Полюс. Неутоленная жажда

Слава: "25 марта. 83°09' с. ш. 94°02' в. д. Весь день прорывались по небольшим полям, окаймленным грядами торосов и трещин. Северо-западный ветер гонит поземку. Мгла. Порой совершенно не видно, куда наступаешь. Просто белое пространство, как будто недопроявили фотографию. Это сильно усложняет продвижение. Делаешь шаг вперед - натыкаешься на наддув, непонятно какой высоты. Хуже, если встаешь во впадину - можно сломать лыжу. Приходится спасаться падением, а потом мучительно вставать. Гера на этот раз подвернул ногу в лодыжке - наложил повязку. Со вчерашнего дня на его теле нет выступающей части, которой не коснулось бы обморожение или растяжения. Ему, видимо, очень трудно, он все время отстает, я жду его на привалах и сильно мерзну. Почти одновременно на палках отвалились кольца. Вечером, борясь со сном, чиню их. Гера звонил маме. Потеплело до -28°".

На этой широте обстановка изменилась к лучшему, мы вышли на поля, которые лежали на нашем пути, некоторые из них простирались беспрепятственно почти до самого горизонта. Там, где они заканчивались, стоял забор из торосов. Это была слабозаторошенная зона, шириною от двадцати до ста пятидесяти метров, за которой открывалось очередное чистое на несколько километров поле. За день хода по этим полям мы успели привыкнуть к простору, но, как только появилась первая мысль о том, что мы сегодня много пройдем, откуда ни возьмись на нашем пути встали торосы. Через полчаса мы влезли в такую чащу, какие были до того на мысе Арктическом. Солнце ушло за мерзкую хмарь, северо-западный ветер оживил ручейки снега и погнал их нам навстречу и нас вместе с ними и всеми дрейфующими льдами этого района назад, на юг. Когда-то в этом месте Океан на пике своего вселенского гнева изуродовал свое покрытие так, что не оставил камня на камне. Льдины двухметровой толщины были с легкостью поломаны на куски и весь этот хлам свален в большие и маленькие кучи. Между ними, сияя бездонной массой зеленых изломов, донося до нас страшный момент самоуничтожения, застыли льдины, поставленные Океаном на ребро. Что-то магическое пришло в наши головы в этом месте. Чтобы пройти сто метров, мы потратили целый час. Вдруг мы разделились, и я видел, как Славка пошел влево, как мне казалось, в самую гущу этого хаоса. Я, отстегнув санки, взял правее. Мне удалось отвоевать метров пятьдесят пространства, пока я, обессиленный, окончательно не уперся в тупик. Мы, не сговариваясь, оба вернулись к месту развилки, только Славка был уже с поломанной лыжей, он сломал ее, неся в руках, когда шел только под рюкзаком. Славка чуть не плакал, он сказал, что Полюсу пришел конец, и это было серьезно. Выл ветер, холодом скрючивая нас в три погибели, запасной лыжи у нас уже не было, а последний запасной дюралевый носок уже стоял на второй Славкиной лыже, но Господь дал мне слова, которые я сказал тогда Славке: "Ты обязательно починишь эту лыжу, потому что ты все умеешь и можешь!" На крохотном клочке не исковерканного пространства мы "воткнули" палатку, и, пока я готовил обед и перебинтовывал свою ногу, Славка отремонтировал лыжу. Он буквально творил чудеса, когда тонкой пилкой смог распилить ярлист на две полосы и скрепить их с обломком лыжи у ее окончания, так, что у лыжи появился прочный дюралевый носок, нисколько не хуже предыдущего. Примерно такая же ситуация была пять лет назад, когда мы шли из Салехарда в Диксон и в пурге поломали мачту своего парусного снегоката. Мы с Валеркой Тимаковым починили ее на морозе за два с половиной часа, пока Поручик с Полковником варили обед в палатке. Это была серьезная работа на морозе, и она получилась, потому что ей предшествовал сильный страх того, что можно потерять нечто большее, чем мачта, - потерять возможность дойти до Диксона…

После обеда пурга валила "дуром". Мы счастливым образом вышли из торосов, прошли некоторое время по вполне сносным полям, после чего в условиях плохой видимости попали примерно в такой же хаос, как и перед обедом. Но мы не остановились на ночевку, а мучаясь, начали искать проход, и в результате вышли на простор и уже шли без особого сопротивления до самой ночи. Приятно было остановиться на ночевку, перевалив через очередные торосы в самом начале громадного, чистого поля, которое простиралось, как нам казалось, до самого Полюса. После всех сегодняшних дел нам было радостно. И еще нам было радостно оттого, что сегодня, 27 марта, у Славы день рождения. Славка захотел связать свое рождение с видом убегающего на север ледового поля, не встречающего сопротивления торосов до самого горизонта. Поэтому здесь, прямо на грубом капроне нарт появились пластиковая бутылочка с разведенным еще в обед спиртом, сохраняемая от мороза у именинника за пазухой, и пара фиников на закуску. Капюшоны наши были покрыты слоем инея. С носа на усы и подбородок, сплетая одежду и волосы, единой массой свисал комок льда. Отмороженные по самые глаза щеки покрылись наростами болячек. Я пожелал Славке того, что в тот момент было для него самым важным, - дойти. Мы выпили за это и, в последний раз добежав взглядом до горизонта, поспешили в палатку, варить ужин, в предвкушении продолжения праздника.

Каждую субботу я звонил домой. В тот момент, когда мы укладывались спать, в Пушкино было начало вечера. Обычно трубку брала Люда, и я сообщал ей свои координаты, причем разбираться в градусах, широте, долготе я ее не учил. Самое удивительное, что она по этим параметрам четко ориентировалась в том, насколько хорошо или плохо мы продвигаемся. Четыре года назад, когда я вернулся домой после своего путешествия на яхте в Антарктиду, я обнаружил в своем большом атласе аккуратные, почти профессиональные записи координат нашего передвижения. Я коротко описывал ей основные наши события, после чего она спрашивала меня, не болен ли я? Наверно, ее смущал мой голос, измененный спутниковой связью. Я слышал ее плохо, и только потом до меня дошло, что по субботам, как у нас и было заведено, они топили баню и, каждую минуту ожидая моего звонка, уносили туда телефон, при этом связь ухудшалась. В Хатангу мы звонили чаще, чем домой, но все равно Гамет был недоволен, он хотел иметь наши координаты каждый день. В конце марта он сделал нам два сильных сообщения. Первое: мы оторвались от корейцев на двести десять километров. Второе - печальное: Доминик улетела в Финляндию, где ей ампутировали четыре пальца. Для нас со Славкой второе сообщение было ужасным и полностью скомкало впечатление от первого, лишив нас радости относительно корейцев. Из рассказов тех, кто ходил сюда автономно, мы знали, что Полюс требует полной самоотдачи и ухода от любых поблажек себе, таких, например, как восьмичасовой сон. Нужно будет идти в любую погоду, любую пургу, идти, используя каждую минуту для передвижения в меридиональном направлении. Такой спартанский режим позволил нам хорошо продвигаться. В конце марта из Хатанги, а потом и из Москвы стали долетать до нас хвалебные в наш адрес слова. Всегда приятно, когда тебя хвалят, тем более когда это касается твоего любимого дела. Корейцы наверняка не ожидали увидеть Арктику такой неприступной. Действительно, в альпинизме все происходит гораздо более стремительно: несколько дней работы - и все заканчивается. А здесь Север буквально корежил тебя в течение двух месяцев, минута за минутой, и не было в этом марафоне ни минуты отдыха. Даже когда ты отдыхал, твое тело стерег мороз. Через две-три недели такого прессинга Арктика могла сломать любого человека.

Вообще в марте, несмотря на тяжелые сани, мы были полны сил. Предельная усталость была только во время работы. Утром мы были относительно энергичны и готовы были дать нагрузкам адекватную реакцию. Аппетит был просто зверский, да и наши миски были не маленькие. В них дымилась ударная смесь из сублимированного мяса, каши, колбасы и сала, нарезанных мелкими кусочками, и кусок сливочного масла. Этой густой массы в каждой миске было около литра - дома такого количества трудносоединимых ингредиентов я никогда бы в рот не взял, а если говорить о количестве, то одного обеда хватило бы на пару дней. Каждый за свой полярный день съедал по три такие миски, и еще мешок перекусных высококалорийных продуктов: стограммовую шоколадку, халву, орехи, сухофрукты, конфеты, сыр, сахар. Правда, во второй половине марта я мог поедать содержимое своей большой миски не иначе как с закрытыми глазами - так вкусно мне было. Выработался удивительный для данной ситуации темп: будучи прожорливым от природы, ел я в этом походе очень медленно. Славка же, наоборот, очень шустро съедал свою порцию, в то время как у меня все еще было впереди. Я пробовал лечить его тибетской мудростью: что жевать нужно столько, чтобы твердое можно было пить, а жидкое жевать. Способный в жизни Славка ничего с собою поделать не мог.

Март подходил к концу, и впереди почувствовалось что-то родное, отчего нахлынули нежные чувства и захлюпал нос. Конечно, как мама всегда спешит ко мне, так идет сюда, спешит ко мне апрель, мой месяц! И сейчас здесь, в центре дикой, враждебной страны, куда я загнал себя, уже присутствовало нечто вполне конкретное, что было реальнее самих воспоминаний о доме, что было бесконечно родным и пришло из самого детства - АПРЕЛЬ, месяц в котором я родился. А после него непременное возвращение домой. И теперь он был впереди, уже очень близко, и спешил ко мне, чтобы быть со мной уже до самого конца этого пути. Я совсем расчувствовался, иду и машу лыжной палкой и кричу на всю Арктику: "Это мой месяц! Ко мне идет мой месяц!"

К концу марта наша жизнь прорезала себе глубокое русло, составленное из необходимых, многократно повторяющихся операций. Многое доставляло нам одни страдания: таскание немыслимо тяжелых нарт по изломанной поверхности дрейфующих льдов, пробуждение и утренние сборы на морозе, безысходная тоска, убивавшая в тебе все в момент, когда ты видел густой многокилометровый хаос торосов или широкую открытую воду на своем пути. Через все это нужно было толкать свое сопротивляющееся тело. Но всем этим железной рукой управляла лишь одна сила - Жажда Исполнения Полюса. Наша ежеминутная медленная работа, шаг за шагом складывающаяся в единое целое, с каждой прожитой неделей становилась видной все отчетливее. Было радостно оттого, что мы идем. Невероятно, но мы очень даже неплохо идем, вопреки сложившемуся в голове стереотипу, что это доступно только единицам и только лучшим из лучших. Мне особенно приятно было сознавать это, вспоминая тон наших разговоров с первопроходцем этой трассы, Чуковым, не без собственных усилий держащего монополию на автономное достижение Полюса. Все эти дни не было ни одного часа, который мы не положили бы на алтарь Полюса. Каждая минута этого долгого холодного времени была на счету и имела свое полезное предназначение. К концу месяца наша усталость и родившаяся ответная ей сила - какая-то ярость - привели нас к экономии каждой минуты. Мы не могли оставить себе времени на элементарное общение, все было отдано единственному делу - делу быстрого продвижения по меридиану. Усталость все больше загоняла человеческие чувства вглубь, мороз выхолаживал наши души и каждый все больше, спасая себя, заботился о собственном силоустройстве. Я видел, как постепенно "вымывается" юмор из наших голов. Но, поднимая вечером кружки с тремя глотками горячей медовухи, мы по-прежнему испытывали трепетные чувства от наших совместных приключений за прошедший день и, стукнувшись лбами, глядя друг другу в глаза, прощали друг друга и, очистившись, переступали в следующий день.

Слава: "31 марта. 84°01' с. ш. 92°43' в. д. Прошли 21,5 км. До СП 650 км. Проспали до 5:36, вышли в 7:45, на преодоление полыньи ушло 15 минут - перебежали по темному льду и дальше. Испытания, видно, нам подкидывает кто-то свыше, особенно заранее не готовясь. Вчерашние трещины остались в памяти. Сейчас же пошли отличные поля, жмем на всю катушку. Чувствую, что идем на рекорд. По пути было много дум, самые интересные вспомнить не могу. Думал о "Бескидах" как о священных коровах Индии, вспоминал друзей, родных, работу. Любые воспоминания доставляют радость, даже неприятные. Вспоминал бабушку с дедушкой, сад, черешню. Появились мысли съездить туда всей семьей, с родителями. За три минуты до предполагаемого обеда подошли к торосам, напоминающим торосы вдоль трещин. За ними оказалось подернутое льдом "озеро". Глыбы льда давали надежду, что можно перейти по ним, но они не дотягивали до того "берега". Однако нашелся обходной путь. Обед задержался на 23 минуты. А это много, когда в конце перехода, особенно предобеденного, поглядываешь на часы, а минуты текут мучительно медленно. Еще четыре, три, потом две, потом одна. И высматриваешь место, где бы остановиться, не просто где застигло время, а так, чтобы можно было после отдыха легко, одним рывком сдвинуть сани".

Но все когда-нибудь кончается. На наших глазах заканчивался март, месяц, в начале которого мы в последний раз видели землю и которому дали имя "Страшный Март".

Этот месяц, в противовес теплому февралю, действительно оказался аномально холодным. Может быть, не исполнившиеся в феврале морозы сама Природа, мечущаяся в катаклизмах, переложила на март. Когда мы тащили свои сани в лабиринтах торосов 82-го градуса северной широты, Хатангу терзали морозы до -55°. Вечером, в последний день марта, наши сани пересекли 84-й градус северной широты, пройдя от мыса Арктического 334 километра. До Полюса осталось почти в два раза больше - 650. Мы должны были пройти этот остаток за один месяц. В тот момент мы еще не волновались за судьбу нашей экспедиции, потому что были, как нам казалось, еще полны сил, сани наши стали легче, и мы верили, что ровные поля, по которым мы беспрепятственно полетим в сторону Полюса, ожидают нас впереди.

Начало апреля

Точно такие же торосы, как те, мимо которых мы идем целый месяц, были и сто лет назад. Такими их видели Нансен и Юхансен после того, как покинули "Фрам" и отправились к Северному Полюсу как в никуда. Последнее, что видел умирающий Георгий Седов в нескольких сотнях километров от Полюса, - те же торосы. За последние тридцать лет этим путем без "поддержки" прошли около сотни людей. Некоторых из них я знаю лично. Примерно половина всего народа не дотянула и до этих широт, до Полюса не дошли девяносто процентов, и только некоторые из них через два-три года возвращались сюда вновь и делали вторую попытку. Чуков прошел этот путь пять раз, и лишь в 1994 году его последняя экспедиция стала чистым автономным достижением Северного Полюса. Оценивая те условия, в которых мы шли к Полюсу, и, в первую очередь, погоду, как бы она ни пугала нас, я видел, что Господь дает нам дорогу, и я старался всегда благодарить его в тот момент, когда намечалось малейшее улучшение нашего пути. И еще я видел, что дорога наша трудная, но всегда оказывалась вполне проходимой, потому что была выстлана молитвами моей мамы, что я постоянно ощущал. Это могут чувствовать люди, соединенные друг с другом через Бога.

Эти же торосы видим сейчас и мы. Но после месячного существования в этой среде хочется оградить себя стенами, исчезнуть из четырехмерной бесконечности, залезть в палатку или, на худой конец, надвинуть капюшон на глаза. Тогда нижняя кромка капюшона загораживает небо, и через какое-то время начинает казаться, что ты идешь под мостами, по узкому коридору между двух стен. К этому привыкаешь и долго так идешь, пока тебя вдруг не останавливает вопрос: откуда здесь мосты? Я останавливаюсь и, навалившись на лыжные палки, повисаю на них как старый, истерзанный десятилетиями плащ. Мой взгляд скользит по ближайшим торосам и дальше, туда, где белые поля переходят в серую дымку неба. Я разглядываю это место, пока меня не начинает терзать страх. Страх не дойти. Но это лишь минутный дискомфорт, мозг справляется с этой ситуацией, он уже научился не допускать "нерентабельные" мысли. Сортируя ощущения, он сразу же убивает самые вредные из них. Я заставляю себя сделать первый шаг, дальше - легче, включается инерция. Потом, когда Славка начал регулярно отрываться от меня, я запретил себе останавливаться, пока не наступит время перерыва. Вообще, когда он шел первым, я всегда подхлестывал себя и находился в состоянии активной погони. Я изощрялся, я срезал углы, я наблюдал за каждым Славкиным движением и старался не повторять его ошибок, особенно при переходах через торосы. Славка не давал себе спуску и шел неустанно, как машина. Здесь, я думаю, мы стоили друг друга и одинаково эксплуатировали свою волю. Мне оставалось лишь с тоской вспоминать свою полноценную ногу, которая была у меня до 16 марта, и предаваться мечтаниям, какой бы я сейчас был орел и как бы быстро бежал, если бы да кабы…

Слава: "4 апреля. 84°50' с. ш. 91°33' в. д. Прошли 17,5 км. До СП 575 км. Утром первым вышел Гера и ломанул, как мне показалось, левее на целый переход. Я кричал, но тщетно. Потом стал догонять, срезая угол. После обеда выдался тяжелый путь. Несколько раз не представлял, как вытяну сани через торос, но вытягивал из последних сил. Когда проходили участок торошения во время подвижек - скрежет, треск, напоминающие пресс или какой-то станок".

Хорошие поля начались с 84-го градуса, и сразу же у меня появилась мозоль во всю правую стопу. Сплошная, в один пузырь, каких сроду не бывало. Славке не говорю, хватает нам моей отмороженной ноги. Что-то мне везет в этот раз на травмы.

Кажется, что все время идешь в гору. Поначалу ждешь, что после этого поедешь вниз, но проходят минуты, а подъем продолжается. Понимаешь, что идешь по горизонтальной плоскости, пытаешься даже наддать, чтобы ощутить скорость, но получаешь комбинацию суетливого и бестолкового движения. Только успеваешь забыть об этом, как тут же Славка жалуется: ему кажется, что дорога пошла вверх. Начались целые пространства молодых полей с взошедшими "цветами", надежные, ровные, без торосов, но тяжелые на ход. Славка опять идет без палок, бредет, как будто заснул. Реже встречались совсем молодые поля, мы их определяли по темному льду и тонкой бахроме солевых "цветов". Они были ненадежны и пробивались лыжной палкой. Больших полей с таким льдом нам не попадалось, но вот "реки" и "озера", шириной от нескольких метров до нескольких сотен метров, были. Мы подходили к такой реке и, посмотрев направо и налево и не найдя ничего более утешительного, отстегивали санки и переходили через полынью с рюкзаком. Потом возвращались за нартами, уже зная этот лед, и перетягивали их к надежному берегу. Тонкий лед проминался волнообразно: волны расходились во все стороны от человека. В этом случае мы просто бежали, и тогда наши нарты скользили уже в полуводе. Но так было всего три или четыре раза. Обычно мы не рисковали, хотя усталость все больше и больше подталкивала нас к риску, но нам хватало здравого смысла, и мы искали обход и пытались обойти проблемное место. В таких полях видны были островки - вмерзшие осколки толстого льда, которые мы называли "пельменями". Это были надежные места, на них можно было перевести дух, осмотреться, после чего рвануть дальше. Большинство мостов, по которым мы переправлялись через разводья, были этими самыми пельменями. Подходя к полынье, мы шли вдоль нее, обычно в сторону мест сжатия, и там часто находили переход. Однажды мы поняли, что поля, разламываясь на части, не столько напирают друг на друга по всему фронту, сколько двигаются вокруг своей оси и, в результате, цепляясь углами одно за другое, производят торошение. Лед крошится на глыбы, вал из глыб растет в ширину и высоту, образуется место потенциального перехода через полынью. И еще мы заметили, что разрушение льда происходит после того, как кончается ветер. Ветер уплотняет лед, но с приходом безветренной погоды лед расползается, появляется множество трещин, и все это происходит на фоне прекрасной погоды. Это качество ветра мы оценили лишь в конце марта, и теперь не огорчались, когда утромбыла плохая погода. Повсеместное торошение на фоне солнечной погоды сопровождало нас 7 и 8 апреля. Дрейфующие льды стонали, когда мы пересекали зоны сжатия по живому льду. На наших глазах громоздились друг на друга глыбы льда, эта куча ледяных обломков шевелилась как живая, отдельные куски, потеряв устойчивое равновесие, обваливались вниз с высоты нескольких метров. Все скрипело и визжало. Славка на несколько секунд замер в эпицентре этого сжатия, и я увидел, как его поднимает. "Смотри, как на лифте!" - кричал он. Его действительно поднимало до уровня высокого дальнего берега, и в какой-то момент он без особых трудов перебрался на соседнее поле. Я не стал отстегивать санки и пошел со всей выкладкой. Под ногами дыбился лед, подталкивал и выталкивал меня. Я отчаянно работал ногами и палками и развил достаточную скорость по этому живому курумнику и буквально взлетел на соседнее поле. Там, где я только что пробежал, хлынула вода и в считанные секунды затопила всю эту кашу.

Гера: "8 апреля. 36-й день пути. 85°33' с. ш. 91°11' в. д. Прошли 23 км. До СП 496 км. Насыщенный день. Шли хорошо. Во второй половине пошел ветер, пришлось на ходу надевать ветродуйные штаны. К вечеру вышли на большое разводье, быстро проинтуичили и перебросились на тот берег по плывущей льдине. Такие суперэкстремальные моменты резко сближают. Гамет сообщил, что корейцы запросили эвакуацию. Завтра их будут снимать. На трассе остаёмся только мы со Славкой, а с нами и наша многострадальная Родина. Вечером отметили годовщину нашего знакомства (Полярный Урал, р. Б. Пайпудына) и половину пройденного расстояния до Северного Полюса (три стопки)".

К вечеру мы пересекали небольшое поле и шли в лоб на торосы, за стеной которых, казалось, что-то происходило. Было слышна работа "экскаватора". Там, куда мы шли, клочьями носился туман. Свистел ветер, и ныло сердце в недобром предчувствии. Поднявшись на торос, мы увидели то, чего до сих пор не встречали на дрейфующих льдах: западная часть простиравшегося до горизонта пространства была открытой водой, серо-черный цвет которой пробивался сквозь пелену тумана, мечущегося в тревоге над поверхностью, и отдельными льдинами, плавающими в воде. Наш путь пересекала широкая река, по которой справа налево шустро плыли плоские льдины, на наших глазах впадавшие в океан и исчезавшие в тумане. Справа, откуда вытекала наша река, замерли на старте разбитые ветром поля. Расчлененные широкими трещинами с плавучими обломками, ждали в торжественном молчании своей очереди. Мы уставились на преграду и бездумно наблюдали за льдинами, плывшими перед нами по реке. Район, к которому мы вышли, проделав почти пятьсот километров пути от земли, был принципиально новым, невиданным и, казалось, непреодолимым, что на какое-то время погрузило нас в уныние, и мы только и могли, что молча наблюдать за медленным, но неукротимым движением проплывавших мимо нас льдин. Потом мы сбросили рюкзаки, отстегнули нарты и налегке пошли к воде. Сама река в том месте, где мы к ней вышли, была метров двести в ширину и впадала в океан в трехстах метрах слева от нас. Можно было попробовать обойти полынью справа, но там, по обоим "берегам" этой реки стояли высокие валы голубых, свеженаломанных, непролазных торосов. Туда идти не хотелось. Мимо нас продолжали плыть льдины. Большие льдины, цепляя "берега" реки, легко и с хрустом крошили его двухметровую толщину, эти места пульсировали локальным выбросом обломков и рождением трехметровых валов. К нам приближалось большое поле, которое еле умещалось между "берегами". Его передний край уже поравнялся с тем местом, где стояли мы, и в этот момент в обеих головах одновременно пронеслась одна и та же мысль. У нас было несколько секунд. Мы бросились за нартами и мигом подтащили их к берегу. На проплывавшую мимо нас льдину полетели лыжи, лыжные палки, рюкзаки и нарты. Затем мы перепрыгнули на нее и, схватив первую партию вещей, бросились что было сил к другому ее краю, возвращались назад, подбирая вещи, раскиданные по льдине, и снова бежали вперед, к выступу. И прежде, чем выступ льдины начал как плугом вспарывать противоположный берег, мы перекидали на него все свои вещи и в последний момент перекинулись туда сами. Мы лежали на неподвижном поле, хватая ртом воздух, и видели, как льдина, по которой мы только что перебежали, уже вплывала в безбрежный океан. На льдине остались только наши следы, нелепо обрывавшиеся у ее края.

11 апреля, в день небывалого количества трещин и бесконечных обходов в поисках переправы, перед очередной из таких трещин у Славки вырвалось: "Господи, если ты есть, сделай переправу через это!". Через несколько минут, подойдя поближе, Славка увидел прямо перед собой место, где трещина была завалена обломками фирна и глыбами льда, которые на нашем языке назывались мостом. Справа и слева, насколько хватало глаз, простиралась широкая, открытая полынья. Уже через минуту мы перешли трещину и шли дальше. Вечером, в палатке, Славка, рассказывая мне об этом случае, надевал крестик, который подарила ему на мысе Арктическом финская журналистка. Он повесил крестик на шею, и мы с радостью и удовлетворением помолчали по этому случаю.

Слава: "11 апреля. 86°03' с. ш. 88°53' в. д. До СП 443 км. До обеда прошли 7,4 км, хотя сильно упирались. Утреннюю трещину пробежали по прогибающемуся льду. После обеда опять: трещины, сераки, обходы".

Кто сказал, что Север - царство тьмы?! Арктика пронзительно светлая. Здесь просто нет темных цветов, единственный темный - это вода полыньи. Здесь, и это невероятно, нет или почти нет льда в чистом виде: дрейфующие льды покрыты слоем (в основном толщиной в 30-40 см) твердого белого фирна. От этого и Арктика вся белая. Идешь как по тундре, и только торосы и трещины говорят о том, что под тобой Океан.

Наш рацион - один килограмм сухих продуктов на человека в день. Ежедневно наши нарты облегчаются на два с половиной килограмма (два кило продуктов и пятьсот грамм бензина). Лыжи стучат по плотному фирну - из-за усталости и тяжёлых нарт скользить на них не получается. Мы не скользим по снегу, а шагаем на лыжах. Таких шагов от мыса Арктического до Полюса ровно два миллиона, если идти по прямой. Но мы петляем.

Несмотря на пронзительное солнце, а скорее благодаря ему, морозы в начале апреля не сбавили оборотов, стрелка термометра, прицепленного к нартам, застыла на отметке -35°. Нам это было на руку, мы знали, что с потеплением обязательно придет ветер, и, как следствие, появятся новые трещины, открытая вода, торошение, свежий снег. Мы согласны были идти в морозах до конца, благодаря низкой температуре мы тащили свои нарты в основном по жесткому фирну и желали, чтобы такая поверхность сохранилась как можно дольше. Над Арктикой стоял мощный антициклон. В момент, когда мы выбирались из палатки, нас встречало яркое, низко подвешенное солнце. Половина всех дней была отмечена ветром средней силы, в основном с востока или северо-востока. Южных ветров вообще не было. В этом просматривался чей-то категоричный умысел, направленный в наш адрес, - отсутствие попутного дрейфа. Мы уже привыкли к тому, что лед, по которому мы упорно продвигались к Северному Полюсу, дрейфовал нам навстречу, съедая пройденные метры и даже километры. Мы уже давно не расстраивались по утрам, когда за ночь нас отбрасывало назад на два-три километра: это означало, что первый переход лишь вернет нас на те координаты, где мы были прошлым вечером. Эмоции на этот счет ушли. По мере продвижения к Полюсу мы все больше теряли элементарное свойство человеческого ума ловить ощущения и питаться ими и все больше превращались в механизмы по перетаскиванию грузов. Но мы ждали, мы каждый день встречали с надеждой, что вот еще немного - и появится долгожданный ветер с юга. И тогда мы, наконец, "поедем" на север, к Полюсу, вместе со своими торосами, нартами, белыми медведями…

Слава: "12 апреля. 40-й день пути. 86°05' с. ш. 89°47' в. д. До СП 436 км. Утром плохо себя почувствовал, полная разбитость, слабость, болит живот. Есть не мог. Вышли в 8:45. Вчерашнюю трещину пройти сходу не удалось, лед гнется. Накидали на "пельмени" еще кусков льда и по ним перешли. Затем метров через 400 уперлись в воду. К этому моменту я еще плохо себя чувствовал, поясник давил на живот, слабость, к тому же сильно мерзнут руки. На разведку ходил только Гера, я не мог. Он нашел переход через зверские торосы по ледяным чемоданам. Я перешел из последних сил. Затем опять уперлись в воду, пройдя около 10 минут. Пошли искать вдвоем в обе стороны. Через 30 минут вернулись в исходную точку - практически не обходится. На моем участке трещина сужается, но зажата такими торосами - хуже, чем на Арктическом. Ветер усилился, видимости нет, пурга".

Этот день запомнился еще тем, что я вторично чуть не поморозил больную ногу. Погода явно поворачивала к пурге, а мы ползали по торосам вдоль воды и не могли найти перехода. Ногу начало ломить, а сапог сделался твердый, как гипс, это несмотря на то, что в течение последних нескольких часов потеплело на восемь градусов, до -24°. Нога начала "уходить", потом я перестал ее чувствовать. Перед нами раскинулась полынья, ближайшие торосы скрылись за пурговой мутью. Мы, с предвкушением близкого отдыха, поставили палатку, и я принялся сушить над примусом левый сапог. Хорошим признаком высушивания вещей всегда являлось наличие пара. Но сапог не парил. Во-первых, в нем была соленая морская вода, во-вторых, его стенки были заблокированы тончайшей фольгой, которая держала воду. Сапог стал теплым, с не защищенных фольгой торцов на горящий примус капала вода. Славка сказал, что воду нужно выбивать, и я выскочил на улицу и стал долбить сапогом о передок нарт. Летели брызги, по пластику текла вода, которая тут же замерзала и разлеталась осколками льда. Я колотил беспощадно и долго, с какой-то жадностью, как будто навсегда избавлялся от тяжелого недуга. Вечером, когда я начал перебинтовывать ногу и, как всегда, запачкал кровью Славкин спальник, он вдруг предложил мне заменить стерильную салфетку на туалетную бумагу. С этих пор я считаю, что у нашей медицины дела идут не так как надо еще и потому, что туда не пришли хорошие мозги. Миллионы людей, попадая на перевязку, всегда проходят через экзекуцию, когда хирург не моргнув глазом отрывает повязку от раны, да так, что ваши глаза вылезают из орбит. Это потому, что бинт армирует рану и, как в хорошем цементе, застывает внутри корки. Гениальность Славкиного предложения, за которое он никогда почему-то не получит Нобелевской премии, состояла в том, что туалетная бумага втягивала в себя то, что должно уйти, но при этом не вела себя по-зверски, как бинт. День космонавтики 12 апреля 2003 года стал знаменателен жизнеутверждающим высушиванием канадских ботинок и большим рывком в медицинской науке. И еще: колбаса, сало, сыр и масло стали резаться ножом при температуре -30°. Спальники изменили свое поведение и тоже стали значительно суше при этой температуре.

И еще одна интересная деталь: примерно к середине пути мы стали тратить на обед ровно два часа, минута в минуту, от прихода на место и до выхода. При этом мы не смотрели на часы, просто каждая операция занимала вполне определенное время, ни больше, ни меньше. Все делалось автоматически, в оптимальном режиме экономии времени.

Слава: "14 апреля. 42-й день. Температура -20°. День опять очень тяжелый, сумбурный, полный моральных трудностей. Вечером уже трудно вспомнить, что было утром. Потеплело, переросло в пургу. К середине дня вышли в адское место. Глыбы льда размерами от холодильника до тепловоза ограждают реку Неву с крупными и средними "пельменями". Скорость на этом участке 200 метров в час. Через Неву перебирались еще час. Без лыж, рискуя провалиться. Окончательно доломал "манюню". Хотел даже в горячке ее выбросить, но удержался. Вскоре второе адское место. Пошел в обход, провалился и упал. Слышал хруст, лежу и боюсь вытаскивать лыжи. Медленно вынимаю - носок полностью обломан (тот, который я выпиливал из ярлиста). Я чуть не разрыдался. Почувствовал, что это начало конца. Еще более 400 километров, а идти не на чем и чинить нечем".

Монотонная, изо дня в день работа на фоне одних и тех же декораций не вызывала глубоких мыслей, мысли вообще ушли, как бесполезное, не помогающее делу занятие. Но, чтобы заполнить эту пустоту, мозг запускал непрерывную ленту знакомых лиц, которые сменяли друг друга, позволяя себя рассматривать. Освобожденное подсознание выталкивало все новые, давно забытые картинки из детства. Я слышал звонкие, отчетливые голоса и различал тонкие оттенки забытых индивидуальностей. Звучали песни тех лет, и я начинал петь весь этот длинный, накопленный жизнью, а после десять раз забытый репертуар. Но, наверное, ничто не забывается до конца. Сегодня хорошо шла песня "Течет Волга". Я сразу же вспоминаю зимний простор Иртыша и большой, поросший коричневым ивняком остров, лежащий почти напротив городка нефтяников, куда мы с папой и моим другом Сашкой Пушкаревым, таким же пацаном, шли по заснеженному льду, с луками, охотиться на зайцев. Был такой же, как и здесь, солнечный день, на белых просторах широкой, лежащей подо льдом реки. Первые в моей жизни белые поля без края и конца, ставшие в дальнейшем началом матерого туризма. Напевшись вдоволь "Течет Волга" и насмотревшись зимних картинок из своего детства, я вслед за песней "Ох ты рожь, хорошо поешь…" переношусь в лето, в село Полтавку Омской области, к бабушке. Вот где была настоящая, никогда уже не повторившаяся в той же степени Воля! Пацаны, взрослый велосипед, отданный в твое полное распоряжение, скачка на Сухую балку на питомницких конях, без седел, в жутком, но желанном порыве, рыбалка на озере бреднем, который мы тащили в густой траве по колено в воде… Эти песни хорошо подходили для последних переходов, когда ноги уже еле передвигались.

Середина апреля

В нартах не более 70 килограммов, но мучения, которые мы испытываем, передвигая их, больше, чем в самом начале пути. Это, конечно, связано с тем, что пошли поля и началась откровенная рубка за Полюс. Если в марте у нас все было впереди, и мы просто шли, не утруждаясь расчетами времени, слепо ломились через торосы, особо не считая километры, то сейчас у нас были вполне конкретные параметры и ясные оценки наших перспектив. В феврале мы преодолевали двухсоткилометровую полосу торошения, созданную при навале дрейфующих льдов на береговую кромку островов Северной Земли, и оправдывали свою низкую скорость этими препятствиями. К середине апреля мы оставили за плечами пятьсот километров пути и две третьих всего времени. Пошли поля, зовущие к бегу, осталось только бежать. Но мы ползли. И даже такое медленное передвижение давалось тяжело. 15 апреля на одном из перекуров я вытащил из нарт внутренний вкладыш своего спальника, который стал вдвое тяжелее и оставил его на льду. На следующее утро та же участь постигла пятизарядный карабин "Сайга", из которого с момента его изготовления на Тульском оружейном заводе не было произведено ни одного выстрела. Я положил его на лед и, отогнав Славку от желания все-таки прихватить его, пошел дальше. Так одним махом я облегчил свои сани почти на семь килограммов. Слава был противником такого облегчения. Его сопротивление в этом вопросе говорило о его природной твердости. Он готов был тащить гору полунужных вещей, мучиться, но не допускал мысли о том, чтобы ради физического облегчения запросто расстаться с ними. Однако мои действия произвели на Славку определенное впечатление, так что он тоже оставил на биваке кучку разных, безнадежно ненужных нам предметов: мелочевку из ремнабора, кое-что из личных вещей и свой любимый термометр в огромной пластиковой кобуре, на который я косо поглядывал с самого начала марта. По моим прикидкам, после такой разгрузки он продолжал тащить килограммов восемь ненужных вещей.

Дальнейшие поиски каких-то резервов привели нас к пересмотру режима движения. До сих пор вся работа по передвижению к полюсу делалась только днем, причем эффективность ее от перехода к переходу быстро снижалась по мере уставания. Логично было в середину этой работы, когда начинаешь идти на автопилоте, втиснуть глобальный отдых, например, трехчасовой сон. Славка во время перехода рассчитал схему по минутам и весь светился, когда на перерыве вываливал на мою голову принципиально новый график передвижения. Нечто подобное уже использовалось до нас. Нам стоило идти пять переходов по часу, ставить палатку и, не обедая, спать три с половиной часа, потом обед и опять работа пять часов, затем сон три с половиной часа, завтрак и еще пять часов работы. Получалось так, что, с учетом времени на основную работу, перерывов между переходами, а также временем на установку палатки, приготовление еды, сборы перед выходом, мы могли распределить всю работу равномерно в течение суток. Такой график предполагал двухразовое питание, что было оправдано с позиции экономии продуктов и затрат времени на третью готовку. Питаясь перед самым выходом, мы обеспечивали энергией предстоящую работу. Все было испробовано, и, чтобы ускориться, надо было сделать что-то принципиально революционное в нашей жизни. Минусы такого графика, так же как и плюсы, были очевидны: мы добровольно лишались не только ужина, но и самого приятного времени суток - вечернего времяпрепровождения - и должны были ложиться спать на голодный желудок.

Славка пишет: "17 апреля. 86°40' с. ш. Ветер делает свое дело, нас все время несет на юг. Утром он не стих, дует почти в лоб. Первые два перехода - солнце, потом переменно. На четвертом переходе рельеф испоганился. На пятом - трещина, затем торосы с протаском, силы совершенно иссякли. Пятый переход на 15 минут сократили. Иду как зомби. К обеду прошли 8,33 км. До СП 358 км. Идем с этим дрейфом со скоростью 2,15 км/ч. В обед отрезал еще кусок от спальника. На пятом переходе сильно окоченели руки, не согрелись и во время 30 минут сна, только после еды - видимо, сильно истощились. После обеда, на втором переходе уже зомби. Правда, к вечеру восстановился. Поля тяжелые, сплошные торосы, непонятно, куда идти. Предложил Гере сменить тактику - спать 3 часа через 12. Остальное работа. Экономим продукты и время обеда".

Картина окружающей нас природы почти не менялась, но в апреле вместо привычных гектаров всторошенного льда пошли торосы в линию. Это была ломаная линия по месту столкновения двух полей. Торосы этой линии были разной высоты и проход через этот "забор" был, как ни странно, около самых высоких торосов. Часто он был идеальным, в ширину наших нарт, и через него мы видели кусок следующего поля. Славка быстро насобачился отыскивать проходы в заборе, уверенно шел в сторону могучих исполинов и в последний момент юркал в открывшийся проход. Интересно было наблюдать за Славкой, когда он упирался в непроходимую трещину. В этот момент мне казалось, что он увеличивал скорость и некоторое время просто летел на лыжах вдоль трещины, к месту предполагаемого перехода, который чувствовал интуитивно. Нетерпение не позволяло ему тратить драгоценное время на движение не по меридиану. Но, перейдя через трещину и взяв курс на север, он как бы успокаивался и шел размеренно, помахивая слева направо своим рюкзаком-чемоданом.

Идут поля - бесконечная белая арена, и, чтобы избавиться от необходимости ежесекундно сопротивляться, я пробую уйти в песни. Любимые, в основном быстрые мелодии не подходят - мои ноги и руки дирижируют слишком вяло. Вот уже целый месяц с началом движения в моей голове неизменно появляется одна и та же прекрасная мелодия. Взбудоражив меня, она легко улетает к моему дому, порхает в комнатах, где живет моя семья, я вижу всех, они что-то мне говорят. Потом она тут же, без переходов посещает мое детство, присаживаясь бабочкой на цветок, и тогда я вижу все так же, как видел много лет назад; чувствую запахи, ощущаю прохладу лета, интонации сплетенных в волны слов. Это песня, наверное, на английском языке, она не отпускает меня почти весь путь от мыса. Не зная слов, кроме одного, я перебинтовываю ногу и мурлычу мелодию. "Филин!" - восклицает Славка. Действительно, это единственное слово песни, которое я знаю и знаю его перевод.

18 апреля, в первый день движения по новому графику, при ветре с северо-востока, мы прошли 24 километра и перешли 87-й градус. 19 и 20 апреля мы прошли 31 и 31,4 километра соответственно. Мы были окрылены такими результатами, и Славка даже не мог заснуть, перевозбудившись от успехов. Новый распорядок дня был, несомненно, более удобен, потому что укорачивал кошмар дневной работы ровно наполовину. Теперь, просыпаясь, каждый настраивался всего на пять часов работы, что было, несомненно, проще, чем начинать десятичасовой рабочий день.

Гера: "20 апреля. 87°35' с. ш. 86°51' в. д. До СП 269 км. Вчера вечером вырвал из раны отмороженного пальца какой-то конгломерат мертвой плоти, величиной с кедровый орех. Этот мертвый кусок сидел во мне больше месяца, одним концом он выходил на поверхность, а внутренней частью давил на кость или куда-то еще, от чего возникала основная боль при ходьбе. Сразу же стало легче, впервые не крутился вокруг своей ноги. Жизнь налаживается. До Полюса дойдем, вот только "зашкалим" в май. Это уже чувствуется. Чтобы успеть в апреле, нужен дуровой дрейф на север, дня три-четыре. Это вполне реально, судя по другим годам. Но до сих пор нас постоянно сдувает на юг".

Несмотря на то, что в марте были сильные морозы и путь наш чаще всего лежал через непролазные торосы, сами мы были полны сил, и это выражалось в наших адекватных реакциях и оценках. В суровых условиях марта мы были активны в делах и, тем более, в мыслях. Нас мало что смущало на этом пути, мы принимали к сведению любую обстановку и всегда противопоставляли ей свою силу. В марте мы только и занимались тем, что проламывали себе дорогу через торосы к Полюсу. Это были колоссальные затраты наших собственных ресурсов. Намного больше того, что мы могли восполнить через пищу и пришедшее в апреле понимание того, что МЫ ДОХОДИМ. Силы уходили, и мозг приспособился пассивно наблюдать за программированной акцией нашего передвижения в пространстве. Наши физические перемещения, а главное - наши моральные колебания - затухали. Мозг уже был не в состоянии глубоко копать, цеплять и вытаскивать для рассмотрения свои ощущения. Любопытство, с которым он делал это в марте, исчезло. Движения наши стали медленными, душевные отклики вялыми.

В апреле, несмотря на то, что путь наш улучшился, мы погрузились в новое для себя состояние - проживания как будто в нереальной жизни. Мы не способны были полностью контролировать или, на худой конец, сопровождать осмыслением все, что происходило с нами, мозг уже не оставлял энергии на эмоции, все силы шли на обеспечение только физического перемещения в пространстве. И, словно в подтверждение этому, меня перестали радовать чистые поля. Тогда я еще не понял, что энергию, которая обеспечивала эмоции, кто-то повернул на другие дела. Эмоции ушли и перестали нас волновать. Славка называл это состояние "идти как зомби". Иногда оно было сильнее, иногда слабее, а иногда уходило совсем. Но началось оно со второй половины апреля. Похоже было, что организм отдавал последнее, что имел, а мудрая природа, подтверждая равновесие мира, уносила нас в сторону весны - температура поднялась до -20°, и мы перестали мерзнуть.

Очевидно было, что мы не успеваем на Полюс к 27 апреля, в день, когда Бернар должен привезти туда своих клиентов и, если мы там окажемся, вывезти нас на "Барнео" - в этом случае наше снятие с Полюса было бы для нас бесплатным или, во всяком случае, не дороже той суммы, что пришла на ум адаптировавшемуся в России французу, реально представляющему себе финансовые пожелания самих русских. Последние подсчеты говорили о том, что на Полюсе мы появимся в самом конце апреля или 1-2 мая. В связи с этим надо было начать экономить продукты и сделать запас на два-три дня. Теперь мы откладывали от дневного рациона часть продуктов и за несколько дней скопили увесистый мешок килограмма на четыре с половиной. Постепенно становилось теплее, днем было около -20°, но, ложась на голодный желудок, мы мерзли в своих спальниках. В ответ на это мы перед сном кипятили кружку воды, добавляли туда ложку сахара (так как мед давно кончился) и две ложки спирта, выпивали и ныряли в спальники. Эта самопальная медовуха давала нам несколько минут на то, чтобы заснуть в тепле. Нам явно хватало тридцати литров бензина, взятых к Полюсу, хотя вначале, выйдя на эту цифру теоретически, мы удержались оттого, чтобы взять бензина больше, и не ошиблись, Теперь мы не выключали примус и нещадно палили бензин, после того, как была сварена еда.

Видел экскременты на заструге, наверное, небольшого зверька. Кто здесь может жить, в семистах километрах от ближайшей земли? Эти места враждебны любому существу, кроме медведей. А зверек этот, вроде песца, чем он может здесь питаться? Солеными "цветами"?

Идем, пробираясь, выискивая проходы в торосах. Поднимаясь на заструг, видишь пространство впереди себя, оглядывая его, замечаешь прорежения и намечаешь себе путь от полянки к полянке, стараешься запомнить его, так как, спускаясь с наддува, попадаешь в окружение высоких торосов, за которыми ничего не видно. Выходя к широкой трещине или разводью, если они имеют хотя бы небольшую северную составляющую, идем вдоль него, волоча весь свой груз, или, когда явно видны места торошений, идем к ним, зная, что там наверняка будет переход. Если у разводьев нет ни того, ни другого, мы сбрасываем рюкзаки, отстегиваем нарты и расходимся в разные стороны вдоль полыньи, в поисках перехода. При этом время от времени оглядываемся друг на друга. В хорошую погоду видно далеко, и, если лыжная палка в руке поднята, переход найден.

Последние десять дней апреля

Мои мартовские мечтания относительно того, что, сбросив вес, мы "полетим", не оправдались. В конце апреля пришло истощение, почти полная невозможность идти быстрым шагом. Я не верю этому и пробую разогнаться по твердому фирну - такая поверхность всегда предполагала хорошую скорость передвижения. Скольжение такое, что сани временами скользят даже боком. Я очень стараюсь, когда пробую разогнать свое тело и нарты по этой твердой как бетон поверхности. Но с сожалением вижу, что мои лыжи не прокатываются в длинном беге, а ноги попросту переступают шаг за шагом, и я продолжаю медленно ползти. В нормальных человеческих походах стоит только снять рюкзак и отстегнуть поясник нарт, как тут же появляется необыкновенная легкость, позволяющая тебе бежать на разведку. В конце апреля, однажды упершись в разводье, я, как всегда, сбросил рюкзак, отстегнул нарты, чтобы налегке отправиться на разведку, но не смог сдвинуться с места. Не было сил сделать первый шаг, когда я оказался без груза. Я стоял как столб и не мог шагнуть. Прошло несколько секунд прежде чем шаг этот наконец был сделан. Второй, третий шаги дались легче, и дальше я заскользил, правда, с некоторым трудом, как будто тащил груз. Вернувшись к вещам после разведки, прицепив к себе нарты и надев рюкзак, я пошел, как и прежде, тяжело, но привычно. Только некоторое время спустя я смог объяснить себе этот случай тем, что мозг, изощряясь в поисках резервов движения, отказался давать команду телу на передвижение без груза. Действительно, по большому счету передвижение в сторону Полюса может быть оправдано только вместе с грузом.

Гера: "23 апреля. 51-й день. 88°07' с. ш. 84°19' в. д. Вялость в теле и мыслях. Чувствуется недосыпание. Ветер тот же, но тише. За три часа, пока спали, отъехали на юг на 800 метров. Какой-то калейдоскоп, мелькание картинок: сон, еда, работа, сон, еда… Пять переходов нужно выдать! Это главное. Первый, второй, третий, четвертый, пятый. Не успеваю отдыхать на перерывах. Делаю ломовое вбрасывание в желудок (халва, шоколад). Во время перехода думаю о том, что говорить в "Иридиум", как сбросить вес с саней, как выдержать пять переходов, не потерять темп".

Почти середина 88-й широты. Сколько людей не дошли сюда и сколько прошли здесь в своем порыве на Полюс. Где-то здесь тринадцать лет назад Файнес, этот великий англичанин, закончил свой путь и вызвал вертолет. Наверное потому, что англичанин не может мыслить иначе как по-английски. Японцам в Арктике мешает японский менталитет, иначе чем объяснить четыре безуспешные попытки настырного Мицуро Обо дойти автономно? Корейцы тоже не приспособлены скользить взглядом своей души в согласии с полями дрейфующих льдов. А мы, русские?! Мы да норвежцы. Я иду и кричу Файнесу: "Зачем же ты, полярный волк, взял еды только на сорок пять дней?!!". Здесь, в Арктике, стратегическая ошибка всегда будет иметь свою национальность.

Слава: "24 апреля. -18°. 88°20' с. ш. До СП 177 км. До обеда шли неплохими полями, затем опять уперлись в торосы. За четвертый переход прошли 300 метров. На дежурстве я произвел инвентаризацию наэкономленных круп и супов. Почти хватает на 4 дополнительных дня, скоро перестанем экономить крупы. Полтора дня иду без маски. После обеда пошли бодро, по 3,2 км. Но опять на 4-м зашли в хаос глыб. С первого взгляда кажется, что пройти невозможно. Все забито до горизонта, но прострелить все-таки удалось, даже не снимая лыж".

То, чего я особенно боялся, отправляясь к Полюсу, - капризы моего желудка, - стали доставать меня только в самом конце пути. Более полутора месяцев экспедиции желудок мой посчитал достаточным сроком, чтобы напомнить о себе. На этот случай я тащил в аптеке не меньше полукилограмма замерзшего еще на мысе альмагеля. Желудок мой просто обиделся на то, что его начали набивать два раза в сутки тем же объемом, который он всегда получал за три раза, и решил напомнить, что на нем штук пять застарелых рубцов. Через час после обильного завтрака, когда я на переходе съел добрый кусок халвы, он сделал так, что по телу разлилась слабость, в коленях пошла дрожь, ноги подломились и задница, полтора месяца постоянно мечтавшая сесть прямо на снег, получила эту возможность. Славка упорол в сторону Полюса и теперь маячил на горизонте. Уже несколько дней я замечал признаки несварения после того, как съедал убойную дозу - треть шоколадки, или приходящие по раскладке, совсем убийственные - сало в сочетании с сырокопченым сервелатом. В последнем продукте содержалось огромное количество яда для человека, который беспощадно действовал даже в условиях хронического голода на пути к Полюсу. С этого дня жизненный оптимизм Славки получил глобальную поддержку, потому что всю свою колбасу, корейку, сало и часть шоколада я стал отдавать ему. Кстати, мне кажется, что первая смерть в группе Чукова произошла не только потому, что у Подрядчикова были допоходные проблемы с желудком, а большей частью оттого, что в таких экспедициях предпочитают питаться тяжелыми, высококалорийными продуктами, и желудок с этой нагрузкой не справляется. Я прошел через период сомнений, настоящих волнений и даже испуга, когда понял, что в условиях зимней, силовой экспедиции с необходимостью потребления большого количества тяжелой пищи мой желудок непременно даст сбой, и даже удивил свою семью, когда два раза добровольно сделал гастроскопию и провел достаточно длительное время в разговорах с серьезным терапевтом. Врач удивила меня своим оптимизмом в отношении состояния моего здоровья, обнадежив и как бы благословив на Полюс, что стало решающим моментом перед экспедицией.

Как-то странно, но быстро стал заканчиваться сахар. Первым это почувствовал главный потребитель - Славка. Надо сказать, что в наш век изобилия сахар для Славки был фактором, определяющим состояние не столько тела, сколько Славкиной души, как для большинства людей во время голода - хлеб. Самому мне, возможно оттого, что я начитался умных книжек и несколько последних лет не ел сахара вообще, обходиться без сахара было нетрудно, хотя отец мой разбирался в этом вопросе не хуже Славки и всегда сыпал сахар в чай чуть ли не до половины стакана. Скрупулезный и въедливый в вопросах экономии, Славка ничего не мог с собой поделать, когда вопрос касался белого продукта. Он мог обращаться с ним не иначе, как сыпать из горлышка, поставив бутылку строго вертикально, и даже отвернуться на какое-то время, как бы не участвуя в этом процессе, когда белое блаженство сильной струей било ему в кружку. Я думал, что со Славкой что-то случится, когда после подсчетов остатков и предполагаемого количества дней он объявил, что сахара у нас всего по четыре ложки в день на человека. Ложки без горки. С солью, которая совсем кончилась в двадцатых числах апреля, проблем не началось, мы просто соскребали с молодого льда "цветы" и солили этим снегом свою кашу. Я был приятно удивлен непритязательностью Славки, после того как, набрав мокрого, соленого снега в наш ночной горшок, я совершенно не смутил его этим действием. Я объяснил ему, что два продукта, оба соленые, могут быть положены в одну тару, поэтому было бы неправильно, если бы я, к примеру, насыпал в ночной горшок сахар. Славку это объяснение вполне удовлетворило. Вообще он был молодец в таких вещах, и у нас с этим не было проблем.

Слава: "26 апреля. 10 дней нового режима. 89°00' с. ш. До СП 110 км. Солнце, -18°. Сегодня на втором переходе абсолютно ослабел. Стал часто падать, вставать очень тяжело, хочется лежать и смотреть в небо. После третьего перехода уперлись в разводье. Обход по торосам. Прошли 1,5 км вправо. Идти без ветра жарко! К концу перехода штаны прилипают к тощим ножкам. Вокруг очень красиво и по-весеннему празднично. После шоколадки пошло хорошо, и к пятому переходу опять был бодр. Видели самолет. Он пролетал прямо над нами в сторону Хатанги. Двухвинтовой, с красными крыльями и хвостом. Почему-то мне кажется, что это важно. Пересчитали сахар и сухари. Уменьшили норму сахара до 4-х ложек в день. Вечером выпили медовухи за последний градус, который нам остался. Звонили Николя - автоответчик. Нас тревожит проблема эвакуации с Полюса".

Мы готовились к приходу на Полюс, который кроме морального удовлетворения должен был СРАЗУ ЖЕ принести нам избавление от мучений в виде большого количества жратвы. Поэтому во время последнего разговора с Людмилой я надиктовал ей внушительный список продуктов, которые она должна была отправить на "Барнео" с Инсаровым. Список был такой: гречка и рис по два килограмма, колбасный сыр и вареная колбаса по две палки, шоколад - десять плиток, сгущенка - четыре банки, мешок печенья… Теперь мне было трудно избавиться от навязчивых мечтаний о том моменте, когда на "Барнео" нам вручат посылку с едой. После разговора с Людой эта картина ежедневно прокручивалась в моей голове в разных вариантах, и я мог избавиться от нее только на некоторое время.

Первая треть 89-го градуса, вопреки ожиданиям, оказалась изрыта торосами, перемежающимися разводьями. Нечто подобное было на пространствах 83-го градуса северной широты, но в те морозы разводья жили всего несколько часов, и тогда мы почти беспрепятственно пересекали их по быстро набиравшему толщину молодому льду. Резкое потепление и пришедший тут же ветер оставили нам глубокий снег между торосами и черные реки разводий. Снег не мог задержать нас, за два месяца мы научились тихой сапой разбираться с завалами торосов, зная, что они всегда заканчиваются. Разводья тоже проходились в конечном итоге, но здесь мы затрачивали больше сил в поисках обходов. Нам ничего не оставалось как ломиться через воду. Любая ошибка могла привести к глобальному купанию, что в нашей ситуации было самым нежелательным итогом. Это понималось, но когда до Полюса оставалось меньше ста километров и твой путь перегораживало разводье, ты готов был скорее плыть напролом, чем идти вдоль полыньи в поисках прохода. В этом отношении Славка был более терпелив, я видел, как он начинал метаться вдоль полыньи, как бы сберегая время на разведку, его громадный как сундук рюкзак поворачивался ко мне ребром, и я видел всю фигуру Славки, находящуюся в состоянии полного, всеобъемлющего движения. Разводья томились в тепле под ярким солнцем, мы впервые сбросили с себя теплые одежды. Термометр показывал -12°.

28 апреля. 89°12'. Сегодня видели два самолета. Ощущение такое, что все уже заканчивается или скоро закончится. Кажется, что-то происходит вокруг нас, но мы живем обособленной жизнью, хотя впервые появившиеся самолеты - центральное событие этого дня. Они возвращают нас к действительности, и я думаю, что пора звонить Гамету, он, мягко говоря, давно нас потерял. Разогреваю за пазухой "Иридиум". Славка звонит домой. Катя не на шутку встревожена - звонил Боярский со Шпицбергена, в надежде получить информацию о нас, и сообщил, что "Барнео" снимают, что нас искали вертолетом. Звоню в Хатангу. Гамет просто орет в трубку. Мы понимаем, что нас уже ищут, что "Барнео" снимается вот-вот. Гамет через каждое слово спрашивает наши координаты. Нервы его на пределе. Координат я не даю, но обещаю, что сейчас же позвоню на "Барнео" Леониду Богданову. Он просит не выключаться, чтобы Богданов сам нас достал. Видим, что в мире произошло что-то экстраординарное, касающееся нас со Славкой. Извалявшаяся в грязи Цивилизация одним прыжком настигла нас и обдала смрадом. Вспоминаю свои московские телефонные переговоры с Богдановым - тогда это была жесткая перепалка о стоимости снятия нас с Полюса. Пока ждем звонка с "Барнео", обсуждаем ситуацию. Все действующие лица - и "белые", и "красные" - объединились, чтобы как можно скорее закончить свою полярную тусовку и вернуться домой. Мы мешаем им сделать это немедленно. Славка дает мне какие-то советы, но делает это уже не столь энергично. Он, как всегда, отстранен от финансов и прошлых схем договоренностей. Посторонний звук вторгается в наше пространство. Это ожил "Иридиум". Богданов захлебывается, рассказывая мне, как мы подставили всю авиацию, тоже спрашивает координаты. Называю только широту. Не заботясь о батареях, рассказываю ему свое видение, которое никак не позволяет нам, не дойдя до Полюса, вернуться в цивилизацию. Вижу, что мы оба перешли с вы на ты и тут же соскользнули на понятные всей России выражения. Спутник, висящий в трех километрах над нами, терпеливо посылает в обе стороны тирады, уже не расшифровывая их по техническим причинам и не зная перевода. Разведка боем продолжается минуты три, после чего речь идет о двух днях, которых нам хватит, чтобы добежать. Богданов вдруг произносит: "Хорошо, я думаю, что два дня у вас будет, как у нас пойдут дела с погодой, но вы должны через каждые шесть часов выходить со мной на связь и еще после этого держать "Иридиум" на приеме двадцать минут". Я назвал ему нашу долготу и выключил телефон.

Пока мы разговаривали с Большой Землей, пошла пурга и в голову пришла неприятная догадка, о невероятном повороте Леонида: наверняка на "Барнео", которая дрейфует в шестидесяти километрах к югу от нас, эта пурга уже завладела аэродромом и стала причиной уступки Богданова. Мы влезли, сами того не желая, в большой бизнес и стали занозой в его теле. Было бы наивно рассчитывать на чужое понимание и прощение. По большому счету у нас было около сорока часов на то, чтобы преодолеть последние 82 километра. Но в том состоянии, в котором мы находились после сегодняшнего 24-километрового перехода и переговоров с Леонидом, совершить это было невозможно. Наши мозги через два месяца пути уже с трудом порождали какие-то революционные мысли, но интуиция подсказывала, что мы сможем дойти, если оставим здесь весь груз и пойдем налегке. Здесь я не был уверен в Славке, а точнее - был уверен, что даже перед высокой вероятностью потерять Полюс Славка не преодолеет себя, не бросит и половины вещей.

В эту минуту больших испытаний пурга уже завладела ситуацией над Арктикой. Полынья, которую мы видели впереди себя, когда ставили палатку, скрылась в мутной атмосфере, от этого ее присутствие усилилось и стало магическим. Но хуже самого ветра был свежий снег, непонятно откуда взявшийся в приполюсном районе. Пурга закрыла путь, ветер нес снег, и это было совсем некстати. Я предложил взять с собой палатку без внутреннего слоя, один заправленный примус, литр бензина, продукты на три дня, котелок, "Иридиум" и спальники. Все остальное, как бы это ни казалось невозможным, оставить. Даже этот минимальный вес составлял около 24 килограммов, то есть по 12 килограммов на каждого. Славку раздирали противоречия, его корежило так, что он застонал. Чтобы достичь Полюса, он должен был почти убить себя. Славке было легче умереть, чем расстаться со своими вещами. И он предложил взять мне причитающиеся мне часть, а он возьмет свои 12 и еще то, что не сможет выбросить. В итоге быстрой сортировки Славкин рюкзак стал весить около 18 кило. Быстро и впервые не жалея продуктов, мы приготовили ужин, поели, свернули лагерь и, оставляя на снегу горку наспех брошенных вещей, бросились в пургу.

Близость Полюса, который стал вырисовываться на глазах, мелькание последних событий, весь этот допинг, с которым мы стартовали после разговора с "Барнео", - всё это придало нам сил. Массы свежевыпавшего снега, его скопление между торосами, где мы проваливались как в воду, черные змейки трещин и темно-серые пятна разводий, выступавшие на нашем пути, - весь этот калейдоскоп рывками ложился под наши лыжи. Мне стала понятной простая, в общем-то, мысль: пока свирепствует стихия, вертолет не прилетит. Пурга нарастала, поэтому не могла быстро закончиться, это было первым положительным моментом… Вторым было ощущение объективно непреодолимого, как само время, приближения прихода на Полюс, а вместе с этим - окончания всех наших мучений. И тут я не мог, подобно многим, сказать, что я жалел о скором окончании пути. В отличие от большинства уже побывавших на полюсе, я не жалел, что кончается мир, в котором мы провели почти два месяца и в котором мы еще продолжали жить, но уже со знанием, что этому куску жизни осталось всего несколько часов.

Мы шли в этой эйфории еще восемь часов, нужно было ставить палатку, поесть и пару часов поспать. До Полюса осталось 62 километра. На севере солнце несколько раз уже прорезало серую муть непогоды. Пурга выдыхалась. На нашем пути к Полюсу уже лежали ровные, чистые от торосов поля. Так начинался последний день апреля. Мы не торопились. За последние 32 часа мы прошли почти 44 километра. Мы не могли делать больше того, что делали. Надо было звонить, и это было противоестественно любой минуте, тому миру, что нас окружал. Но звонок был. Богданов сказал, что самолет, который заберет последних людей с "Барнео", уже вылетел со Шпицбергена и будет на Барнео через два с половиной часа. Он все-таки смог добраться до моего горла и, как будто читая глубоко запрятанную в моей голове мысль, произнес ее вслух: "У вас есть страховка, я видел ее в Хатанге, и вы можете идти к своему Полюсу, а мы улетаем отсюда сегодня, все отсюда улетают. Когда вы дойдете, вас будут доставать с Хатанги крупномасштабно, самолет и два вертолета. Вас в любом случае вытащат с Полюса, но знайте, что ваша страховка не перекроет всех расходов. Так что можете идти, никто вам не мешает". Я не стал говорить ему, что пустить в ход страховку я мог только в случае прямой опасности моей и Славкиной жизням, в этом и только в этом случае. Это я обещал русским людям из "Русского страхового центра", это было главным в наших договоренностях.

Через час после этого разговора, мы услыхали густой, нарастающий с каждой минутой гул, а потом в разрезе входа палатки увидели саму стрекозу, пробирающуюся по верхушкам торосов. Это было по наши души. Вертолет выходил точно на нашу палатку, в координатах 89°26' северной широты, 80°28' восточной долготы, которые я продиктовал по телефону сорок минут назад.

Почему мне так не везет? Почему Господь, проведя меня через все испытания, обрывает мой путь в самом его окончании, когда только блеснула впереди звезда, к которой я шел и до которой почти добрался? Почему не дал мне закончить этот путь? Ведь конец его - это и есть тот сокровенный смысл, который нужно было непременно постигнуть. Или я опять ошибаюсь? Дай мне Полюс сейчас, успокоился бы я? Ушел бы навсегда из этого состояния дерзновенного движения к цели? Конечно, нет. Не будет конца этому пути, пока приходят в голову идеи, подобные этой. Отступиться невозможно, это от меня уже не зависит. Глядя на проплывавшие подо мной торосы, я знал, что непременно вернусь сюда, быть может, на каком-то витке своей будущей жизни, когда однажды, проходя на яхте Севморпуть или сплавляясь на плоту по Бий-Хему, как всегда, повинуясь пришедшей вдруг простой мысли, я вернусь сюда с рюкзаком и нартами.

Вместо эпилога

Но жизнь продолжалась. На "Барнео" у нас было минут двадцать на ознакомление с обстановкой, за которые мы со Славкой успели съесть две пачки сливочного масла и шесть килограммов вареной оленины, и теперь, выползая из единственной оставшейся палатки летного состава, смотрели на приземляющийся самолет со Шпицбергена. Все палатки аэродромной службы были уже собраны, оборудование погружено в ящики. Бригада рабочих, сколоченная из интеллигентной элиты, уже забрасывала всю эту груду в фюзеляж. Ноги наши еле шли, ботинки стали несуразно большими и неуклюжими. На ровной дороге нас кидало так, словно мы отправились на бак ставить штормовые стакселя.

На Шпицбергене, где мы сели дозаправиться перед Москвой, в небольшом аэровокзале я увидел свое отражение в зеркале. Такую страшную рожу трудно было создать специально. Но меня испугало не это, а то, что за последние три часа, проведенные нами в цивилизации, я успел пообщаться по меньшей мере с тридцатью людьми, но ни один из них не задал мне самого естественного вопроса: "Что у тебя с лицом?". Мало того, Миша Малахов, с которым мы не виделись лет восемь, узнал меня, продравшись сквозь корки моего лица, и поздравил с победой. Удивительно, что нас поздравляли многие, но у Миши я спросил: "А как быть с оставшимися шестьюдесятью двумя километрами, с этим фактом?"

"Не волнуйся, вы зашли за восемьдесят девятый градус. А это уже Полюс!" - так ответил Михаил Малахов, получивший в 1995 году Героя России за свой, совместный с Вебером автономный переход к Полюсу и возвращение на остров Уордхад….

Здесь же уже две недели, изнывая в ожидании оказии до Москвы, томились корейцы. Они не отходили от нас со Славкой ни на шаг, все время пытливо заглядывая нам в глаза. "Восток дело тонкое" - эта истина подтверждалась.

Прошло еще несколько месяцев. Вопрос, дошли или нет, задается уже гораздо реже. Мы отвечаем: дошли.

Хотя вопрос, конечно, философский, поэтому предоставим его решать другим. Но название книги - "Полюс. Неутоленная жажда", - придуманное проницательной Светланой Олексенко, звучит приговором, жестко и вполне определенно.

И пусть так и будет с тем Полюсом две тысячи третьего года.

г. Пушкино.

Май-ноябрь 2003 г.