ни тендер ни котел больше не перетягивали друг друга.

Из депо Андрюха уходил довольный тем, что он так мастерски справился с поврежденной машиной.

— Чувствовать надо механику! Бывают такие лошади с норовом. Ты ее хоть убей — с места не двинется… — говорил он наставительно. — И что ты думаешь?.. Обойдешь ее, за чолку потреплешь… пошла милая! Так и машина… Тут надо понимать! Паровоз!.. Я его как лошадь знаю!

— Ну, я пойду, — вдруг перебил его Сенька, которому давно уже надоели излияния Андрюхи. — Пойду… Только вот что, — остановился он, взглянув на приятеля. — Ты того… не болтай никому, о чем я тебе давеча говорил… Понимаешь?

— О чем? — удивился Андрюха.

— Ну, вот и забыл… Об учительнице…

— А!.. Чтоб Алешке Юртанену ничего не было известно? — усмехнулся Андрюха. — Ну, ну, ступай…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

За последнее время, — потому ли, что в клубе шли гастроли оперы, или потому, что влюбился, — он неудержимо порывался петь.

Ему и самому было смешно, когда хохотали над его пением машинист и кочегар. А он, стоя перед цилиндровыми масленками, весь засаленный, неуклюжий, в ватном пальто и в широких холщевых голицах, наполняя светлые чашечки масленок черным, жирным маслом, выводил, подражая оперному тенору, «Расскажите вы ей, цветы мои…»

— Юртанен, ты сегодня сожжешь предохранительные пробки, — предупредил машинист. — Смазал, что ли? — и, высунувшись из окна, вглядываясь в сигнальные знаки пути, он открыл регулятор на большую скорость; приближался подъем.

Алексей едва успел завернуть краники масленок.

— Рожу спалило бы, вот и улыбнулись бы девочки, — выкладывая на тендере дрова, заметил кочегар Егоршин.

Но Алексей ничего не ответил — говорить не хотелось. Высунувшись в окно и осмотрев в сотый раз ярко-красный на фоне блистающего снега состав, казавшийся с тяжелого паровоза хрупким и легким, он глядел на убегающие лапчатые сосны и плывущие на горизонте горы, окаймленные лесом.

Из-за Хибин выглянуло солнце. Вчерашняя мятель улеглась. Глубокие снега сверкали белизной.

Алексей выглядывал из окна и снова порывался петь. Но надо было работать — следить за паровозом, этим великаном, имеющим слабые чувствительные части.

Знает Алексей, что у каждого паровоза свое неповторимое лицо, как нет и людей, одинаковых до чрезвычайности. И если уживутся, полюбят друг друга паровоз и человек, то идет работа гладко и уверенно — точно и паровоз понимает бригаду и старается не ударить лицом в грязь и в требовательной дружбе хочет от людей заботливости и упорства.

Много паровозов знал Алексей. Знал и стройные, высоконогие серии «С» и сильные, тяжелые «Э», и упрямые «Щ», и трудолюбивые, низенькие «О».

У каждого паровоза, как и у людей, своя боль и как бы свои думы. Не пойми эту боль, не устрани ее, не проникни в нее во-время, не приласкай живительным маслом нежнейшие места стального чудовища, не прочисти живот паровоза — котел, дай в инжекторы грязную воду, не освежи очисткой дыхание его — дымогарные трубы, — забьется в судорогах паровоз и жестоко отплатит он человеку.

Надо знать паровоз до последнего винтика, и тогда в темные, осенние ночи, сквозь дождь и мглу можно уверенно нестись по мокрым, скользящим рельсам, а в зимние жестокие ураганы не затеряешься маленькой черной точкой в свирепых ледяных снегах.

Последняя станция. Поезд, громыхая, останавливается. Паровоз отцепляют, и бригада ведет его в депо, в поселок.

Паровоз зарывается в белые сугробы снега и через десять минут вылетает на просторный берег залива, уходящий извилистой лентой к Белому морю. На берегу залива поселок. Депо, контора, жилые строения, бараки и невдалеке поморское село, тесное, с избами, прилепившимися на склонах, с маленькой деревянной церковкой. Если в горах, в белой пустыне, царит тишина, то здесь, в поселке, — несмолкаемый шум. За поселком из горного озера Имандра с вершин Хибин мчится в брызгах и пене шумная, не застывающая и в лютые морозы река. Поселок стоит на полуострове: с одной стороны — залив, с другой — река. За рекой — горы. Кажется, что они совсем близко: стоит лишь перейти реку — и будешь у подножия, но до них — километров десять. Среди них, проросшая редким сосновым лесом, высится ближняя — Крестовая. На ней в девятнадцатом году отсиживались партизаны, отражая англичан, американцев, итальянцев, чехов и сербов, занявших тогда Мурманскую дорогу. У станции, в километре от поселка, — братское кладбище. Деревянный пирамидальный памятник возвышается над маленькими столбиками и крестами. На памятнике надпись: «Здесь похоронены красноармейцы и партизаны, погибшие в борьбе за освобождение Севера от интервенции. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» На согнувшихся крестиках и столбиках кое-где имеются имена героев. А в лесу летом еще можно найти обоймы патронов, неразорвавшийся снаряд и множество раскупоренных, заржавевших консервных банок, лошадиные копыта, черепа и подковы.

Кочегар Егоршин смеется над Алексеем, вспоминая его хриплое пение дорогой.

— И как ты не устаешь за поездку? — удивляется он.

— Я физкультурник, — отвечает Алексей, поворачиваясь к кочегару.

— Я устаю, — сознается Егоршин. — И притом я всегда голоден здесь, на Севере. Дома, в Псковской губернии, я привык есть картофель, а здесь его не найдешь ни за какую цену. Мало мяса. Все — рыба и рыба. Нет, я здесь не могу жить, я буду просить о переводе.

— Я не думаю уходить отсюда, — говорит Алексей.

— Понятно: ты завел здесь девочку! — И кочегар прибавляет не совсем приличную и вовсе неуместную шутку.

Алексей волнуется, его задевает грубая шутка Егоршина. Но он только бросает:

— Тебе, Егоршин, надо учиться.

Егоршин скалит зубы и вытирает грязным рукавом ватного пиджака под носом.

Еще два километра пути — и Алексей увидит Александру. Сегодня он расскажет ей, что первая ударная бригада привела состав на станцию по расписанию, что они сэкономили два метра дров, десять кило мазута и что машинист Жуков нынче не выпил на дорогу, а кочегар Егоршин лучше подавал дрова.

Он посмотрел на манометр, на уровень воды в водомерном стекле, заглянул в топку.

— Дай-ка, Егоршин, дров!

— Раз!.. два!.. — отсчитывает Алексей. И метровые тяжелые плахи летят в топку, выстилая там ровные поленницы пламенеющих дров.

— Раз! два!.. Раз! два!..

— А!.. да!.. Чаще!.. — выкрикивает помощник. Неповоротливый кочегар становится ловким в движениях. Его пальцы ни разу не задевают пальцев Алексея при подаче. Они увлеклись работой и готовы накидать полную топку.

— Довольно! — бросает Алексей Егоршину.

Машина идет плавно. Не стучит ни один клин, не скрипнет подшипник. Алексей прислушивается: сильные движения паровозных частей ему кажутся равномерным тиканием часов.

«Скоро они сделают паровоз игрушкой, — думает Юртанен. — Но что это Жуков зачастил свистеть?»

— Чорт, катается! — бормочет машинист и снова дергает свисток.

Алексей выглядывает из своего окна. Длинноногий подросток с видом заправского бегуна, приседая по-фински при отталкивании, катился на лыжах с горы, должно быть, намереваясь проскользнуть перед паровозом. Снежная пыль легкими струйками летит от стремительно скользящих лыж.

Жуков, не отнимая руки от груши, продолжал тревожно гудеть. Алексей во всю силу крикнул мальчишке:

— Свертывай в сторону!.. Падай!.. У-у-у, ты…

Мальчишка услышал. Но даже и не подумал изменить взятого направления или упасть набок и зарыться головой в снег, как советовал Алексей. Ему, должно быть, хотелось, чтобы на паровозе малость поволновались, глядя на его фокусы.

Машинист еще раз с силой рванул рычаг свистка и закрыл регулятор.

Но вот мальчишка уже на путях. Его лыжи, упруго припрыгнув на запорошенной снегом рельсе, взвились кверху. Еще толчок — и он покажет машинисту нос. Он мгновенно повертывается в сторону паровоза и торжествующе кричит что-то. Но не слышно, что он кричит. В этот миг одна из лыж тычется в следующую рельсу, и мальчишка, отчаянно взмахнув руками, падает посредине пути.

— А-а-ияй!.. А!.. — кричит мальчишка внезапно, точно обезумевший, и протягивает вперед руки навстречу несущемуся паровозу.

— Пропал мальчишка! Пропал! — вырывается у Алексея.

Он рванул дверцу будки и, скользя рукой по котлу, во всю прыть, рискуя упасть, выбежал на переднюю площадку.

Контрпар скрипел в цилиндрах, стучали клинья, жалобно стонала кулиса. Алексей, зацепившись ногами за решетку, повис вниз головой и не отрывался глазами от набегавшего на него человека. Плечо его больно резал прицепной крюк. Перекошенное ужасом лицо мальчугана стремительно летело навстречу Алексею, низко нагнувшемуся к рельсам и судорожными руками ловившему воздух.

Тотчас же что-то звякнуло. Он чувствовал, что его руки сжимают что-то барахтающееся, поднятое им с рельс. Паровоз еще грохотал. Но он не слышал шума. Он слышал только, как треснула лыжа под скатами паровоза. «Какая тишина!» — мгновенно пронеслось в голове.

В глазах у него плыли черные пятна. После огромного напряжения сил он почувствовал вдруг, что теряет сознание. Он очнулся, лежа на рельсах, не помня, как свалился с паровоза вместе с мальчишкой. Над ним стояли Жуков и Егоршин. Егоршин помог ему встать. Шатаясь, он вбирал в себя воздух и с силой быстро выдыхал. Мальчишка лежал где-то там под паровозом. Его тотчас же извлекли оттуда. Он глухо дышал. Из рассеченного лба текли красные струйки, заливая глаза, рот.

Алексей безучастно смотрел на мальчугана, когда тот, распластанный, лежал перед ним и Жуков, обтирая кровь носовым платком, осматривал ссадины. Алексей уронил мальчишку из рук почти перед остановкой паровоза, ранение произошло, должно быть, оттого, что по голове озорника ударила прицепка. Эту рану Жуков нашел пустяковой. Вторая рана была серьезней: начисто отрезаны два пальца левой руки.

— Чем его теперь перевязывать? — недоумевал Жуков.

— У меня в ящике полотенце есть чистое, — еле выговорил Алексей, все еще продолжая шататься от охватившей его усталости.

Егоршин принес полотенце. Жуков разорвал его пополам и вытер лицо подростка.

— Чей это, ребята? — спросил он.

Алексей всмотрелся в бледное, посиневшее лицо парня.

— Тьфу ты, напасть какая! Да ведь это же Венька Екимов! Вот хулиган сопатый! — выругался он. — Из-за него, подлеца, все дышла, поди, сорвали у паровоза.

Он отошел от парня, которого перевязывал Жуков, и принялся осматривать машину. Нехватало одного клина, выпавшего при резком контрпаре. Клин нашелся метрах в десяти позади паровоза.

Оказывается, Алексей волок Веньку перед паровозом метров тридцать… Он даже удивился, не поверив, что так долго держал в руках мальчишку, после того как его удалось поднять с пути.

Перевязав, Жуков и Егоршин подняли Веньку на паровоз.

Паровоз окружила толпа. Весть о случившемся разнеслась мгновенно. Не успели Ваньку занести в приемный покой, как, расталкивая народ, ворвалась растрепанная, помертвевшая от страха женщина. Она бросилась к Веньке и затряслась.

— Евстолья! Мать! — прокатилось по толпе.

Трудно было оторвать мать от сына.

— Зарезали! Зарезали! Ироды!.. — голосила женщина.

— Ударники зарезали! — сказал кто-то в толпе.

Машинист Цветков, бывший тут же, как и вся брехаловка, шепнул Серову:

— Ехали на все сто… Поди, света божьего не видели…

— Хвастуны! Тридцать лет езжу, никакого случая не бывало со мной, — угрюмо уронил Серов.

— Не отпущу! не дам! — кричала мать, когда сына ее укладывали на носилки. — Не дам, сама отхожу!

Жуков оттащил ее от носилок. Андрюха Шкутов багровел. Ему было жаль двоюродного брата, жаль мечущуюся родную тетку.

— Брось, тетка! Жив твой сын! — остепенил ее кто-то из толпы. — Благодари, что спасла его бригада.

Жуков успел уже рассказать о поступке Алексея.

— Юртанен спас твоего сына! С площадки схватил его, да не удержал малость… Но это — ничего. Могло быть хуже… Да, могло быть хуже, — отрубил он, строго смотря на Евстолью, припоминая, как рисковали они машиной.

— Верно, тетка, чего плачешь? — угрюмо сказал Андрюха.

Но тут она набросилась на Алексея и, вцепившись ему в пальто, завопила:

— Зенки выцарапаю, зенки!..

Алексей с силой отвел ее руки. Евстолья зашаталась и, вскрикнув, упала на снег, оставшись лежать неподвижно.

— Женщину бить?! — неожиданно рассвирепел Андрюха и, двинувшись на Алексея, со всего размаха ударил его кулаком в висок.

— Вот вам ударники! — крикнул он.

Юртанен зашатался, но устоял на ногах. Защищаясь от нового удара, он спрятал голову за спину Егоршина.

— Стой! — закричал Верюжский на Андрюху.

— Убил, убил! — заголосила вдруг Евстолья. — Батюшки, ратуйте! Сына зарезали и меня убивают…

— Да замолчи ты, старая карга! — не вытерпев, схватил ее за полушубок Жуков, сильно встряхнул и поставил на ноги.

Евстолья встала и тут же забыла о том, что ее «убивали». С любопытством смотрела она теперь, как длинный, скрипевший зубами Андрюха замахивался снова, чтобы ударить Алексея.

— Так его! — взвизгнула она, когда он взмахнул своим пудовым, красным на морозе, кулаком.

Но удар не попал в Алексея. Егоршин ловко пересек взмах кулака железным прутом, попавшимся ему под руку. Андрюха взвыл от боли: рука его повисла плетью.

— И представление окончено! — сказал Егоршин. — Следующее действие — в товарищеском суде. Вход бесплатный. Тебе, лешему, придется побюллетенить с недельку, — бросил он Андрюхе. — Извольте видеть: у него длинные руки, так и бить всех можно? Овладение техникой! Ты рукой, а я железом… Так-то оно лучше.

— За лыжи хоть заплатите… — опомнилась Евстолья.

— За какие такие лыжи? — удивился Жуков.

— Пятнадцать рублей лыжи-то стоят! — заголосила она. — Из нашего жалованья разве можно прокормить и одеть ребятишек! А тут еще — лыжи… Поломали, а платить кто будет?

— В суд нужно обратиться, тетенька! — вежливо посоветовал Цветков.

— А ты думал, без суда обойдется? — гневно кинул ему Жуков. — Поставлю машину в депо — и всей бригадой к следователю.

— Эй, тетка! Тебя в больницу зовут! — окликнули Евстолью.

Евстолья бросилась к больнице.

— Теперь держись, народ! Теперь гробить будут, как мух, ведь скоро всех превратят в ударников, — покачал головой Александр Иванович Цветков, когда паровоз «26-88» удалялся в депо. — Ты как думаешь? — обратился он к Серову.

— Неисчислимо, — ответил тот.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Алексей спит. В угловой комнате барака тихо. Только слышится глубокое дыхание помощника машиниста. Спит он без рубашки; голые мускулистые руки раскинул поверх одеяла.

У спящего детское выражение лица, и кажется странной мужественная складка поперек лба; ямочка на подбородке выглядит совсем наивно. Он спит крепко, как спят хорошо поработавшие люди.

В комнате Алексея чисто и просторно. Он не заводит себе ничего лишнего: стол, три стула, этажерка с книгами, узкий платяной шкаф и маленький висячий шкафик для посуды. Под шкафиком «шарманка», — как называют железнодорожники сундучок из листового железа, неизменный спутник в поездах. За платяным шкафом высятся длинные, изогнутые лыжи. Они смазаны и расперты. На столе — графин с водой. Веселый солнечный зайчик трепещет над печкой.

Алексей открывает глаза. Он сразу садится на кровати и, достав со стула часы, соображает:

«Два часа… Сходить в столовую… Зайти в депо… Часов в пять можно будет двинуться с Александрой на лыжах. Свободна она или нет?.. — гадает он. — В восемь на собрание».

Надевает туфли-спортсменки и открывает форточку. С улицы тянет задорным морозом. Над окном повисла блестящая, тонкая ледяная сосулька.

Алексей становится посредине комнаты, расправляет плечи и раскидывает в стороны руки.

В одних трусах идет он по коридору барака на кухню мыться.

На кухне обычный вокруг плиты букет женщин. Любовь Михайловна Цветкова, жена машиниста, круглая, розовая; ей за сорок, но вздернутый носик выглядит еще молодо. У нее открытая блузка; видны голые, в веснушках, руки, белая грудь. Она без умолку тараторит. Она — вождь женщин барака. Ее примус всегда на середине плиты; а когда топится плита, ее кастрюли на самом горячем месте. Ей уступают во всем. «Она ведь такая культурная» — говорят о ней женщины.

И Бороухина, женщина тусклая, тихая, обремененная детьми, — жена помощника машиниста, — и молоденькая вострушка Катя Шершавина, жена машиниста, и уборщица барака тетя Настя — находят, что Любовь Михайловна рассказывает, как артистка: ее можно слушать без конца.

Она, должно быть, давно начала говорить о самой злободневной теме — ударниках. Алексей слышит из коридора ее громкий голос:

— Мой Александр Иванович тоже объявил бы себя ударником… Дело не в объявлении, а в работе… Конечно, ударникам и карточки особые… выгодно. Но мой Александр Иванович любит порядок. Ехала сегодня бригада Жукова и мальчика зарезала. Разве это ударники? — обращается она к женщинам.

Входит Алексей. Катя Шершавина прихорашивается. Любовь Михайловна, чтобы замять разговор, оборачивается к Алексею и улыбается:

— И вы не боитесь простудиться, Алексей Васильевич?

— Александр Иванович уже осудил нашу первую ударную поездку? — вопросом отвечает он.

— Вовсе мой муж не осуждая сказал, — смущается Цветкова, — а только говорил: ударник должен еще зорче работать. Ведь успехи транспорта больше всего зависят от состояния паровозов! — со знанием дела ядовито замечает она.

— Вам бы доклад сделать у нас в месткоме! — смеется Алексей и начинает умываться.

— А вам не жалко зарезанного мальчика? — язвит она.

— Когда выздоровеет, я этому мальчику, — подчеркивает Алексей возраст Веньки, — покажу, где раки зимуют, чтобы не лез, куда не следует.

— Какой ужас! — вздыхает она.

Из комнаты уборщицы Насти выходит высокая, с острыми плечами, девушка в юнгштурмовке. У нее крепкие, длинные ноги, плоская мальчишеская грудь; из-под густых длинных ресниц сурово смотрят большие темные глаза. Ей нечего делать на кухне; она оглядывается и смущенно говорит матери:

— Мама, я сегодня пойду заниматься с пионерами.

Алексей перестает мыться и оборачивается:

— А, Галка, здравствуй!

— Пожалуйста, не зови меня «галкой», если не умеешь назвать остроумней. Я тебя буду звать «воробьем», хотя ты больше смахиваешь на жирного борова.

— Ха-ха-ха! — заливается Любовь Михайловна, и ее полные плечи колышутся.

— Алексей Васильевич вовсе не похож на борова, Нина! — замечает Катя Шершавина и краснеет.

Алексей выпускает изо рта струю воды и заканчивает мыться.

— Сегодня в лавке опять не было картофеля, — вздыхает Бороухина.

— Просто быть ударником таким, как Юртанен, — говорит Любовь Михайловна, когда Алексей уходит из кухни. — Ему что?! Пообедает в столовке, поджарку сготовит вечером… Ни заботы ни печали!.. А нам каково, семейным!..

— Жалование жалованию рознь! — слышит еще Алексей слова тетки Насти.

Он растирается полотенцем. Закрывает форточку и одевается. Натягивает новые суконные галифе, шерстяные чулки, гетры и желтые, на толстой подошве, ботинки; надевает чистую рубашку и легкий английский френч, купленный недавно у матроса в Мурманске. Насвистывает веселый марш, слышанный на-днях в опере в клубе, и накидывает, наконец, оленье короткое пальто. Оленья шапка с длинными болтающимися ушами дополняет его наряд.

После поездки Алексей свободен два дня. Может быть, только завтра ночью вызовут его на паровоз. Он не любит проводить дни отдыха в рабочей одежде; притом ему не хочется в эти дни показываться на улицу неряхой.

Ему надо итти в столовку; но он делает круг и оказывается у реки, около школы. В широких окнах школы он тайком высматривает Александру. Она ходит по классу, подходит к окну и, равнодушно взглянув на него, точно не заметив, уходит в глубину к последним партам. Алексей понимает ее неловкое положение и, смущенно отвернувшись, спускается к берегу реки.

Кругом в снегах мчатся темные, пенистые воды; ворочаются камни, сдвигаемые стремительной силой. Несмолкаемый грозный грохот несется от реки.

Алексей замечает на середине реки высунувшиеся из воды черные, как головни, морды рыб. Он швырнул камень в одну из голов, и вся стая мгновенно исчезает под водой. Через минуту она показывается снова, но на этот раз — на десять метров выше. Сильные рыбы безостановочно, упорно идут против течения.

«Семга весну чует!» — подумал Алексей, и ему стало радостно.

Он мочит в воде снег и, скатывая влажные шары, бросает ими в рыб. Семга ныряет и снова выставляет свою черную тупоносую голову. Он смеется, попадая в голову рыбы; перепуганная стая долго не показывается.

Бросив последний раз ком, Алексей пошел за рыбами. По берегу протоптана дорожка; по ней поморы ночью подтягивают вверх лодки и спускаются с острогой в руках и огнем на носу лодки вниз, к заливу. С отчаянной быстротой, стоя в лодке, едут они, успевая насаживать на острогу рыбу, освещенную огнем. Видел Алексей, как сквозь черную ночь мчится на пенистых валах утлое суденышко и часто взмахивает острога, выкидывая в лодку рыбу.

Стая семги исчезла. Алексей долго ждал. Рыбы не показывались. Он быстро присел на снежный бугор снега, заметив карабкавшуюся с семгой в зубах, блестящую на солнце, выдру. Затаив дыхание, он негодовал на себя за то, что не взял ружья. Что делать?

«А если не выдра, так хоть рыба останется!» — мелькнула мысль.

— Ату ее! — крикнул он, вскакивая с места.

Только серебристая шерсть выдры блеснула перед ним; зверек с размаха бултыхнулся в воду и исчез вместе с рыбой.

Проходя мимо барака Егоршина, Алексей решил зайти к нему. В этом бараке жили Екимовы и Шкутов. Ему не хотелось встречаться с ними.

На кухне сидит Евстолья. Она молча поднимает на него глаза. Он ждет от нее новых нападок. В конце концов он ведь сделал для Веньки очень многое, неужели она не понимает! Ведь паровоз мог, как пить дать, задавить ее сына, и суд оправдал бы машинистов. Может быть, Венька потом расскажет о своем спасении. Не станет же Алексей рисоваться перед Евстольей в ореоле героя, спасающего бедного мальчика, рискуя в то же время собственной жизнью!

Не успел он пройти и трех шагов, как из кухни выбегает мать помощника Шкутова. Она кричит на весь барак:

— Бесстыжая харя! Все вы вот такие коммунисты… Разоделся как фря… поглядите только на него… Только и знаете, что расхаживать руки в брюки… И чулочки на ножках, — хватается она за кухонную посуду и возит ее так громко по полкам, что гром этот заглушает даже ее пронзительный голос.

Алексей глядит на свои гетры. «Чего это дались ей мои чуки?»л А она, громыхая кастрюлями, сковородой, грязная, в заплатанном и заношенном сарафане, продолжает «резать в лицо правду».

«У этой ведьмы, наверное, сундуки мануфактуры лежат», — подумал он.

— А почему ты не оденешь своего Андрюху? Ходит прямо как трубочист! Барахло-то, поди, так и сгниет без пользы? Вынь из сундука да тряхни по народу!

Он попал в точку. Старуха мигом перестала ругаться. Она забыла про Веньку.

— Сначала лошадей да коров забрали в колхозы, а теперь по сундукам пойдете, — еще громче загромыхала она кастрюлями. — Нет, голубчики, этого уж не позволят вам!.. Не позволят по сундукам лазить… Вот вам! — и она показала кукиш.

Он понял наконец, что разговаривать с этой женщиной немыслимо, — ни один громкоговоритель не переговорит ее, и, чтобы слушать Шкутиху, надо обладать по крайней мере терпением каменной скалы. Алексей, не обращая внимания на ее крики, толкает дверь комнаты Егоршина. Шкутиха продолжает шуметь и громыхать.

Егоршин блаженно спал, свернувшись комочком.

— Эй, вставай! — окликает его Алексей.

Кочегар что-то бормочет, но не встает.

— Третий час.

— Ну и что же, что — третий, — спросонья едва связно роняет он слова. — Шесть часов только спал.

Наконец Егоршин открывает глаза.

— Ночью-то что будешь делать?

— И то правда! — делает попытку подняться с койки Егоршин и, почесавшись, вновь свертывается под одеялом.

Но Алексей стаскивает с него одеяло и открывает форточку. Поток холодного воздуха врывается в комнату.

— Эы!.. — трясется Егоршин и вскакивает, хватаясь за брюки.

— Донял-таки, как Захар Обломова! — хохочет Алексей.

— Какой Захар?

— Есть роман Гончарова «Обломов». Там описывается такой же, как и ты, соня. Право же, скобарь Егоршин здорово смахивает на барина Обломова.

— А ну тебя! — Егоршин бросается к двери и шумно бежит по коридору. Он скоро возвращается и вытирает мокрое лицо грязным полотенцем.

Алексей рассматривает комнату Егоршина. Все-то у Егоршина засалено, разбросано, лежит как попало, даже стол в углу, накрытый драной газетой, и тот стоит как-то в полоборота — у него разные ножки: две точеные, одна прямоугольная и одна — нестроганая рейка. На стулья нельзя сесть: они скрипят и валятся набок, когда на них сядешь.

— Почему ты не починишь ничего? Не выкрасишь? — удивляется Алексей.

— Пол-дела тебе чистоту навесть, когда у тебя вся мебель новая, — защищается Егоршин, хотя видно по его смеющимся глазам, что ему совершенно безразлично, как будет выглядеть его комната — опрятно или неопрятно.

— Новая? — пожимает плечами Алексей. — Просто ей быть новой, когда я сам, вот этими руками, сделал ее всего пол-года назад.

— Струменту нет! — оправдывается Егоршин, — а то бы я, может быть, сделал бы, — откуда ты знаешь?

— Хочешь, я тебе дам инструменты! — решительно наступает Алексей.

— Будет тебе! Иди ты к лешему! — отмахивается Егоршин. — Тебе надо наряжаться и наводить порядки в комнате, потому что ты — жених, а я, брат, холостой…

Весело болтая, они идут по коридору. Но на полдороге от выхода Екимов пересекает им путь.

— Расскажи, Юртанен, как это случилось? — и в глухом его голосе слышится горе. — Я узнал об этом только сейчас, придя с работы.

Алексея внезапно охватывает волнение. Ему хочется искренно, по-товарищески рассказать все, как было.

— Как выехали мы со станции… Проезжали мимо кладбища, — вмешался Егоршин. — Венька ваш с горы и покатился на лыжах… озорник, ой, озорник! Ну, Жуков и давай свистеть. А Венька катит, да не как-нибудь, а будто ухарь на тройке, с таким выражением на лице… Ему захотелось перед паровозом проскользнуть…

— Жуков свистел? — переспросил Екимов.

— Как же! Регулятор закрыл даже… И опять свистит… Веньке бы в сторону или упасть… а он — как ни в чем не бывало…

— И регулятор закрыл? — опять спросил Екимов, смотря в пол.

— Ну вот!.. Алексей выбежал на площадку и схватил Веньку, когда он упал на рельсах… и весь сказ.

— Спасибо тебе, Алексей, — с волнением протянул руку Екимов и заторопился:

— Говорят, Венька ничего… Я пойду, узнаю… А ты, брат, не сердись на баб, облаяли тебя, — выдавил он со вздохом. Весь он был осунувшийся от неожиданно свалившегося на него горя.

— Тут и сердиться нечего… Не баба ругается, а горе ее ругается… Я не сержусь, — сказал Алексей.

— Горе-то ведь какое! Понимаешь, один сын, все девочки остальные. Сейчас я в больницу… Ну, до свиданья, до свиданья, — заторопился Екимов.

Из столовки Юртанен и Егоршин пошли в депо.

Полукруглое здание до отказу набито паровозами. Тупики тоже полны. Здесь есть паровозы, стоящие без движения со времени интервенции. Заржавелые части, обнаженные от обшивки котлы, поломанные тендеры, погнутые буфера, свороченные площадки, торчащие из-под снега обломки железа, стали и труб.

Около поворотного круга их неожиданно окликнул Жуков:

— Эй, женихи! Почему к теще не зайдете?

— К какой теще? — остановились они.

Жуков с трубой на плече продолжал:

— Теща — паровоз. Машину ублажить, что тещу. Зашел в депо посмотреть, как чинят нашу старушку, а этот Тюря опять не переменил водопроводной трубы.

Около паровоза «Э-26-88» работала бригада слесарей.

— Вот, Тюря, тебе новая труба. Ставь, пожалуйста, ее! — сбросил с плеча трубу Жуков.

— Где взял? — сумрачно спросил бригадир Тюриков.

— Старых паровозов в тупиках мало? — вопросом ответил Жуков.

— Грабители! — проворчал Тюря.

— Ставь, ставь! Я еще подниму вопрос на ячейке, чтобы все паровозное старье до конца ограбить. Зря ржавеет.

Осматривая паровоз после ремонта, Жуков тщательно изучал каждый винт, нарезки, гайки. Тюря, сопровождая его, сердился.

— Надо, Алешка, проверить кран Лешателье, а то при контрпаре в котел начал воздух попадать. Вместе с воздухом из дымовой коробки зола, гарь всасывается в цилиндры, поддает в золотники, портится парораспределение, — заметил Жуков.

Алексей поднимается в будку, открывает дверцы топки, подбрасывает дров, накачивает в исправный инжектор воды. В это время Тюриков кричит подручному, изнывающему над водопроводной трубой:

— Тефа! Придется механику сказать… Разве так делают?

— С водой ничего не могу поделать. Прямо за шиворот так и льет, — глухо доносится из-под тендера унылый голос.

— Как ты ключ держишь? — досадует Тюря.

— Лезь сам, если не нравится, — опять доносится тот же голос из-под тендера, и тотчас же показывается черное, с красными губами, лицо.

Алексей спустился с паровоза. Между паровозом и тендером, под железным фартуком, прикрывающим соединения, беспрестанно сочится вода. Кран, запирающий воду в тендере, должно быть, плохо притерт и не прикрывает выхода.

— Лезь сам! — кричит парень старику Тюрикову. — Такой мороз. Пальцы окоченели, а тут еще и в воде купайся.

Заметив нелады на паровозе, другие слесаря подходят к «Э-26-88». Они смеются над подручным, не сумевшим справиться с постановкой трубы.

— Ты бригадиру как отвечаешь? — точно петух, нападает Тюря на подручного, устало вытирающего паклей лицо.

— Их, чертоломов, надо на грязной работе попарить и только тогда пускать на чистую, — с досадой возвысил голос слесарь Ольхов, ценивший только самую ответственную работу и не считавший за дело постановку трубы. Он славился в депо умелой притиркой золотников. После шабрения золотников Ольховым паровозные бригады могли смело положиться на парораспределительный механизм машины.

— Кто, ребята, сделает? — почти умоляюще обращался к слесарям Тюря.

— А никто! — махнул рукой один из молодых слесарей. — Петька согреется и снова полезет под тендер.

— Меня каждый день назначают на мокрую работу. Не пойду! — вдруг заупрямился подручный Петька.

— Эх, вы! — подошел Жуков. — Ну-ка, Егоршин, развернись, тебе надо выучиться слесарить.

— Что же, можно! — согласился Егоршин и, взяв ключ, неумело принялся завинчивать гайки.

— Ты Алешку пошли! — забавлялись слесаря, показывая на его нарядный костюм.

Алексею было жаль выпачкать свою лучшую одежду. Но, видя беспомощность Егоршина, которого немилосердно заливала вода, он не утерпел, скинул свой олений пиджак, френч и остался в одной рубашке.

— Лезь в таком виде, как жених к невесте, поцелуйся с трубой! — зубоскалили слесаря.

— Покажи пример! — заулыбался и хмурый Тюря.

Подручный Петька тоже высунулся из окна будки. Он отогрелся малость и не прочь был теперь позабавиться. Алексей крикнул Петьке:

— Дай тряпки… Посмотри под сиденьем. Вылезай, Егоршин!

— Никак не извернешься! То ключ упрется в трубу, то не подденешь гайки! — оправдывался Егоршин.

Жуков самодовольно разглаживал усы. Петька-подручный неловко, с чувством своей вины спустился с паровоза. Ольхов философствовал:

— Прежде, когда я подручным был, бывало, как курица мокрая, ходишь. Около этих проклятых труб весь издрогнешь. Винтишь, винтишь… поставил — опять льет. А подойдет мастер — чорт, с сажень ростом! — извернется под тендером кошкой — вылезет чистехонек, и нигде ни капельки.

Алексей, засучив рукава рубашки, снял шапку. Ловким движением он проскользнул мимо потока воды и, присев на корточки, крикнул:

— Егоршин, поддержи-ка!

Егоршин направил шланги. Руки Алексея привычна начали запрокидывать ключ. Гайка, другая, третья… Между шлангами уже не лилась вода. Еще десяток движений — и Алексей, обтерев трубы тряпкой, выпрыгнул из-под фартука.

— Каково сделали? А? Видали?.. — торжествовал Егоршин.

— Один возился, нет — другому бы подойти на минутку! — осуждая слесарей, проворчал Жуков.

— Завтра мы еще не то вам покажем! — хвалился Егоршин, уходя вместе с Алексеем и Жуковым.

Около брехаловки Андрюха Шкутов выгонял из тупика паровоз.

— Каково рука действует? — смеясь, крикнул ему Егоршин.

— Попомните меня! — пообещал Андрюха, погрозив забинтованной рукой.

С горы перед ними бесконечная снеговая равнина. Солнце садится за Крестовую. От нее вытянулись длинные темные тени. Леса скрылись в ярко-пунцовые и голубые цвета. Ветром пригнанные с тундры, барашки облаков из нежно-белых стали румяными. Облака венчиком разбежались вокруг зари и застыли над горой. Отдаленно гремит река.

Алексей и Александра стоят на высоком берегу залива. Оба они на лыжах. Александра собирается скатиться вниз. На ней белый свитер, белая шапочка и короткая широкая юбка. Из-под шапочки выглядывают вьющиеся черные пряди волос. У нее большие синие глаза и узкие, крепко сжатые розовые губы.

— Едем! — приглашает Александра, отталкиваясь с места и, сначала тихо, но потом все убыстряя бег, мчится вниз.

Алексей с боязнью и восторгом следит за ней. Она летит по воздуху, оттолкнувшись от встретившегося обвала, как от трамплина. Ее правая лыжа опустилась на воздухе носом книзу. Сердце Алексея замирает. Александра, прежде чем опуститься на снег, выравнивает лыжи и несется по горе со стремительной скоростью. Ее палки скользят по снегу; она притормаживает движение. Внизу, у залива, горы ломаного льда. Алексей видит с горы: прозевай она мгновение, не свороти чуть влево — и врежется со страшной силой на острые глыбы льда. Он сорвался с места, взмахнув над головой палками. И, мчась к ней, он видел, как Александра на бегу оторвалась от следа, прыгнула влево, пролетела прогалину и, на секунду скрывшись из виду, вынырнула из коридора между льдинами на ровную гладь залива.

Алексей с учащенным биением сердца догнал Александру. Они молча поехали по заливу, мерно вскидывая палки.

На берегу показалась группа лыжников-ребятишек. Они с шумом раскинулись по склону горы; дружный хохот оживил припавшие в суровом молчании снега.

Алексей и Александра разглядели во главе отряда малышей Нинку Настину. Она деловито устанавливала порядок, затевая лыжную гонку с эстафетой: устраивала колею для езды, вытаптывала нырки. Ее высокая, тонкая фигура скользила на лыжах от группы к группе.

— Нинка как вожатый пионеров своей молодостью замечательно дополняет нас, старых буквоедов, — говорит Александра и поворачивает к Алексею свое разрумяненное морозом лицо.

Алексей готов сказать тысячу восторженных слов о ловкости, гибкости, красоте и молодости ее, Александры.

Ему давно уже хочется высказать Александре свои чувства, но, встречаясь, он больше молчит или же говорит о другом. Его бесит боязнь, что сделает он это неловко, смущенно. И, разгоряченный, он чаще всего говорит с Александрой о паровозе. Говоря об этом, он никогда не собьется, потому что знает и любит машину.

«Кто знает, может быть, она уже не раз слыхала эти глупые излияния?» — думает он и сбоку смотрит на нее.

Она идет рядом с ним. Ее сильные ноги смело гонят лыжи.

— Что с тобой? — оглядывает его Александра.

Чтобы скрыть смущение, он резко вонзает палки и, согнувшись, выносится вперед. Потом оборачивается.

— Нет, право, я ничего… я так…

Она догоняет. Ей понятно замешательство Алексея. Алексей видит это по смеющимся глазам, в которых скрыто лукавство.

Он хмурится и быстро работает палками.

— Алексей, дождись! — кричит Александра.

Он делает круг, возвращается к ней и, не желая этого, отвечает почти сердито:

— Вон уже Нинка собирает школьников! Поедем к ним! Да и скоро итти на собрание.

Она тоже почему-то хмурится. Отъезжает от него и быстро бежит по снегу. Он не спешит.

«Догнать бы» — нерешительно думает Алексей.

В гору они поднимаются медленно. Оба выглядят усталыми.

Солнце скрылось за Крестовой. Заря погасла. На небе высыпали большие, яркие звезды.

Нинка собирает свой отряд. Ребятишки окружили Александру. Им хочется показать свои успехи в бегании на лыжах. Нинка неумолимо гонит ребят по домам. Веселой говорливой толпой все едут на дорогу, к поселку.

Александра идет между школьниками. Ребятишки наперебой рассказывают ей волнующие их события: о зайчишке, пойманном сегодня, о выдре, что выбросила на берег семгу, и о большом камне посредине реки, подвинувшемся вниз по течению…

Алексей сзади всех. Он злится на Нинку с ее ребятишками, помешавшими ему. Нинка тоже хмуро вышагивает за группой. Живя с ней в одном бараке и часто встречаясь, Алексей всегда старается рассердить ее. Ему кажется она такой забавной — вечно деловая, с сердитым взглядом, плоскогрудая, похожая на мальчишку.

Он в два прыжка догоняет ее и сильно хлопает по плечу. Нинка замахивается палкой.

— Отстань, боров!

— Я знаю, в кого ты втрескалась, Нинка!

Она живо заинтересовывается.

— В кого?

— В Веньку Екимова!

Нинка возмущенно подергивает плечами.

— В хулигана? — всплескивает она руками и возмущенно отворачивает лицо.

— Замечательный парень! — продолжает Алексей. — Он сегодня задал нам трепку. — И он рассказывает про случай с Венькой.

Она жадно слушает и идет близко от Алексея; лыжи их скользят вплотную.

Группа ребятишек тает.

То-и-дело раздаются восклицания:

— До свидания, Александра Николаевна!

— До свидания, Нина!

— Дядя Алеша, прощай!

Ребятишки расходятся по домам.

Алексей вслед за рассказом о Веньке говорит о паровозе. Об этом он может говорить лучше, чем о любовных делах. Речь у него выходит смелой.

Алексей проводил Александру до крыльца. Нинка ушла домой.

Кто-то прошел мимо них; они сторонятся на узкой тропке, и Алексей невольно придерживает руку Александры.

Она вскидывает голову и смотрит на звезды. Алексей тоже поднимает глаза вверх. Звезды необыкновенно ярки и крупны. Белея на горизонте, собирается сполох. Первые полотнища света тихо плывут по зениту и исчезают.

Александра живо вбегает по ступенькам и открывает дверь.

— Зайди, Алексей! — зовет она, стараясь произнести эти слова как можно спокойнее.

Он улавливает по напряженным ноткам ее голоса скрытое смущение и делает вид, что заходит к ней с тем, чтобы взять книгу.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Инженер Рудный шел на собрание. Широкоплечий, высокий, немного сутуловатый, он крупно шагал по дороге к клубу. За ним, еле поспевая, семенила его жена, Анна Ивановна. Задыхаясь, она догнала его и с сердцем остановила:

— Долго ли ты меня будешь мучить?

— Аня, ты сама себя мучаешь.

— Довольно издеваться! Возьми под-руку, я устала.

— Можно было бы и не итти!

— Значит, вечно сидеть дома!.. Ты везде ходишь… на людях, а я одна… Сегодня после собрания выступают артисты.

— Я служу… мне нельзя сидеть дома. И сейчас мне необходимо итти по служебным делам.

— Ты хочешь, чтобы и я служила?.. Тебе тяжело меня прокормить?

— Я этого не сказал. Если бы мне не надо было итти, я, может быть, сидел бы дома.

— «Может быть»?.. Вот именно — ты никогда не сидишь дома.

Рудный промолчал. Он знал по многолетнему опыту, что переспорить жену трудно. Ее привычка истолковывать по-своему каждое сказанное им слово раздражало его.

Вот и сейчас, взяв жену за локоть, он уже тщетно пытался сосредоточиться на предстоящем докладе.

Сын мелкого банковского чиновника, Рудный, окончив путейский институт, женился на дочери петербургского купца. Купцу нужен был зять-инженер, чтобы пощекотать перед знакомыми свою спесь, кроме того, купец имел тайное желание подвизаться на выгодных тогда подрядах на железной дороге. А на таком деле нужен был «свой человек, своя знающая голова».

Рудный пришел в купеческий дом из бедной многочисленной чиновничьей семьи. Живя репетиторством, голодая, он мечтал зажить большой, сытой семьей.

Но зажить так, как мечтал студент Рудный, инженеру Рудному не удалось. С первых же дней, подражая «шикарным дамам», купеческая дочь Анна Ивановна не пожелала иметь детей. Купец-тесть потребовал от зятя-инженера «жизни на высокую ногу, чтобы даже в Париже об нас знали». И предложил зятю верное средство нажиться — «рука сгибается к себе, а не от себя». Но брать взятки, спекулировать не было в правилах бедного студента, из головы которого еще не окончательно улетели студенческие мечты о революции. Впрочем, и этим остаткам суждено было скоро развеяться. Перепуганный первым серьезным штурмовым натиском, он решил уехать куда-нибудь в глушь, отсидеться в тиши. Рудный двинулся на север. Там, думал он, революция его не достанет.

На север пришли войска «союзников». Инженер Рудный был свидетелем возвращения «доброго старого времени», как говорила его жена. Но он ужаснулся этого возвращения. А жена ездила на острова с «такими галантными иностранными офицерами», посещала банкеты и танцовала, восхищалась американским шоколадом, английскими сигаретами, французским языком и «такими милыми, печальными глазами итальянцев».

После разгрома интервенции он работал вместе с большевиками, отдавая делу все свои знания и опыт, работал и верил в силы революции…

И вот теперь, пройдя вместе с победившим пролетариатом годы разрухи, инженер Рудный выдвинулся на пост руководителя ответственного дорожного участка. Работал он добросовестно и гордился успехами, но всякий успех односторонне казался ему результатом логики его чисто технических наблюдений и выводов. «Это наука, это точно» — любил повторять он.

Неизменно робея перед каждой выдвигаемой жизнью трудностью, он все-таки умел правильно учесть ее размеры. А технические его схемы, наполняясь решимостью уверенных в деле людей, хотя и получали некоторые коррективы, тем не менее помогали этим людям побеждать лестницу трудностей. Но Рудный вот и сейчас чувствовал себя неспокойно, подходя к месту собрания.

…На предварительном общепартийном и комсомольском собрании подручный Мишка горячился:

— Размежевать ремонтные бригады партийные и комсомольские от беспартийных. Наших ребят, в силу партийной дисциплины, можно прижать, а беспартийных нельзя: пошел, говорят, к чорту. Сегодня подручный Петька не подчинился бригадиру Тюрикову: не стал водопроводную трубу ставить — и все… А старик Тюря — мягкий, нажать не может.

— Ересь порешь! — перебил Вахонен. — Наоборот, хороший партиец должен быть среди беспартийных и быть примером, создавать настроение, организовывать.

— Пусть так! — согласился Мишка. — Я-то о чем говорил? О том же!

Вахонен улыбнулся.

Слово взял Николай Иванович Фокин, председатель месткома.

Как всегда, он говорил многоречиво. Об индустриализации, пятилетке, решающем годе, сплошной коллективизации, кризисе капитализма, бурном росте социалистического хозяйства и в то же время он не говорил ни единого слова по существу вопроса.

Секретарь Вахонен внимательно слушал и что-то соображал.

Фокин был неизменным председателем общих собраний; его охотно слушали, выбирали в комиссии. Николай Иванович соглашался и, отчитываясь, делал обстоятельный доклад, уснащая его самыми новейшими политическими терминами. И сегодня он говорил много о спаренной езде.

— Какие организационные меры ты предлагаешь? — спросил Вахонен.

— Тут все ясно, — необычайно авторитетным тоном сказал Фокин. — Возглавить движение масс, усилить работу по заключению соцдоговоров, поднять ударничество…

Когда Фокин кончил, слово взял Гуторович. Он был бледен. Рука, державшая бумажку, дрожала — он говорил по записям. Гуторович, видимо, не умел говорить, и потому то, что он неожиданно выпалил, получилось неестественно, как-то фальшиво и дико.

— Я обращаю внимание собрания на поведение инженера Рудного. Почему он не согласен столь долгое время с переходом на спаренную? Я считаю это вредительским актом. Да… Недавно он распорядился выпустить паровоз с незаконченным ремонтом, основываясь на том, что не было паровоза под поезд. Это, товарищи, что такое? А? Машина вернулась совершенно растрепанной. Если мы говорим о плохом состоянии бригад к паровозам, то при этом надо не упускать из виду и отношение к тяговому хозяйству старых спецов. Инженер Рудный мне, партийному инженеру, не доверяет. Что это такое? А?.. — Выпалив все это точно из пушки, Гуторович торопливо сел, стараясь держать себя непринужденно, но выражение лица выдавало его — он все еще продолжал волноваться.

— Кто выскажется по существу? — обвел глазами собрание Вахонен.

— Разве я сказал не по существу? — дернулся на своем месте Гуторович.

— Дайте-ка мне! — медленно и тяжело поднялся машинист Кузичев. (Его помощник Верюжский давно уже шептал ему о чем-то на ухо).

— Видите ли, — продолжал он, — при переходе на спаренную потребуется переоборудование депо. Я полагаю, что ни одна бригада не захочет иметь плохой паровоз; поэтому нужно будет увеличить пропускную способность канав с подъемными сооружениями, то есть больше паровозов должно пройти средний ремонт и притом в возможно короткий срок. Инженеру Рудному и Гуторовичу предложить составить план переоборудования депо и провести его в жизнь в наименьший срок.

— Рудный уже составил план и еще вчера мне говорил о трудностях, — заметил Вахонен.

— Значит, никакого вредительства нет и не было, — уже всердцах как бы заключил Кузичев. — Он подготавливал техническую сторону, мы должны были подготовить массы. Я считаю заявление Гуторовича необоснованным. Да, необоснованным и голословным. И хотя он инженер, а я машинист, но говорю, что и Гуторовичу, инженеру, следует учиться у Рудного, а не задирать нос кверху, — я, мол, пролетарский инженер, так и являюсь тем пупом земли, вокруг которого вертится советская техника. Поскольку ты, Гуторович, еще молодой инженер, — тебе надо освоить еще маленькие части производства, чтобы по-настоящему понять и все большое. Есть пословица: «Дурак берется скорее за большое дело, чем за маленькое».

Кругом засмеялись. Гуторович позеленел от злости. Он вовсе не ожидал получить такую отповедь со стороны незаметного партийца-машиниста Кузичева. А тот продолжал:

— И о брехаловке поговорить надо… Брехаловка у нас до сих пор — зло. Там и водку распивают и спят на дежурстве.

— А кто там старший дежурный? — спросили из массы собравшихся.

— Трое нас, и я в том числе! — ответил Кузичев. — И меня надо крыть. На моем дежурстве также было все нехорошее. Брехаловку надо всю раскассировать. Молодых машинистов и молодых помощников обязательно послать в поезда, оставив на каждую смену ответственного партийца.

— И тебя, значит, оставить! — посмеиваясь, перебили его.

— Как постановит собрание, так и будет! Я говорю о моральном действии брехаловки. В моей смене свили гнездо Цветков и Серов. Свободные от работы бригады вечно лезут в брехаловку поболтать. Такие, как Цветков и Серов, словечком, замечаньицем создают соответствующее настроение. Надо их пустить в поезд. В поезде меньше болтать придется, меньше встречаться с другими. А то в брехаловке каждый день тридцать-сорок человек перебывает. Я кончил.

— Сегодня Андрюха Шкутов с Сенькой Новиковым пили, — вставил Верюжский.

— Я вот ничего не понял из предложения Николая Ивановича! — с места буркнул Жуков.

— Может быть, у тебя есть предложения?

— Есть немного. Надо при переходе на спаренную назначать хороших машинистов на плохие паровозы, с тем чтобы хорошая бригада и из плохого паровоза сделала хороший.

— А плохая бригада довела до ручки хороший паровоз? — возразили Жукову.

— Тогда, — согласился он, — на паровоз назначать и хорошую и плохую бригады: паровоз не будет ухудшаться, и одна смена будет подгонять другую.

— Это верно! — загудели кругом.

— Для ремонта надо установить точные сроки. Иначе прикрепленные бригады, для того чтобы не подкачать с паровозом, будут после поездки писать большие ремонты, а отсюда — простой и паровозов и бригад. И прав, конечно, Рудный, — я тоже напоминание делаю товарищу Гуторовичу, — который выгнал паровоз из просроченного ремонта. Тут виноваты бригады слесарей, во-время не справившиеся с ремонтом. А Рудному надо было, вынь да положь, машину.

— Опять меня? Что вы, ребята! Покрыли раз — и хватит! — заметил Гуторович.

— Попробуй еще раз так выскочить, как сегодня! — ответил Жуков. — Великая штука — инженер! У меня у самого сын на инженера учится… Мы вас учили, изволь у нас поучись, как дела решать… Горячки много!

— К делу! — остановил Вахонен, прерывая Жукова.

— Я о деле и говорю, — возразил Жуков. — Значит, надо произвести самое тщательное прикрепление бригад, чтобы паровоз и бригада дополняли и укрепляли друг друга. Так, кажется?..

— Отберут у нас с тобой нашу машину! — вздохнул Алексей.

— Первый объявляюсь на самую скверную машину! — решительно бросил Жуков.

— Вишь, себя считает хорошим машинистом!.. «На плохую»!..

— Да, не только себя считаю машинистом неплохим, а вызываю и других механиков подготовить кочегаров в помощники, а помощников в машинисты! — с сердцем сказал Жуков и с достоинством расправил свои жесткие черные усы.

Встал секретарь ячейки комсомола Сашка Кенсоринов. Молодой парень, он напористо предложил Гуторовичу организовать участковые трехмесячные курсы по переподготовке работников. Относительно же ударной комсомольской бригады, о которой говорил Мишка, Кенсоринов обещал позаботиться.

Александр Иванович Цветков имел пятнадцатилетний рабочий стаж. Он начал службу на паровозе кочегаром, поступив на железную дорогу за месяц до мобилизации на империалистическую войну. В деревне, где родился Цветков, у отца его было крепкое хозяйство. Он мог бы великолепно прожить и не служа нигде. Но из боязни быть мобилизованным он решил не уходить с транспорта. Еще вот и сейчас, в сорок лет, он не переставал мечтать о своем доме, своих лошадях и коровах. Правда, он понимал, что мечтать сейчас о своем большом хозяйстве в деревне нельзя, — отец его был раскулачен; но в крайнем случае Цветков рассчитывал уйти на покой, купив в каком-нибудь городке домик с огородом, обзавестись скотинкой и «ковырять землю» — бывшего рабочего с большим производственным стажем не тронет никто. Деньги копил он, начиная со времени голода, хитро и изворотливо мешочничая. Если, например, в профсоюзе начинали поговаривать о сомнительной его деятельности, — он переводился в другое место, но спекулировать не переставал.

В заполярный участок Александр Иванович прибыл по соображениям прибавки к зарплате.

«Накоплю, — думал Цветков, — округлю капиталец — и тогда баста: домик — и никаких».

Так и решил с женой. А тут началось: индустриализация, коллективизация, всякое такое…

— Теперь сиди тихо, — сказал он однажды жене.

И притих.

Теперь он уже не хвастал своим культурным хозяйством. Никому не говорил, что семья его — самая известная в деревне.

Зачем служить, чего добиваться? Заработайся в доску, накопи денег, а все из себя серячка-беднячка строй. Никакого простора. Теперь вот ударяй во славу третьего, решающего года, соревнуйся. Где-то там для всех наступит богатая, сытая жизнь… Для Александра Ивановича она могла бы быть сегодня, сейчас.

— Будем ждать! — резонно говорила Любовь Михайловна. — Не все же будет так! Ну, настроят коллективов, поработают по плану… Не выйдет ничего — и снова по-хорошему будем жить… Как в двадцать шестом или двадцать седьмом, когда все было: и мука, и сахар… все, что душа желала.

Сидел в зале Александр Иванович, и скучно было ему слушать Вахонена, бросавшего со сцены боевые слова.

Прогулы, пьянство, сон на дежурствах, неисполнение распоряжений, порчу оборудования и подвижного состава, халатность, вредительство, кражи крыл Вахонен и, не щадя, называл лица, подрывающие трудовую дисциплину.

На сцену неожиданно вышел машинист Екимов. Он несмело придвинулся к столу президиума и ухватился за спинку стула.

— Товарищи! Я ушел сегодня с работы… потому что, потому что… — волновался он, — у меня сегодня случилось несчастье с сыном… С Венькой!.. Больше никогда этого не будет… Объявляю себя ударником!

В зале зашумели…

С докладом о переходе на спаренную езду выступил инженер Рудный.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Венька Екимов вышел из больницы. Он отделался пустяками: нехватало двух пальцев на левой руке. Ходил он по поселку с забинтованной рукой и грозил подать на бригаду в суд. После поездки Жуков писал в донесении о происшедшем; следователем было произведено дознание и составлен акт. При встречах с Алексеем Венька сворачивал в сторону и не здоровался. После больницы он как будто вытянулся — стал выше ростом, ходил, покачиваясь, вразвалку, заложив здоровую руку в карман, больную держал на перевязи и попрежнему хулиганил около клуба. А если нехватало силы, выставлял вперед больную руку и кричал наступавшим на него ребятам:

— Тронь! Тронь только!.. Узнаешь, где раки зимуют.

Отец уговаривал сына вести себя лучше, но это не помогало.

В отсутствие отца Евстолья, запомнив совет Цветкова, твердила Веньке:

— Подай в суд! Пусть бригада тебе алименты платит. Герман Тарасович — защитник — выхлопочет… Он все может.

Шкутиха озлобленно бубнила про бригаду:

— Они — ударники, они, может, в два раза больше получают, чем твой отец. Пятьдесят или семьдесят рублей назначит суд — большие деньги. И пальто и брюки суконные заведешь, пиджак, ботинки с галошами. А от батьки жди, когда он еще купит тебе хорошую одежду! Ты уже большой — наряжаться пора.

Евстолья пошла к Алексею для предварительных переговоров. К Жукову она боялась итти, а Егоршин только смеялся над ее происками.

Алексей жил с Александрой. Он готовился в машинисты и читал пособия по ремонту.

— Я так и не знаю, Алексей, кто ты, откуда?

Алексей улыбнулся.

— А разве я знаю о тебе?

— Да что знать? — сконфуженно сказал она. — Стоит ли рассказывать, как я училась, голодала…

— То же самое у меня, — перебил он, — погиб на фронте отец, умерла мать… Грустно.

— Не надо! — остановила Александра.

Пришла Евстолья.

— Здравствуйте! — смиренно поклонилась Евстолья.

— Чего, тетка? — спросил Алексей, узнав мать Веньки.

— До вас есть дело, Алексей Васильевич, — сказала Евстолья, откуда-то узнавшая его отчество. — Говори! — предложил он.

— По секрету дело, — замялась Евстолья.

— Какие же могут быть секреты! Говори, это моя жена, — указал он на Александру. — А знаешь пословицу: «Муж да жена — одна сатана!»

— Говори, говори, тетенька, не стесняйся, — подбодрила и Александра.

Евстолья оглядела обоих; на лице появилось любопытство.

— Да ровно ты, Алешенька, как будто и женатым-то не был? — удивилась она.

Алексей, как по книге, читал на лице Евстольи ее думы.

— Больше узнать хочешь? Изволь! Женился ровно неделю тому назад. Можешь рассказать всем, кому это интересно. Александру Николаевну, наверное, знаешь?

— Как же, светик, знаю. Знаю Александру Николаевну. Да как же это вы? Ничего и не слышно было, чтобы гуляли, — удивилась, всплеснув руками, Евстолья.

— Ну, это не твое дело! — остановил тетку Алексей. — Говори, зачем пришла?

— Не знаю, как и сказать, — вкрадчиво заговорила она. — Насчет сынка хлопочу, Алеша.

— На работу надо ему устраиваться. Нечего собак гонять по поселку — парень большой!

— Да разве он собак гоняет? — повысила голос Евстолья. — Нет уж, как хотите, а бригада должна ему алименты платить.

— Вон что! — поразился Алексей. — Вот тебе, тетка, дверь и вылетай отсюда поживее.

Евстолья согнулась на месте, точно ждала толчка. Алексей выпроваживал ее из комнаты.

— Александра Николаевна, вы-то хоть скажите ему, — кричала Евстолья. — Сына помяли, ведь сына! У вас тоже будут дети, тоже заботу на себя примите.

— Тетя Евстолья, Алексей спас вашего сына, а вы просите с него денег. По-моему, наоборот: он должен получить награду.

— Ах, вот как! — воскликнула тетка. — За то, что давят, да еще и награду им подай!.. Вот как ты, дева, говоришь! Ну, не будет вам житья… не будет! — визжа, уходила Евстолья.

Вскоре после собрания состоялось перераспределение бригад по паровозам.

Последняя поездка бригады Жукова на «Э-26-88» была невеселой. Жалко было расставаться. Егоршин сокрушался о тендере: буксы, которыми он заведывал, были надежны на долгое время, можно не заглядывать на каждой остановке, как это делают кочегары других паровозов. А вот сдавать приходилось.

Бригада Жукова получила другой паровоз — «Щ-36-95». Спаренной им назначили бригаду Цветкова. Жукову не хотелось брать Александра Ивановича, но пришлось покориться: сам предложил прикреплять к паровозам плохую и хорошую бригады. Машиниста Цветкова знали исполнительным и аккуратным на работе, но за ним известен был грешок — ленив был, недаром последнее время все отсиживался в брехаловке. Помощником Цветкову дали Андрюху Шкутова, оставив за старостью дежурить в брехаловке Бороухина и Серова.

Андрюха Шкутов, узнав, что его назначили на один с Алексеем паровоз, приходил извиняться за драку.

— Пьян был, Алеша! Ты уж извини. Не помню… Да ведь и то сказать, Венька — двоюродный брат. И Евстолья — родная тетка. Мне показалось, будто ты тетку ударил. Извини, Алеша! — говорил он неуклюже.

Цветков тоже огорчился, когда узнал о назначении в поезда.

Он совещался с женой. Любовь Михайловна никак не мирилась с этим.

— Настанет лето, кто накосит сена? Мне уж, Саша, это не по силам… я — женщина, — подчеркнула она, скрывая за этим леность, наступившую вслед за сытой жизнью. — По-моему, надо сходить к инженеру Рудному и похлопотать: поездки тяжелы, силы нехватит.

— Ходил и к Рудному, — сообщал Александр Иванович, — и слушать не хочет. Заучил свое: постановление общего собрания — закон.

— Да разве дорога в ведении общего собрания? — возмутилась Любовь Михайловна. — Что он христосика корчит? Разве он не начальник?

— Так ведь примазаться-то надо? — ядовито заметил муж. — Тоже, мол: как рабочие велят, так и делаю.

— А того не понимает, что рабочие и страдают от этого. Теперь возни с прикрепленным паровозом будет не мало! Прикрепили, как крепостных к барину, — зло вставила жена.

Жуков собрал свою бригаду и пошел осматривать паровоз. Это была заброшенная, старая машина. Осмотрев ее, Жуков схватился за голову.

— Сунуло меня, чорта старого, похвастать перед Вахоненом. Крыса, а не паровоз!

— Был конь, да изъездился! — вставил пословицу Егоршин.

— Как ты сказал? — не расслышал Жуков.

— Поп прихожанам бороду казал, — глумливо ответил Егоршин.

— Что ты бормочешь? — уже громко спросил Жуков.

— Помянули чорта за Кубенским, а он в Кадникове. Тетка Лукерья шла — в овсяном поле нашла! — с серьезным видом продолжал кочегар сыпать поговорки.

— Да перестань ты бормотать заклинания! — крикнул на него Жуков. — Тут не знаешь, к чему приступиться, а он со всякой белибердой лезет!

Алексей хохотал. Егоршин не вытерпел и тоже разразился смехом. Он подошел к своему хозяйству — буксам паровоза — и, открыв масленки, вытащил оттуда горсть жирной, промасленной грязи.

— Хошь, Жуков, омолодительных капель? С этаких и ты ночи спать не будешь. Вот до чего буксы довели. А я их промою! Всю грязь вытаскаю, козел меня забодай! — и он с яростью сбросил с ладони жирное месиво.

— Видал? Егоршин с тендером справится! А мы что — рыжие? — сказал Алексей Жукову. — Мне арматура и дышла, а тебе кулиса и поршни с золотниками. Идет?

— Стой, робя! — тихо сказал Егоршин, высунувшийся из-за паровоза. — Цветков с бригадой идет.

Егоршин увидел их, когда они входили в депо и осматривали паровозы, ища свой номер.

Ходила бригада Цветкова гуськом, по чинам: впереди машинист, потом помощник и затем уже кочегар. Кочегаром дали Цветкову Никодима Малышева, долговязого мужика с широкой, раскидистой рыжей бородой, известного всему депо своей любовью к выпивке. Впереди, не торопясь, выставив вперед голову, важно шествовал плотный, круглый Александр Иванович; разглядев номер паровоза, Цветков сообщал его бригаде и тихо, спокойно шел дальше. Андрюха Шкутов в свою очередь читал номер паровоза кочегару; тот останавливался перед паровозом, с минуту тупо разглядывая его и, не моргнув глазом, шел за Андрюхой. А Цветков тем временем говорил номер следующего паровоза.

— Давай разыграем, — предложил Егоршин бригаде.

— Вали, — оживился Жуков.

Цветков степенно приблизился к паровозу. Прочитав номер, он торжественно произнес торчавшему за его спиной Андрюхе:

— Вот и наш паровоз, Андрюша.

Андрюха ткнул в бок Никодима.

— Наш.

Никодим что-то промычал себе под нос.

— А! — выкатился из-за буфера Александр Иванович и просиял, как солнышко, увидев около будки бригаду Жукова. — Почтение товарищам! — приветствовал он и поздоровался с каждым за руку. — Смотрели машинку? — спросил он. — Какова?

— Здорово, ребята! — подошел и Андрюха.

Никодим хотел тоже поздороваться, но в это время зевнул, широко открыв огромную пасть, обрамленную рыжей щетиной, и не сумел вымолвить слова.

— С чего начнем, товарищ Жуков? — зевнул в свою очередь Александр Иванович, заразившись от Никодима.

— Не знаю, право, — оглянулся Жуков на Егоршина, — «не скажет ли он?»

— Александр Иванович, вас отменили в поезда. Шел сейчас, встретил Кузичева. Ругается — на чем свет стоит.

— Как отменили? — спросил Цветков, широко раскрыв глаза.

— Ну да, — подтвердил Егоршин. — Кузичева — на наш паровоз, а вас — в брехаловку, старшим, на место Кузичева. Говорят, вы же старше его: он — молодой, пусть поездит. Кузичеву каких-нибудь тридцать восемь, а вам — не меньше сорока.

— Сорок пять! — округлил свои лета Цветков, прибавив для ровности счета годика три.

— Вот видишь! Беги сейчас к дежурному, пока Кузичев не отстоял своего. Ему в поезда не хочется.

— Значит, правда? — присел от радости Цветков. — Не врешь?

— Что врать! Сам видел, пушился Кузичев около поворотного круга.

— Это совершенно правильно! — горячо сказал Александр Иванович. — Поскольку постановлено в брехаловку и на маневры назначать самых старших, надо исполнять.

— Иди, иди скорей! — посылал Егоршин.

— Бегу, бегу! — заторопился Цветков.

— А как же я-то? — спросил, недоумевая, Андрюха.

— Это дело не мое! — развел руками Цветков и бросился бегом в контору дежурного по депо.

— Я просто, ребята, удивляюсь! — обратился Егоршин и к Андрюхе. — Идете, не зная, куда вас назначили.

— Разве и меня? — глупо вытаращил глаза Андрюха.

— Что ты с ним поделаешь? — повернулся Егоршин к Жукову. — Вот не любят заглядывать в объявления в конторе да и только! Сеньку Новикова за пьянку сместили из пассажирских помощников и перевели в товарные. Тебя — на место его!

— Меня?.. — спросил Шкутов, побледнев от страха.

— Кого же? Не меня ли прямо из кочегаров да на пассажирский паровоз помощником! — развел руками Егоршин.

— Мне не справиться на пассажирском, — сознался, краснея, Андрюха.

— Беги к дежурному, улаживай! Через два часа — южный почтовый. Заправить паровоз не успеешь! — гнал Егоршин.

— Пойду! — глухо ответил Андрюха и пустился крупными прыжками вдоль депо. Слышно было, как бухали при беге его тяжелые валенки с толстыми подошвами.

— Ну, а ты что будешь делать? — спросил Егоршин Никодима.

Жуков с Алексеем с трудом сдерживали смех. Ну и работнички навязались в товарищи по оздоровлению паровоза! Пустились все наутек: один из-за лености, другой из трусости. Никодим, вращая белками, смиренно стоял перед расходившимся во вранье Егоршиным, чувствовавшим себя большим командиром.

— Видишь, нет твоей бригады? Иди и ты, пусть назначат куда-нибудь. А то останешься между небом и землей. Вдруг забудут тебя? На это их хватит. Иди, дядя! — посылал Егоршин Никодима.

— Мне что, я пойду! — согласился Никодим и медленно побрел в контору.

— Распуши их, как следует! Что, мол, человека забываете! — крикнул ему вслед Егоршин.

Бригада долго и дружно хохотала, пока не пересохло в глотках.

— Хватит! — остановил Жуков. — С чего начнем, ребята? Коня этого надо в должный вид привести.

— Почистим копыта! — сказал Алексей.

— Подкуем! — вставил Егоршин.

— И сойдет он, пожалуй, за молодую кобылу! — подытожил Жуков.

Они принялись за предварительную чистку запущенного паровоза.

Рудный проверял материальную часть своего отдела. Заведующий, инженер Гарпинченко, — круглый, румяный толстяк, с золотыми кольцами на пухлых пальцах, в форменной фуражке и распахнутой шубе на хорьковом меху, под которой виднелась белая, накрахмаленная сорочка, — сопровождал Рудного. За последнее время Рудный стал подозрительно относиться к материальной части: очень уж все благополучно было в отчетах Гарпинченко, — ни слова о недостатках. Рудный исходил из своих взглядов на производство: достижения есть, но недостатков больше того; в выявлении недостатков он видел борьбу за лучшее, желание двигать вперед дело. Этого не было у Гарпинченко. Если нехватало чего-нибудь в материальной части, он ссылался на материальную службу, на соответствующие отношения главных мастерских или правления дороги.

В складах царили чистота, порядок. Части оборудования, детали станков, ящики с инструментами, болтами, гайками, бочки с цементом — все лежало на своих местах, все было пронумеровано, подсчитано, занесено по книгам.

Гарпинченко, довольный, сияя, рассказывал:

— У меня подобраны люди. По совести говоря, я воспользовался текучестью рабсилы. Не нравится ставка кладовщика? Хорошо! Повысить ставку не в моей воле. Обратитесь в правление дороги или в соответствующие профессиональные организации. Я же требую только исполнительности и аккуратности. Не нравятся мои требования? Будьте добры оставить работу. Безработных нынче нет — из материального отдела служба движения или служба пути охотно вас возьмет. Поищите менее взыскательных начальников. И вот я добился: от бухгалтера до разливальщика керосина — на подбор: работоспособны, выносливы и дружны. Единая трудящаяся семья.

— Есть ли у вас домкраты Беккера для подъемки паровозов? — спросил Рудный.

— Нет, — ответил Гарпинченко и, заметив, что начальник тяги поморщился, быстро добавил: — на-днях я буду в правлении и добуду домкраты.

— Я не раз вас просил приобрести их. Они нам нужны немедленно для оборудования новых канав.

— Не беспокойтесь, достану! Из земли вырою, а достану, — заверял Гарпинченко.

Около одного склада Рудный натолкнулся на машиниста Серова. Тот выходил из склада с бидоном, наполненным чем-то. Увидев начальника, Серов снял шапку и низко поклонился.

— Здравствуйте, товарищ Рудный!

— Здравствуйте! Вы что здесь, керосин, что ли, получаете? — подозрительно оглядев бидон, спросил Рудный.

— На всю ночную смену… — ответил Серов и, приподняв бидон, двинулся по направлению к депо.

Рудного удивило, что Гарпинченко не остановил Серова и не сказал ни слова кладовщику, хотя керосин, если в бидоне был действительно керосин, выдавался материальной частью в другом месте.

В инструментальной был тот же образцовый порядок и чистота. До слуха Рудного доходило, что слесаря жаловались на недостаток и плохое качество инструментов. Он слышал, что материальная часть выдает старые инструменты за новые; поступающие новые заменяются старыми, а старые списываются в расход. Рудный приглядывался к полкам инструментов.

Гарпинченко, довольный, водил начальника по своим владениям и обстоятельно излагал соображения по рационализации своей части. Проект Гарпинченко явно не нравился Рудному.

— Вы хотите, чтобы о нас заботились другие. По-моему, ваш проект… не выдерживает критики.

Рудный хотел сказать резче: не только не выдерживает критики, но проект вздорный, обрекающий службы дороги на бездеятельность и безответственность. Но Рудный удержался.

Он шел и недоумевал по поводу того, что инженер-путеец соглашается исполнять должность заведующего материальной частью службы тяги. Вся деятельность Гарпинченко вдруг показалась Рудному подозрительной.

У себя в кабинете Рудный написал записку в РКИ.

Николай Иванович Фокин метал громы и молнии. Ругнул машинистку, сделал выговор техническому секретарю, забывшему проставить номер на исходящей бумажке, заставил сторожиху дважды подмести пол — и все же остался недоволен.

От Вахонена он получил наказ пересмотреть и уточнить договоры между спаренными бригадами.

Он перелистывал бумаги и не мог найти ничего предосудительного. Наказ начинался торжественно, говорилось в нем о реконструкции железнодорожного транспорта, о новом отношении к труду, ударничестве и соцсоревновании; далее перечислялись пункты обязательств, где упоминалось о чистоте, бережном отношении к паровозу, о своевременном и тщательном ремонте.

«Что еще надо? — раздумывал Фокин. — Какое может быть еще уточнение, когда сказано русским языком: производить самый тщательный, и своевременный ремонт? Не входить же в детали: починить топку, осмотреть подшипники, поддувало, сифон, инжекторы и т. д.»

Его покоробило, когда он про себя перечислил части паровоза и мысленно произнес: «и так далее». А в чем состоит это «и так далее»?

Николай Иванович, когда-то поработавший с месяц подручным слесаря, быстро выдвинулся по профсоюзной линии и вот уже много лет подвизался на различных участках дороги. За все это время он не изучил как следует производства, был как бы на отлете, с боку, и не раз, смутно сознавая это, махал рукой: вывезет. Но на этот раз предместком просчитался.

«Уточнить — значит выписать ремонт паровозов детально: эта, мол, бригада сделает то-то, а другая — это-то» — обдумывал Фокин задание секретаря. — Справлюсь, — рассуждал он вслух. Но как справиться? Порывшись в своем техническом багаже, Николай Иванович пришел к выводу, что справиться ему трудно. «К кому же обратиться? К Рудному, Гуторовичу… к начальнику депо, машинистам-наставникам?» — перебирал в уме Фокин все возможности.

«Со всеми поговорю, — просиял Николай Иванович. — Ай, Фокин, удумал! Видал миндал, Вахонен? Объеду твою уловку. Подумаешь, экзаменовать вздумал!»

Он решил взяться за организацию курсов по повышению квалификации паровозников и хотя сам ничего не смыслил в этой области, но гордо думал, что по его инициативе, его волей будет двинута величайшая из проблем — подготовка кадров.

Довольный своим решением, Фокин бросил несколько подбодряющих слов сослуживцам и выбежал с туго набитым портфелем на улицу.

Предвечерний холодок тянулся с гор. Ледяные сосульки, свисающие с крыш зданий, переливались цветами радуги.

Фокин решил к составлению договоров первым привлечь инженера Рудного.

К Рудному надо было ехать на станцию: местком помещался около депо. А не зайти ли сначала в депо, поболтать с Гуторовичем, повидаться с тем, другим, нащупать почву, узнать, как те отнесутся к проекту мобилизовать весь технический персонал вокруг этого дела?

Проходя мимо комсомольской бригады слесарей, возившихся на морозе около паровоза, Николай Иванович бодро и громко приветствовал:

— Труд на пользу. Здорово, ударники!

— Не больно на пользу, возимся всю смену, а сделали на грош, — с горечью ответил один из парней. Они возились с дышлами, навешивая их на осевые пальцы; на ветру работать было холодно.

— В чем дело? — деловито остановился Фокин.

— Организовали мы показательную бригаду, работаем сегодня первый день, — объяснял Мишка. — Бригадир велел эту машину загнать в депо и там в тепле работать. Вдруг прибегает Гуторович и приказывает произвести ремонт на месте. Почему? Гуторович говорит, что приказал Рудный. Ну, покричала-покричала братва и согласилась. Тут что-то есть, Николай Иванович… Не разбери-поймешь, — заключил он.

Николай Иванович насторожился. Такое распоряжение Рудного пахнет тем, о чем предупреждал на партийном собрании Гуторович.

— Вы, ребята, работайте пока, не бузите, шума не подымайте, а я узнаю, что и как, — сказал Фокин, успокаивал бригаду.

Гуторович встретил Фокина потоком негодующих слов:

— Рудный распорядился освободить две канавы в депо для приспособления их к среднему ремонту. Какой ремонт, когда нет подъемных домкратов! Не справится ни одна из мастерских — они рассчитаны только на обслуживание двух канав. По-моему, раз паровозы требуют большого ремонта и наше депо не справляется, — надо переправить их в главные мастерские. Там оборудование, там высококвалифицированные рабочие. А у нас что? Два строгальных станка, десяток токарных, раз-два — и обчелся! — возмущался Гуторович.

— Он, кажется, упоминал об этом на общем собрании? — осторожно спросил Николай Иванович.

— Упоминал, — согласился Гуторович. — Но ведь нельзя же на мороз выгонять людей, когда есть свободные места в депо! Все равно маленький ремонт будет стоить большого: в скверных условиях слесаря будут не ремонтировать, а подправлять. Нет, тут что-то не так! — заключил он.

— Ты думаешь?

— На собрании я высказал свой взгляд. Рудный долго не соглашался на введение спаренной езды и тем ухудшил положение с паровозным парком, а теперь громоздким переоборудованием депо совершенно запустит ремонт и вконец уничтожит паровозы.

Фокин задумался. Сегодня он получил нагоняй от Вахонена. Уж не идет ли это от Рудного? Выписать в договорах все детали ремонта, увеличить нагрузку, запугать трудностями, довести до того, что паровозные бригады и рабочие депо не будут иметь и часа отдыха, и, наконец, привести людей к вынужденному отказу от работы по оздоровлению паровозного парка — не к этому ли ведут распоряжения Рудного? Что, если Гуторович прав? А он-то хотел ехать за советом к инженеру Рудному!

«Дурак я, дурак… упустил первейшее условие в проведении всякой кампании: опираться на низы, держать связь с массами. И хотел итти к вредителю!» — думал Фокин. И он лукаво улыбнулся, вспомнив о секретаре партколлектива.

«Спасибо скажешь, товарищ Вахонен! — живо представил он себе растерянное лицо секретаря, когда с несомненной очевидностью докажет вредительские поступки начальника отдела тяги. — Но тебе дорого обойдется сегодняшний нагоняй, Вахонен… дорого… Смотри, как бы не полетел с секретарства!.. Да, это было бы хорошо: я — секретарь, Гуторович — начальник отдела».

— Ты пока не говори никому, — посоветовал он Гуторовичу. — Дело серьезное — нужны доказательства. Исполняй потихоньку распоряжения Рудного, но так, немножко, и по-своему делай. Ты ведь спец… сам увидишь, где надо переиначить его приказ. Делай так, чтобы спасти паровозы на случай действительного предательства. На тебя сейчас ложится большая ответственность.

«А я сейчас же, — думал про себя Фокин, — разузнаю, как действуют приказы Рудного на массы».

И, вспомнив о бригаде Жукова, объявившей себя ударной, он спросил Гуторовича:

— Жуков принял машину?

— Да, ему дали «Щ-36-95».

— Она здесь?

— На последней канаве, — ответил Гуторович. — У них что-то там вышло. Приходил Цветков, жаловался.

— А что? — живо заинтересовался Фокин. — «Уж не мои ли догадки оправдываются?»

— Я не разобрал по-настоящему, в чем дело. О чем-то позубоскалили, поссорились.

— И здорово?

— Чуть не дошло до отказа от спаренной.

— Ну?! — не удержался от восклицания Николай Иванович.

— Но, кажется, помирились. Я не обратил внимания на их ссору, а просто предложил Цветкову не приходить ко мне со сплетнями и не отрывать от дела.

«Ну и тефа! — подумал про Гуторовича Николай Иванович. — «Не обратил внимания»… Дурак… В маленьком-то деле именно и можно разглядеть большое!» — и он с дрожью в коленках отправился разыскивать паровоз «Щ-36-95», около которого, должно быть, уже разыгралась первая стычка.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Еще утром Гуторович написал Вахонену длиннейшую служебную записку. Она пестрила цифрами. Гуторович доказывал, что затеянное Рудным рискованное переоборудование депо есть вредительство. Так и писал: «вредительство». Он подчеркивал, что в докладе начальника отдела тяги на общем собрании не было сказано и половины того, что предпринимает он сейчас. Вахонен сличал доклад Рудного, имеющийся у него, с запиской Гуторовича.

И он решил зайти к инженеру.

Рудный был чем-то возбужден.

— Прошла неделя, как мы расписались в переходе на спаренную, а дело не двигается; мы провернули общее собрание и составили десяток ни к чему не обязывающих договоров, — сказал он.

— Теперь вы подгоняете меня? — усмехнулся Вахонен.

— Поедемте-ка в депо! — поднялся Рудный. — Мне надо проверить исполнение моих приказаний.

Вахонен затем и пришел, чтобы пригласить начальника в депо; он охотно согласился сопровождать Рудного.

Ехали они на маневровом. Работал на нем машинист Екимов. Вахонен спросил его о сыне. Машинист печально покачал головой.

— Выздоровел. Спасибо Юртанену, спас. Да покоя нет от Веньки — отбился от рук.

— Надо ему в комсомол вступить, исправится, — посоветовал Вахонен.

— Был и в комсомоле, — махнул рукой Екимов, — выставили. В семилетке учился — убег.

— Неужели на него не повлиял этот случай на рельсах? — удивился Рудный.

— Повлиял, да в другую сторону. Затевает с матерью алименты с бригады получать, — вздохнул машинист.

— Драть надо таких молодцов! — отозвался Рудный.

— В суд подали? — спросил Вахонен.

— Не знаю. Наверное, Германа Тарасовича привлекут хлопотать по этому делу.

— Знаю этого защитника. Гусь!.. А ты заявление обратно возьми.

— Попробую.

— Плохо твое дело! Пошли-ка Веньку когда-нибудь ко мне. Я ему дело дам.

— Ладно. Пошлю, если пойдет. За эти дни вот как измучился. В петлю готов. Назначьте меня, товарищ Рудный, а поезда; хоть меньше дома буду бывать. Стыдно в бараке показаться; а Жукова и увидать боюсь. Уж я бы поработал, отвел бы душеньку. Право, назначьте! — почти умоляюще просил Екимов.

Паровоз шел легко. Екимов старательно управлял машиной. Рудному нравилось это спокойствие и согласованность движений машиниста с ходом паровоза.

Екимов остановил машину спокойно, без толчка, хотя и без тормоза, регулируя лишь одним переводным рычагом.

Стук ручников, визг пил, крики, гудение вырвавшегося в предохранительный клапан пара на перегретом паровозе — наполняли депо. Рудный вместе с Вахоненом прошли на первые канавы. Две канавы, которые Рудный распорядился приспособить для производства на них среднего ремонта, оказались пустыми — никаких признаков работы на них не было.

От дежурного по депо Александр Иванович Цветков пришел важным и надутым. За ним, так же как и раньше, гуськом пришли Андрюха Шкутов и Никодим Малышев. Бригада Жукова тем временем вычистила арматуру, осмотрела масленки и подшипники. Они торопились: сегодня ночью паровоз должен был итти в поездку, несмотря на неполадки, требующие ремонта. Особенно неладно было в золотниковой коробке. Вести состав, имея плохие золотники у машины, — это то же, что с больным сердцем пуститься в бег на стадионе. Жуков вытребовал бригаду слесарей. Пришел неизменный ворчун Тюря. Жуков очень обрадовался, когда с ним оказался и Ольхов, мастер тонких поделок. Черный, носастый Бабошин был спец по арматуре. Пришли еще двое подручных. С бригадой Цветкова набралось одиннадцать человек. Жуков просиял, — с таким войском можно будет до вечера подковать стального коня.

Цветков осматривал паровоз. Он хорошо знал, что на неосвоенной машине можно «зашиться», а главное — из первой поездки потребуют подробного донесения о всех недостатках машины: это принесет немалое беспокойство в пути, и ему не хотелось ехать первым.

— Жеребьевка — святое дело, — предложил он.

Жукову было все равно. В следующей после Цветкова поездке он испытает паровоз и, считаясь, конечно, с указаниями Цветкова, изучит и составит полный отчет о машине сам.

— Закладывай! — решительно бросил он. — Да принимайтесь и вы за работу.

Обе бригады были выходными. Но разве можно бродить без дела, когда все машинисты возились около своих паровозов! Жуков с бригадой решили все свободное время отдать паровозу.

Александр Иванович отвернулся, заткнул в кулак две спички.

— Тащи, — протянул он руку. — Целая спичка — ехать.

Жуков, не взглянув на спички, выхватил первую попавшуюся.

— Мне — так мне, — сказал он, рассмотрев спичку, оказавшуюся целой.

Александр Иванович изломал такую же целую спичку и бросил ее под паровоз в канаву.

К вечеру машинисты ходили по депо, осматривая паровозы. Большинство машин выглядело нарядно: свежепротертые котлы блестели краской, зеленые и красные дышла: украшали ноги паровоза — скаты. В этот день не было в депо ни одного паровоза, не стоявшего трубой перед дымовой вытяжкой.

Бригады машинистов Семенова и Козлова побили рекорд. На своем охлажденном паровозе — они готовились к завтрашнему выезду — они просмотрели и исправили всю арматуру котла: водомерное стекло, водопроводные краны, инжекторы, манометр, предохранительные клапаны, свисток. Бронзовая арматура сияла.

Александра Ивановича начал мучить голод. Предложив своим ребятам подкрепиться тут же, сам он вежливо попросился у Жукова уйти обедать домой.

Бригада Жукова решила помогать слесарям до позднего вечера. Алексей подпиливал отлитый в литейной буксовый подшипник и учил Егоршина этому делу. Андрюха Шкутов с Никодимом Малышевым помогали слесарям там, где требовалось поднажать плечом.

Из-за паровозов неожиданно показалась Александра. Она несла корзину и ведро, покрытые платками. Алексей удивленно глядел на нее.

— Уж не в масленщицы ли поступила?

— В масленщицы! Только смазывать не паровозы, а живые машины, — ответила она. — Вот! — опустила она на землю свою ношу. — Я решила, что вам итти домой некогда, к сварила полведра кофе… На всех!

— Эй, ребята! — крикнул Алексей. — Подходи, закусывай!

В корзине было с десяток чашек, черный хлеб, селедки, консервы, вареное мясо.

Выпить чашку горячего кофе охотно собрались все.

Егоршин, глотая кофе, весело зубоскалил над Алексеем.

— Непременно женюсь. Это моя первая горячая еда на паровозе. Алексей, разреши поцеловать твою женку «в знак глубочайшего уважения и с любовью низкого поклона», как пишут мне из деревни.

— Лучше я… Ты для всех принесла, и я при всех… — и Алексей чмокнул Александру.

— Так разве это твоя жена? — удивленно спросил Андрюха, перестав есть.

— Подруга, — с усмешкой ответил Алексей.

Александра засмеялась.

Андрюха только сейчас вспомнил о Сеньке Новикове, болтавшем неделю тому назад об Александре Николаевне.

— Так, так… — протянул он.

Николай Иванович Фокин, во весь дух мчавшийся по депо, удивился, увидев пиршествующих слесарей и паровозников. Имея в виду распоряжения Рудного, он ожидал встретить недовольство, может быть, скандал. Но люди, казалось, были довольны, даже шутили. Он обвел глазами всех и заметил отсутствие Цветкова. «Ага, одного из машинистов нет, значит — не так уж мирно обстоит дело».

— Цветков где? — с волнением спросил он.

— Был, да волки съели, — ответил Егоршин.

— Толком, толком я спрашиваю, — не удержался от выкрика предместкома.

— Ушел домой поесть… Скоро, может быть, придет, — разъяснил Жуков, прожевав кусок семги.

Николай Иванович, не сказав ни слова, бросился разыскивать Цветкова. Он живо представил себе картину ссоры Цветкова с Жуковым.

«Безусловно, Жуков зажал Цветкова… Ох, уж эти партийные, не умеющие ладить с честными беспартийными! Горе, а не партийцы. Цветков — потерпевший, с потерпевшими и я» — думал на бегу Фокин.

Мороз щипал его щеки. Нос Николая Ивановича медленно, но верно начинал белеть.

Цветков таинственно намекнул Фокину, что сегодняшняя ссора с жуковской бригадой у паровоза имеет непосредственную связь с переоборудованием депо, задуманным инженером Рудным. Николай Иванович в свою очередь сообщил Александру Ивановичу о своих подозрениях в отношении среднего ремонта, а потом перешел к расспросам.

Николай Иванович говорил долго, тщательно развив свою мысль о запугивании рабочих ремонтом.

Александр Иванович теперь окончательно уяснил, чего хочет Фокин.

— Безусловно тут что-то есть… Как только я пришел в депо, сразу это заметил. Возьмите случай со мной. Не успел подойти к паровозу, как кочегар Егоршин повел политику, и что же вы думаете? В душе беспартийного рабочего он вызвал недоверие к спаренной езде… Так сказать, и рад бы сейчас всей душой, но осадок остался.

Цветков говорил осторожно, намеками.

— Вы не говорите об этом никому, — наказал Николай Иванович. — Я все разузнаю и дам делу соответствующий ход.

Николай Иванович вновь заспешил в депо. Наступил уже вечер.

Инженер Рудный руководил подъемом паровозов. Домкраты перенесли с первых двух канав на третью и четвертую. Гуторович возражал ему, намекая, что с этой работой не справятся мастерские. Паровозы будут стоять поднятые кверху и только зря будут занимать канавы и задерживать мелкий ремонт, производившийся раньше на этих канавах. Не будет и среднего ремонта, не будет и мелкого. Вахонен тоже был здесь. Инженер Рудный настаивал:

— Я великолепно знаю, что рискую. Я предлагаю единственный план, при котором можно в корне оздоровить паровозы путем тщательного, серьезного ремонта. Оформление моего технического плана целиком зависит от темпов, с какими примутся за работу все.

Вахонен поддержал Рудного.

Ручки домкратов завертелись. Скаты отделились от рельсов, и паровозы повисли над канавами. Они уж не дымят, не шипят, не журчит в инжекторах вода — омертвелый организм машины ждет помощи хирурга, чтобы снова ожить, задвигаться, загреметь паром, вытянуться в грохочущем беге перед составом вагонов и бежать по сверкающим рельсам. Бежать через горы, луга, реки, сквозь лес, от поселка к поселку, от тихих заводей моря к грозным ветрам океана: бежать, потрясая воздух гудением пара.

Николай Иванович пришел в ужас, увидев мертвые тела паровозов, поднятых на воздух. Он понимал теперь ясно, что инженер Рудный весь паровозный парк поднимет вот так кверху и тем самым остановит движение на железной дороге. Замрет поселок. Погибнут люди, занесенные снегами…

Он разыскал Вахонена.

— Товарищ Вахонен, я постараюсь на-днях перезаключить договора, — смиренно сказал ему Николай Иванович.

Сердце его сжималось от предчувствия огромных бед.

— Непременно, — буркнул в ответ секретарь. — Чем скорее, тем лучше.

Бригада Жукова, приготовив к поездке свой паровоз, тоже пришла посмотреть на вздыбленные машины. Жуков говорил Алексею:

— Съездим на своей кляче раз десяток и так же вот подвесим ее… Тогда машинка будет на большой палец.

И они пошли по домам — выспаться перед поездкой.

Проект Рудного испугал Гуторовича. Он не представлял, как будет депо справляться с средним ремонтом восьми паровозов в месяц, не запуская текущего ремонта, осмотра и починки вагонов. Обыкновенно, выполняя текущую работу, депо обеспечивало средним ремонтом не более четырех машин.

На его недоуменный вопрос Рудный ответил:

— Надо заставить станки вертеться быстрее. Тогда мастерские справятся.

И, улыбнувшись молодому инженеру, Рудный добавил:

— Вот вам большое дело, о котором вы говорили мне недавно.

Гуторович смутился, вспомнив свои опрометчивые слова, сказанные в минуту усталости. Он нахмурился и надвинул на глаза кепку, промасленную мазутом.

— В этом большом деле, мне кажется, просто большая бесплановость, — хмуро сказал он.

Рудный похлопал по плечу Вахонена.

— У нас хребты крепкие. Вынесем?

— Должны вынести, — ответил Вахонен.

А Гуторович внимательно следил за Рудным и продумывал его действия. Он уже высказался на партийном собрании о Рудном как о вредителе. Верно ли это? Распоряжения начальника с новой силой убедительности подтверждали, казалось, его догадки. Перебрать все больные паровозы в маленьком депо — это значит неимоверной нагрузкой отнять рабочих от мелкого ремонта, не справиться с работой и запустить текущий, ежедневный ремонт. Депо будет выпускать восемь машин из среднего ремонта, и в тот же месяц запущенный текущий ремонт будет приводить в негодность десять паровозов. Два-три паровоза будут неизменно увеличивать процент больных машин. «Вредительство, несомненно вредительство», — думал Гуторович, присутствуя при подъеме машин.

У паровозов снимались дышла, разбирались цилиндры, парораспределительные механизмы, укатывались на обточку бандажи; люди растаскивали части машины по мастерским. Лицо молодого инженера искажалось от злости, а старый инженер добродушно разглаживал усы. Статный Рудный, выпятив грудь, сбив на ухо каракулевую шапку, стоял в стороне и пристально следил за работой. Гуторович в замасленной спецовке согнулся и чувствовал себя неловко. Он не выдержал, когда бригада слесарей закряхтела под тяжестью дышла, бросился на помощь и подставил свою молодую спину под самое неудобное, острое место. Гуторович принялся вместе с другими растаскивать части паровоза, мучительно думая про себя, является ли он в настоящий момент пособником вредителя, или нет. Вахонен и Рудный ушли вместе из депо. Дорогой Вахонен как бы невзначай спросил:

— Почти все депо займется средним ремонтом, а кто же будет производить текущий?

— Спаренные бригады, — ответил Рудный. — Никому не захочется ездить на плохом паровозе, а чинить будет некому, ну, сами и починят.

— Нагрузка! — вздохнул Вахонен.

— О трудностях мы не умалчиваем, — напомнил инженер слова секретаря, сказанные им в тот вечер, когда он пришел к нему уговориться о переходе на спаренную.

— Зачем же вы так упорно не соглашались перейти на спаренную? — с удивлением воскликнул секретарь.

— Переменные, действующие на процент больных паровозов, начинают изменяться, и функция должна зафункционировать, — усмехнувшись, сказал Рудный.

Вахонен хотел было сказать, что он ничего не понимает, но воздержался. Он усвоил себе привычку не говорить «не понимаю», а постараться понять. Рудный, расставаясь с Вахоненом на повороте, пожимая ему руку, смеясь сказал:

— Начало сделано.

Вахонен редко видел Рудного смеющимся. «Должно быть, инженера радовала какая-то удача, — решил секретарь. — Это хорошо, если работа идет весело. Не может быть, чтобы так просто и задушевно радовался вредитель».

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Член коллегии защитников Герман Тарасович запахнул выцветшую зеленоватую суконную шубку на барашковом меху, с бобровым воротником, немного полысевшим, и предупредил хозяйку, Капитолину Сергеевну, что он выходит из дома.

— Потрудитесь, пожалуйста, закройте за мной дверь, — вежливо попросил он.

— Вы куда, Герман Тарасович? — спросила любопытная хозяйка.

Герман Тарасович, по ее мнению, всегда совершал нечто необыкновенное. Он вечно уходил из дома по весьма любопытному делу и, возвращаясь, рассказывал захватывающе. Ей, сонной, рыхлой жене тяжеловесного бухгалтера Акинфа Аверьяновича, не знавшей ничего кроме своей квартиры, самовара, пирогов, казалось, удивительным, как мог Герман Тарасович в каждой мелочи, пустяках, по ее убеждению, находить необычайное, интересное. Она с восхищением слушала его и неизменно удивлялась, откуда у сорокалетнего лысого холостяка находилось столько энергии везде и всюду поспевать, все видеть, все знать. Капитолина Сергеевна хотела, чтобы и муж ее, Акинф Аверьянович, был такой же юркий, такой же интересный.

— В рабклуб, милейшая Капитолина Сергеевна, — отозвался Герман Тарасович.

— А что там сегодня?

— Конференция колхозников.

— Разве это интересно? — с удивлением спросила она.

— Самый злободневный вопрос. Сегодня в клубе будет интересней, чем смотреть кинофильмы с участием Гарольда Ллойда.

— Да что вы? — всплеснула она руками. — Акинф Аверьянович! — крикнула она из прихожей куда-то в комнаты. — Иди сюда!

— Ну, что там? — прогудел в ответ недовольный бас.

— Иди же сюда! — прикрикнула жена с нотками раздражения.

— Ну, чего тебе? — И в растворенную дверь ввалилась тяжелая туша.

Акинф Аверьянович, придя со службы, скинул пиджак, сорочку и галстук и был теперь в одной нижней рубашке; широкие штаны низко опущены, на босых ногах — туфли. В руках он тащил за собой полотнище газеты, волочившееся по полу.

— Идем в клуб! Герман Тарасович говорит, что сегодня там очень… очень интересно.

Герман Тарасович смотрел на супругов почтительно. За двадцать лет работы защитником он научился не удивляться, не возмущаться, а быть только свидетелем дела и не принимать ничего близко к сердцу. Он смеялся над супругами, но всем своим видом выказывал им уважение и преданность.

— Первая районная конференция колхозников, — любезно сообщил Герман Тарасович.

— А-а, — зевнул Акинф Аверьянович. — Я из газет все узнаю…

— Так разве это не интересно? — обратилась к нему жена.

— Собраний не видала? — грубо повернулся к ней муж и посмотрел на нее сверху сонными глазами.

— Напрасно, Акинф Аверьянович, так думаете, — улыбаясь, произнес защитник, — собрание железнодорожников относительно спаренной и сегодняшняя конференция — самые замечательные вечера в клубе. Индустриализация и коллективизация. Чем живем, чем дышим! — с легким смешком добавил он.

— А я думала — интересно, — вздохнула Капитолина Сергеевна. — Ах, вы шутник, Герман Тарасович… Гарольд Ллойд… Это что в очках играет, молодой?..

— Да-да! — весело закивал головой Герман Тарасович и надел кепочку с пуговкой на маковке. До этого Герман Тарасович вежливо держал кепочку в руке.

Капитолина Сергеевна захлопнула было дверь, но, вспомнив, что ей невесело будет сидеть весь вечер дома, открыла дверь вновь и окликнула юркнувшего уже было с крыльца квартиранта:

— Герман Тарасович!..

— Я-с! — быстро повернулся он.

— Если увидите супругов Гарпинченко и если им будет скучно в клубе, пусть они к нам придут!.. В подкидного сыграем.

— Слушаюсь! — раскланялся Герман Тарасович.

— И если встретите Генриха Яковлевича, посылайте и его!

Генрих Яковлевич — красивый мужчина с черными, слегка затуманенными глазами — был кладовщиком материальной части. Герман Тарасович подозревал Капитолину Сергеевну в неравнодушном отношении к кладовщику.

— Поручения все-с? — спросил Герман Тарасович.

— Кажется, все, — и, подумав немного, она пожелала счастливого пути.

Герман Тарасович вздохнул, выпрямился и стал как будто выше и полнее.

Итти было далеко. Улицы освещены. Герман Тарасович наклонил голову, энергично откидывая руки. Маленькая кепочка с пуговкой на макушке точно плывет по воздуху.

— Не вы ли будете адвокат Герман Тарасович? — окликнули его.

Он повернулся. С тропки от железнодорожных бараков вышла укутанная в платок женщина; рядом шел высокий подросток в малахае.

— Что скажете, милейшая? — остановился член коллегии защитников.

— Мне по делу поговорить с вами, — сказала женщина. — Я машиниста Екимова жена, а это мой сын Веня. Так нельзя ли вот заявление написать?

— О чем заявление?

— Веню-то придавили паровозом. Слыхали, может быть?

— А, это бригада Жукова! — догадался Герман Тарасович.

— Она самая, ударники, — ответила тетка Евстолья.

— Придется на квартиру вернуться. Идемте со мной! — предложил Герман Тарасович.

Он быстренько засеменил назад, к дому. Евстолья, запыхавшись, бежала за ним. Крупно шагая, Венька замыкал шествие.

Ветер гонит по дороге сухую снеговую пыль. Морозит. За поселком не видно ни гор, ни леса, ни белой равнины залива; все слилось в огромное, обнимающее полнеба темное пятно.

В тесной дежурной комнате, пропитанной мазутом, в трезвоне телефонов и суете надрывается нарядчик. Паровозные бригады прибывающих и отправляющихся поездов теснятся в комнате. Станция требует еще три паровоза, а в распоряжении депо имеется только два готовых. Нарядчик звонит по телефону на станцию и обещает дать к утру все три паровоза; оттуда отвечают руганью, угрожают актом — на станции скопились сотни вагонов, и надо немедленно разгрузить пути, иначе некуда принимать новые поезда. Начальник станции принял уже с десяток товарных составов на пассажирские пути, — перед самым носом почтовых и скорых поездов; он грозит подать в суд на бездеятельность службы тяги.

В депо на четырех канавах вздыблены кверху мертвые тела паровозов, части их растасканы по мастерским, чистятся и исправляются, и машины ждут, когда их оживят упругим горячим паром. Среди мрака ночи колышутся красные факелы, склоняются над механизмами, слышатся удары, стук молотков. Много машин стоит в депо, но одной, только одной нехватает для безостановочного движения вагонов. Но этой одной машины нет в депо.

Два машиниста отказались от поездки: они устали, провозившись весь день в депо на ремонте своих паровозов, и не желают ехать на чужих машинах. Нарядчик загонял посыльных. Есть два готовых паровоза — нет двух свободных бригад. Прикрепленные только что приехали из поездки, а двойной бригады у них еще нет — нехватает машинистов.

— Не будь спаренной, я нашел бы свободную бригаду! — раздраженно ругается нарядчик.

Все же пришел один заспанный, сердитый машинист. Не слезая с паровоза, он провел в поездке пятнадцать часов, пробиваясь сквозь бурю, делая каких-нибудь пятнадцать километров в час. Через десять часов его вызвали снова в поездку.

— Товарищ Жигаев, некому ехать, как-нибудь съездишь, — уговаривает его нарядчик.

— Не как-нибудь, а как надо!.. — зло перебивает нарядчика Жигаев. — Когда мне дадите на паровоз другую бригаду?

— Вот укомплектуем, подожди…

— Из помощников надо механиков делать, — бросает Жигаев и собирает свою бригаду итти заправлять паровоз.

«Один есть! — отлегает одна забота от сердца нарядчика. — Кого послать еще?»

Из брехаловки прибегает Шурка Верюжский. Его послал Кузичев узнать о перестановках паровозов в депо. У нарядчика блеснула мысль: не использовать ли дежурные бригады, а на место их упросить поработать отдыхающие прикрепленные?

— Шурка, не съездишь ли с Кузичевым на № 38-76? У машиниста этого паровоза нет еще спаренной бригады, а он только что возвратился из поездки.

Нарядчик рассказывает о заторе на станции.

Шурка проработал уже часов пять, в пути придется пробыть не менее десяти-двенадцати. Нарядчик устало смотрит на парня. Верюжский, не задумываясь, отвечает:

— Если Кузичев согласится, обо мне не может быть и речи.

Кузичева вызывают к телефону. Нарядчик объясняет создавшееся положение. Кузичев соглашается, он объявляет еще в брехаловке: не найдется ли желающий прокатиться за двести километров ночью и в бурю? Машинист Серов непрочь ехать, но он не захватил на дежурство пищи. Соглашается Екимов, назначенный в брехаловку взамен Цветкова. Он неторопливо поднимается с места, одергивает пальто, поправляет шапку и зовет своего помощника. Перед пятидесятилетним Екимовым двадцатилетнему помощнику стыдно сознаться в лени, и помощник также идет вслед за машинистом. Кузичев звонит нарядчику, что он нашел еще бригаду добровольцев. Нарядчик говорит Кузичеву, что Екимова он отправит сейчас же вслед за Жигаевым, но самому Кузичеву придется еще помочь слесарям подготовить третий паровоз.

Кузичев с Верюжским идут в депо.

В брехаловке остаются Серов и Бороухин. К ним, может быть, нарядчик пошлет еще бригаду, может быть, нет. В вагон набиваются ремонтные рабочие ночной смены, деповские кочегары.

— Не сыграть ли, ребята, в козла? — позевывая, предлагает Серов. — А то спать хочется.

Карты находятся.

Был уже второй час ночи, а гости все еще не расходились. Супруги Гарпинченко, Капитолина Сергеевна и Герман Тарасович разыгрывали «подкидного дурака». Герман Тарасович аккуратно записывал проигрыши. Капитолина Сергеевна часто оставалась «подкидной дурой» и не отпускала гостей в надежде отыграться.

Акинф Аверьянович с Генрихом Яковлевичем сражались «по маленькой». Акинф Аверьянович пил рюмочкой и солидно закусывал жирными ломтями семги. Генрих Яковлевич пил чашкой и долго тыкал вилкой в тарелку, не попадая в закуску. Он уже успел рассказать Акинфу Аверьяновичу о том, как защищал Зимний дворец в ночь на 25 октября…

— Пожалуйста, — приглашал Акинф Аверьянович, наливая себе рюмочку, а собеседнику чашку.

Генрих Яковлевич вышел из-за стола и нетвердой походкой прошелся по комнате. Он оглядел сонными глазами дам, выпрямился, выпятил грудь и сложил ноги: «пятки вместе — носки врозь».

— Смирно! — раздалась команда.

Генрих Яковлевич захотел проделать перед дамами нечто замечательное.

— Р-р-ав-не-ние направо! Ша-агом арш! — И Генрих Яковлевич начал отбивать ногами под собственный счет: ать, два…

— Браво, браво! — закричала Капитолина Сергеевна. — Вы великолепны.

Генрих Яковлевич подлетел к ней и поцеловал руку. Жена Гарпинченко кокетливо сказала:

— Генрих Яковлевич замечает только Капитолину Сергеевну.

— Пардон, мадам! — вытянулся перед ней Генрих Яковлевич и, склонившись, поцеловал у нее руку.

Инженер Гарпинченко поднялся с места.

— Если Генрих Яковлевич начинает командовать, — значит, он на втором взводе. Пора по домам.

На прощанье, когда все сгрудились в прихожей и восторженно твердили друг другу о прекрасно проведенном вечере, Гарпинченко вскользь бросил Герману Тарасовичу:

— Сегодня Рудный ищейкой лазил по моему отделу. Как бы нам не пришлось обратиться к вам за помощью… Знаете, Рудному надо выслужиться, и он не будет стесняться…

— Учтем-с! — склонился Герман Тарасович.

Акинф Аверьянович уверенно сказал про свои бухгалтерские записи:

— Голову на отсечение отдам. Ни один бухгалтер не дороется до истины в наших книгах.

Герман Тарасович вежливо рассмеялся и похлопал по плечу Акинфа Аверьяновича.

— Твердыня.

Все были свои люди, и давно уже никто не стеснялся друг друга.

Напоследок Гарпинченко, взяв за руки Акинфа Аверьяновича и Германа Тарасовича, сказал:

— Друзья мои… Я уже говорил… Не надо никаких организаций…

— Совершенно верно, — подтвердил Герман Тарасович. — Пустое, например, дело — случай с Венькой Екимовым, но как можно ловко на нем сыграть. Пальчики оближешь! — воскликнул он и поцеловал кончики пальцев.

— Да-с… На каждую бумажку можно дополнительные сведения запросить, — вставил Акинф Аверьянович.

— Очень хорошо, — похлопал по плечу бухгалтера Гарпинченко. — Вы замечательно действуете, Герман Тарасович. В каждом маленьком дельце элементы большого будущего… Скоро весна… А весной щепка на щепку наскакивает. За границей тоже не спят… Война, окружение, низвержение… И вот тогда-то…

— Война! — рявкнул Генрих Яковлевич. — Гусары, смирно!

— Итак, друзья, — самодовольно, попыхивая папиросой, продолжал Гарпинченко. — мелочи — лозунг дня. Рассказывали в дирекции: в НКПС был сконструирован новый пассажирский вагон. Вагон, как вагон… Но стоит сделать чуть пониже вторую полку, как на первой люди будут сидеть в три погибели… Пустяки… А третью полку над второй так, чтобы ни встать ни лечь… Зато вагон будет ниже, устойчивей… — засмеялся он. — Экономия материала. Вешалку не на том месте ввернуть, и пассажир будет натыкаться на нее лбом…

— Выпустили такие вагоны? — с интересом спросил Герман Тарасович.

— Один построили, на пробу… да в НКПС раскусили «изобретение», — вздохнул Гарпинченко.

— Жаль, а идея богатая, — отметил Акинф Аверьянович.

— Не стоит унывать, — ободрил Гарпинченко. — Только не надо отставать от духа времени. Спросят вас: како веруеши? Верую в диалектический материализм, научное мировоззрение пролетариата… И все движется, все изменяется… И этак за пуговку юнгштурмовки комсомольца подержаться. Вы, мол, батенька, ведущая ось… уважаю, преклоняюсь… Ха-ха-ха…

— Хи-хи-хи! — одобрительно Захихикал Герман Тарасович.

— Хо-хо-хо! — басовито гудел Акинф Аверьянович.

— До свидания, до свидания, — довольный собой, раскланивался Гарпинченко.

На улице пьяный Генрих Яковлевич, держась рукой за Гарпинченко, порывался командовать ротой.

— Церемониальным маршем!..

Жена Гарпинченко успокаивала его, и Генрих Яковлевич ежеминутно извинялся и лез целовать ее руку.

Бросив командовать, он запел:

Разыгравшаяся вьюга заметала следы «тройки».

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Нинка Настина, узнав, что Александра носила завтрак жуковской бригаде, настояла на комсомольском собрании, чтобы все комсомолки, свободные от работы, взялись приготовлять горячую закуску для бригад, штурмующих больные паровозы.

И уже на другой день около каждого паровоза в депо дымились чайники, брякала посуда, шел щекочущий запах снеди, изготовленной девчатами.

Нинка, гордо задрав нос кверху, обходила бригады, суетящиеся около корзин с пищей. Для бригад это был неожиданный приятный подарок.

Она с задором говорила своим подругам:

— У нас не по-интеллигентски… Учительница принесла завтрак своему муженьку — кофеек и бутербродики. Разве она знает рабочий желудок? А мы вот — щи, кашу, пироги. После этого во как будешь работать…

Встретив Николая Ивановича Фокина, девчата набросились на него с упреками.

— Безобразие! В депо, кроме кипятку, до сих пор ничего нет! Немедленно организуйте буфет! — кричала на председателя месткома Нинка.

Николай Иванович пятился от теснивших его девчонок.

— В месткоме ни разу об этом не поднимался вопрос. Мы обсудим, обсудим, — обещал он.

— Завтра чтобы был буфет! Мы поможем, — горячилась Нинка.

Девчонки ушли, унося опорожненные корзины. Стук молотков в депо раздавался бодрее, чем это было до прихода этого молодого отряда. Ребята гордились «дролями», постаравшимися на славу.

Как бы там ни было, но инициатива девушек сильно подняла настроение в депо. Это был праздник, какого не бывало в депо никогда раньше. Еще вчера у паровозов завистливо обсуждали завтрак жуковской бригады, принесенный Александрой, а сегодня такой же приятный отдых был у всего депо.

Николай Иванович сидел у Гуторовича. Проходя мимо поднятых над канавами паровозов, он подметил отсутствие ремонтных рабочих и с удовлетворением подумал о своей догадке, что эти паровозы осуждены Рудным на долгую стоянку.

— Следовательно, мои предположения верны? — допытывался он.

Гуторович хмурился. Он был неразговорчив сегодня. Николай Иванович подобострастно заглядывал ему в лицо.

— Не знаю, — нехотя буркнул инженер. — Да вообще я не понимаю ничего! — с ожесточением сказал он.

«Так, так!.. Это еще лучше. Я один раскрою замыслы Рудного. Гуторович просто тефа».

— Во многих местах заносы. Служба пути мечется в поисках рабочих. Поезда опаздывают. Паровозы приходят с бо́льшими, чем обыкновенно, поломками. Депо застопорено больными машинами, — рассказывал Гуторович.

Молодой инженер чувствовал себя расслабленным. На широком веснущатом лице его застыло уныние и усталость. От каждодневного недосыпания тяжело закрывались глаза. Сегодня он работал с трудом.

— Надо мобилизовать население на очистку пути, — живо встрепенулся Фокин. — В решающие для нас дни стесняться не приходится. Что поделаешь, придется нажать.

— На нажиме далеко не уедешь! — ответил Гуторович. — Эх, если бы знать, как протащить затею Рудного: выпускать по восьми паровозов в месяц. К осени мы были бы с новыми машинами! — воскликнул он.

— Ты веришь Рудному? — с удивлением спросил Фокин.

— Как человеку не верю, — глухо ответил Гуторович. — Но его план, пожалуй, верен. Иного выхода нет.

«Нет, надо уходить отсюда, скоро все партийные работники будут в лапах вредителя. Надо поднять массы», — заключил про себя Фокин.

Гуторович заторопился в мастерскую. Ему надо проверить обточку бандажей.

— Ты посиди здесь! Потом потолкуем, — сказал он Фокину и вышел из конторки.

Николай Иванович начал перелистывать справочник монтера депо. Чертежи, рисунки, формулы, схемы — можно умереть со скуки.

Затрещал телефон. Он деловито снял трубку.

— Алло! Ремонтная контора.

— Слушай-ка, Гуторович, нет ли у тебя Фокина? Разыскиваю чорта целый день! — услышал Николай Иванович Вахонена.

— В чем дело? — сурово спросил Фокин, меняя свой голос.

— Когда он наконец откроет курсы по переподготовке? Народу записалось сотня, а занятий — никаких. Ты ведь заведующий учебной частью, подтяни этого оппортуниста, — ругался Вахонен.

Николай Иванович не мог больше слушать. Разволновавшись, он выдал бы себя.

— Ладно! — зло ответил он в трубку и дал отбой.

— Ну, Вахонен, посмотрим, кто из нас оппортунист, — сказал вслух Николай Иванович и, сердито распахнув двери, вышел из конторки.

Вахонен пришел на открытие курсов. В школе ФЗС курсы заняли три класса. Николай Иванович с сияющей улыбкой встретил секретаря в учительской.

— Торжество из торжеств! Не только курсы, но в эти дни я еще организовал замечательный буфет в депо, здесь и на путях следования бригад.

— Что говорить, ты умеешь повернуть дело, только на тебя приходится нажимать, — пошутил Вахонен и поздоровался с Рудным, Гуторовичем и Александрой, собиравшимися итти в классы.

— Доклад, лекцию я могу сделать… Но сейчас надо именно преподать материал, чтобы запомнилось раз и навсегда, — сказал Рудный, оторвавшись от книги, пожимая руку секретаря.

— Вы спросите учительницу. Она знает, как это сделать! — с усмешкой ответил секретарь.

— О! Александра Николаевна меня убила. Как это мне не пришло в голову?..

— Я им сказала, — улыбнулась Александра: — вы хорошие инженеры, но плохие преподаватели. Товарищ Рудный хотел сегодня закатить лекцию перед машинистами о всех случаях повреждений частей паровоза, а товарищ Гуторович наметил рассказать помощникам о всей арматуре котла. Молодые учителя обыкновенно забегают с проработкой программы, возвращаются к пройденному, стараются рассказать больше, чем вмещает голова ребенка, и в результате — семьдесят процентов отсталых. Такие учителя обыкновенно думают, что если для них все ясно и просто, то и для учеников не может быть затруднений.

— Наши ученики или бородатые, или ежедневно бреются, — заметил Рудный. — По-моему, вы немного не правы. Наши ученики вовсе не плохо знают паровоз. Курсы для них — повторение давно знакомого. Но я согласен, на первый день я хотел слишком много преподнести нашим курсантам.

Гуторович сидел вдали от Рудного, греясь у раскрытой печки. Он выглядел уставшим, озабоченным.

— Один паровоз выпустил сегодня? — спросил Вахонен.

— Да, но один — это еще не четыре, — язвительно усмехнулся Гуторович.

— Мы и не думали в три дня сделать четыре. Так ведь, товарищ Рудный?

— Надо пропустить в месяц восемь паровозов, — отозвался инженер.

Гуторович медленно повернулся в сторону начальника.

— Если за эти дни мы не найдем достаточно квалифицированной силы, ваш план будет сорван.

Вахонен сел рядом с Александрой. Она протянула ему лист бумаги.

— В группе кочегаров я сегодня расскажу о десятичных дробях.

Секретарь взял от нее лист. Просматривая, он вслушивался в разговор инженеров, спорящих о возможности выполнения плана ремонта. Голос старого инженера был спокойный и уверенный, молодого — дрожал.

— Все готово! — прервал спор инженеров Фокин, появившийся в дверях. Он ходил узнавать, собрались ли группы.

— Я с вами пойду, — сказал Вахонен Рудному.

Рудный шел заниматься с машинистами, Гуторович — с помощниками, Александра давала урок арифметики кочегарам.

Был приглашен еще преподаватель ФЗС по физике, но по расписанию его сегодня не было.

Вахонен не мог удержаться от улыбки, увидев машиниста Семенова, протянувшего под столом далеко вперед толстые, длинные ноги в мохнатых серых валенках; грузное туловище его было туго втиснуто в парту.

Несколько дней тому назад Вахонен видел Семенова в депо. Машинист, радостный, взволнованно рассказывал о том, что закончил осмотр арматуры. Вместе со спаренной бригадой Козлова Семенов дал показательные образцы работы. Гуторович потом сказал Вахонену, что паровоз этих бригад в самом лучшем состоянии из всех находящихся в депо. Сейчас забавно было видеть этого огрубелого на ветру человека, в неловкой позе согнувшегося за партой, напряженно следящего за Рудным, вычерчивающим на доске какую-то деталь паровоза; заскорузлой рукой машинист бережно нажимал на тоненький карандаш, вырисовывая чертеж вслед за инженером.

Вахонен окинул глазами класс. Его неприятно поразило: не было Кузичева, Жукова и других машинистов-партийцев. Зато были безучастно сидевший Серов и смиренно поджавший губы Цветков.

«Ведущей оси нет, а бегунки на месте, — подумал Вахонен.

Рудный говорил, растягивая слова, точно старался задержать поток мысли, должно быть, помня совет Александры не забегать вперед. Вахонена смешило это. Он вспомнил свою беседу с инженером о переходе на спаренную, когда тот засыпал его техническими терминами, — сейчас он говорил простым, понятным языком. Часть машинистов записывала, другие тихо сидели молча, ничего не делая, и, видимо, скучали от бездействия. Секретарь заметил несколько человек, привычно дремавших с полуоткрытыми глазами.

Вахонен зашел и в класс Гуторовича. Тот, нарисовав на доске схему инжектора, объяснял его действие. Здесь, так же как и у машинистов, секретарь не увидел среди курсантов активистов-помощников: Юртанена, Верюжского, Новикова. Пьяный Андрюха Шкутов, уткнувшись носом в тетрадь, сопел, выводя карандашом какие-то каракули.

В перерыв Вахонен подошел к Семенову.

— Поди, вспомнил церковно-приходское? — весело обратился он.

— А хорошо, парень! — восторженно отозвался машинист. — Как ведь умно Рудный раскладывает! По косточкам…

— И спать не клонило?

— Что ты! После работы посидеть с часок за хорошей беседой — это отдых.

— Мне немножко не понравилось, — выпуская изо рта клубы табачного дыма, протянул машинист Козлов. — Понимаешь? На доске нарисована деталь. Воображать надо! А ежели объяснять прямо у паровоза? Тогда толковее.

Вахонен насторожился.

«А что, если часть материала прорабатывать на производстве?»

В беседу вмешался Серов.

— Оно, конечно, — сказал он, — раз время приказывает, учись; учиться надо. Может, через годик, другой, третий на электричество перейдет дорога. Куда мы, паровозники, сгодимся? Там другие двигатели будут. Надо, по-моему, не только пар, а и электричество изучать! У меня парень учится в школе. Всегда ему говорю: «Прошлый век паровой был, нынче электрический, это помни!» Так вот и нам, машинистам, надо готовиться издалека. Курсы — хорошее дело…

— Я разве не за учебу? — горячо прервал его Козлов. — И у меня учится дочка. Через день в мастерские ходит. Опять же и в классе не лекции читают, а там лаборатории разные, самостоятельные занятия… Потому я и высказался: первый урок мне не понравился.

— Около паровозов все время тереться не след, — сухо ответил Серов. — Опять же мы, тяговики, привычный народ, а инженерам, людям интеллигентным, охота ли все время в грязи копаться? На чертеже все понятно. В классе и чисто и светло, а в депо что? В дыму да в темноте после работы жмись…

— И Рудный, и Гуторович, кажется, не боятся испачкаться на паровозе? — усмехнувшись, вставил Вахонен.

— В школе сидеть куда лучше, чем по мастерским шляться, — защитил Серова Цветков, сидевший рядом со своим приятелем.

— По мне все равно, где заниматься, в школе или депо, а учиться хорошо! — решил Семенов. — Сколько лет я за книгу не садился!

Прозвенел звонок. Звонил Николай Иванович Фокин. Сторож вечером топил печи. А Фокину хотелось создать на курсах настоящее впечатление школы. И он ходил от учительской по коридорам, классам и до уборной, усердно вызванивая колокольчиком. Лицо его сияло от удовольствия.

— Ребята! Бросай курить! На уроки! — крикнул он в уборную.

— От перенесения запятой вправо число увеличивается, а влево уменьшается, — усовещивал кого-то голос Егоршина.

— Да ведь цифры-то те же, — прогудел бас Никодима Малышева.

Они вместе ввалились в двери. В коридоре окликнул Вахонен Егоршина, спешившего в класс.

— Почему нет Жукова?

— У Жукова женка с Украины приехала… Беда! Вот какой мягкий да ласковый стал, — засмеялся Егоршин.

— Да ведь он терпеть не мог баб, — удивился Вахонен.

— Не терпел, это верно, — пояснил кочегар. — Поссорился с женой и уехал сюда на север… Да два года спорили друг с другом — ни ей ни ему уступить не хотелось. И вот сдали оба.

— Почему нет Юртанена?

— Он все знает… Мне, говорит, учиться не надо.

— Передай ему, пусть зайдет ко мне, — наказал Вахонен.

Урок секретарь просидел в учительской. В комнате было тепло и уютно. Мягкий свет лился сквозь матовые стекла абажуров. За окном тихо шебаршил ветер. Он облокотился на стол и дремал. Из классов изредка долетали голоса лекторов. Фокин, выложив перед собой часы, развалился на мягком кресле, заложив ногу на ногу, и читал газету. Он часто взглядывал на Вахонена, порываясь заговорить с ним. Но секретарь молчал.

После урока Вахонен собрал курсантов и высказал им свою идею, мелькнувшую у него во время беседы с машинистами.

— У нас нехватает в депо квалифицированной силы, в особенности при производстве среднего ремонта. Я предлагаю обсудить: теоретическую часть курсов совместить с практической работой по ремонту. Этим мы достигнем и увеличения выпуска отремонтированных паровозов и лучшего усвоения программы переподготовки… Так, товарищи?..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— С переходом на спаренную мы имеем, — перечислял Александре Гуторович, когда они вместе вышли из школы: — во-первых, ни один машинист не захочет ездить на плохой машине, а следовательно, будет сам следить за мелким ремонтом; для депо это — освобождение рабочих для других работ. Во-вторых, в связи с новой постановкой метода переподготовки десятки бригад будут участвовать и на среднем ремонте. Замечательно! — восхищался инженер. — Ай, Вахонен, хорошо придумал. Знаете, я сначала не верил руководству секретаря, я думал, что он находится на поводу у Рудного, план которого я считал вредительством. Вахонен, оказывается, умеет хорошо держать вожжи в руках. У него все нити. Он умеет возбудить инициативу других, дать ход и уверенно следить за движением.

Фокин шел сзади. Он слышал слова инженера.

«Никто не понимает катастрофы, которая приближается. Партийцы начинают работать методами капиталистов. Лишь бы больше выжать!» — ужасался Фокин.

Он дождался Александра Ивановича Цветкова, чтобы спросить его мнение. Цветков шел с Серовым, оживленно беседуя о курсах.

— Как, ребята, думаете? Вы, кажется, ничего не сказали сейчас на собрании.

— Что говорить? — раздраженно бросил Цветков. — До спаренной мы действительно работали по всем правилам кодекса труда… А теперь и паровоз чисти, и учись, и ремонтируй… А отдыхать когда?

— Неизвестно! — уныло буркнул Серов.

Гуторович, возбужденный, проводил Александру до дому. Все время он горячо говорил о работе. Александре передавалось его увлечение. Она знала Гуторовича давно. Он казался ей раньше необщительным, вечно недовольным, недоверчивым к людям.

— Заходите когда-нибудь! — прощаясь, предложила она Гуторовичу.

— Боюсь Алешки! Он у вас ревнивый! — пошутил инженер.

— Если он будет ревнивцем, ему достанется от меня, — строго сказала Александра.

— Впрочем, я совсем ни у кого не бываю. Депо и свой холостяцкий угол только и знаю…

— Мы с Катей Шершавиной найдем вам невесту! — засмеялась Александра.

— Батюшки! — спохватился он. — Ребята комсомольцы звали меня помочь составить график движения паровозов. — И, попрощавшись, он отправился в депо.

График работы спаренных паровозных бригад был наспех составлен в отделе тяги. Рудный забраковал его. По просьбе Рудного Вахонен дал переделать его комсомольцам. Правильно составленный график был первейшим мероприятием к переходу на спаренную; нужно было четко составить расписание работы паровозных бригад. На ходу Гуторович вспоминал поправки, которые он хотел внести в график.

Сашка Кенсоринов, секретарь комсомола, с упреком встретил инженера:

— Целый час ждем! Обещал в десять, а пришел в одиннадцать, — указал он на часы.

— Сегодня бригада одна пришла в депо, а паровоза их нет! — сообщил один из комсомольцев инженеру. — Побегали-побегали и взяли чужую машину. Четыре бригады сбиты с толку. Давай, садись за график!

Ребята просидели за графиком до трех часов ночи. Мишка вел переписку с товарищем с Северной железной дороги.

Сейчас он читал вслух письмо, полученное от товарища:

Окончив чтение, он предложил ребятам заключить договор на соцсоревнование с деповским комсомолом на Северной.

— И все-таки сядь на место и ни слова лишнего, — остановил его Кенсоринов. — Об этом ты скажешь на собрании. Сейчас ты только мешаешь сосредоточиться.

Это было уместно сказано. Мишка в тишине мог высиживать полчаса, не больше, потом он разражался выкриком, его останавливали, и он снова садился за дело.

Гуторович оторвался от расписания и смотрел на обоих, точно впервые их видел. Мишка был румяным кругляшом с надутыми до отказа полными щеками, с маленьким вздернутым носом; у него была круглая, шарообразная грудь. Кенсоринов в спокойной, удобной позе сидел за столом; под широкой толстовкой его угадывались развитые, крепкие плечи.

Гуторович поймал себя на чувстве зависти по отношению к Кенсоринову. В себе он не находил чего-то еле осязаемого, такого, что придавало, например, Кенсоринову хозяйственно-спокойный, внушительный облик.

«В самом деле, — размышлял молодой инженер, в то же время соображая над графиком, к какому составу отнести один из паровозов, — партия объявила решительную борьбу за оздоровление работы транспорта. Обезличка не обеспечивала перевозок. Вахонен, Жуков, Юртанен, Кенсоринов — они подхватили призыв партии. Они и до этого трубили тревогу. Тревога была подхвачена. Они были нервами партии. Голова приказала. Теперь они работают во-всю. Они будут работать до тех пор в этом направлении, пока не встретится необходимость изменить метод. Они опять передадут сигнал об изменении условий. Итак, они всегда хозяева дела. Хозяева!» — остановился Гуторович и вдруг нашел место паровозу в графике.

«Выходит так, что прав был на собрании Кузичев, высмеявший его, Гуторовича, назвав его «пупом земли, около которого вертится советская техника». Да, может быть, Кузичев прав в своей иронии… Я, кажется, проморгал изменение условий, а проморгав, отстал от жизни…»

Гуторович облегченно вздохнул, когда понял свою ошибку.

— На сегодня, ребята, довольно! В восемь на смену. Надо и выспаться.

— Пойдем ко мне, — предложил Кенсоринов. — Моя квартира ближе.

И Гуторович не стал возражать.

Всей компанией они пошли по канавам депо, направляясь к выходу. Кое-где раздавались стуки ручников по железу, свистели пилы. В депо было холодно, сыро.

На одной из канав шла перебранка. Надтреснутый голос скрипуче доказывал:

— Хвосты оставлять нечего… Ты не доделаешь, другой не доделает… И не найдешь, кто начал, чем кончил…

— Пошел к чорту! — послышался другой голос.

Гуторович и Кенсоринов подошли к спорившим. Это были старик Тюря и слесарь Ольхов.

— Я ему говорю: в ремонте надо изжить обезличку, а он матерится, — пожаловался Тюря.

Ольхов неторопливо положил на площадку паровоза инструменты и вынул из кармана кисет с махоркой.

— Я не взаправду ругаюсь, а так, по привычке, — благодушно ответил Ольхов Тюре. — Ты тут ни при чем. Только я тебе как мастеру, ну, как начальству заявляю, что получать зарплату такую же, как любой подручный, я больше не желаю.

— Как рассудишь? — спокойно спросил Ольхов инженера. — Я не ругаюсь, а другие давно зубы точат на такое дело.

— Дело серьезное. Надо подумать, — ответил Гуторович.

— Так подумайте! — крикнул им вслед Ольхов. В голосе его слышались насмешливые нотки.

— Да, подумать следует, — подтвердил Кенсоринов Гуторовичу. — Ольхов не бузила, он только честно сказал о том, о чем иной бы на его месте только шипел по углам.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Ольхов скептически улыбался, когда Жуков, поставив переводной рычаг на центр, пускал пар в парораспределительный механизм. Хорошо ли притерты золотники?

Работа Ольхова выдерживает самую суровую поверку. Жуков закрывает регулятор и, довольный, разглаживает кулаком свои жесткие, короткие усы.

Он взял ручник и начал расшатывать дышла, разглядывать болты, гайки, масленки. Он морщился. Тюриков заметил его недовольную гримасу.

— Ой, придиры! Ой, придиры!

— Как ты думаешь, на перегоне взамен паровоза я с Алешкой да Егоршиным впрягусь в состав, если сдаст машина? — сурово спросил Жуков.

— Что говорить! — сморщился Тюря. — Объявились ударники — выше всех стали.

— Эх, старик! — рассердился Жуков. — Много ты паровозов починил, а ума не нажил. Через месяц-другой все ударниками будут. Что, это плохо? Это не обязывает лучше относиться к делу? Довольно уж по-рассейски работать!

Вступился Ольхов. Он работает не торопясь, но не делает ни одного движения зря. Работа у него подвигается хорошо, хотя он медлителен.

— Ежели бы ударники да научились работать, как надо, был бы толк!.. Гляжу на молодых слесарей… Кипятятся, ударяют… а брак гонят. Что толку? Учеба! — бросает он.

Алексей несет керосин, мазут, паклю и тряпки. Лицо его красно от мороза.

— Скоро первое мая, а снегу на сажень насыпало! — говорит он и освобождается от бидонов и вороха тряпок.

— Принимайся за обтирку! — распорядился Жуков, сам вынул линейку и начал измерять длину штоков, высунувшихся из парораспределительной коробки.

— Принимаешь ремонт? — окликнул Тюриков.

— Конечно! Но приеду из поездки и запишу еще больше вчерашнего.

— Ребята! — показался из-за буферов Егоршин. — Милиционер разыскивает, на суд нас требуют.

— А я-то и забыл! — посвистел Жуков. — Что-то будет, — усмехнулся он.

По дороге они встретили Вахонена вместе с Екимовым. Екимов жаловался секретарю на Веньку. Секретарь обещал пристроить на работу подростка. Жуков просил Екимова присутствовать на суде. Тот не знал, что дело назначено к разбору на сегодня. Но согласился охотно. Вахонен также направился вместе со всеми. Ему хотелось увидеть Веньку и поговорить с ним. Разыскивавший бригаду милиционер, завидев их около депо, сообщил, чтобы они торопились: суд сейчас совещается, и потом первым будет рассматриваться их дело. Вахонен рассказал дорогой о намеченной работе курсов.

— Сегодня первый день таких занятий. Обязательно приходите, — строго наказал секретарь.

— Но мы сегодня едем с поездом.

— Хорошо. Только в следующий раз не подкачайте! И, знаете, сегодня сообщили из главных мастерских: к нам возвращаются два наших паровоза, выпущенных из большого ремонта до срока.

В зале судебного заседания народу было немного. Венька с Евстольей сидели на передней скамейке. Около них на стулике примостился Герман Тарасович. Любезно склонив голову, он что-то шептал Веньке. Евстолья, соглашаясь, молча кивала головой.

— Позорите вы меня! — подошел к ним Екимов.

— Сто раз тебе говорила: закон порядку требует, — отрезала Евстолья и отвернулась.

Екимов покорно сел рядом. Герман Тарасович отодвинулся, давая место.

Вахонен обошел скамейки и сел рядом с Венькой. Жуков, Юртанен и Егоршин остались стоять у дверей.

Дверь соседней комнаты открылась, и гуськом потянулись председатель суда и двое нарзаседателей.

— Именем Российской социалистической федеративной советской республики… — начал судья читать приговор.

Одного парня присудили к четырем годам лишения свободы за убийство на гулянии, в драке. Парня взяли под стражу. Парень выглядел кротким и тихим. Вахонену казалось непонятным, каким образом этот стеснительный, неповоротливый парень убил другого, нанеся одиннадцать колотых ножевых ран, как это сообщалось в приговоре.

Парня повели под конвоем. Женщина у дверей со слезами бросилась к нему на шею.

Милиционеры оттеснили ее.

Парень молчал. Не оглядываясь на мать, он раскрыл двери и первый вышел на улицу.

— Видел? — тихо спросил Веньку Вахонен.

Тот отвернулся и исподлобья взглянул на него.

— А ты кто такой? — нахмурился Венька.

— Видел, до чего бескультурье доводит?

— Тебе какое дело?

— Жалко все-таки, — сокрушенно сказал Вахонен. — Ты вот, говорят, тоже у Нардома резнул ножом мальчишку.

— Кто тебе сказал? — повернулся Венька.

На него, должно быть, сильно повлияла сцена с парнем, лицо Веньки посерело от испуга.

Судья разбирал бумаги. Секретарь подал ему папку.

— Гражданское дело по иску Вениамина Екимова к паровозной бригаде: Жукову, Юртанену и Егоршину. Истец и ответчики есть? — спросил судья.

— Есть! — в один голос ответила у двери бригада.

На допросе Венька рассказал, «как было дело». По его словам выходило, что бригада была «выпивши», на повороте ехала с большой скоростью, свистков не подавала, а сам Венька с горы не ехал, а остановился на пути перевязать лыжу, нагнулся и не слышал приближения паровоза. Требовал он «алименты» в сумме семидесяти пяти рублей в месяц, так как утерял работоспособность.

На вопросы судьи Венька отвечал, не запинаясь ни на одном слове, как заученное.

Герман Тарасович, довольный, записывал что-то в блокнот. Он готовился к выступлению после опроса ответчиков. Евстолья, не глядя на мужа, сидевшего рядом с ней, кивала головой в подтверждение слов сына.

На место Венька сел вспотевшим. Видимо, он все-таки волновался.

Ответчики отрицали показанье истца. Председатель, пожилой мужчина с сухим, желтым лицом, бесстрастно слушал.

— Его, чорта, перерезать бы надо! — сказал Егоршин судье.

— К порядку! — сурово осадил тот.

— Именно к порядку! — согласился кочегар. — Мы его спасли, да с нас же и деньги подай?

— Прекратить бы! — вмешался Екимов. — Стыд один! Ваше дело разобрать, раз в суд подали, только нехорошо.

— Не мешайте, гражданин! — остановил его судья.

Герман Тарасович говорил недолго. Он доказывал бесспорность вины бригады и необходимость возместить убытки истцу. Говорил он вежливо, склонив плешивую голову набок и теребя пальцами свою бородку клинушком.

Когда члены суда ушли на совещание, Вахонен обратился к Веньке.

— Поди, на гостинцы деньги надо? — приставал он.

Венька ответил ему шопотом:

— Мать костюм заведет, пальто…

— Вон как! — покачал головой Вахонен.

— Перестаньте, гражданин, смущать малолетка, — сердито крикнула Евстолья.

Екимов сказал о чем-то ей. Она оглядела Вахонена и зло ответила:

— Я почем знала, кто он такой?

— Так вот, — бросил Веньке секретарь, собираясь уходить. — Парень ты хороший, в силе. Иди-ка в депо, в ученики слесаря. Через год подручным будешь. А там, может быть, и машинистом поедешь. Не доведут до добра такие твои дела.

— А ты кто такой есть? — хмуро спросил Венька Вахонена. — Вижу, облик знакомый, на собраниях будто видал, да не призна́ю никак.

— А это ничего, вспомнишь. Я вот сегодня поеду на расчистку путей. Не поедешь ли со мной? Весело будет. И мать с собой захвати. Я тебя старшим сделаю. Ты, поди, мастер снег откидывать?

— Еще бы! Не велика мудрость, — отважно отмахнулся Венька.

Екимов вслушивался в беседу Вахонена с сыном. Его удивляло, что секретарь говорит с Венькой, как с товарищем, взрослым человеком. Сам он ни разу еще не беседовал так с сыном. Евстолья недружелюбно следила за секретарем.

— Чем-то все кончится, — ухмыляясь, подошел к ним Егоршин.

— Венька поедет сейчас со мной на снегоочистителе, — ответил Вахонен за Веньку. — Он у меня бригадиром будет. Со всего поселку народу соберем. Вот, тетка, ежели не расчистим путей, поезда станут, — обратился затем секретарь к Евстолье. — А станут поезда — и железнодорожникам делать нечего. Что посоветуешь делать?

— От других не отстану, — отрезала Евстолья. — Что я, рыжая?

— Встать! Суд идет.

Председатель начал читать вступление к решению суда. Венька наклонился к Вахонену.

— А вдруг назначат алименты? Тогда поступить в депо нельзя? А?

— Не знаю. Слушай.

— Разобрав дело по иску гражданина Вениамина Екимова к ответчикам… суд в составе… вынес решение… — передохнул председатель: — в иске отказать.

К полдню выпал опять снег. Потеплело. С моря дул мягкий ветер. Тучи рассеялись, и над Хибинами выплыло весеннее, яркое солнце. Кругом было бело. Толстыми, рыхлыми пластами снег осел на лапах сосен, повис под крышами, завалил дороги.

На крыше депо рабочие отрезали лопатами огромные пряники снега и сбрасывали вниз. У стен возникали горы, закрывающие окна здания.

Между домами прорывали глубокие белые коридоры.

Гуторович, торопясь, пробегал по коридорам из снега, ища выхода к депо. Он проспал и досадовал на себя за опоздание на работу. Никто не упрекнул бы его за это, все знали, что последние две недели он не выходил из депо по восемнадцать-двадцать часов под ряд.

Одна из канав для среднего ремонта пустовала. Гуторович уговорился с Рудным произвести на этой канаве сегодня вечером подъемку и разбор паровоза силами курсантов.

В конторке Гуторовича дожидался Гарпинченко.

— Тихон Петрович, могу вас обрадовать, — встретил Гуторовича Гарпинченко, — домкраты Беккера к вашим услугам.

— Это хорошо! Спасибо! — пожал протянутую руку Гуторович и заторопился в мастерские.

— Может быть, еще что-нибудь надо? Сверхнеобходимое? — спросил Гарпинченко. — Быстрое исполнение заказа — моя система.

— Я же дал вам список! — удивился Гуторович. — И все, что там написано, надо как можно скорее.

— Все будет, Тихон Петрович!

Гуторович мельком взглянул на Гарпинченко. Он не любил, когда его называли «Тихон Петрович», просто «Гуторович» ему более нравилось.

— Товарищ Гарпинченко, мне некогда! Вы должны представить запасные части по моему списку во что бы то ни стало. Никаких оправданий! Если мы не оздоровим паровозов, знаете, что́ срывается?

— Пятилетка, — улыбнулся Гарпинченко.

— Конечно! — волнуясь, ответил молодой инженер.

Сияющий, розовый Гарпинченко встал с места и, прощаясь с Гуторовичем, долго держал его руку в своей, тряся и пожимая.

— Все будет! Не беспокойтесь! Я послал в главные мастерские и дирекцию лучшего своего агента, он все раздобудет. Генриха Яковлевича, может быть, знаете? Исполнительность и аккуратность! Ауф видерзейн!

Гуторовича покоробило от любезной навязчивости Гарпинченко.

— До свидания, — не скрывая неприязни, процедил он сквозь зубы.

Гарпинченко вежливо склонил голову и приподнял низенькую, в мелких завитушках, каракулевую шапочку.

Гуторович бегом бросился к канаве, где собирался второй паровоз за эти дни штурма. На соседнем работала комсомольская ударная бригада. Ребята начали работать над паровозом на три дня позже. Им дан был срок выпустить машину в две недели. Комсомольцы выдвинули встречный план — выпустить в двенадцать дней. Выгадывать два дня у каждого паровоза — это значит ко дню МЮДа выпустить из ремонта сверх плана одну машину — подарок транспорту от комсомольцев. Они за четыре месяца хотели нагнать шестнадцать дней.

Кенсоринов организовал из ребят ФЗС бригаду в помощь деповским комсомольцам. Для учащихся ФЗС это была уже не только учеба, а непосредственная, живая связь с производством, она накладывала ответственность. В свободное от школы время школьники окружали комсомольцев, помогая им всюду по своим силам.

Гуторович застал около третьего паровоза целый отряд учащихся. В школе был выходной день. Мишка работал по арматуре. Школьники по его указанию чистили отдельные части. Это была несложная, но кропотливая работа, она отнимала много времени. Сам Мишка притирал клапаны инжектора.

— Стариков обгоняем! — встретил Гуторовича Мишка. — Начали сборку на три дня позже, а выпускаем позже только на день. Завтра к вечеру готов будет.

На дальних канавах раздался гудок. Второй, третий. Гуторович расслышал в промежутках громкую ругань.

— Тревога! — тихо сказал Мишка. Лицо его стало неподвижным, глаза напряженно застыли.

Он бросил работу и спрыгнул с паровоза. Гуторович, прыгая через канаву, пронесся на место происшествия. За ним бежали, спотыкаясь, падая, скверно ругаясь, люди.

В окне будки Гуторович увидел красное от негодования, широкое лицо машиниста Шершавина.

— Что случилось? — что есть силы крикнул ему инженер.

— Машину испортили!.. — бешено рявкнул в ответ Шершавин.

Гуторович прыгнул в будку.

Паровоз окружили рабочие. В шуме и гаме ничего нельзя было разобрать. Догадывались, спорили, кричали.

— Товарищи! — крикнул из окна Шершавин. — Я еду к поезду! Через час должен быть на станции. Что они со мной делают?

И он сбежал по боковой площадке паровоза на переднюю.

— Видите? — указал он на раскрытую парораспределительную коробку и вытащил оттуда грязный обносок старой калоши. — В золотники сунули это.

— Ты зачем бузу на все депо поднял? — подступил к нему Гуторович.

— Кто мне за двадцать минут соберет золотники? Что я, буду по канцеляриям ходить два часа? Мне к поезду надо! — кричал, ругаясь, Шершавин.

— Расскажи толком, — останавливали его.

— Прихожу на паровоз. Ремонт сделан? Сделан! Осматриваю, принимаю. Даю ход. Все хорошо. Стал из депо выезжать. Стучит машина. К кругу подъехал. Стучит. Что я, не знаю, почему стучит? Первый день на паровозе?

Красное лицо Шершавина багровело от возмущения.

— Прислушался, — продолжал он. — В чем дело, рабочий класс? Слышу, в золотниках чавкает. С Сенькой, помощником, вскрыли. И вот, — потряс он калошу, — в золотниках торчит. Сеньку за керосином и паклей услал, а сам свистеть. Буду по канцеляриям бродить: исправьте, пожалуйста! Мне к пассажирскому поезду ехать!

Он заботливо, с любовью посмотрел на свой блестящий, высоконогий паровоз серии «С».

— Моя машина ударная! Что сделали!

— Мог бы все депо и не будорожить, — крикнул кто-то, уходя.

— «Не будорожить»?!. — вскричал Шершавин. — Вредительство в депо — не смей об этом сказать?!.

— Да, но ты оторвал от работы людей! — негодуя, набросился на него Гуторович. — Ты мог бы позвать дежурного, меня, наконец. Об этом факте сказать ячейке, месткому, Разве можно замолчать такое дело? В стенновке, на собрании — всюду мы забьем тревогу!

— А я одним махом тревогу задал, — с гордостью произнес Шершавин. — Я ударник и не позволю вставлять палки в колеса.

Гуторович с ненавистью взглянул на машиниста. Он подумал: Шершавин забил тревогу не потому, что этот возмутительный факт говорил о неблагополучии в депо, а потому, что лично столкнулся с задержкой в его работе.

Вызвали бригадира, производившего ремонт на паровозе Шершавина. Он пришел бледный, с трясущимися губами.

— Кто заделывал коробку? — спросил Гуторович.

— Слесарь Панкратов с двумя подручными, — все больше пугаясь, ответил бригадир. — Он домой ушел после смены.

— Панкратов? — крикнул Шершавин. — Я у него раза три не принимал ремонт. Гадко делает. В отместку это! Паскуда!

— Послать бригаду слесарей! — приказал дежурному Гуторович. — Немедленно произвести осмотр и закрыть парораспределительную коробку!

— Успеете к поезду! — успокоил он Шершавина. — А впредь так не поступайте.

— Ну да, стану пятки лизать, когда мне свинью подкладывают! — огрызнулся тот и стал вместе с подошедшим Сенькой Новиковым заправлять паровоз к поезду.

Вызванная дежурным по депо бригада возилась уже над парораспределительной коробкой.

Гуторович ушел к канавам среднего ремонта. Его до крайности взволновал этот случай с калошей. Честно выполняя до дней штурма свою норму: выпускать из ремонта четыре паровоза в месяц, — он ощущал раньше благополучие в депо. Все шло по строго выработанному расписанию. Не было срывов, зато не было и спешки, торопливости, не было обостренных отношений между работавшими. Гуторович не чувствовал в депо и врагов. Но при всем кажущемся благополучии на него надвигалось какое-то тревожное чувство застоя, неподвижности. Недаром он пожаловался Рудному на свою казавшуюся ему ничтожной деятельность. В дни штурма, когда поднялась активность масс, когда кругом сильнее застучали молотки, когда быстрее завертелись станки, когда паровозы освобождались от накипи и грязи, накопившейся за годы, когда, вместе с обновлением машин, обновлялись в трудовом энтузиазме и люди, — тогда заметней зашевелились и враги. Они всегда были рядом, только надо было уметь их видеть. Однажды Вахонен сказал Гуторовичу:

— Люди, не видящие кругом себя классового врага, думают, что он где-то далеко, в соседнем районе, о котором пишут в газетах. «У нас на месте врагов нет» — так думают оппортунисты. Надо видеть и разоблачать врага.

На допросе слесарь Панкратов сознался:

— Ненавижу Шершавина! По злобе на него галошу в золотники сунул.

— Ты понимаешь, что мстишь не Шершавину, а всему рабочему классу? — спросили его.

— Не подумал, — смутился Панкратов. — А машинист этот нас, слесарей, ни во что ставит! — горячо высказался он. — Себя выше всех ставит. Всем только тычет: — я, я!.. Индивидуал он, даром, что ударник!

И Панкратов закрыл глаза рукой, стыдясь своего поступка.

Гуторович присутствовал при дознании. Его поразила уверенность, с какою Панкратов говорил о Шершавине. Гуторович понял, что тревога в депо, вызванная Шершавиным, не говорила в его пользу. Машинист слишком напоминал о себе, выказывая себя «индивидуалом», как определил Панкратов.

— Что теперь будет? Что будет? — всхлипывала Капитолина Сергеевна, помогая Герману Тарасовичу складывать вещи.

— Успокойтесь, Капитолина Сергеевна. Акинф Аверьянович докажет свою невиновность — и опять будет рядом с вами, — утешал защитник.

— Вы не верите этому, — безутешно плакала она. — Вы покидаете нас.

— Я давно стремился отсюда уехать. Здоровье не позволяет жить на крайнем севере, — вздохнул он.

— Герман Тарасович, расскажите толком, как это случилось? — просила она.

— Происки, происки, Капитолина Сергеевна! Людям надо выдвинуться по служебной линии. Рудный — царь и бог в районе. Паровозы — центр внимания. Он паровозами управляет. Мало этого, мало, уважаемая. Надо перед партией свою преданность показать, подлизаться. Он и перед секретарем Вахоненом на лапках ходит. Вот, значит, достопочтенного инженера Гарпинченко и оплели сетями. А ваш Акинф Аверьянович бухгалтер — у него книги. Знаете, кто-то там вредит, а настоящие служащие отвечай. Вредительство вскрыть лестно. И Вахонену и Рудному почет и уважение от общественных организаций…

— Наши страдай! — всхлипнула опять Капитолина Сергеевна.

— Не волнуйтесь, не волнуйтесь. Вредно вам волноваться, женщина вы полная, сердце слабое.

— Как не волноваться?.. Герман Тарасович, ведь Акинф Аверьянович без кофе пропадет там.

— Скоро придет… Не виновен он. Так прощайте, Капитолина Сергеевна! — собрался он.

— Прощайте! — утирая платком слезы, проводила она. — Пишите, как устроитесь на новом месте!

— Непременно! Буду счастлив сообщить! — запахнулся шубой Герман Тарасович и надвинул глубже на голову свою маленькую кепочку с пуговкой.

Герман Тарасович узнал об аресте Гарпинченко от члена РКИ, производившего обследование материальной части. Расспросил его, насколько возможно было, узнал о хищениях, подделках запросов службы тяги и депо: требовали одно, заготавливалось другое. Член РКИ говорил о неизбежности катастрофы на участке, если бы не обнаружилось это вредительство. Герман Тарасович решил как можно скорее уехать.

До вокзала он ехал на оленях. Знакомый помор повез защитника. Герман Тарасович прислушивался к шуму реки и восторженно думал о постройке в этих местах мощной гидростанции.

«Богатства кругом… Красота… Замечательную бы жизнь можно устроить… Веселую. При англичанах было…» — мечтал Герман Тарасович.

— К путине приготовились? Артелью не плохо? — спросил он помора.

— Чем плохо? Это тебе не при Куимове, — отозвался тот.

— А что?

— То! Хозяева теперь! Раньше за тридцать копеек в день на Куимова робили. Понимать надо!

Герман Тарасович был другом и приятелем рыбопромышленника Куимова и вел его бесконечные тяжбы с лопарями и поморами из-за рыбных откупов, расчетов с рыбаками и разными организациями.

Больше он не спрашивал помора ни о чем.

Проходя поперек линий, он увидел на одном из паровозов машиниста Шершавина.

— К поезду приготовились? Скоро отправляемся?

— Скоро. Вы куда собрались? — окликнул машинист.

— Проветриться. Засиделся на месте! — неопределенно ответил Герман Тарасович.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Первые три пятидневки дали три отремонтированных заново машины вместо намеченных по плану Рудного четырех. Семьдесят пять процентов выполнения плана привели в нервное возбуждение Гуторовича. Руки и ноги тряслись лихорадочной дрожью. Вахонен, присутствовавший при выпуске машин из депо, посоветовал инженеру итти домой и хорошенько выспаться.

— От радости не умирают, но эта радость далась тебе дорого. Иди и заляг на сутки.

Гуторович не мог спать. С закрытыми глазами лежал он на кровати, и перед ним в нескончаемой пляске вертелись станки, оттачивались бандажи, клепались котлы, начищалась арматура… Только к утру он успокоился и уснул.

Когда он открыл глаза, сразу вспомнил события, заставившие его трепетать. Учбригада досрочно выпустила десять учащихся, — это было свежее и надежное подкрепление; курсанты-паровозники разобрали во время занятий один паровоз и помогли бригадам слесарей с ремонтом и сборкой; комсомольская бригада вызвала на соревнование «стариков» и выпустила паровоз из ремонта на два дня раньше срока, заставив подтянуться и «стариков», бросивших лозунг «догнать и перегнать комсомольцев»; и, наконец, сам Гуторович теперь окончательно поверил в возможность выполнения плана, и это поднимало инициативу и силу.

— Хорошо! — было его первым словом после двенадцатичасового беспробудного сна.

Он чувствовал теперь плотную уверенность в своих поступках и действиях. Если первая половина месяца дала семьдесят пять процентов плана, в следующем полумесяце они добьются ста. Он наскоро закусил и пошел в депо.

По дороге встретил Александру.

— С праздником? — улыбаясь, спросила она.

— На три четверти! — ответил Гуторович, намекая на часть выполнения задания.

— Знаю! Почему ко мне не заходите?

— Разве у меня есть время? — с удивлением отступил от нее Гуторович.

Она посмеялась и дружески потрепала по плечу.

— Определенно, вы мне нравитесь!

— Полноте шутить! Еще не родилась женщина, которая понравится мне. Вы рискуете остаться без взаимного чувства.

— Не принимайте это всерьез, — улыбнулась она. — Какой вы наивный и… смешной!

Она распрощалась с ним, все еще смеясь. Гуторович с широко раскрытыми глазами с минуту оставался на месте.

— Чудачка! — громко крикнул он ей.

Она помахала в ответ рукой.

— Хорошо! — мотнул головой инженер.

Когда после окончания института ему дали путевку на север, он восторженно мечтал увидеть страну, так чудесно описанную Джеком Лондоном: белое безмолвие снегов, холод, северное сияние, темные воды океана, бурливые, незамерзающие реки, бег оленей…

Он приехал и не нашел того севера, который представлял себе по книгам. В холодных просторах тундры шла жестокая борьба между людьми, завладевшими тундрой и стадами оленей, и людьми, бывшими рабами этих завоевателей. И на рыбных промыслах было то же самое: были люди, имеющие суда и сети, и были такие, у которых не было ничего…

Гуторовичу дали две канавы депо, на которых ремонтировались старые паровозы, и от него потребовали настойчивости и терпения.

Волна перестройки охватила север. Открывались новые, неисследованные раньше залежи огромных богатств, таившихся в горах; люди начинали и в тундре и на море хозяйствовать на новых началах; перестраивалась железная дорога — этот нерв расцветающего края. Перед Гуторовичем проходили картины севера, не того патриархально-дикого, который он знал по книгам, а нового, индустриального.

И в этой переделке Гуторович выполнил семьдесят пять процентов плана. Следующий месяц должен дать сто процентов.

Он вошел в депо с радостно бьющимся сердцем; встреча с Александрой, ее дружеская улыбка стояли перед ним, подбадривая.

В конторке дожидался Фокин.

— Машинисты ворчат на перегрузку, — сообщил Николай Иванович.

— Кто? Имена называй! — весело спросил Гуторович.

— Серов, Цветков… Как бы чего не вышло?..

— Серов? — удивился инженер. — Серов пять дней тому назад задержан у материального отдела с ворованными инструментами. Он вор! Вместе со всеми вредителями под суд идет.

— Может ли быть? — поразился Фокин.

— Ну, а Цветков твой тоже не похож на преданного работника, — продолжал Гуторович. — Хотя на ячейке мы и дали выговор Жукову и Юртанену, когда те глупо разыграли бригаду Цветкова, но сам Цветков — дрянцо.

— Ты отходишь от своих взглядов! — встал со своего места Фокин. — Давно ли ты говорил, что Рудный вредитель?

— Говорил, — подтвердил инженер. — Говорил тогда, когда не верил в его план и не понимал обстановки. Я сделал тогда ошибку. Меня взгреть надо за нее! Я думал, и Вахонен на поводу у Рудного. А оказалось, Вахонен мастерски поднял инициативу масс; он хорошо умеет работать со специалистами. Нам с тобой надо поучиться у него.

— Вот как? — посерел от злости Фокин. — Депо не может справиться с планом Рудного, завалено работой, среди рабочих недовольство… И вы все не понимаете катастрофы, которая должна произойти. В помощь депо надо просить дирекцию перевести ряд работ в главные мастерские. Надо сменить руководство районами. Надо тщательно пересмотреть планы рационализации. «Надо не забегать вперед и не отставать от масс»…

— Послушай-ка, — перебил его на последних словах Гуторович, — от оппортунистов и крикливых говорунов я много слыхал безверия, хныкания, отчаяния и тому подобного. Ты дополнил мои понятия о хлюпиках…

Фокин застыл на месте, подобрав глубоко подмышку туго набитый портфель.

— …Выйди в депо! Оглянись! Месяц тому назад сколько было хламу? Убрано! Сколько было паровозов, ходивших по путям как подагрики и ревматики, скрипевших каждой гайкой? Вылечены! Сколько было наплевательского отношения к работе, бесхозяйственности, разгильдяйства?.. Сходи на паровоз Семенова, этого человека, которого мы не замечали раньше, который при обезличке был бездушным автоматом. Сейчас его паровоз только на выставках показывать — он образец хозяйского отношения к машинам… Да что говорить!.. Взамен Гарпинченко выдвинут Жуков — этот знает, что надо депо, он не будет ходить по складам, заложив руки в брюки. Больше и говорить-то я с тобой не хочу, Фокин, если ты не перестанешь ныть! — отрезал под конец Гуторович.

Николай Иванович сжался точно от удара.

— Я пойду, — тихо сказал он. — До свидания!

Его мечты разлетелись, как дым. Еще недавно ему грезилось место секретаря парткома…

— Николай Иванович! Почтение! — окликнули Фокина.

Николай Иванович поднял голову. На одной из канав бригада Цветкова подготовляла к поездке машину. Фокин подошел.

— Как поживаете, Николай Иванович? — осклабясь, ласково спросил Цветков.

— Потихоньку, — ответил Фокин, приходя в себя от головомойки, которую ему задал Гуторович.

— Мы тоже налаживаемся, работаем в полном согласии, — указал он на Шкутова и Никодима Малышева. — Все ходим на курсы. Квалифицируемся.

— Очень хорошо! — похвалил Фокин.

Видя перед собой заискивавшего Цветкова, Николай Иванович начинал приходить в бодрое, самоуверенное настроение. И Шкутов, и Малышев стояли поодаль и прислушивались к беседе. Это тоже нравилось Фокину. Он вполне оценил способности Цветкова, умевшего внушить почтение к старшим по работе людям.

Александр Иванович сожалел о Серове, считая происшедшее с ним недоразумением. Он заверял Николая Ивановича, что Серов — честный человек. Кстати сообщил о купленных Жуковым у Бабошина буферных фонарях, оказавшихся крадеными. Николай Иванович пришел к крайнее возбуждение при этом сообщении.

— Партиец купил краденые фонари? — с ужасом воскликнул Фокин.

— Можно сказать, заказал украсть, — поправил Цветков. — Когда мы принимали паровоз, Жуков похвастался, что купит фонари, будь они краденые, а Бабошин взял да и украл в тупиках.

— Позор, позор! — негодовал Николай Иванович.

— Нет оправдания! — вздохнул Цветков.

— Вы такие фактики собирайте про себя, — наказал предместкома.

Он ушел от Цветкова снова ободренный, услышав о непорядках, которые, по его мнению, подтверждали неизбежность катастрофы в депо.

В пути, на маленькой станции, в ожидании отправки, Андрюха Шкутов вынул из «шарманки» литровку.

— Пьян да умен — два угодья в нем, — произнес он, подмигивая Цветкову.

Александр Иванович согласился выпить, чтобы отогреться. Никодим Малышев сидел на тендере, укрываясь от ветра рваной шубенкой. Цветков отлил Никодиму полчашки и пригласил в будку. Он не любил, когда кочегар сидел в будке; в будке было два места — для машиниста и его помощника, кочегар должен знать свое место на тендере, — так воспитывал Цветков уважение к своему званию. Малышев выпил и заглянул в чашку — ему показалась доля малой. Цветков налил еще полчашки Андрюхе как хозяину водки. Малышев покосился на бутылку и, не дождавшись угощения, ушел опять дремать на тендер.

Выпив, Шкутов вспомнил рассказанное Сенькой Новиковым про Александру. Александр Иванович насторожил уши, предвкушая, как он будет рассказывать новость своей жене…

Состав долго не отправляли. Шкутов, выложив до конца все, что знал, примостился на своем месте и задремал. Александр Иванович окликнул проходившего мимо дежурного по станции:

— Хозяин, почему долго не отправляете?

— Крушение, в двадцати километрах отсюда. Часов пять простоите.

«Поспать разве?» — решил Цветков и, закрыв окно, примостился головой к полке над переводным рычагом.

Андрюха Шкутов храпел.

На паровозе протяжно гудел клапан «Альфа», показывавший увеличенное, против нормального, давление. Спросонья Андрюха открыл топку и заглянул. Там догорали остатки дров.

Не заглядывая в водомерное стекло, он открыл инжектор. Резкий, сухой пар по паропроводной трубе вылетел под будкой наружу, потом тихо зашипела вода и заструилась с журчанием в котел. Клапан «Альфа» начал шуметь сильнее.

Андрюха закрыл инжектор.

Что такое? Отдернув занавеску, отделяющую будку от тендера, он нагнулся за дровами — подбросить в топку. На железном ящике сопел во сне Никодим Малышев.

Андрюха открыл топку и привычным движением бросил в нее несколько полен. Вдруг он замер от ужаса: из передней предохранительной пробки на нёбе топки сочилась тонкая струйка воды. (Предохранительные пробки заливаются свинцом, и, если допустить низкий уровень воды в котле, они расплавляются, как только вода перестает омывать их).

Андрюха перестал бросать дрова и, склонившись еще ниже, осматривал топку. Несомненно, была расплавлена одна из пробок. Вода все увеличивающейся струйкой начинала заливать огонь топки.

Цветков спал, тихо посвистывая. Шкутов с боязнью оглядел машиниста. Расплавить на паровозе пробки — это позор для всей бригады и для помощника машиниста в особенности; ведь за питанием котла водой следит именно он, а не машинист и кочегар.

Шкутов заглянул в водомерное стекло. Оно показывало высокий уровень. Он открыл краник и, спустив воду, снова открыл его. В стекле не показывалась вода. Водомерное стекло неверно показывало уровень воды в котле. Он живо открыл верхний водопробный кран, один из трех, проверяющих показания уровня воды водомерным стеклом. Пар с силой рванулся из крана. Воды в верхнем кране не было.

Андрюха стукнул осколком полена по нижнему крану. Показалась вода.

Цветков проснулся от шума пара.

— Что, Андрюша? Стекло засорилось? — спросил он, позевывая.

— Да, — буркнул Андрюха и закрыл водомерный кран. Убедившись, что в котле мало воды, он снова открыл инжектор.

Он держался за ручку инжектора и думал, как сказать Александру Ивановичу о том, что расплавилась пробка.

Цветков взглянул на манометр, показывающий давление в котле, и, встревоженный круто поднявшейся стрелкой, крикнул Шкутову:

— Закрой инжектор! Видишь, стрелка в манометре мечется.

Александр Иванович мгновенно спрыгнул с места и заглянул в топку… Верзила Шкутов, с опущенными руками и покорным видом, стоял на месте.

— Проспал, проспал!.. — тихо зашипел Александр Иванович и, сжав кулаки, грозил ими перед носом помощника. — Еще воду качает, дурак. Ты знаешь, что котел может взорваться?.. Раскален потолок топки, а он льет на него воду…

Андрюха вздохнул и, глядя на маленькие, мягкие кулачки Цветкова, неожиданно для него проговорил со злостью:

— Один я отвечаю, что ли?..

Цветков, отскочил от него и, нервно разглядывая всю арматуру котла, суетливо метался от одного крана к другому. Он распахнул топку, чтобы остудить котел. Стрелка в манометре перестала повышаться. Хорошо, что в топке почти не было огня. Перестал гудеть и предохранительный клапан. Давление в котле понизилось.

Цветков задумался. Приехать в депо с расплавленными пробками — это значит сделаться посмешищем любого подручного и кочегара. Этого Александр Иванович не мог допустить. Притом за такое дело угодишь под суд и, кто знает, может быть, в наказание придется итти в помощники на пару лет… Ужас. И все это — Андрюха!

— «Пьян да умен — два угодья в нем»… — передразнив, выругал он Шкутова. — Поездишь теперь кочегаром за пробки!..

Но что сделать? Объявиться в депо с таким проступком? Да и ехать дальше, пожалуй, было невозможно — струя воды в топке будет заливать огонь. Отвлечь как-нибудь внимание Жукова при сдаче паровоза? Александр Иванович знал, что это будет трудно. Его осенила догадка.

— Сбегай на станцию, узнай, скоро ли нас отправят, — решительно приказал он помощнику.

Андрюха, довольный, что он хоть на время скроется с глаз рассерженного Александра Ивановича, беспрекословно запахнул полушубок и спрыгнул с паровоза.

Цветков растормошил все еще спавшего Никодима.

— Чортова кукла! Шевелись! — столкнул он кочегара с ящика.

Малышев потянулся и встал. Он подумал, что машинист будит его готовиться к поездке. Он залез на тендер и начал сбрасывать оттуда дрова ближе к топке.

— Перестань! — сердито крикнул Цветков.

— Скоро, что ли, мы поедем? — добродушно спросил кочегар, почесываясь.

— Почем я знаю! Засони дьявольские! — ругался Александр Иванович и рылся в ящике с инструментами. Наконец, он нашел короткий железный прут толщиной в сантиметр. Взял пилу и начал быстро спиливать конец прута, чтобы его заострить. Кочегар с любопытством следил за работой машиниста.

Александр Иванович беспокойно оторвался от работы и, забежав в будку, открыл топку. Почти все прогорело. Подождать еще — и топка почти охладится.

— Подбросить, что ли? — крикнул ему Малышев, заметив отсутствие Шкутова.

— Не твое дело! Сиди, мякинник, на своем месте, — огрызнулся Александр Иванович и вновь начал действовать пилой.

Шкутов возвратился.

— Александр Иванович, через час тронемся, — сообщил он.

Цветков вытащил из ящика зубило и ручник.

— Подержи, — торопливо сказал он Шкутову.

Андрюха понял его приготовления. Александр Иванович отсек часть прута, получив конусообразный обрубок. В будке он разделся до рубашки и открыл топку. Велел помощнику набросать дров на оголенные колосники. Дрова не вспыхнули. Огня уже не было. Пообождав еще немного, Александр Иванович полез в топку ногами вперед.

В топке было жарко. Цветков осмотрел пробку, из которой сочилась вода, и установил, что сделанный им железный стержень будет как раз впору. Он заткнул отверстие и ударил ручником. Вода перестала лить. Торопливо забил пробку. Из топки вылез красный и вспотевший. Еще раз взглянув на пробку, он решил, что будет трудно заметить подделку, почти невозможно.

Он открыл инжектор и беспокойно следил за стрелкой манометра.

Стрелка понижалась.

— Слава тебе, господи! — облегченно перекрестился Цветков. — Миновало несчастье.

Нагнав воды до среднего уровня, Цветков распорядился разжечь топку. Андрюха плеснул керосину и бросил зажженную паклю. Языки огня начали тихо пробираться между рядами поленьев. Машинист и помощник, затаив дыханье, следили за потолком топки, не покажется ли оттуда вода. Воды не было.

Никодим Малышев, беззвучно следивший за всей этой операцией, одобрительно отозвался:

— Хорошо, ребята, сделали!..

— И ты в ответе будешь! — зло оборвал его Цветков. — Всю бригаду на суд потянут.

— Я скажу, на тендере спал, в будке не был, — повернул свою рыжую бороду Малышев в сторону машиниста.

— Не спросят этого, где был, — сурово отрезал Цветков.

— Я скажу, машинист в будку не пускал, — глухо выдавил Малышев.

— Ах, вот как! — рассвирепел машинист. — Против начальства идешь? Кто главный на паровозе? Ты? Да?..

— Ты главный.

— Ну, так не прекословь!

— Мне что… Я не прекословлю. Тебе больше знать, — отошел на свое место Малышев.

— Поехали! — окликнул Цветкова главный кондуктор.

— Пару вот нагоню! Пока стояли, жалели топливо. Сейчас справимся! Не задержим! — любезно откликнулся Александр Иванович. — Живо у меня! — повернулся он к Шкутову. — Ротозиня!

Помощник молча начал бросать в топку дрова.

Алексей шумно умывался на кухне. Он волновался, готовясь к своей первой поездке в роли машиниста. Жукова выдвинули заведующим материальным отделом. Алексей давно уже имел право на управление паровозом, и его назначили временно исполняющим должность машиниста. Помощником ему дали Верюжского. Он надеялся на этого исполнительного парня. Егоршин оставался при нем; он усиленно готовился на курсах в помощники. Алексей с удовольствием помогал в учебе Егоршину. Жуков гордился выполнением своих обязательств перед машинистами — Алексей становился на его место, назначение Егоршина было не за горами. Жуков с удовлетворением закончил свою деятельность на паровозе; он выучил с десяток помощников, теперь ездивших машинистами на разных дорогах, и часть бывших его кочегаров теперь также самостоятельно управляла машинами. Распрощались Жуков и Алексей дружески. Обоим как-то жалко было расставаться — оба чувствовали в поездках надежную уверенность в работе, — Жуков знал, что паровоз у Алексея всегда в порядке, а Алексей, ухаживая за машиной, крепко верил в острый глаз Жукова и был спокоен в пути.

Вытираясь полотенцем, Алексей вдруг почувствовал за спиной присутствие человека. Он быстро повернулся.

Нинка Настина, опустив голову, стояла перед ним. Алексей взял ее за голову. Он увидел преданные, покорные глаза. Она вздохнула и смущенно закрыла рукой глаза, вновь опустив голову. Плечи ее вздрогнули.

— Нина, — позвал Алексей.

Она не откликнулась.

— Что с тобой? — он взял ее за плечи и притянул ближе.

Нинка придвинулась и подняла голову. Губы ее были открыты. Алексей понял.

— Нинка! — строго сказал он. — Тебе еще рано любить. Тебе надо учиться! — Но против воли голос его дрогнул.

Он обнял ее и поцеловал. Нинка обхватила его за шею и крепко сжала голову.

— Ах! — В дверях кухни, ядовито улыбаясь, стояла Любовь Михайловна.

Нинка отскочила от Алексея и бросилась к себе в комнату. Алексей остался. Зная Цветкову, ее злой язычок, он решил немедленно вынести бой и попробовать его выиграть, иначе Нинке не будет прохода от сплетен.

— Вы не помешали, — сказал он. — С Нинкой у нас давнишняя дружба, и я поцеловал ее за то, что она ходит на курсы по подготовке в вуз.

— Мне совсем нет дела, Алексей Васильевич, почему и как вы целовались, — склонила голову Любовь Михайловна и начала разжигать примус.

«Ох, баба!» — вздохнул Алексей.

— Я думаю, вы не будете разводить сплетни по этому поводу? — сказал он, стараясь говорить как можно спокойнее.

— Ах, я сплетница?! — возмутилась Любовь Михайловна. — Я никуда негодная женщина, а ваша жена святая? Она у вас и общественница и культурная! А я дура набитая, да еще и сплетница?..

— Я вовсе не хотел вас обидеть, — удивился Алексей неожиданной горячности Цветковой.

— Меня всякий обидеть может, я же не пошла на расчистку снега и, по-вашему, лодырь. Я не верчу хвостом, как некоторые. И мой муж не целует на кухне глупых девчонок…

— Да перестаньте вы чепуху молоть! — возвысил голос Алексей, не понимая, чего она хочет от него.

— Не приказывайте! Я еще вас не целовала! И я с Сенькой Новиковым не шлендала…

— Кто с Сенькой Новиковым шлендал?

— Это нам знать! — огрызнулась Любовь Михайловна. — Кто-нибудь другой, да не я.

Алексей махнул рукой на пустомелю.

— Поди, не раз вздыхали по ком-нибудь, кроме Александра Ивановича? — съязвил он.

Любовь Михайловна, как бешеная, налетела на Алексея. Она выставила вперед голову и вместе со слюнями цедила сквозь зубы:

— Я чистая! Не какая-нибудь сквернавка! Это ваша жена с Сенькой путалась до замужества!..

— Что?!. — угрожающе наступил Алексей.

Любовь Михайловна поспешно отошла от него на приличное расстояние.

— Все вы такие, ударники! — с ненавистью тихо сказала она.

— Ах, вот к чему, — догадался он. — Чтобы уязвить? Не мытьем, так катаньем… Еще жена рабочего! — бросил он и вышел из кухни.

Он не поверил ей, но его взволновала дикая неприязнь Цветковой ко всему новому. Любовь Михайловна выбежала в коридор и вдогонку крикнула:

— Думаете, неверно? Верно, верно! — частила она.

Алексей, оглянувшись, увидел ее красное от ярости лицо с растрепавшимися рыжими волосами. И, стиснув зубы, вошел в свою комнату.

— Что случилось? — спросила Александра, тревожно следя за ним.

Он подошел к ней. Она удивленно смотрела на него.

— Сейчас я слышал про тебя гадость… Я не верю этому, — передохнул он и рассказал слышанное от Цветковой.

Александра отстранила его.

— Если бы это и было, это вовсе не гадость… Если я любила, — сухо сказала она. — Тебе что надо? Любила ли я кого-нибудь до тебя?.. Да?.. Любила… И, я думаю, тебе до этого нет дела.

— Да, конечно, — глухо сказал Алексей.

«Она любила…» — И, вспоминая Нинку, подумал: «Я тоже могу полюбить другую».

В депо бригада Алексея нашла на паровозе спящего Никодима Малышева. Егоршин растормошил его.

— Нигде, нигде мне нет покоя! — заговорил пьяно Малышев. — Я ли не служу? У меня все в исправности…

— Иди, выспись дома, — посоветовал ему Верюжский.

— Что ты думаешь? Жена не протурит пьяного? Нигде мне нет покоя… — бормотал Малышев.

— Поедем с нами, — предложил Егоршин.

— Ребята, возьмите меня! — вдруг заплакал великан Малышев, и крупные обидчивые слезы полились по щекам, смачивая рыжую запущенную бороду. — Я ли не служу Цветкову верой и правдой? А он за человека меня не считает! В будке погреться не даст, все на тендер гонит.

— Вот Егоршин будет помощником, и тебя кочегаром возьмем, — сказал Алексей.

— Алеша! Думаешь, я не понимаю? Кто меня учил? Никто! Только над рыжей бородой смеются. «Никодим идет, Никодим идет!» — вскричал он. — «Ха-ха-ха. Большой Малышев!» Дураки…

— Ты, наверно, паровоз лучше Цветкова знаешь, а он тебя ни во что считает, — пошутил Верюжский.

— Я? — беспокойно крикнул Малышев. — Я, брат, пробки не сожгу. Будь я помощником, я бы паровоз любил. А тут трепачи жгут котлы, пробки плавят…

— Это кто же пробки сжег? — спросил Егоршин.

— Кто пробки сжег?.. — уклончиво ответил Малышев. — Это, брат, если вы догадливы, то смекните. Вот загадка вам! — засмеялся он.

Алексей открыл топку и, низко нагнувшись, посмотрел на свод топки.

— Нет не найдешь! — захохотал Малышев, довольный, что он знает то, чего не знает бригада. — Чистая работа! Хе-хе-хе!..

— Ты шутишь, Малышев? — серьезно спросил Алексей. Он понимал, что кочегар намекает на что-то не зря, но терялся в догадках.

Егоршин заметил беспокойство Алексея и решил выпытать тайну от Никодима.

— Говорят, когда ты ездил с Жигаевым, он тебя оставил на полчаса на паровозе, а ты пробки и расплавил? — простовато спросил он.

— Врешь! — воскликнул в негодовании Малышев. — Кто тебе сказал?

— Цветков, — нарочно назвал Егоршин.

Он попал в точку.

Малышев вскочил с места, подбежал к топке и, раскрыв ее, быстро заговорил:

— Цветков за человека меня не считает! На тендере велит сидеть. Он же говорит, я пробки расплавил?.. Он расплавил. Глядите… Взамен пробки железный прут забит. Что, чистая работа? А? Ха-ха-ха! — пьяно хохотал кочегар, когда бригада поочереди рассматривала работу Цветкова; тонкий слой накипи облегал железный прутик, заменявший пробку.

— Надо заявить Гуторовичу, можно ли на этом паровозе ехать, — сказал Алексей бригаде и пошел в ремонтную контору.

«Так вот почему злится Любовь Михайловна! Муж сообщил жене о содеянном, и она заранее хотела очернить нашу бригаду, чтобы в конце концов сказать, что и пробки расплавили мы, — вспомнил Алексей недавнюю сцену на кухне. — Ну, не придется Цветковой отыграться на моих семейных делах. Дудки!» — подумал он, хотя чувство ревности грызло его.

Бригаде дали другой паровоз.

Выехали на станцию. Прицепились к составу. Алексей впервые самостоятельно вел поезд. Рядом с ним был машинист-наставник, экзаменовавший его.

Получив отправной сигнал от кондуктора, Алексей коротко дернул рычаг свистка, потом с силой нажал на него и отпустил. Протяжным эхом звуки заколыхались в горах. Поезд тронулся.