Портрет Кровавой графини

© Н. Александрова, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

«И чего мы сюда приперлись? – с тоской подумала Надежда. – Ну вот что мы тут забыли?»

В волнении она слишком сильно сжала локоть приятельницы Милки, так что та дернулась и прошипела:

– Надь, ты чего?

– Того, – одними губами, но злобно ответила Надежда.

Милка поняла все правильно и покаянно склонила голову. Ведь это она сбила Надежду с толку.

Женщины приятельствовали очень давно, еще с тех пор, как работали в НИИ. Милка была секретарем отдела и знала про всех сотрудников все, что вообще стоило знать. Потом уволилась по семейным обстоятельствам – ее неожиданно бросил муж и нужно было искать более денежную работу. Через два года муж вернулся, но обратно в секретари Милка не пошла. Устроилась программистом-надомником, работала спустя рукава, потому что муж, за два года ужасно по ней соскучившись, окружил Милку заботой и нежностью. Таким образом, Милка, сидя дома, частенько позванивала бывшим коллегам, чтобы быть в курсе перемен в их жизни. К Надежде она испытывала особенную теплоту и благодарность, потому что в свое время Надежда Николаевна здорово помогла Милке, когда ту подставили и едва не подвели под криминал[1].

Именно Милка и позвонила Надежде вчера вечером с дурной вестью.

– Надя, Леденцов умер!

– Какой Леденцов? – оторопела Надежда. Она в это время варила черносмородиновое варенье, которое как раз убегало, так что не сразу сообразила, что к чему.

– Надя, да ты что?! – возмущенно возопила Милка. – Всего три года не работаешь в институте, а уже всех сотрудников позабыла! Нельзя же так, в самом деле!

Надежда в это время сняла пенку, помешала, убедилась, что варенье не подгорает, и стала доступна для общения.

– Да помню я Костю Леденцова, – прервала она Милкины причитания, – конечно, помню, только ведь он уже давно уволился, ушел в бизнес, говорят, сильно в этом преуспел… – Она осеклась, сообразив, что теперь ее слова совсем некстати.

– Вот-вот, – по-старушечьи вздохнула Милка, – кому в смерти все успехи понадобятся… И деньги тоже не нужны теперь…

– А что случилось-то?

Толком Милка ничего не знала.

– Позвонил мне Торопыгин, говорит, вроде инфаркт…

– Торопыгин? – Услышав эту фамилию, Надежда ощутила во рту вкус плесени.

Торопыгин занимался в их НИИ общественной работой. То есть это он так говорил, а на самом деле хорош был только в одном: в умении произносить речи по всяким торжественным поводам. В советское время торжества были в основном все политические, и на этом деле Торопыгин собаку съел. Он умел говорить долго и нудно, не сообщив ничего конкретного, а главное – политически грамотно. После перестройки, когда нужда в таких людях потихоньку сошла на нет, Торопыгин переквалифицировался, если можно так сказать, в профессиональные плакальщики. То есть выступал со своими многословными речами на похоронах сотрудников. После того как институт разогнали, Торопыгин пристроился каким-то мелким чиновником, и все очень удивлялись: кому только такой тип понадобился? Не иначе, по знакомству устроили. Или его специфический талант снова оказался востребован.

Надежда терпеть не могла этого насквозь фальшивого и скользкого типа и, когда уволилась из института, с радостью выбросила Торопыгина из головы. И вот теперь он снова возник.

– Да, – продолжала Милка, – звонит он мне и говорит, чтобы я собрала всех, кого знаю, и чтобы мы приходили на похороны. Бывший сотрудник, много лет работали вместе, нехорошо не пойти, надо почтить память и так далее. Так наехал, что я согласилась. Позвонила тебе, да вот еще Валентину Голубеву.

– И что сказал Валентин? – оживилась Надежда. Валя Голубев был ее старинным и близким приятелем, вот уж они друг с другом съели не пуд соли, а целый вагон.

– Расстроился, конечно, сказал, что обязательно придет, потому что Костя хороший мужик был… Так что, Надя, ты тоже приходи.

– Приду, конечно, я его жену знала, Лиду, дочек мы вместе куда-то водили… Надо ее поддержать. Позвоню, соболезнование выражу…

Милка издала странный звук – не то фырканье, не то хрюканье.

– Что не так?

– Ох, Надя, ты не в курсе… Тут как бы не попасть в неловкое положение… Понимаешь, он, Леденцов-то, с той, первой, женой развелся…

– Давно? – ахнула Надежда.

– Да уж года три-четыре. Теперь у него новая жена, молодая, зовут Алиса. То есть теперь-то она не жена… – смешалась Милка, – в общем, приходи, завтра все расскажу.

Сейчас Надежда никак не могла понять, как это она согласилась прийти. Нужно было еще и Милку отговорить, и Валентина тоже. Потому что с самого начала все это мероприятие начало действовать Надежде на нервы.

Начать с публики. Народу было много, и все такие, как Милка выразилась, крутые и упакованные. Мужчины в дорогих костюмах, а женщины уж так разодеты, что непонятно, куда вообще собрались. Одна блондинка была в потрясающем черном платье, весьма открытом, да еще и бриллиантов навесила, как будто не на похороны, а на премьеру в оперу явилась.

Из знакомых не было никого, кроме Милки и Валентина, очевидно, все бывшие сотрудники оказались умнее и правильно посчитали, что здесь без них прекрасно обойдутся.

В конце концов Надежда решила, что перетерпит. Попрощаться с бывшим сотрудником, да и уйти скорее. Но тут появился Торопыгин, громко приветствовал их троих, даже полез к Надежде обниматься. В общем, привлек внимание остальной публики, так что дамы стали коситься на них с легким презрением, тем более что одеты Надежда с Милкой были подчеркнуто скромно – не на свадьбу ведь явились, а на похороны, чего уж тут выряжаться. Надежда сделала независимое лицо и отошла в сторонку, наблюдая.

Публика ей не нравилась хотя бы потому, что никто не проявлял никакого уважения к трагическим обстоятельствам. Все переговаривались, выходили курить, мужчины в полный голос обсуждали какие-то свои дела, дамы оценивали туалеты друг друга.

Одна парочка особенно притягивала взгляд – молодая женщина, вся в черном, в шляпке с вуалью, под руку с мужчиной, тоже довольно молодым, но уже с намечающимся брюшком и неявной лысиной, удачно замаскированной умелым парикмахером. По тому, как бережно мужчина поддерживал даму, как наклонялся к ней с самым заботливым выражением, как изредка ласково поглаживал по руке, Надежда догадалась, что это – новоиспеченная вдова Алиса Леденцова.

Что ж, внешне девица ничего себе – молодая, гламурная, типичная жена богатого человека. А что Константин Леденцов за последние годы разбогател, Надежда поняла, еще не дойдя до траурного зала. Валя Голубев, увидев машины на стоянке возле крематория, только присвистнул: ну и ну… круто!

Чуть сзади безутешной вдовы маячили два здоровенных типа в черных костюмах. Квадратные плечи и такие же квадратные, невыразительные физиономии выдавали в них телохранителей. Ну, все как полагается, даже охранники есть. А этот тип, что отирается рядом с вдовой, какой-то неприятный.

Тип снова погладил вдову по руке, и Надежда увидела у него на безымянном пальце перстень. Вот уж этот перстень идет ему как корове седло! Надежде не очень нравились мужчины, которые носят украшения. Единственное, что она считала приемлемым, – это обручальное кольцо.

– Три года они женаты, – сообщила Милка, которая ненадолго отлучалась в туалет, – детей нет. А этот рядом с ней – Иконников, его заместитель и правая рука. Фирма у Кости крупная была, оборот хороший. Что теперь будет – никто не знает.

– А ты-то откуда все знаешь? – поразилась Надежда.

– А я в туалете с секретаршей Костиной парой слов перекинулась. Вон, гляди, мымра такая в мешковатом костюме…

Милкин палец указывал на блеклую женщину лет сорока с крысиным хвостиком на затылке. Темно-серый костюм сидел на удивление плохо, хоть женщина и была скорее худой, чем полной. Как говорится, не всякая похудевшая корова – газель…

– Да… ну ясно, что красотка Алиса симпатичную секретаршу рядом с мужем не потерпела бы… – пробормотала Надежда. – А чего этот заместитель возле вдовы так отирается?

– Денег хочет, – ответила Милка без сомнения, – все же теперь ей достанется.

– А вот в этом я не уверена, – задумчиво пробормотала Надежда, – у Константина же дочка была от первого брака… как же ее звали-то?.. Маша… Саша… не вспомнить. Так что по закону ей какая-то часть полагается от всего имущества…

– Ну, насчет закона я бы не очень обольщалась, – здраво заметила Милка, – тут, знаешь, свои порядки. Вон погляди на этих мордоворотов – сразу видно, что никакой закон им не писан.

– Да, в общем, какое нам дело… – согласилась Надежда. – А от чего он умер-то?

– Инфаркт. Не то на работе, не то в машине, не успела я точно выяснить, тут в туалет эти две сороки приперлись. – Милка указала на двух дам, усиленно старающихся догнать уходящую молодость. Видно было, что это им пока удается. Если пристально не приглядываться, то еще ничего себе.

Надежда посмотрела вокруг рассеянным взглядом и вдруг увидела молодую девушку, показавшуюся ей очень знакомой. Высокая, стройная, лицо несколько удлиненное, и глаза широко расставлены, что придает взгляду некоторую таинственность… Где Надежда могла ее видеть? Господи, да она же на Костю Леденцова похожа! Ну да, те же черты, тот же овал лица. А волосы темные, Лидины…

Девушка наклонилась к своей спутнице, стоявшей рядом, сказала что-то тихонько. Женщина обернулась, и Надежда с трудом, но узнала в ней Лидию, бывшую жену Константина. Но как же она изменилась…

Лидия была очень худа, волосы, когда-то пышные и темные, теперь поредели и были кое-как заколоты какими-то старушечьими шпильками. Теперь Лида носила очки, которые ей очень не шли. И одежда была на ней такого вида и качества, что Надежда ужаснулась – видно, что женщина давно махнула на себя рукой. Надежда тотчас призвала себя к порядку – нашла время злопыхать! Ну, горе у человека, все-таки похороны мужа.

Не мужа, а бывшего мужа, тотчас поправила она себя. Они уж сколько лет развелись, можно это событие пережить. Тут другое. Видно, болеет Лида, уж больно вид у нее изможденный. И раньше толстой не была, а сейчас прямо как из Освенцима…

«Да она моложе меня на два года, – в панике подумала Надежда, – а выглядит старше на все десять…»

Лида подняла голову, и они встретились глазами. Она тотчас узнала Надежду, потому что бледные губы тронула слабая, едва заметная улыбка. У Надежды кольнуло сердце, до того стало жалко старую знакомую.

Надежда незаметно подошла ближе, и они с Лидой молча обнялись.

– Спасибо, Надя, что пришла… – тихо сказала Лида, отстраняясь, – спасибо, что Костю помнишь…

– Ну что ты, мы же столько лет работали вместе, – голос у Надежды дрогнул, – молодыми совсем начинали…

Костина дочка смотрела на Надежду настороженно.

– Здравствуй, Даша, – сказала Надежда, имя девушки само всплыло в памяти.

– Это Надя, Надежда Николаевна, – Лида несколько оживилась, даже глаза чуть заблестели, – они с папой работали вместе…

– Мы с тобой когда-то на елку ходили… – улыбнулась Надежда. – У меня дочка Алена, тебя постарше…

– Не помню, – сухо сказала Даша.

«И то верно, – подумала Надежда, – не время сейчас для таких воспоминаний».

– Прошу всех пройти в зал для прощания! – раздался голос откуда-то с потолка.

Публика потекла в зал, возле дверей, как водится, случилась небольшая давка.

– Дайте дорогу! – послышался громкий мужской голос.

Слишком громкий для такого места. Надежда инстинктивно шарахнулась в сторону и оглянулась. Дорогу расчищали для вдовы, ее по-прежнему поддерживал тот самый лысоватый с животиком… как его… ах да, Иконников, заместитель. Что характерно, шумел он, а два охранника держались позади и вели себя довольно скромно. Все же похороны, народ вокруг приличный, от кого защищать-то…

Надежду оттеснили от Лиды с дочерью. Иконников, проходя мимо, задел Лиду плечом.

– Осторожнее, – прошипела Даша, придержав мать.

Вдова повернулась к ней, и Надежда даже вздрогнула, перехватив ее взгляд. Вуаль сбилась на сторону, и было видно, что Алиса смотрит на дочь своего покойного мужа с неприкрытой ненавистью.

– Однако… – тихонько произнесла Надежда Николаевна и тут же прикусила язык.

В зале прощания Торопыгин протиснулся сквозь толпу, как бегемот сквозь камыши. Толпа раздалась, и Надежду вытеснили почти к самому гробу. При этом она оказалась рядом с Валей Голубевым. До этого он где-то пропадал, курил, что ли, с мужчинами. Надежда ухватила Валю под руку, чтобы не затолкали.

Тем временем Торопыгин вышел на середину зала, откашлялся, исподлобья оглядел присутствующих и заговорил своим привычным начальственным голосом:

– Мы сегодня прощаемся не только со своим сослуживцем и… родственником, – он бросил взгляд на молодую вдову с Иконниковым и охранниками, державшихся сплоченной группой, – мы прощаемся не только с давним другом и надежным соратником, мы прощаемся с настоящим инженером… с инженером, не побоюсь этого громкого слова, с большой буквы!

В зале повисло недоумение – Надежда была уверена, что все присутствующие, кроме них троих конечно, понятия не имеют, что такое инженер. Хоть с большой буквы, хоть с маленькой. Торопыгин, однако, ничего не заметил и продолжал свою накатанную речь, откровенно наслаждаясь собственным голосом.

– Ну, заведет теперь… – вполголоса проговорил Валя, – любит он поговорить…

– Терпи! – шикнула на него Надежда. – Похороны – это тебе не вечеринка с выпивкой! Здесь главное – соблюсти приличия. Тем более что Костя и правда был хорошим инженером…

– Да терплю я, терплю! – поморщился Валентин. – А что мне, интересно, остается?

Торопыгин тем временем продолжал:

– Помню, как на государственной приемке изделия «Шифоньер» никто не мог включить стартовый комплекс и приемка едва не сорвалась. Но покойный – я имею в виду Константина Михайловича – вспомнил аварийный протокол и сумел включить стартовый комплекс, тем самым защитив честь родного предприятия…

Надежда тяжело вздохнула: кажется, Торопыгин и правда завелся всерьез и надолго. Будет теперь вспоминать случаи из своего боевого прошлого. Впрочем, никто его не слушал. Дамы перешептывались и стреляли глазами по сторонам, мужчины разговаривали вполголоса, кто-то хихикал. Торопыгин грозно откашлялся и заговорил громче, стараясь заглушить все посторонние звуки.

И тут у кого-то совсем рядом зазвонил мобильный телефон.

«Как нехорошо, – подумала Надежда, – приличные люди в театре или на концерте телефон отключают или хотя бы ставят его на вибровызов. Не говоря уж о похоронах. В конце концов, это просто неуважение к покойному и к присутствующим».

Телефон продолжал звонить. К счастью, звонок был негромкий, такой мелодичный перелив, так что слышали его только те, кто стоял близко.

«Да что же это такое, – занервничала Надежда, – ну хоть бы сейчас-то он его выключил…»

Она украдкой огляделась, чтобы определить хозяина злополучного телефона. Однако никто поблизости не рылся в карманах, не пытался найти и выключить свой телефон, хотя многие, конечно, слышали звонок и, как и Надежда, оглядывались по сторонам.

И тут Надежда сумела определить, откуда доносится этот неуместный и несвоевременный звонок.

Звонок доносился из гроба.

А если точнее – из кармана покойного. Слух у Надежды Николаевны был отличный.

– О господи! – выдохнула Надежда, когда до нее дошел этот удивительный факт. Ну это же с ума можно сойти – обрядили покойника в парадный костюм, а мобильник вытащить забыли. Или его нарочно положили? Как скифских вождей хоронили? С конем любимым, оружием, припасами всякими, рабами, женами… мало ли что на том свете понадобится… Ну да, а для современного делового человека, которым был Константин, мобильный телефон – это то же, что для скифского вождя оружие…

– Вот блин! – прошептал рядом с ней Голубев. Видимо, и он определил источник звука.

«Хоть бы кто-нибудь что-нибудь сделал с этим телефоном!» – подумала Надежда.

Торопыгин, однако, ничего не замечал и ничего не слышал, кроме себя, любимого. Он продолжал вещать хорошо поставленным голосом:

– Руководство нашего предприятия в лице меня неоднократно отмечало высокую квалификацию и огромное трудолюбие Константина Михайловича, он был неоднократно удостоен благодарности в приказе и в устной форме…

Наконец мужчина, который стоял ближе всех к гробу – тот самый, который упорно поддерживал безутешную вдову, оглядевшись по сторонам, протянул руку и быстрым движением вытащил телефон из кармана покойного. Первым делом он нажал на кнопку отбоя, и злополучный телефон замолчал.

Надежда перевела дыхание: ну, слава богу, нашелся хоть один решительный человек… Пусть и не понравился ей этот Иконников, а все-таки выручил в трудную минуту. Но все же он какой-то противный. Животик этот и руки какие-то пухлые, да еще перстень носит. Вблизи она рассмотрела перстень четко – на нем был выгравирован цветок лотоса в круге.

В это время произошло еще одно событие, которое отвлекло всеобщее внимание: Алиса, молодая жена… вернее, молодая вдова Константина, грохнулась в обморок. Стояла себе, стояла, не плакала, не рыдала, на гроб не кидалась, волосы на себе не рвала – и вдруг очень изящно подогнула колени и аккуратно упала на руки одного из телохранителей. Ничего, в общем, страшного. Тем не менее все, кто ее окружал, пришли в движение – кто бросился помогать, кто просто, воспользовавшись суетой, отступил подальше от неуемного Торопыгина.

Надежду тоже немного потеснили. Она бросила взгляд на Иконникова, который сжимал в руке злополучный телефон. Его кто-то толкнул под руку, телефон упал на пол, прямо под ноги Вале Голубеву. Валя его не заметил, отступил в сторону и нечаянно поддал телефон ногой. Телефон покатился по полу и оказался у ног Надежды.

«Точный пас, – подумала Надежда, с уважением взглянув на Валю, – прямо что твой Марадона!»

Надежда Николаевна не слишком увлекалась футболом, но такую звезду первой величины, как Диего Марадона, даже она знала.

Телефон лежал у ее ног, и Надежда, повинуясь мимолетному порыву, подняла его. Кажется, никто этого не заметил – все были заняты Алисой и ее несвоевременным обмороком. Даже Торопыгин что-то наконец почувствовал, замолчал и с выражением детской обиды взирал на молодую вдову, которая помешала ему с честью закончить такую замечательную речь.

Короче, все смешалось, публика зашевелилась и, не стесняясь, зашумела.

– Мы прощаемся с Константином Михайловичем Леденцовым! – сказал хорошо поставленный голос из потолка, и тут же заиграла траурная музыка.

Все, включая Надежду, вздохнули с облегчением. Она бросила последний взгляд на гроб перед тем, как закрыли крышку. Собственно, ей удалось увидеть покойника в первый раз, до того плотная толпа не пускала, не давала подойти ближе.

Что ж, это, несомненно, Константин, только очень изменившийся. Если его первая жена сильно похудела с годами, то он, наоборот, здорово раздался вширь, щеки свисали по бокам, и даже в смерти выражение на лице было высокомерное и брезгливое.

Судя по всему, изменился он не только внешне. Надо же, а был нормальным человеком, работящий такой, не скандальный, толковый, приветливый… Говорят же, что большие деньги меняют человека… Да, похоже, что вряд ли Надежде захотелось бы с ним общаться. Ну и не надо теперь…

Гроб уехал вниз, створки подъемника закрылись, поставив точку в траурной церемонии, музыка смолкла, люди потянулись к выходу из зала. Надежда нашла глазами того мужчину, который уронил телефон. От Алисы заместителя оттеснила толпа, он пытался прорваться к ней, но люди не расступались.

У двери снова образовалась давка, и Надежда столкнулась с Лидой и Дашей. Лида была бледна, бескровные губы шевелились, как будто она что-то шептала. Даша выглядела усталой и недовольной, чему Надежда не удивилась. Она улыбнулась обоим и обратилась к Иконникову, чтобы вернуть ему телефон. Пускай он вдове его передаст, что ли, а ей чужого не надо.

– Простите, – начала Надежда, сжав в кармане злополучный телефон, – вы…

Иконников отмахнулся от нее нетерпеливо, он все высматривал впереди Алису и не заметил, как столкнулся с Лидой.

– А вы тут что под ногами путаетесь? – прошипел он.

– Я… – Лида растерялась, ошарашенная таким откровенным хамством, заморгала и попятилась.

Надежда устремилась к ней, чтобы морально поддержать, но тут на пути Иконникова возникла Даша. Она ничего не сказала, но ожгла Иконникова презрительным взглядом. Что, надо сказать, не произвело на него особенного вп…