Посещение мира

ПОСЕЩЕНИЕ МИРА

Его разбудил глухой удар — форточку закрыл порыв ветра. Стекло в окне болезненно застонало. Новый удар, словно потревоженный первым, сорвался с настенных часов и наполнил высоким металлическим звоном темноту комнаты.

«Колокола… Колокольная музыка, — машинально отметил он, улавливая исчезающее дребезжание стекла, вплетенное в звук часового камертона. — Колокола? Откуда сейчас колокола?»

Музыка еще продолжала плавать в темноте, а он уже забыл о ней. Ее вытеснила цепенящая мысль, скорее выбила неизвестно откуда обрушившимся ударом, уже третьим.

«Проспал! Кто поверит?! Не случайно! За дезертира примут…»

Последним усилием воли он попытался приподнять себя. Но тело, отяжелевшее, окаменевшее, будто расколотое этим последним ударом, развалилось на части. Пересиливая себя, он оторвал голову от подушки и, чтобы удержаться, попробовал упереться рукой о стену. Мимо толстых стекол очков проплыли зеленые дыры циферблата.

Час ночи и уже три часа сна.

Он продолжал всматриваться в бездонную глубину цифр, словно желал заглянуть внутрь, чтобы осознать, что с ним происходит. Форточка снова ударила об оконную раму. Он рухнул на подушку. Кто-то невидимый ослабил его нервы, и в ту же минуту тело вновь соединилось в не имеющую размеров глыбу, налитую усталостью. Он провалился в бездну, из которой только что случайно выбрался.

«Еще успею выспаться… Как хорошо, что отпустили раньше».

Он уже три недели работал в трудармии на рытье окопов.

Ели и ночевали в только что вырытых рвах и траншеях. А вчера для их бригады был выходной. На один день в Москву. Сняли на три часа раньше, развезли по домам. Он радовался. Весь следующий день пилил дрова с матерью.

«Как хорошо, что отпустили раньше, — тонул он в боли суставов. — Еще бы разок…»

…Окопы рыжими лентами завертелись, перепутываясь. Музыканты, сидевшие на дне, смешались в кучу. Он потерял свою скрипку и оказался возле арфы, которая придавила его к липкой глиняной стенке. Пришлось подпереть ее лопатой. Сейчас же появился дирижер. В черном фраке, с белой манишкой, этот человек стал бегать мелкими шажками по свежей глине бруствера, наступая на головы оркестрантов и размахивая руками. Фрак схвачен портупеей, на боку болтается кобура, а фалды то взлетают, то змеей цепляются за ноги. Прыгнув с бруствера на дно и обратно, руководитель вдруг повис над его головой и крикнул:

«Арфа! Медленно лопатой! Почему бросаете на четыре четверти? Бросайте на две. У вас прекрасный слух, а вы точно оглохли. Слышите, что я вам говорю? Не хочу из-за вас под трибунал…»

Дирижер схватился за кобуру и выхватил из нее кусок бильярдного кия, расставил широко руки, продолжая кричать:

«Что вы альтистку ищете. Ее нет здесь. Она на фронте. Да, да! На фронте. Вас бы туда отправить. Что вы выпячиваете ногу? Жаль, что хромых не берут в армию, а то я бы вас в первую очередь, минуя все брони. Арфистка с усами! Вам бы юбку по вашей игре надеть… Эй, кларнет, Матвей Осич, почему неверно выдерживаете красную линию окопа? Здесь на октаву выше. Здесь пулеметное гнездо будет!.. Эй, там!»

Волосы у дирижера поплыли вверх, будто он сам тонул в прозрачной воде, и стали сплетаться в одну длинную косу. Фрак надулся и медленно, как шар, гонимый ветром, заскользил вдоль рва над подлетающими к нему полированными языками лопат, увлекая за собой хозяина.

«Делайте что хотите, только не будите до утра. Дайте поспать. Завтра на окопы снова, — сказал он и отмахнулся от болтавшихся над ним фалд. — Поди вон!»

И точно желая скорее прогнать видение, он повернулся на живот и накрылся одеялом с головой.

Стукнула форточка, и, сговорившись с ней, ударили часы, но уже два раза. Все замерло, замолкло в темноте комнаты. Только с улицы доносились чуть слышные далекие звуки, походившие на гул, точно перекликались улетавшие птицы.

В раннем детстве ему нравился запах липового цвета. Он мечтал, что когда подрастет, то залезет на верхушку толстой старой липы, росшей в их узком грязном переулке, на последнюю ветку, где самый вкусный аромат, и долго будет сидеть там, пока не надышится вдоволь. А когда смог добраться до верхушки, беспрерывно шатавшейся даже без ветра, то запаха не ощутил. Не успел. Сорвался и, ударяясь о толстые ветки то боком, то спиной, полетел вниз. Он хотел схватиться за спасительную желтоцветную ветку, попытался даже протянуть руки, но не смог, не хватило сил. Вместо этого, сам того не понимая, он сложил ладони лодочкой и стал повторять, словно молитву, бессмысленные слова: «Пальцы… Пальцы не поломать…»

Лежа на земле, утопая в боли, он почувствовал, что запаха липы уже нет, а вместо него вокруг звучит стремительная, вихрем кружащаяся музыка.

Из больницы он вернулся хромоножкой.

В день его возвращения дворовые мальчишки играли в войну. Они оседлали палки и, вооружившись деревянными саблями, носились с гиканьем по переулку. Радуясь своему выздоровлению, он тоже отыскал для себя длинную тонкую жердь и поскакал вместе с двуногой кавалерией. Но быстро устал и отстал. Когда понял, что не может угнаться, бросил своего коня под забор и поплелся домой. К палкам с тех пор он чувствовал отвращение.

Долгие дни и вечера он не выходил во двор гулять, оставаясь сидеть со слепой семидесятилетней бабушкой. На вопросы матери отвечал только одно: «Там неинтересно».

Осенью, когда с отцом ходили мимо лавок Тишинского рынка, он остановился возле одной и, указывая рукой на скрипку, сказал:

— Купи.

— Тебе зачем? Это ведь скрипка, а не игрушка. На ней не всяк играть мастак, — смеясь, ответил отец. — Ты малец еще.

— Я умею, — уверенно сказал он.

— Болтай меньше… Свистульку лучше купим. Петухом поет. Чего захотел… Скрипку… Если бы ты цыган какой был, — бубнил отец под нос, — бессараб…

У лотка, где продавали глиняные игрушки, отец долго стоял, соображая, что купить, и, узрев размалеванный наган, радостно воскликнул:

— Я тебе лучше маузер куплю. Это товар.

И радуясь своей покупке, отец отправился сразу же в лавку, где продавали на разлив водку, и долго толкался там.

Ожидая его, он стоял у входа, морщась от пивного запаха, и вертел игрушки. Но, не чувствуя к глиняной безделушке даже малого интереса, случайно выронил ее на кирпичные ступени. Собрал измазанные краской черепки и выбросил на кучу рыбных объедков. О скрипке с отцом он никогда больше не заговаривал.

Весной в дом поселили худого болезненно-коричневого еврея-часовщика с семьей. Его жена, маленькая незаметная женщина, почти не выходила во двор, и соседи о ней ничего не знали. Зато их четырнадцатилетний сын Натан сразу прослыл музыкантом, потому что по вечерам ходил куда-то с черным футляром. Иногда в чужие окна прилетали рваные звуки, выхваченные смычком из нежного нутра скрипки.

Он молча следил из своего полуподвального окна за двором и, увидев мелькнувшие ноги и футляр, выбегал и шел следом за Натаном до конца переулка. Оставался стоять там, ожидая возвращения соседского мальчика.

На уроки музыки Натан ходил важно. И тогда его глаза-желуди как-то по-особенному пялились по сторонам. Возвращаясь, лишь нырнув в переулок, этот толстый человечек сразу менялся. Он забывал о музыке. Подбегал к дощатому забору и, держа футляр как обыкновенную палку, проезжался им по тесинам. Изгородь глухо охала от ударов, а Натан геройски шагал дальше.

Он следил за Натаном. А рыжеволосый видел только забор.

Как-то, полосуя ребра забора, футляр открылся, и скрипка упала в грязь. Натан, испугавшись, смотрел на подзаборную жижу и не мог шелохнуться. Затем осторожно, чтобы не испачкать пальцы, поднял инструмент. Но черная жижа расползлась по красным бокам. Парень повертел скрипку, соображая, как с ней поступить, и сунул назад в футляр.

Глядя на Натана и на скрипку, он испуганно задрожал. Снял с себя рубаху, стал вытирать ею инструмент. Рубаха почернела. Долго стирал ее в бочке с водой, ходил в мокрой, ожидая, пока высохнет.

На следующий день, дождавшись возвращения Натана, попросил:

— Дай.

— На, неси.

— Нет. Чтоб играть.

— Чего захотел! Играть! Рубль гони — тогда играй.

Он растерянно посмотрел на Натана, не поняв, чего от него требуют, ибо денег никогда не имел своих, но выдавил:

— Завтра.

— Приходи за сарай. Я буду возвращаться… Лучше утром. — Натан важно надулся.

Он выпросил у бабушки серебряную монету на конфеты и отнес Натану.

Еще много бабушкиных рублей он обменял за сараем на уроки, которые Натан продавал походя, воровато озираясь и спеша.

— Ты тащи еще, — сказал рыжеволосый толстяк. — Я тебе ноты нарисую… На бумаге.

— Не надо ноты… Без нот лучше.

— Ну, полтинник хотя бы.

— Не, — он замотал головой. «У бабушки больше нет», — хотел добавить, но промолчал.

— Как хочешь. Больше не получишь скрипку.

Слепая бабушка, видевшая мир ушами, слушала игру Натана и говорила с завистью, гладя внука по шершавой голове:

— Умел бы ты так… Как бы славно-то…

— Я лучше могу, — бубнил он под нос. Очень хотел, чтобы бабушка услышала, как он играет. Но боялся признаться, куда девал деньги.

Бабушка в ответ только вздыхала тяжело и жмурила невидящие глаза.

В августе бабушка умерла.

Отец и дядья, отцовы братья, вынесли гроб во двор и в ожидании катафалка поставили на две табуретки. Мать все время плакала и гладила старухе лоб, причитая. Соседи высыпали все и молча ждали, пока покойницу увезут. Он стоял тоже у самого гроба и смотрел непонимающими глазами на белые волосы бабушки и удивлялся, почему они шевелятся и почему вдруг стали такими редкими.

Во двор вышел часовщик, толкая перед собой сына. У Натана в руках была скрипка. Они подошли к матери, и сосед сказал:

— Мадам, похороны — это всегда плохо, я понимаю. Особенно такой хорошей женщины, как ваша мама. Пусть мой Натан сыграет. Похороны без музыки — разве ж можно? — И не дожидаясь ответа, ткнул локтем сына. — Слушай сюда! Играй.

Скрипка залезла под пухлый подбородок, смычок стал медленно ползать то вверх, то вниз. Музыка выходила не плаксивая, не жалобная. Никакая. У Натана же лицо надулось злостью, и глаза молили только об одном: скорее бы увезли старуху.

Когда Натан заметил его, радостно задергал рыжими бровями, оторвал смычок от струн и, протянув инструмент, сказал как спасителю:

— На… играй.

Скрипка в его руках вдруг стала большой, тяжелой и горячей. В первое мгновение он думал, что уронит ее. Но, закрыв глаза, чтобы избавиться от страха, храбро опустил смычок на струны. Сначала дважды проиграл ту же мелодию, что и Натан, но она показалась нехорошей для умершей бабушки. И тогда он стал играть другую, которая сейчас рождалась в нем.

Он очень любил слепую старушку за доброту и участливость и очень жалел, что ее больше не будет. Ему хотелось сказать ей об этом и еще о том, что без нее им всем будет плохо, потому что некому теперь утихомирить отца, когда тот будет пьян.

«Как я тебя люблю, моя бабуся», — играл он, перекладывая смычок со струны на струну, и ему казалось, что бабушка слышит музыку и ей легче.

Он открыл глаза. Катафалк стоял у ворот, а два старика в серебрящихся ливреях, ожидая у гроба, тоже слушали. Ему показалось, что люди забыли о бабушке, и от этого стало больно. Часовщик, вытянув руки ладонями вперед, точно уперся во что-то невидимое, зашептал:

— Это же надо такое придумать. Это ж надо. Под такую музыку хоть сам ложись в гроб, мадам. Какой позор, Натан! Какой позор! Это же надо такое придумать. Мишигенэ копф, мадам…

Катафалк уехал, а скрипку забрали.

Через три дня, вечером, к ним в подвал пришел часовщик. В руках он держал черный футляр.

— Вот я принес скрипку, мадам. Ему десять лет, а как он играет, — начал сосед. — Ему она будет лучше нужна, мадам.

Сосед положил футляр на стол, и, сцепив пальцы рук, пятился к двери.

— Мадам, я хочу вам сказать, — он будто оправдывался. — Мой Натан… умрет, как и я, паршивым подмастерьем. Такая судьба. Я хотел, мадам, сделать из него человека, но он… Мой сын… Он обокрал вашего мальчика… За серебряный рубль дать поиграть на скрипке… Обманывать десятилетних детей! Какой позор! — И открывая дверь, часовщик добавил: — Дай бог, чтобы мои внуки меня похоронили так, как ваш сын вашу маменьку, мадам.

Скоро Натан и их семья уехали вовсе.

Мать отвела его учиться музыке.

Если бы не короткая нога, он мог бы сесть за рояль прилюдно, мог бы давать сольные скрипичные концерты. Ему бы рукоплескали залы. Но он сидел в оркестре и одним глазом смотрел на дирижера.

И все-таки было здесь не так уж плохо. Пюпитры, дергающиеся нервные смычки, загадочный свет по вечерам, придающий лицам иногда смешное выражение, а чаще страшное.

Сначала он видел всех, затем только нескольких оркестрантов, которые казались ему симпатичными, но потом все внимание забрали два черных непослушных локона, падавших на лоб альтистки.

Часто он признавался себе, что бегает на репетиции, чтобы смотреть, как подрагивают эти две тонкие спирали…

Потом была квартира с красным абажуром, а потом война…

Он слышал, как мать тяжелыми шаркающими шагами прошла по комнате и сквозь темноту почувствовала, что он спит, не сняв очки.

В этой маленькой комнатке ей ничего не было нужно, но она каждое утро приходила сюда с выработавшейся за годы потребностью что-нибудь поправить: поднять с пола съехавшее одеяло или, как сейчас, снять очки.

Левая щека придавила дужку. Мать дернула легонько за железку и, чувствуя, что толстые стекляшки приросли к лицу, надвинула их на нос и пальцем заправила тонкий прутик за ухо.

Он не прореагировал ни на шаркающие шаги, ни на заботу, потому что давно привык к этому. Утренний приход матери уже был необходим ему. Когда случалось, что она не появлялась в предутренней темноте, он начинал сквозь сон волноваться и настороженно ждать. И если не слышал знакомых звуков, то ерзал, крутился на постели, нервничая. Но стоило зашуршать половицам — снова засыпал.

Когда он впервые ночевал не дома, лежа в чужой постели, услышав шаги, мягкие, стремительные, болезненно почувствовал, что мать стала удаляться от него. Ничего не объясняя женщине, оделся, помчался домой. Там, уже сидя на краю своего топчана, он ждал, что вот-вот мать подымется и пройдет мимо, а он скажет ей, что больше не будет никогда ночевать у женщины. Но она не поднималась.

Он подошел к двери, за которой была мать, и стал слушать. Хриплое дыхание курильщицы звучало ровно, затем прервалось чирканьем спички. Через щель долетел запах папиросного дыма, потом кашель, и все стихло снова, превратившись в шипящий сон.

Циферблат высвечивал половину шестого утра.

Он стоял, несколько сконфуженный всем происходящим. Хотелось вернуться в теплую постель на втором этаже, к черному роялю, красному абажуру и мягким, сладким рукам женщины. Но вернуться боялся скорее не оттого, что близок был рассвет, а оттого, что сбежал.

Улегшись на свой топчан, он стал думать о ней. Захотелось, чтобы женщина пришла за ним сама. Сказала бы сразу что-нибудь обидное и снова обняла своей полной горячей рукой. Этим еще больше разбередил себя, решив, что не пойдет на репетицию, скажется больным. Даже почувствовал, что все его тело стал охватывать жар.

Но скрипнули половицы, зашаркали знакомые туфли, рука дернула за очки, и мать снова удалилась. А магическая сила сразу окунула его в сон. Когда проснулся, первым желанием было скорее мчаться на репетицию. Он сказал себе, что обязательно забежит на второй этаж…

Все это превратилось в домашнее суеверие. Если не приходил к утру домой, день его складывался неудачно. Он объяснил это женщине, и она перестала на него обижаться.

Сейчас материнские шаги предвещали скорое утро, сырую глину окопов. И он заснул коротким и спасительным сном, уверенный, что наступающий день будет хорошим.

…На плоских головах пюпитров белые косынки нотных листов. В оркестре неугомонный шум. Ждут дирижера… И больше не его самого, а зловещего свертка под мышкой — пледа, которым тот обматывается, выгревая вдруг разыгравшийся радикулит. Сверток — черное знамение, несущее с собой злость, раздражительность дирижера, гнев, разлетающийся по сторонам и застревающий в ушах и душах оркестрантов, от которого костенеют руки.

Боковая дверь провалилась в стену. Худой долговязый старик в короткополом мятом пиджаке стал пробираться сквозь оркестр, как через заросли, бормоча под нос приветствия.

Музыканты безгласно вздохнули, не увидев свертка. Хоть какое-то, да облегчение. Последняя репетиция — сплошные нервы. Без пледа чуть-чуть полегче.

— Повторим девятую цифру! — воскликнул дирижер. Он сбросил пиджак, остался в жилетке. Долго мостился на высоком стуле, отыскивая удобную позу, затем раскрыл папку, стал перелистывать страницы. — Девятую цифру! — И отвечая своим мыслям, возразил: — Нет. Лучше финал. Мне помнится… Вчера — без должного понимания.

Белые проволочные брови поползли вверх, освобождая путь зеленому взгляду, и громко упали, заваливая глаза, точно сорвались с гладкой полированной стены лба.

— Повторим финал! — Короткая палочка скальпельно разрезала воздух.

Из бесцветной, бескровной раны брызнула музыка.

Он лишь видел тень дирижера, а все время смотрел на альтистку и, замечая, как от волнения подрагивает ее щека, спрашивал себя: «Как она сыграет?» Глаз ее не видел, но по тому, как тяжело и напряженно держала голову и как скованно скользил смычок по бороздам струн, угадывал все.

«Я теряюсь, — сказала она перед репетицией. — Когда ты не смотришь на меня, мне кажется, что я тебе не нужна».

«Будь спокойна. Думай только о главном. Не обращай внимания на меня. Я всегда с тобой».

«Не могу… Когда мы играли Грига, — зашептала она, заглядывая в стекла его очков. — В прошлом году… Помнишь? В Ленинграде… Ты совсем не хотел смотреть на меня, и я…»

Когда она не чувствовала его взгляда, начинала нервничать, делать почти неуловимые ошибки. Стоило ему углубиться, раствориться на мгновение в музыке, как дирижер, уловив ее сбой, останавливал оркестр и начинал выговаривать концертмейстеру и ей, превращая замечания в невыносимую пытку. Стараясь спасти ее от гнева дирижера, он почти не сводил с нее глаз. При этом сам все делал машинально.

«Стоп! Стоп! Стоп-п-п!» — безмолвно кричало лицо старика. Палочка нервно забарабанила, отрезая по кускам музыкальную ткань.

— Первая! — крикнул ему дирижер, продираясь зеленым взглядом сквозь бурелом бровей. — Я желал… Я просил больше чувства. Откуда такая скованность в оркестре? Пресно!

Снова взметнулась палочка.

Он попробовал сосредоточиться, отвел взгляд от альтистки и даже прислушался, выхватывая звук ее альта из общего хора. Она вновь фальшивила. Он искоса глянул на старика, стараясь по гримасе на лице угадать — слышит ли тот ее фальшь.

Их взгляды встретились: старик все слышал.

— Стоп! — прозвучало резко. Дирижер прохрипел: — Если альты недотягивают — полбеды, но когда первая скрипка выделывает черт знает что…

Дирижеру казалось, что он читает музыку единственно верно. Игра же первой скрипки, не пожелавшей подчиниться взмахам палочки, прозвучала непочтительной дерзостью.

— Вы нарушаете слаженность оркестра. О чем вы думаете? Как вы не вовремя сбились. Улавливайте мысль. Мы должны с вами быть как единое целое. Наши мысли должны быть одинаковыми, — последние слова руководитель говорил уже всему оркестру.

Старик сделал умышленную паузу и снова, закрывшись бровями, проскрипел:

— Повторим. На две цифры назад! Первая — не самовольничать. И…

Он был рад, что дирижер, приняв его игру за фальшь, стал выговаривать ему, а не альтистке. Он даже улыбнулся…

Всплеск мелодии, и снова разрыв нити.

— Это же так просто! Неужели не понятно, что от вас требуется? — раздраженно зачастил дирижер, снова улавливая отголосок неприемлемого для себя звучания.

Старик вдруг встал со стула, сделал шаг ему навстречу, наклонился, перегибая свое костлявое тело, и, обнажив белый частокол зубов, проговорил:

— Это же любовь. Страстная любовь… Вы понимаете, что такое любовь? Первое трепетное чувство…

Их лица были так близко друг от друга, что на лице дирижера он хорошо различил черные точки. Синяки под глазами так набухли и налились, что, казалось, вот-вот лопнут.

«Мне жаль тебя, бедный старик», — он решил, что не станет ничего делать по-своему:

— Я постараюсь… Я попробую, — согласно кивнул головой.

И не дожидаясь, пока дирижер сядет на место, без приглашения, один, без оркестра он стал играть пассаж. Но душа, скованная мыслью об альтистке отдавала лишь то, что чувствовал и требовал старик.

— Наконец-то! Теперь все вместе. Последний раз… Затем с начала до конца.

Он оделся в темноте, как всегда, нашел на столе завернутые в бумагу два куска хлеба, переложенные ломтиком старого сала. Сунув сверток в карман, вышел в темный холодный двор.

Калитка захлопнулась боязливо, под ногами зашуршал шлак. Осень была сухая. Черно-синие камешки не тонули в желтой липкой грязи.

Он слышал свои шаги и механически вытягивал в сторону руку, чуть касаясь кончиками пальцев серых шершавых досок забора. В темноте он обогнул толстую липу, наступив на выпирающие из земли корни. Он шел как маленький тролль, спешащий до света укрыться в темноту, только без колпака, а в черном ватнике, промокающих сапогах, в большой, падающей на очки шапке. Воздух из ноздрей грел верхнюю губу, и ему казалось, что видит он белый пар своего прерывистого дыхания. Он осторожно ступал на шипящий шлак переулка, чтобы не потревожить спасительной тишины ночи, которая обволокла весь город, прикрыв своей необъятностью улицы, дома, людей, и ожила, превратившись в святое всесильное существо.

Каблуки стукнули по булыжнику. Он замедлил шаг.

Там, впереди, совсем рядом был дом. Во втором этаже за окнами, которые смотрят на улицу, когда-то горел красный абажур, а совсем недавно — стеариновые свечи. Нет, два огарка — один на черном рояле, другой — у кровати. В моргающем свете, со стен смотрели молодые и старые лица с портретов и фотографий в толстых красноватых рамках. И когда рояль звучал, они оживали. Улыбались музыке Моцарта, хмурились и становились серьезными, когда звучал Бетховен. В доме этом он не был целую вечность. В следующий выходной он придет сюда, где его ждут.

Он остановился и сквозь темноту ощутил, что находится у самого дома, как раз под окнами. Он стоял с поднятой головой и смотрел…

— Когда мне было восемнадцать, — заговорила она, высунув голову из-под одеяла, — нет, семнадцать. А может, раньше… Я уже не помню… Я придумала себе, что ко мне на улице обязательно подойдет какой-нибудь мужчина и скажет: «Я стеснялся до сих пор, а вот теперь решился…» Я, конечно же, его прогоню…

— А если бы это был я? — спросил он.

— Тебя я прогнать не смогла бы…

— Я сыграю, — он набросил рубашку и сел к роялю, — Шопена.

Свечи медленно шевелили языками пламени.

Его тень то качалась из стороны в сторону, то разрасталась вширь, заполняя все пространство вокруг, словно она была сама музыка.

Сумеет ли он сыграть Шопена так, как играл тогда, во второе их свидание? Болезненное восприятие ею музыки давало ей возможность очень точно, до мелочей угадывать состояние души исполнителя. Она слышала многих. В концертах музыка у всех выходила взволнованной. Но это было не вдохновение, которым жил Шопен, а волнение музыкантов, разделивших душу между музыкой и публикой. Только очень старые пианисты, давно потерявшие трепет перед залом, приближались в своем прочтении к тому, что чувствовала и переживала душа, сочиняя музыку. Стариков выручал опыт, но угасшая или угасающая страсть клином втискивалась между ними и музыкой и не позволяла дотянуться до вершины звучания, хотя они и были очень близки к этому.

Ждала, чувствуя, что настанет миг, когда она услышит самого Шопена. Она была уверена, что человек, душа которого не переполнена страстью и любовью, не может исполнить Шопена так, как это чувствовала она.

Он играл Чайковского, Листа.

Сейчас она была ему благодарна.

Присев на кровати так, чтобы видеть себя в зеркале, она стала разглядывать свое отражение. Лицо, закрытое вуалью тени, исчезло, а тело глянцево блестело. Хотелось увидеть себя такой, какой видел ее он. Она медленно поворачивалась на постели, подставляя свету плечи и грудь, хватала их отражение в зеркале…

«Мне с тобой хорошо, — она смотрела на него. — Не было Шопена… Был ты!»

Она вспомнила, что у нее когда-то было такое состояние, как сейчас, радостное и бесконечно долгое.

Рояль наполнил комнату звуками, которые не были похожи на обман.

«Что бы я без него делала? Как жила? — думала она. — А если бы он родился через сто лет… Нет! Не мог! Только для меня он в этом мире».

Она ступила босыми ногами на пол, подошла к зеркалу и прижалась к стеклу. Холод обжег.

Только тут заметила, что в комнате стало тихо.

Он сидел, отвернувшись от рояля, и смотрел на нее.

— Мне… так… — Женщина закрыла лицо руками. — Но не могу иначе… Я никогда не была счастлива…

Он повернулся к роялю и снова стал играть Шопена.

Она сорвалась с места, прижалась к его спине.

— Ты самый счастливый человек…

«Есть ли там кто-нибудь? — думал он, стараясь раздвинуть мысленно темноту. — Может, и ее забрали на войну… Санитаркой, медсестрой, поварихой. Сколько женщин у нас на окопах. А может, ее уже нет?! — страшная мысль хлестнула волной. — Вчера бомбили… Надо позвонить. — Он лихорадочно стал шарить по карманам, надеясь найти гривенник, которого, знал, не было. — Возьму у кого из наших. Пока будем грузиться в машины — я успею».

Эта счастливая мысль оторвала его ноги от мостовой и помчала по крутому спуску на площадь.

Опоздать на Трубную площадь упаси бог!

Восхода не было.

Просто серый свет долго стоял на месте, за домами, точно проверяя, нужен ли он здесь, затем чуть навалился вперед и застыл полупрозрачным желе, считая, что и этого будет достаточно, чтобы высветить из темноты черные ватники и длиннополые пальто.

Он разыскал своих окопников. Они стояли в самой гуще людей. Переговаривались.

— Как дома? — спросил его немолодой, но еще крепкий на вид человек. — Что-нибудь новое слыхал?

— Я дрова пилил весь день, дядя Коля, — ответил он. — Машины скоро, как вы думаете?

— Тебе куда-то бежать надобно?

— Позвонить. У кого гривенник найдется? Очень надо. Я вчера не успел.

— Гривенник я тебе дам. — Дядя Коля пошарил в кармане ватника и протянул ему монету. — Только где ты телефон сейчас раздобудешь?

— В магазине, — не понимая вопроса, ответил он, — В магазине на углу бульвара.

— Закрыт твой магазин.

— А на Петровке?

— Это далеко. Сейчас машины подадут. А тебя нет. Завяжи-ка лучше мне палец. Я вчера на кухне управлялся. Задел неосторожно. И Дмитрий Степанович задерживается. Тяжко ему без жены. Хоть бы она умерла не в такое тяжкое время.

К ним протиснулся толстяк, укутанный женской шалью.

— В последнюю минуту выскочил. Трамвая ждать не стал. Прямо забыл, что идти надо. Заработался. Всю ночь и вчерашний день писал. С удовольствием устал. В следующий выходной допишу последнюю главу…

— Повзводно, ротно становись! — разлетелся над площадью приказ.

— Вот и наш капитан объявился, — сказал дядя Коля. — А ты звонить побежал бы.

Казавшееся бесформенным большое скопление людей тихо и быстро построилось в шеренги, образовав длинную, в четыре ряда колонну.

Перед строем вышел капитан, короткий, схваченный в талии широким ремнем. Долго молчал, переминаясь с ноги на ногу, а затем тихо произнес:

— Немец пошел в наступление.

Капитан всегда говорил много и долго. Но сейчас его короткие рубленые слова эхом повисли над площадью, и люди вдруг почувствовали, что этот человек со шпалой в малиновой петлице говорит о неотвратимой беде и говорит правду.

«Кто дал ему власть и силу говорить так?» — подумал он и даже съежился, будто пронизанный неожиданным холодом.

— Равняйсь! — уже твердо скомандовал капитан. — Направо! Первая, вторая, третья роты — прямо. Остальным — прямо и налево в переулок! Шагом…

Ряды зашатались и, пытаясь чеканить нестроевые шаги, двинулись по бульвару.

Когда колонна пересекла Садовое кольцо, к нему подошел капитан и спросил:

— Ты, кажись, из филармонии? Запевать можешь?

— Я не… — испуганно возразил он, болезненно почувствовав, как все будут смеяться, услышав его слабый голос. — Я в оркестре …играю. Могу на рояле…

— Жаль. Очень надо бы сейчас, брат.

— А машины когда будут?

— Вот как раз, пока машин-то нет, песню бы. — Капитан быстро пошел догонять голову колонны.

Долго шли молча, но затем оживились, и сама колонна разбухла, разъехалась по сторонам, вытянулась. Обгонявшие машины злобно сигналили и, рыча, объезжали идущие шеренги, заползая на тротуар.

Его соседи вполголоса разговаривали. Толстяк, укутанный пуховой шалью, беспрерывно жестикулировал и толкал то его, то дядю Колю.

— Интересно, мы будем там же работать, где и позавчера, или на новом месте?

— На новом, по всей видимости, — ответил дядя Коля. — И где-то близко, раз машин не дают. Пеши далеко не протянешь.

— Да, верно ведь… А десять дней назад Орел сдали. А у меня там сестра, знаете ли, с малолетними детишками…

— Послушайте, Дмитрий Степанович, вы же Вебер! — словно спохватившись, произнес дядя Коля.

— А почему, собственно говоря, вас это удивляет?

— Выходит, вы немец.

— Выходит. Немец против немца? В Россию мой прадед пришел в утробе матери. Я уже десятый Вебер, а отец мой кочегаром был на «Варяге»…

— Мой сын сказал, что вчера всех немцев выселяли. Он по квартирам ходил. А вы… — дядя Коля неловко запнулся.

— Наверное, и ко мне приходили. Но я у товарища ночевал. Дома одному неуютно. А считать меня немцем — абсурд. Пушкин тогда вовсе не русский, а эфиоп. И дело не в национальности. Гёте и Шиллер — немцы… Но я иду воевать против смерти.

О чем говорили соседи дальше, он не слышал. Стал ловить ритм шагов колонны, и в голове начала рождаться мелодия, мощная, как гром, пронизанная огнем. Музыка становилась все сильнее и зримей. Поглощенный сладостным, завораживающим потоком звуков, он так увлекся, что не заметил, как отстал.

— Подравняться!

Он словно проснулся. Огляделся по сторонам и, обрадованный тем, что никто не видит его, запрыгал догонять колонну.

— А мой приятель в ополчении, — тихо говорил Вебер. — Мы в военкомат ходили. Его взяли. А меня вот… Что будет, если Москву возьмут…

— Выбросьте вы наконец эти мысли из головы! Это где такое видано, чтоб Москву сдавать. Вот одно плохо — отступаем, — сказал дядя Коля. — И главное — почему?

— Это вечный вопрос для России. Кто-то из немцев, не то Бисмарк, не то Вильгельм, сказал, что мы, русские, медленно запрягаем, но зато быстро ездим. Или что-то в этом роде. Точно не помню. Так надо же всю страну запрячь. — Вебер сжал кулак и дернул видимую ему одному вожжу.

— У меня чувство неуверенности родилось еще с того момента, когда подписывали пакт… Какой-то он слишком выгодный был… И все хорошо. Чего-то он нам сулил, иначе мы бы его не подписывали. Да вот не вышло.

— Что теперь судить. И вообще лучше об этом… — Толстяк метнул настороженный взгляд по сторонам.

— Да, но кто-то же должен нести ответственность. Хоть моральную. Ну хоть какую?

— Разберемся после войны…

Путь колонне пересекла другая — красноармейцы на лошадях тянули пушки. Желая получше разглядеть, что делается впереди, он выскочил на тротуар и увидел перед собой сберкассу.

«Можно позвонить. Там, наверное, есть телефон».

Взбежал по ступенькам, резко толкнул дверь и зачем-то сказал в пустоту почти темной комнатки:

— Я только позвоню. Ему никто не ответил.

Монета утонула в стальном ящике, а в трубке послышалось хрипение и свист.

Он бросил трубку на рычаг и окунул голову в маленькое окошко в стене.

Там, у зарешеченного окна, сидела девушка в зимнем пальто и сером пуховом платке.

— Денег не выдаем, — сказала она, заученно не обращая внимания на посетителя…

— Мне… По гривеннику… Позвонить. — Он протянул пятирублевку.

Круглое лицо посмотрело недоумевающим взглядом.

— По рублю могу. А иначе — никак.

— Гривенник! — Бумажка нервно дрожала в его руке, и он чуть ли не до плеч пролез в окошко.

— Сейчас гривенники? С луны свалились?

— Я вас не понимаю. Мне нужно позвонить. Пока мы стоим. Мне очень надо. — Он стал еще сильнее волноваться. — Гривенник, десять копеек… По… По… нимаете… з… з…вонить.

— Нет их уже давно. Как война началась — пропали. Сразу. Меди могу насыпать.

— Но… Как пропали?

— Все монеты, которые белые… Думают, что в них есть серебро… Вот и прячут. Война. А там кто знает, что будет.

— Да. — Он бросил испуганный взгляд за окно на колонну. — Как же так? — И растерянно спросил: — А как быть?

— Ой, я вас знаю, — уже лицо девушки появилось в окошке. — Вы… Я вас хорошо знаю… Это вы тогда… Я в первом ряду сидела… На концерте. Меня тетя с собой взяла. Она в театре… Артистка. Вы — первая!

…Первое отделение прошло спокойно. Исполняли старое, хорошо заученное. Дирижер на ошибки реагировал лишь взмахами бровей.

В антракте старик подошел к нему и, ухватившись длинными костями пальцев за локоть, просительно прошептал:

— Смотрите внимательно на руку. Ритм… Ритм… Все сейчас зависит от вас…

Говорил медленно, будто хотел, чтобы каждое слово въелось, прилипло и на всю жизнь. И голос звучал непривычно заискивающе и от этого был еще более неприятным.

«Что с ним? Он такого никогда не позволял себе. Почему упрашивает, умоляет? Должен требовать…»

Он вдруг почувствовал, как по телу покатилась горячая волна. Лицо запылало, а руки нервно задрожали.

«Почему я раньше не догадался? Как это могло случиться!»

Захотелось освободиться от пальцев дирижера и подойти к альтистке, но старик не отпускал, все говорил, говорил. Только после звонка, направляясь в оркестр, он тихонько прошептал ей:

— Что-то происходит со мной. Но ты не реагируй. Считай, что я… я смотрю на тебя.

— Я боюсь, — испуганно ответила она, глядя в его отрешенные глаза.

Палочка вспугнула звуки, и они, как птицы, полетели в зал.

Мгновение его скрипка заученно следовала за дирижером, а он выхватывал из общего хора звук ее альта.

Скованное напряжением лицо дирижера ясно и четко выдавало мысли: господи, лишь бы не сорвалось. А глаза просили, умоляли.

«Задумал ты недоброе, — вдруг прочитав мысли дирижера и словно прозрев, с ужасом подумал он. — Не догадался я раньше. Мне было не до тебя. Здесь не так. Сейчас это ложь!»

Его мысль побежала быстро вперед по музыкальному тексту, как бы пытаясь увидеть то, что было скрыто, и, еще не достигнув конца, вернулась, убедив его в правоте.

«Но зачем? Ведь этого нет! Нет здесь никакой радости и фальшивого счастья. Здесь буря! Тревога! Человеческие муки!»

Он взглянул еще раз на дирижера, желая увидеть на его лице хоть намек на то, что сам увидел и почувствовал. Но лицо, суровое, властное, только требовало, чтобы никто из музыкантов не осмелился ослушаться, уйти в сторону.

Еще раз, как перед роковой минутой, он прислушался к звуку альта, бросил взгляд на альтистку и, подчиняясь не себе, а высшей воле, окунулся в новую музыку.

Он слышал рев стихии и смерти, безудержной и готовой разлиться во всю ширь, разрушить все. Поток подхватил его и, ускоряя свой бег, понес. Волна подбрасывала на самую верхнюю точку гребня, откуда он видел вокруг светлое, залитое солнцем пространство. Это был лишь миг. Затем разверзлась пучина, бросая его в бездонную пропасть.

И чем дальше он падал, тем ярче пылали на оранжево-зеленом небе черные звезды, дышавшие потусторонним огнем. Но неведомая сила подхватывала его у самого дна и, в то время когда над ним должны были сомкнуться волны, стремительно выносила вверх, к солнцу…

Он возвратил себе сознание. Вокруг звучала знакомая музыка, но не та, которую репетировали.

«Что с ней?» — испуганно прислушался он.

Альт пел песню стройно, весело и ровно.

Он окинул глазами оркестр. Восковая тусклость лиц исчезла, а нотные листы вот-вот вспыхнут от пламени глаз.

Лицо дирижера стало еще длиннее, брови точно поредели, черные зрачки, огромные, боязливые, источали страх. Руки напоминали сухие ветки. Не имея сил остановить безумную и неподвластную стихию, старик старался угнаться за нею, будто она уносила его душу, оставив ему ненужное дряхлое тело.

Мечи взглядов схлестнулись.

Старик зло молил о пощаде.

В этот непрошеный короткий миг реальности увидел, что не дирижер управляет оркестром, а он. Но тут же ощутил, как музыкантами снова овладевает дирижерская воля, и, не давая развиться ей, утонул в своей музыке, увлекая за собой оркестр…

Зал молчал. Сколько времени? Бесконечно… Но дальний, сначала робкий удар ладоней разорвал тишину, и уже гул летел в оркестр, раскрывая окна и двери, неистовствуя.

Дирижер кланялся.

— Что вы наделали! — восхищенно пробасил Матвей Осипович.

— Я иначе не мог.

— Вас уволят. Мы сразу поедем ко мне. Втроем. Я все расскажу жене.

«Во сне или наяву?» Он не мог осознать своего состояния.

Сладкий обман сна.

— Куда вы сейчас? — спросила девушка, стараясь сама уже пролезть сквозь окошко.

— Окопы роем, — отмахнулся он. — Телефон… А монет нет! Понимаете, мне надо позвонить.

— В кассе нет, но я вам дам свои. Я до сих пор вспоминаю концерт. Я думала, что… вас… с вами что-нибудь случится… Как хорошо, что… вы живы. Вот возьмите. — Лицо ее зарделось от смущения. — Здесь рубль. Наверное, теперь всегда будут играть так… Правда?..

— Дайте мне сдачу. — Он просунул в окошко пятерку.

— Нет, не надо… Звоните…

Он подлетел к аппарату, положил гривенник в отверстие монетного рычага и опустил ее в гулкое пустое нутро.

На противоположном конце молчали.

Слушая гудки, он шептал себе беспрерывно: «Сейчас подойдет… Сейчас. Из коридора не слышно — дверь закрыта плотно. Занята. — Глаза ловили за окном спины товарищей. — Еще немножко… Занята…»

Колонна качнулась и исчезла из маленького, перехваченного газетным крестом окна.

— Деньги забыли! — закричала вслед девушка. — Возьмите!

— Да, да. Но это много… А вы правда были на концерте? Очень страшно все?

— Я сначала боялась. Думала, остановится оркестр, а потом… Бегите!

— Я вернусь и верну вам деньги. Только никуда отсюда не уходите… Я верну.

Улицу стали заполнять люди. Их становилось все больше, и скоро уже две колонны двигались навстречу друг другу. Эта вторая несла и везла домашний скарб, вела детей, сама молчаливая и не глядящая по сторонам.

— Вы откуда? — спросил он у шедшего мимо человека.

Ему не ответили.

— Вы откуда?

— Отсюда. — Молодая женщина с ребенком на руках показала на соседний дом.

— Куда?

— Пока по Владимирке, — ответил уже другой торопливый голос. — А там видно будет.

— Куда успеем дойти, — добавил кто-то.

Среди толпы вдруг выросли две полуторки, на кузовах которых громоздилась мебель. У одной через задний борт свисал ствол пальмы с иглами-листьями. Машины пытались бесцеремонно расталкивать людей, пронзительно сигналя. Но толпа не реагировала. И казалось, автомашины вот-вот сойдут с ума от собственного истерического воя.

Колонну догнали полуторки.

— На машины, поротно!

Ехали очень медленно и долго, все время пропуская вперед по дороге то тягачи с гаубицами на прицепе, то такие же полуторки, груженные доверху ящиками. К вечеру их обогнал даже кавалерийский полк.

Остановились у маленькой деревеньки, когда совсем стемнело. Вдали угадывались силуэты изб. В деревню въезжать не стали — выгрузились на дороге у края поля.

— Командиры рот, ко мне! — скомандовал капитан. — Остальные — вольно!

Все вокруг таилось пустотой. Только несколько деревьев сгрудились вдали и взволнованно шумели, будто готовившаяся в полет стая больших птиц.

Откуда-то из поля, из-под земли возникли люди. Они окружили капитана, и один, должно быть самый главный, беспрерывно указывал то на прибывшую братию, то на поле и деревню.

Капитанский голос вновь построил колонну.

— Товарищи трудармейцы! — звучало твердо, без торопливости и нервозности. — В пяти километрах от нас вторая линия нашей обороны. Может так статься, что уже завтра передовая переместится сюда. Чем быстрее мы сделаем для наших бойцов окопы, тем… Задержать врага! Задержать на неделю, на день, на час. Это, товарищи, означает, что столицу мы сдать не можем. — Капитан сделал паузу, облегченно вздохнул и голосом деловым и мягким добавил: — Здесь со мной ваши новые командиры рот и взводов. Они всем объяснят задачи. Инструмент получите на месте… Товарищи командиры, разойтись по подразделениям.

Крепко заволокло темнотой. Лица не узнавались, а только угадывались тени.

— Шестой где? — прогудела такая тень, подходя к их взводу.

— Тут.

— Рыбаков кто будет?

— Я, — отозвался хриплый скрипящий голос справа. — Рыбаков — я!

— Начнем, стало быть, знакомиться. Фамилия у меня — старший сержант Чуев. По батюшке, как водится на Руси, Трифоном Сидорычем кличут. Годков мне чуток за сорок, а стало быть, имею жену и при ней пятерых девок, не шуми тайга… Кто помоложе и живой в войне останется, прошу не стесняться и к моим девкам сватов засылать… Вот тебе сколько? — Чуев ткнул пальцем в ближнюю темноту, откуда слышалось частое дыхание и кашель.

— Пятьдесят два…

— Не обижайся, отец, не шуми тайга. Темно, не видать… И чуток еще меня послушайте. — Он говорил вовсе не по-военному до этого, и теперь, когда попытался изменить тон на приказной, вышло плохо. — Так как я у вас командиром назначенный, граждане бойцы, значит, над теми, кто у Рыбакова записан, хочу предупредить: без моей команды ничего не самовольничать.

— Товарищ Чуев? — спросил Рыбаков, пользуясь своим еще недавним старшинством. — Люди не ели.

— Товарищ старший сержант… — как-то между прочим уточнил Чуев. — Утром дадут. А сейчас потерпим чуток. У меня с рассвета маковой росинки во рту не было. У кого еще вопросы?.. Значит, шагом марш за мной, не шуми тайга. Ночь короткая, а война длинная. Ночуем в траншее… По-солдатски.

Пахло сырой промерзшей глиной. Морозило.

Он нащупал углубление в стенке — должно, отрытое пулеметное гнездо — и провалился в него, сжался, пытаясь согреться.

По траншее ходили, натыкались на сидящих, обменивались грубыми окриками. Но скоро все угомонились.

Он почувствовал, что кто-то пробует втиснуться к нему в нишу, машинально съежился. Стало тесно, но зато тепло. Человек тяжело дышал махорочным духом и, вдыхая, раздавался вширь и сдавливал соседа.

— Бумажки покурить не найдется? — Он узнал голос Чуева.

— Есть. А карандаша у вас?

— Это завсегда. Как же строителю, плотнику, без карандаша. А тебе зачем?

— Записать. Чтобы не забыть.

— Как впотьме писать-то? — искренно удивился Чуев. — Курить куришь? Я сейчас огонька добуду, тогда и запишешь.

— Я и в темноте могу. Мне чуть-чуть.

— А тебе сколько годков? Поди, не много.

— Двадцать шесть.

— Я чую, что молодой. Щуплый еще. Ничего, за войну нагуляешь. После приезжай к моим девкам свататься. У меня их пять. Выбирай любую. — Чувствовалось, что старший сержант болезненно в душе переживает то, что родил только дочерей. — А ты кто будешь?

— Музыкант.

— На гармошке можешь? А на баяне? — Чуев щелкнул зажигалкой и в мгновение прикурил.

— Могу и на баяне.

— Эх, тебя бы ко мне в деревню этой весной. Сватал мою Настасью, старшую девку, значит, один городской. Он из наших, деревенских, в Калачинск уехал. Там сначала на землемера учился, а потом бухгалтером на фабрике стал. Так такая досада: вот веришь, на всю деревню ни одного гармониста. Одного в больницу повезли, его жеребец копытом тюкнул, а другой, как назло, неделю пьяный валялся. А какая у пьяного музыка — больше наливай. И вся игра.

— Вы бы патефон завели.

— Кого?

— Патефон или граммофон. Пластинки.

— Это ты в Москве можешь патефоны заводить, а у нас на Иртыше чуток только керосин привезут — и то праздник. Во как. А патефоны к нам не возят.

Чуев, как показалось, даже обиделся, потому что замолчал, заерзал на месте, передвинул зачем-то свою винтовку. Когда устроился, спросил:

— Ты на балалайке можешь, а?

— Никогда не играл.

— У-у-у. Какой же ты тогда музыкант! Вот мы в Казани двое суток стояли. Так там на вокзале слепой сидел. В картуз не бросишь, будет играть, как рыночная игрушка — одно и то же, одно и то же. А если кинешь и попросишь что-нибудь для души… Эх, тут он струны пальцами дернет, ногу на ногу забросит и давай музыку выкидывать. Как будто и глаза новые у него вырастают от такой игры. Баба моя в дорогу мне две тридцатки сунула на всякий армейский расход, так я их в картуз и выложил. Знаешь, чтоб братве на фронт не скучно было ехать. Не жалко, ей-богу… Сейчас бы время узнать…

— Половина второго.

— Ты почем знаешь?

— Часы, — он поднес руку к глазам Чуева.

— Вот это да! Не шуми тайга. Сами! Ночью сами время высвечивают. Кошачьи глаза… Нечистая сила… Взял где?

— Отцовские.

— Я в гражданскую, когда Иркутск брали, много у офицерни часов видел. И золотые, и с музыкой, а чтоб со светом… Это хорошо. Ты у Рыбакова?

Он хмыкнул в ответ.

— Вот как здорово! Не шуми тайга. Слышь, про часы молчи, а то в штаб куда заберут. А нам ночью без часов никак невозможно, да и музыкант завсегда сгодится… Ты пиликаешь на чем?

— На скрипке. Могу на альте. На арфе.

Чуев хотел было переспросить непонятное ему слово, но потом передумал и важно добавил:

— И это хорошо. Штука нужная, как и барабан.

Они, не сговариваясь, замолчали, окунулись в свои думы. В его голове стала оживать музыка. Только сейчас она рождалась легкая, почти воздушная. Чуев был занят более серьезной мыслью: играли ли свадьбу у его Настасьи или нет? Ее назначали на спас. Да какой теперь спас, когда всех мужиков повезли на фронт, даже музыкантов… По войне Настасье лучше быть дома. С матерью спокойней.

Из-за пелены облаков пробивалась полутусклая луна. Глядя на бледное пятно, казалось, что это умирающее дитя Вселенной смотрит последний раз на землю. У луны был болезненный вид.

В ночи без звезд слышен был только ветер. Он где-то вдали продирался сквозь сухую подмерзлую траву и, добравшись до деревьев, стоявших особняком среди поля, начинал путаться в ветках, пытаясь сорвать пожухлые последние листья. И от каждого, даже слабого порыва все в окопе вздрагивали, настораживались.

Перед рассветом ветер разогнал тучи, и на небе появились выгоревшие за лето звезды. Утро началось весело: из-за рощицы, что зловеще шумела ночью, показался красный ломоть солнца, и над полями, над самыми деревьями повисла белая морозная пыль.

Он почти не спал, ожидая шаркающих шагов матери. Из дремы его вывел предутренний холод.

Рядом, перегородив собой окоп, спал человек в огромных сапожищах, расстегнутом темно-зеленом ватнике. Глядя на позу, в которой тот лежал, можно было подумать, что это переломившееся толстое бревно. Шапка-ушанка съехала на нос. И как ни старался он разглядеть лицо соседа, кроме широких скул, перехваченных тонкими губами, и утиного носа, поддерживавшего треух, ничего не видел.

Взглянув на этого великана, хотелось сразу чуть отодвинуться, просто так, на всякий случай. Чуев спал, сопя под нос громко, с посвистыванием. Его поза, расстегнутый ворот гимнастерки выдавали в нем человека, не привыкшего к тому, что называлось войной. От него шел теплый мягкий дух, как от остывающей домашней печки.

Почувствовав, что его внимательно рассматривают, Чуев открыл глаза, удивленно посмотрел на толстые стекла очков и спросил, не меняя позы:

— Это у тебя часы? Сколько набежало?

— Скоро восемь.

— Проспали. Так мы, музыкант, если спать будем, то войну никогда не выиграем. Небось немец уже к самому окопу подполз, не шуми тайга.

Чуев не спеша поднялся во весь рост и прошелся по траншее, заглядывая в лица людей. Торчал из земли, точно его вкопали по плечи.

Внимание старшего сержанта отвлек стремглав бежавший по полю серый заяц.

— Немца еще не видал, а уже драпает… Под трибунал косого… — пробасил Чуев и, повернувшись к бойцам, скомандовал: — Подъем! Боец Рыбаков, пошлите человека к командиру саперного батальона капитану Ахметшину — о жратве побеспокоиться. Выполняйте! — Старший сержант улыбался. — А мы, ребята… Хотел сказать — девчата. Вчерась их тут было как цветочков на лугу… А мы — хватайся за кирочки и лопаточки. Начнем закапываться. И быстро. За сегодня углубим эту траншею и начнем новую. Там, где колышки забиты… Может, кто из строителей имеются?.. Нету. Ну, а инженеры какие? Вот вы, папаша, кто будете?

— Филолог, — ответил Вебер.

— Чегой-то я таких по нашему делу и не припомню. А ты?

— Парикмахер. — Дядя Коля ударил палец о палец, изображая ножницы.

— Тогда за дело.

Все пошло привычно, словно и не было выходного.

Он рубил киркой глину. Дядя Коля добирал за ним большие мерзлые куски и выбрасывал на бруствер.

Принесли еду.

Накладывая в котелок пшенную кашу, Чуев заметил:

— Кажись, началось.

— Что началось? — переспросил он, присаживаясь рядом со старшим сержантом на свежую глину бруствера.

— Чу, гудит.

Он давно услышал гнетущий гул, который возрастал едва заметно, заставляя подрагивать землю.

По полю вокруг них суетливо забегали машины; танки, по два, по три, откуда-то появившись, перевалили через их траншею и исчезли, словно растворились в надрывном гуле. В разные стороны сновали люди группами и по одному. Ему показалось, что все вокруг заразились одной болезнью, заставлявшей людей беспрерывно делать какую-то работу, не имевшую смысла, потому что не понимал этого беспрерывного движения, казавшегося ему суетой отчаяния.

Над ними закружился самолет. Его надрывное гудение выворачивало нутро.

— Какой бестолковый аэроплан, — сказал Чуев. — Два самолета одной доской перехвачены. Ну, чистое ярмо. А если шкворни повыпадают? Эй! — крикнул самолету и улыбнулся своей утиной улыбкой.

Самолет-ярмо сделал три больших круга и скрылся. Его сменил другой, поменьше, с двумя моторами. Этот вынырнул из облаков и на небольшой высоте стал кружиться над полем, будто выискивал что-то. Затем повернул в сторону окопов и с диким ревом пролетел над головами. Можно было даже различить гофры на обшивке. Вокруг зашумели, стали ругаться, поминая летчика.

Окрики, гул далекой канонады, рев самолетных моторов вдруг перемешались, слились в один. Ему вдруг показалось, что со всех сторон на него надвигаются стены. Ближе, ближе. Черные, в кровавых пятнах. Он испугался и медленно соскользнул в траншею.

— Чегой-то они затевают, не шуми тайга, — сказал Чуев, провожая взглядом самолет. — Эй, музыкант, заснул? Бери кирку.

Он оторвался от глиняной стенки, схватился за деревянную ручку кирки и с силой вогнал в землю острие.

«Почему я трушу? Почему мне страшно? — метались в голове мысли. — Это потому, что я не военный… Не трусил же я перед дирижером. Не трусил и потом, когда хотели из оркестра выгнать… Проклятая музыка… Как я ее ненавижу. Лучше бы я родился глухим. Тогда бы не слышал смерти… Как они смеются надо мной!.. Я не виноват. Я не умею воевать… Чуев умеет… И ему не нужна моя музыка… Она никому сейчас не нужна. Будь ты проклята!»

— Ты чего бормочешь? — спросил Чуев.

— Ничего. Это я так.

Он продолжал колоть дно траншеи и не видел, что все прекратили работу и неотрывно смотрели на горизонт, где небо облепили черные точки, которые быстро росли, приближаясь.

Самолеты летели ярусами.

— Москву бомбить, — голос Чуева оборвался, казалось, на полуслове. Но вдруг суетливо скомандовал: — Работать, ребятки. Это не по нас… Эй, музыкант! Никак заснул? Аэропланы. Ты их не бойся. Они мимо.

Он не слышал Чуева. Мысли в голове перемешались. Страх не отпускал.

«Летят. Бомбить… Там, где дрова… Какие дрова?.. Это гудит на передовой. А если не хватит дров? Мама замерзнет… Почему я не познакомил их… Им вдвоем было бы легче… Я подлец! Обидел дирижера… Нужно было сразу ему сказать, что так играть нельзя… Не подумал… Струсил… И здесь струсил… Я вообще никчемный музыкантишка, если ругаю музыку… Просто трус… Дрянь! Дрянь!»

Он не видел, как от общей массы самолетов отделились шесть и, сваливаясь на левое крыло, ушли в сторону деревни. Они развернулись, затем прижались к земле и стали сыпать бомбы. Летели точно по линии их окопов, кое-где виляя то вправо, то влево. За ними, взрываясь, закипала земля и стелился дым.

— Взвод! Рыбаков! Все из траншеи в поле! В стороны!

«Нет, я никуда не пойду… Не пойду».

Чуев приказал и сам выскочил. Стоя над окопом, протянул руку и достал за шиворот музыканта, который будто окаменел.

Тот ничего не понял. Его все еще трясло, тошнило. Он чувствовал, как все нутро, сорванное с места, поднимается вверх, перекрывая дыхание. Рядом с ним бежал еще кто-то. Потом над головой пронесся рев и сверкнуло пламя…

Первое, что он почувствовал, — странный запах. Воздух пахнул жженой землей, сгоревшим порохом, тлеющим деревом и еще чем-то резким, тошнотворным. Этого последнего он никогда прежде не слышал. Втянул снова глубоко воздух и ужаснулся: пахло горелым мясом.

Этот запах принес с собой стонущую боль в ногах и пояснице.

Он разлепил веки, пропуская сквозь узенькие щелочки серый свет, а когда открыл глаза, то увидел перед собой желтые жалкие травинки, присыпанные комочками свежевырытой земли. Стебельки почти касались стекол очков и от такой близости казались огромными.

«Где я? Где все наши? Почему так тихо?»

Захотелось повернуться на спину. Резко приподнялся на локтях, но боль ответила ему коротким ударом. Когда внутри все утихло, он осторожно перевернулся — сначала на бок, затем на спину. Собственное тело показалось непосильно тяжелым.

В новом положении лежать стало легче, поясница ныла, а в ногах боль утихла. Над головой полз черный шлейф дыма, и так низко, что можно было достать рукой. Кое-где это бесконечное полотнище рвалось, перемешиваясь с серым вечерним воздухом, и становилось грязным.

«Где дядя Коля? Вебер? А где Чуев?»

Он снова приподнялся на локтях и стал смотреть по сторонам. Окоп оказался в десяти метрах. Оттуда, как из только что вспаханной громадной борозды, торчали кругляки берез и выглядывали ноги, обутые в ботинки.

— Товарищ Чу… — он осекся на полуслове, увидев рядом с собой, в метре, Чуева. На зеленом ватнике виднелись вырванные клочья ваты, побуревшей уже. Из-под шапки к земле протянулась темная полоса, похожая на прилипшую грязь. — Чуев, — он хотел еще что-то сказать, но руки разогнулись в локтях, и он снова упал на землю.

Он очнулся и увидал над собой непостижимо высокое небо, кое-где дырявившееся звездами. Луна еще не изошла. Попробовал поднять руку — не сумел. Ее точно прибили к земле. Ног не чувствовал вовсе. И не мог понять, холодно ли ему. Голова лежала на земле, но мерзлой глины он не ощущал. В первое мгновение, когда открыл глаза, сознание было ясным, затем голова налилась свинцовой тяжестью, и эта тяжесть поползла по нему, подминая грудь. В животе вдруг разгорелся костер. Захотелось пить.

Огонь становился все сильнее. Казалось, что он весь уже горит…

Сейчас он понял все.

Перед глазами пробежала удивительно знакомая тень. Он попытался узнать. Но тень исчезла, на ее месте появилась другая и тоже знакомая.

На мгновение к нему вернулись силы. Он приподнялся, почти сел, попытался схватиться за край тени. Край отломился.

— Мама-а! За что?

Он тихо завалился на спину, сложив ладони лодочкой, как в детстве, когда падал с липы.

ЕФРЕЙТОР МАССАЧУЗЕТС

Наказание было обычным. Только на этот раз за двойку по каллиграфии. Мать поставила на колени на гречку, а чтобы не шевелился, привязала бельевой веревкой к массивной ножке обеденного стола, как к дереву. И конечно, на всю ночь.

Измученный, сонный, Миша высидел кое-как три урока и, зная, что четвертый — рисование, никого вызывать не будут, не выдержал, уложил голову на руки и мгновенно заснул.

И видел сон.

…Крутые, поросшие крепкой колючей паутиной боярышника склоны оврагов обрываются с огромной высоты к далекому, сырому и холодному дну, скрытому от глаз серебристыми кронами осин. Эти глубокие трещины начинаются неизвестно откуда. Но сходятся в ближней голубой дали на ровном зеленом лугу, где всегда, и утром, и вечером, и зимой, и летом, чуть приметный для видящего глаза, встает у самой земли комковатый ватный туман. Вдруг налетевший с севера ветер вырывает белесый клок и зашвыривает на небо. А в прогале разрушенной туманной стены видна желто-белая звенящая река и пять больших, с густыми волосами верб, что беспрерывно говорят, глядя на убегающую воду, неразборчивые старческие речи.

По самой кромке оврага на вороном коне плывет всадник. Он в гимнастерке, совсем новенькой, но босиком. В седле, но без стремян. Рядом, высоко подбрасывая худые длинные ноги, семенит большой волк.

И за ними бежит из последних сил стриженый мальчик в тяжелых ботинках, которые тонут в глине. Он цепляется за густую траву, падает, снова бежит. Выбрасывает руки вперед, вот-вот дотянется до черного конского хвоста. Хочет беззвучно окликнуть всадника и волка… Но обрыв уносит мальчика вниз, а всадник, окаменело сидя, плывет вместе с волком над оврагом, лугом и скрывается в тумане.

Ветер снова рвет ватные клочья, блестит река. Исчез всадник, исчез волк. А мальчик падает на куст шиповника и больно ударяется боком о ветку…

Миша плакал во сне. Слезы падали на белый лист бумаги.

— Ты чего? — толкнул его в плечо сосед. — Сейчас будут рисунки собирать.

Миша тяжело поднимает голову. На лбу красное пятно — след правой руки. Он обвел непонимающим взглядом класс и машинально взял карандаш.

«Теперь он мне даже приснился», — подумал Миша.

Провел наклонную линию. Затем стал рисовать всадника. Получилась колода, облепленная множеством коротких и длинных сучков. Чернильный карандаш во влаге слез стал расплываться.

«Он такой? — Миша провел рукой по рисунку. Длинные синие полосы, походившие на негнущиеся прутья, закрыли рисунок. — Он совсем не такой». — Карандаш нервно заерзал по бумаге.

— Ты кого рисовал? — спросил сосед, глядя на мазню.

— Не знаю.

— Опять пару схватишь, — как бы невзначай, налегая на карандаш, выдавил из себя сосед. — Нарисуй чего-нибудь. Ну, то, что хотел.

— Не могу я… Он не такой.

— Кто он? — Сосед посмотрел на Мишу.

Этого всадника Миша видел часто. Когда пропадал в яру. Но во сне увидел впервые.

— Если бы я знал, как его зовут… Я б нарисовал.

— Кого зовут?

— В яру есть охотник. Он на лошади ездит.

— Так ты спросил бы.

— Он не живой…

— Такого не бывает.

— Бывает… С ним волк. Я хочу позвать его и не знаю — как.

— Нарисуй какого-нибудь. Чтоб пару не поставила Нинка… Я же нарисовал самолет, какого не бывает. Давай я тебе нарисую. Какой он, тот охотник?

Миша посмотрел на соседа удивленно. Он мог бы рассказать, но язык занемел и не поворачивался.

Сосед схватил Мишин альбом, перевернул страницу и быстро начеркал такую же колоду, только сверху на ней торчало что-то, походившее на воткнутый топор.

Прозвенел звонок.

— Вот… Сдавай, — сказал сосед.

Миша посмотрел на лист, вздохнул, поплевал на карандаш и машинально замазал рисунок. Закрыл альбом и отнес на стол учительнице.

«В понедельник снова бить будет или на гречку поставит», — решил он, заранее зная, что получит двойку по рисованию.

Сразу после уроков все побежали в школьный двор гонять в футбол. Но Мишу скоро выгнали. Им забили гол. И Димка, самый лучший футболист из соседнего класса, зло показывая зубы, крикнул презрительно:

— Ты почему ножку не подставил?!

— Не мог.

— Я же тебе кричал: «Ножку! Ножку!»

— Я не умею, — с досадой ответил Миша, искренне завидуя Димке, у которого это выходило ловко, красиво, даже торжественно.

— А чего ты вообще умеешь?! Иди отсюда! Из-за тебя проиграли.

«И почему я не умею подставлять ножки? Димка бы подставил. У него получается. Даже в спину ударил бы втихаря. В следующий раз подставлю».

Миша поплелся через заброшенное кладбище к тому самому оврагу. Бывал он здесь каждый день. Отыскивал по кустам птичьи жилища, делал заметки на ветвях и изредка заглядывал в гнезда, где лежали кладки. Но сейчас отказался от любимого занятия. Сел, свесив ноги в крутой обрыв, и стал смотреть вдаль на зелено-темный луг, подпиравший берег реки. Вдали, как сироты, торчали пять стареющих верб. И над всем этим, взгромоздившись на самый верх холма и придавив своей тяжестью землю, высился почерневший, забытый всеми каменный остов Кирилловской церкви…

Миша лег на молодую майскую траву, подпер руками голову и долго лежал молча, слушая долетавшую из зелени кустов ленивую песню какой-то птицы. Плыли над головой белые облака, медленно набегая на солнце. Еще медленней из них, но уже с другой стороны выплывал бело-розовый диск.

День оказался скучным, холодным. Всадник не появлялся. Миша устал его ждать и поплелся домой.

«Скорей бы конец этой школе. Еще целый месяц почти… И штаны опять измазал», — он посмотрел на коленки, поплевал на ладонь и стал затирать пятна.

Как вошла мать, Миша не услышал. Он только почувствовал, что комната наполнилась запахом кожи и краски. Судорожно обернувшись и испуганно раскрыв и без того большие, похожие на два новых пятака глаза, весь сжался, стараясь угадать, что будет делать мать.

— Ты уроки сделал? — тихо, даже ласково спросила она.

— Сделал, — тоже тихо ответил он и подумал: «Сейчас тетрадки смотреть будет».

Мать порылась в своей сумке и достала маленькую книжечку в зеленом переплете.

— Вот. Тебе принесла… Атлас. На работе кто-то забыл. — Книга легла на край стола. — Учи.

Миша не двинулся. Даже боялся пошевелиться.

«Принесла приманку… Это чтобы лучше схватить», — решил он. Подумалось, что мать замышляет что-то недоброе. Весь напрягся, желая не пропустить ни одного ее движения.

Миша никогда не видел эту высокую, широкую, напоминавшую ему доску, вырванную из черного забора, женщину смеющейся или улыбающейся. И никогда не помнил ее ласковой. За каждый неверный шаг он получал подзатыльники, а если приходил в дом с мокрыми ногами или, еще хуже, рваными штанами или рубахой, то… Мать била нещадно, исступленно, точно вымещала зло и от этого, казалось, получала наслаждение. И вслед каждому удару кожаного ремня она выбрасывала по слову: «Уродился… на… мою голову… урод! Все… дети… как… дети!.. Я… на… тебя денег… не на… рабо… та… ю…»

Когда весь дом заполнялся детским криком, кто-нибудь из соседей врывался в комнату, выхватывая из рук ремень, вырывал мальчика и уносил к себе. Только к полночи Миша крадучись возвращался и тихо ложился спать на продавленный диван, делая вид, что сразу засыпает. Тело ныло от побоев, но он терпел и только прислушивался к малейшему шороху, который исходил от матери, спокойно спавшей на кровати.

«За что? За что меня бьют? — И, не находя ответа, начинал беззвучно плакать, мечтая только об одном — быстрее вырасти и уйти из дома. — Вот проснусь взрослым…»

Свою жизнь он разбил на недели, одна из которых была хорошей, другая плохой. В дни хорошей недели мать ходила на обувную фабрику во вторую смену, возвращалась поздно и, увидев спящего сына, не будила его. А пока она была на работе, Миша успевал переделать массу дел и засыпал счастливый, даже не думая о матери. Именно в такие недели он выучился у соседских мальчишек писать и читать, играть в карты и в биту на деньги. Иногда он выигрывал несколько белых монет. Когда набирался рубль, шел в магазин и покупал конфеты «Арахис».

Но счастливая неделя быстро пролетала. Наступал ненужный и придуманный кем-то злым день — воскресенье, а за ним скверная, бесконечная, с похожими один на другой днями плохая неделя, когда мать работала в первую смену. Она приходила с фабрики рано, отыскивала сына и, усадив за стол, заставляла неподвижно сидеть.

«Хоть бы посуду заставила мыть, — подумал он, — или пол драить».

Потом сам принимался за дело. Ползая с тряпкой по крашеным доскам, он внимательно прислушивался к передачам по радио, стал запоминать непонятные, загадочные слова. После, вечером, усевшись за стол, начинал писать их в толстую тетрадь. Однажды мать отобрала ее, прочла и, не поняв ничего, стала бить тетрадью.

— Я тебе покажу — мирор! Видали, что придумал! Кто тебя научил таким словам, сукин сын?!

— Я по радио слышал.

— Я тебе дам — по радио! Я тебе покажу — мирор! Ты знаешь, что это слово означает?!

«За что, — думал он, стараясь увернуться от ударов. — Я сам знаю, что оно плохое. Ему хотелось сказать матери, что оно напоминает ему острый меч, которым кривоносый с длинными усами всадник на коротконогой лошади разоряет птичьи гнезда. — Но почему его нельзя писать?»

Однажды зимой Миша уселся за стол и, включив свет, занялся составлением слов из разных букв. Получались интересные слова. Из соловья вышел ловосей, а из снегиря — ингресь.

«Это, наверное, такая кошка, которая живет в лесу… Нет. В болоте… И плавает», — гадал Миша, находя для слова подходящее значение и глядя в замороженное окно, сквозь которое чуть пробивались лучи угасающего дня.

Вошла мать, щелкнула выключателем и, отвечая на недоуменный взгляд сына, сказала:

— Не такой уж ты грамотей, чтобы при свете писать.

Но приходили самые страшные недели — мать работала в ночную смену. Тогда Мишу целыми днями она держала дома, чтобы во дворе случайно не испачкать рубаху или штаны. И, усевшись у окна, он включал радио и слушал все передачи подряд, выискивая из бесконечного потока только слова, которые несли в себе загадочный смысл, и, услышав, начинал наполнять их только ему одному понятным содержанием.

«Скорее бы в школу, — думал он, провожая завистливым взглядом из окна всех, кто проходил мимо с портфелями. — Им хорошо. Они про всех птиц уже знают… И про все слова…»

Миша надеялся, что в школе ему расскажут, почему птицы поют разными голосами, почему их кошка черная с белым пятном на носу, а у соседских котов шерсть серая с темными полосами, и почему у них с матерью на обед чаще свекла с луком и соль?

Сколько было этих «зачем» и «почему»!

Но вместо ответов в тетрадях стали краснеть жирные двойки. Двойки за опоздание, за разговоры, за нерасслышанный вопрос.

«Ну и пусть… Пусть ставят, — говорил себе Миша. — Пусть ставят двойки, десятки, семьдесят семь и сто, даже пусть двести».

Выписывание палочек без единой помарки вызывало скуку, арифметика с ее пустым жонглированием цифрами без понятной надобности казалась бессмысленной. Игра в биту на деньги была куда более полезной и нужной.

Любил лишь читать стихи. Запоминал сразу. Но и здесь не обходилось без происшествий. Начав декламировать, читал две первых строки, а затем сразу перескакивал на две последних и никак не мог понять, зачем его заставляют читать все.

«Если я стихотворение знаю, — думал он, — то достаточно рассказать начало и конец. Когда не знаешь середины, то нельзя узнать, что в конце…»

Сейчас, выложив книгу, мать как-то странно и весело улыбалась, будто делала сама это впервые.

— Бери, — сказала она подозрительно радушно, и Мише показалось, что по ее худому лицу пробежала улыбка. Она сбросила черный халат, платье и, оставшись в рубашке, стала вертеться перед зеркалом, врезанным в дверь шкафа. Затем надела голубое платье с беленькими цветочками и, напевая какую-то песенку, вышла из комнаты.

Миша подскочил к столу, схватил книжечку, открыл наугад страницу и напал на раскрашенную зеленым и белым карту Северной Америки. Картинка настолько была мала, что названия теснились на чистом поле, а на их месте на самой карте стояли цифры.

— Индиана, — стал читать Миша. — Каролина, Иллинойс, Массачузетс, Айдахо…

Он прочел все названия. Они показались ему удивительно знакомыми. Снова стал перечитывать, стараясь заглянуть в их загадочное нутро:

— Мас-са-чу-зетс… Ай-да-хо…

Миша оторвался от карты и посмотрел в окно. Над кустами сирени, что высились головами над забором с противоположной стороны переулка, он увидел едущего на вороном коне всадника. Рядом с ним бежал волк.

— Я знаю, как тебя зовут! — закричал Миша. — Айдахо… Тебя зовут Айдахо!

Всадник остановился. Слез с лошади и посмотрел на Мишу.

«Ты меня знаешь?»

— Знаю. Я часто видел тебя в яру.

«Никто не знает, как меня зовут. А ты догадался. Я тоже видел тебя…»

За дверью загремела посуда. Открылась дверь, и мать, просунув в щель голову, спросила:

— Ты с кем разговариваешь?

Айдахо мгновенно исчез.

— Я читаю, — ответил Миша.

— Чего на карте можно читать… Садись, будем кушать, и пойдешь гулять.

— Не пойду гулять, — твердо сказал Миша и отложил атлас на край стола. Ему не хотелось никуда идти без новой книжки, а с книгами мать не позволяла. — Я дома буду.

— Я кому сказала — кушать и гулять! — Мать каланчой встала у двери. — И позову домой, когда надо. — К ней вернулась та постоянная каменность, от которой веяло холодом и ужасом. Она поставила на стол тарелку с двумя картошками, в блюдце налила растительное масло, пододвинула солонку и воткнула в руку сына половинку луковицы.

— Кушай и марш!

— А хлеб будет? — осторожно спросил Миша и подумал: «Лучше бы из гречки кашу сварила. А то прячет куда-то, чтоб под коленки сыпать…»

— Хлеб! — крикнула мать. — Чего захотел! Учиться лучше нужно! Тогда и хлеб будет! Вечером с чаем хлеб! — Она пододвинула тарелку поближе, но так резко, что Миша принял это за попытку ударить его и резко отшатнулся. — Кушай быстрее и марш во двор! Миша молча макал картошку в масло, а лук в соль.

— Быстрее!

Миша, торопливо запихав за щеки остатки еды и запив водой, отодвинул тарелку.

— Что нужно сказать?!

Миша вздрогнул, напуганный надрывным голосом матери, скосил на нее боязливый взгляд и, не прожевав, брызжа крошками картошки, выдавил:

— Спасибо.

— Иди во двор.

Всегда мать старалась удержать его дома, а сейчас сама гнала.

«Может, она хочет меня совсем из дома выгнать?» — подумал он и тихо сказал:

— Я не хочу.

— Я кому говорю! — Тяжелый кулак опустился на стол. Подпрыгнув, перевернулась солонка.

— Я книжку возьму… Новую.

— Оставь ее… Сколько нервов ты из меня вытянул!

Миша испугался и бросился к двери. Он дернул за ручку и, не видя перед собой ничего, уткнулся головой в чей-то живот, который тоже пахнул кожей и краской. Ему показалось, что это материнский халат вдруг повис перед глазами. Чувствуя за собой катящуюся материнскую злобу, он вцепился пальцами в то, что пахло обувной фабрикой, и резко рванул в сторону, стараясь освободиться. Но это был вовсе не халат, а незнакомый мужчина.

— Иван Иванович, — мать заговорила растерянно и совсем не страшно. — Заходите… Заходите… Иди… Иди гулять, Миша. Я тебя позову…

Миша выбежал во двор и через мгновение уже был за домом у дровяного сарая. Отодвинул ему одному ведомую доску в стене и пробрался внутрь. Хотелось скрыться совсем от матери, чтобы она никогда не нашла его. Он тут только почувствовал, что улыбка и песня были вовсе не для него, а для этого чужого, кожаного Ивана Ивановича…

В сарае пахло сосновыми дровами, на земле валялись огромные сучковатые чурбаки, которых не могли разрубить. Миша уселся на один из них, стал настороженно прислушиваться к шуму во дворе, но вскоре позабыл о матери. Вернулся мыслями к карте. Прислонился спиной к стене сарая и уставился на свой любимый чурбак, напоминавший пень, торчащий из земли. В полумраке контуры пня расплывались и он казался живым.

— Теперь я знаю, как тебя зовут, — сказал он пню. — Иллинойс.

«Откуда ты знаешь?»

— Я про тебя все знаю. Так тебя зовут, потому что у тебя очень длинные волосы и корявые пальцы… И еще потому, что у тебя три уха и один глаз… А ты знаешь, кто такой Айдахо?

«Конечно, — моргнул единственным глазом Иллинойс. — Он скоро должен приехать на коне…»

— А лошадь его зовут Небраска?

«Да. И волк с ним будет».

— Вайоминг?

«Кто тебе рассказал все наши тайны? — спросил пень Иллинойс. — Раньше ты никогда не разговаривал со мной. Я думал — ты меня не замечаешь».

— А когда приедет Айдахо?

«Зачем он тебе?»

— Я хочу у него спросить про… — Миша запнулся.

«Спроси у меня. Я тоже, наверное, знаю».

— Что такое Массачузетс?

«Это секрет. Об этом никто, кроме нас с Айдахо, знать не должен. Тот, кто узнает, накличет на себя беду».

— Если я узнаю, меня будут бить?

Иллинойс молчал, закрыв свой единственный глаз. За стеной шумел двор. Блеяла коза, лаяли собаки за забором обувной фабрики. Миша тихо сидел, глядя на пень, пока тот не растворился в вечерней темноте…

Домой он вернулся поздно. Матери не застал. Разостлав постель, юркнул под одеяло и, счастливый, скоро заснул.

Учительница быстрыми твердыми шагами прошла от двери к столу, метнув на учеников тяжелый взгляд, и, нагнав тишину, громко сказала:

— Что было задано на сегодня? Староста!

Из-за первой парты поднялся маленький пухленький мальчик, обвязанный белоснежным воротничком, и фальцетом, будто заучил для декламации, отрапортовал:

— Нам было задано на сегодня подготовить самостоятельный рассказ о своем лучшем друге. Или о друзьях.

— Садись. — Глаза учительницы побежали по списку в журнале. — Я предупреждала, — говорила она, не поднимая головы, — что сегодня буду опрашивать тех, кому грозит остаться на второй год. У кого плохие отметки по «Родной речи». Вообще сегодня очень важный день для перевода во второй класс. Начнет рассказ… Бортник Миша.

Тишина в классе заставила учительницу оторвать глаза от журнала.

— Его нет, Нина Ивановна, — сказал староста. — Он снова опоздает.

— У него нет друзей, — прозвучало с последних рядов и хихикнуло.

— Тогда… — Нина Ивановна сделала паузу, отыскивая чью-то фамилию.

Дверь в классе боязливо приоткрылась, и на пороге встал худой, болезненного вида мальчик. Вытянутое, с впалыми щеками лицо его улыбалось, а глаза блестели радостным огнем. Ботинки и колени штанов были измазаны свежей грязью, а на светлой косоворотке лепились свежие зеленые пятна, оставленные молодой травой.

— Снова опоздал, Бортник? Кто бы другой опаздывал. Одни двойки… Садись быстрее. Смотри не потеряй портфель по дороге!

Кто-то хихикнул, но, поймав суровый взгляд учительницы, умолк.

Бортник уселся на свое место у окна и громко стал возиться с портфелем.

— Тебя вызывали, Мишка, — тихонько сказал сосед.

— Ну и пусть.

— Ты где был? — любопытный шепот влетал в ухо.

— Через кладбище шел. Там гнездо видел, — тихо ответил Миша. — Яички в нем… Три штуки… рябенькие… Соловья, кажется.

— После уроков покажешь?

Миша посмотрел на соседа и отрицательно покачал головой.

— Ты, Хлястик, с Бобковым выдерешь… Как те, что я вам показал в яру.

— Это не я, — обиделся сосед. — Это Бобик.

— Бобик, Бобик… И ты с ним. Я видел.

— Бортник, мало того, что опоздал, так тут же разговариваешь… А ну к доске! Иди рассказывай. Ты помнишь, что на сегодня задано?

Миша встал у доски.

— У меня есть три друга, — начал он, глядя в открытое окно. — Охотник Айдахо, его лошадь Небраска и волк Вайоминг. Они живут в лесу, но очень часто приходят ко мне. И мы вместе бегаем слушать и смотреть птиц…

Учительница оторвалась от журнала и медленно, будто это стоило ей больших усилий, повернула голову и, широко раскрыв свои узкие глаза, уставилась на Бортника.

В классе послышались смешки.

Но Миша ничего не замечал. Он говорил быстро. Чувствовалось, что, рассказывая, он не делал никаких усилий, не пытался вспоминать то, что вчера заучил специально для сегодняшнего урока.

— На старом кладбище у нас есть место, где мы всегда видимся. Айдахо очень сильный. А Небраску никто обогнать не может. Когда им грозит опасность… на них кто-нибудь нападает, то их защищает Вайоминг…

Кто-то громко рассмеялся. Второй голос подхватил.

— А еще у меня есть друг. Старый пень Иллинойс. Он живет в нашем сарае. Его не могли разрубить в прошлом году. У него один глаз и…

— Бортник, ты что несешь? Я просила подготовить рассказ о своем друге. Неужели у тебя нет друзей?

Миша недоуменно взглянул на учительницу, не понимая, почему его оборвали. Он даже обиделся.

— Ты что смотришь на меня? Посмотри на класс. Из сорока четырех есть тут хоть один, которого зовут Айдахо или этот дурацкий твой дед. Стоишь пень пнем. У тебя есть друзья?

— Есть! — уверенно ответил Миша, глядя не моргая на Нину Ивановну.

— Тогда рассказывай.

— Я рассказываю.

— Ты несешь какую-то ахинею!..

«Ахинея… ахинея, — машинально повторял он про себя незнакомое слово. Оно показалось ему похожим на грязную мокрую тряпку, которой дома моют пол. Посмотрел на учительницу и подумал: — Сама ты ахинея».

— У тебя есть друг? — снова спросила Нина Ивановна.

— Есть, — буркнул Миша.

— Как его зовут?

Но Миша молчал. Ему перехотелось рассказывать учительнице и классу об Айдахо. Подумалось, что скажи он еще одно слово, и его Айдахо никогда больше не придет, а Иллинойс расколется на щепки. Он даже увидел, как от этих мыслей у пня Иллинойса из его единственного глаза стали капать слезы.

«Не плачь… Я не скажу», — подумал Миша и уставился взглядом на ботинки.

— Да, Бортник. Толку с тебя не будет. В четверти я тебе поставлю не то что двойку… Я кол поставлю. И в табель тоже. Посидишь в первом еще разок… Вместе с Бобковым… Вот тебе друг найдется сразу. И искать не надо… Может, тогда поумнеешь. Садись на место.

Когда прозвенел звонок, сосед схватил Мишу за локоть и крикнул:

— Ты не мог про меня рассказать, балбес… Сказал бы, что вместе уроки делали. Как все…

— Я с тобой их не делаю, — ответил Миша.

Следующим уроком была арифметика.

Учительница снова подняла Мишу и заставила писать таблицу умножения.

— Начинай, — с нескрываемой насмешкой сказала она. — Дважды два…

Миша писал молча.

«Еще хуже мамки… — думал он, чувствуя на себе ехидный взгляд учительницы. — Мамка только бьет, а эта…» Он мельком взглянул на полную маленькую Нину Ивановну, и ему показалось, что она сейчас лопнет от злости, как надутый шар.

Он дописал таблицу на три, вдруг отступил в сторону и на чистом поле доски вывел: 5×9=45. Оставил мел и повернулся к классу.

— И это все, что знаешь?

Миша молча вывел ниже последней записи еще одну: 9×9=81 и добавил:

— Еще на десять можно.

— Это мы… — учительница запнулась. — Это мы без тебя во втором классе… Без тебя проходить… Садись… Два!

«За что?» — подумал Миша и остался стоять, с удивлением глядя на учительницу.

— Садись! — уже не сдерживая себя, крикнула Нина Ивановна. — И арифметику поучишь. Тебе года хватит.

«Ставь, — решил он, проходя между парт. — Я все равно умею считать… Это она за Айдахо…»

Миша уставился в окно. Слова учительницы гудели в голове. Хотелось заняться чем-нибудь, чтобы забыться.

На крыше соседнего дома, что углом примыкал к зданию школы, две вороны дрались за красный лоскут. Они держали его в клювах, стараясь вырвать друг у друга. Большая все время подпрыгивала, пытаясь взлететь, другая, поменьше, словно приросла к железу и изо всех сил тянула добычу к себе.

Увидев поединок птиц, Миша сразу забыл об арифметике.

«Ну еще дерни, — помогал он мысленно меньшей вороне. — Ну…»

Мише захотелось показать соседу забавную сцену. Он толкнул его локтем, но локоть ни во что не уперся, а провалился в пустоту. Соседа не было за партой. Он отвечал у доски. От неожиданности Миша потерял равновесие и упал под парту.

Раздался громкий смех.

— Бортник! — крикнула учительница. — Возьми свой портфель и убирайся вон!

Мише стало стыдно. Он хотел сказать что-то в свое оправдание, но лицо Нины Ивановны налилось каменным криком, который вот-вот сорвется и с грохотом покатится на него.

Молча вынул портфель, но перед тем как уйти, посмотрел в окно. Маленькая ворона уже сидела на дымоходе, прижав тряпку лапкой, и победно каркала.

Миша улыбнулся и тихо выскользнул в коридор.

В застекленном квадрате окна виден серый лоскут мокрой булыжной мостовой, кусочек черного узкого тротуара и часть высокого, пропитанного влагой, угрюмого забора. Кажется, протяни руку и дотянешься до него. И еще кажется, что за этим забором, за пеленой дождя, сверкает солнце.

«Синицы мокрые, наверное, все, — Миша прижался лицом к холодному стеклу, и струи воды побежали почти по щекам. — Сирени бы нарвать завтра в школу… Скажут — специально, чтобы на второй год не оставили».

Миша оторвался от стекла, сел за стол и открыл атлас.

Хлопнула дверь. В мокром халате на пороге стояла мать. От сильного дождя в комнате темно, и лицо женщины кажется почти черным.

— Атлас читаешь? — Парусиновая туфля с грохотом упала на пол. — Бездельничаешь? Ты уроки сделал? — Она тяжело опустилась на табуретку.

По тому, с каким трудом мать сняла вторую туфлю, Миша понял, что она устала.

— Показывай тетрадки! — крикнула она. — Ты сделал уроки?

— Завтра последний день. Нам ничего не задали, — ответил Миша, со страхом глядя на мать, пытаясь угадать, что она намерена делать. Он готов был вырваться из дома в любую минуту. Глаза его внимательно следили за каждым движением матери. Даже движение бровей не ускользало. Он уже выучился заранее угадывать все ее поступки.

— Садись, повтори стихотворение. Если тебя вызовут, — не слушая сына, продолжала она, — ты получишь двойку.

— Нам ничего не задавали, — повторил Миша. — Завтра последний день.

— И если тебя не переведут во второй класс, — мать сняла халат и повесила его на гвоздь, вбитый в наличник, — я тебя прибью.

— Переведут, — тихо сказал Миша.

— А если ты не хочешь учиться, я тебя в колонию сдам… Пусть там с тобой возятся. Или в детдом.

— Хочу, — еле слышно выдавил из себя Миша и подтянул к себе атлас, желая спрятать, чтобы мать не отобрала.

— Оставь его! Принесла на свою голову. Свои выучи сначала. Лучше бы стихотворения повторил. Что ты на меня волком смотришь?! А ну бери «Родную речь» и читай!

«Сто раз одно и то же читать», — подумал Миша, но, не желая гневить мать, отложил атлас и достал из портфеля учебник. Открыл его на последней странице и, стараясь не запинаться от напряжения и волнения и за это не получить затрещины, стал читать.

— Акаешь и букаешь! — Мать с грохотом отодвинула табурет, встала, заставив Мишу нервно вздрогнуть и вдавиться в спинку стула. — Отец вернется, он тебя убьет, выродка. Все дети нормальные… — Она хлопнула дверью и ушла в кухню.

Между строчек на странице учебника вдруг вырос высокий лес, перевитый колючей густой травой. За соснами и елями, смело перепрыгивая завалы, шел человек в солдатской гимнастерке. За спиной у него висел автомат.

— Айдахо! — позвал Миша.

Человек обернулся.

— Почему меня отец будет бить, когда вернется?

«Он никогда тебя бить не будет».

— А когда он вернется?

«Я не знаю, но я его поищу. Кем он был на войне?»

Заскрипела дверь.

— Ты читаешь? — спросила мать.

— Мама, а кем папа был на войне? Ефрейтором?

— Майором.

— Почему?

— До большего не дослужился. Может, если бы он ефрейтором был, больше толку вышло бы. Читай! Ты такой же, как и твой папаша…

Отца своего Миша не знал. Тот ушел на фронт, когда сыну пошел лишь второй год. Но ждал его, как спасителя своего. И ждал отдельно от матери. Знал, что мать пишет каждый год куда-то письма, но никаких ответов пока не получала.

У всех соседок либо были мужья, либо на них уже пришли похоронки. Все уже отплакались и жили, принимая все как должное и неотвратимое. Только Мишина мать все еще ходила и не вдовой, и без мужа. Соседки-вдовы получали пенсию на детей. На Мишу никто ничего не платил. И мать все более свирепела, попрекая пенсией, раздражаясь по любому поводу и сгоняя всю свою злость на сыне.

Как-то, рассматривая фотографии, Миша нашел портрет мужчины в военной форме и со значком «Гвардия» на гимнастерке.

— Кто это? — спросил он.

— Петр Афанасьевич, кто же еще!

Сейчас Миша понял, почему мать такая злая.

«Вот если бы он был ефрейтором… А то майор… Майор…»

Из всех воинских званий, которые Миша знал, наибольшее значение приобрело слово «ефрейтор». Звучала в нем твердость и решительность, и само оно было бесстрашным и непобедимым. Слово напоминало Мише большой щит, который не пробьет ни сабля, ни пуля, которым можно укрыться от гранаты, снаряда, даже танка.

«Если бы я был ефрейтором, мать никогда бы меня не била, — считал он. — Или, по крайней мере, мне не было бы больно».

И Миша уверовал в то, что его отец не мог быть каким-то майором, а обязательно ефрейтором.

Мать загремела посудой и снова вышла.

— Айдахо, Айдахо, — зашептал Миша.

Снова дебри строк расступились.

«Слушаю тебя».

— Мой папа был ефрейтором. Он никогда не был майором.

«Да. Он ефрейтор… Я разыщу его».

Под топот материнских ног растворились в строчках лес и Айдахо.

— Стихотворение задали? — спросила мать.

Повторять, что завтра последний день, Миша не стал, ибо это не помогло бы, а решил рассказать какое-либо из выученных недавно стихов.

— Задавали, — сказал он. — Грозу… В начале мая.

— Показывай!

Миша стал читать по памяти, но, как всегда после первых строк, перескочил на две последние.

— И это все?

— Да.

— Такое короткое?

— Там еще есть… Но я знаю…

— Ни черта ты не знаешь, дурак калуцкий! Середину кто за тебя будет рассказывать?

— Если не выучишь все, то и конца знать не будешь, — сказал Миша. — Если не сосчитаешь все действия — ответа не получишь!

— Все надо говорить! — Мать стукнула кулаком по столу. — Учи! Чтобы утром все знал назубок.

Чувствуя, что за этим последует страшной силы затрещина, Миша стал быстро декламировать. Но мать не слушала.

— Не выучишь — весь день на гречке стоять будешь! — Но прослушав до конца и сверив с текстом в учебнике, она удивилась. Впервые, как показалось Мише, смотрела на него, словно на какое-то чудо, не зная, радоваться ли ей или снова огорчаться.

— А еще чего ты знаешь? — спросила она осторожно вкрадчивым голосом, будто боялась спугнуть явившееся к ней минутное прозрение.

Почувствовав, что мать вот-вот улыбнется, и стараясь побыстрее увидеть на хмуром еще лице этот свет, Миша решил рассказать стихотворение, которое успел запомнить, прочитав в книжке у соседа-восьмиклассника.

— «Во глубине сибирских руд… — начал он, стараясь не упустить взгляда матери, — храните гордое терпенье…»

— Это где? — спросила мать, перелистывая страницы «Родной речи». — Ты откуль это выдумал?

— Я не выдумал… Это в другом классе учат…

— Вот в другом и будешь рассказывать! Свои выучи как следует! Вот отец вернется…

— И тебя на гречку поставит! — чувствуя, что не может по-иному ответить на незаслуженную обиду, выпалил Миша. — За все!

— За что — за все? Сколько нервов ты из меня вытянул! Жизни у меня из-за-тебя нету! Где ты взялся на мою голову…

Миша уже не слышал криков матери. Он промчался под дождем к сараю, протиснулся в щель и уселся возле пня.

«Тебя на второй год оставляют?» — спросил Иллинойс.

— Да. А где Айдахо?

«Не приезжал».

— Он обещал мне папу с войны найти.

«Значит, найдет. Он все может…»

— Скорее бы… — сказал Миша и привалился спиной к стенке сарая.

Утро — сплошное солнце. В небе, в воздухе. Даже деревья, пропитанные солнцем, стали не зелеными, а золотисто-белыми. Среди листвы, отсвечивая алмазным блеском, прятались огромные дождевые капли с желанием не упасть на землю и не исчезнуть в сырой земле. Асфальт успел высохнуть и матово блестел.

Миша стоял на крыльце с портфелем в руках и соображал — идти в школу или нет.

Со двора вынырнул Сережка, долговязый, худой, которого все ребята называли Оглоблей. Он ходил на прямых ногах, заворачивая носки ботинок внутрь.

— Пошли в школу, — сказал сосед, поравнявшись. — Чего стоишь. Опоздаешь.

Миша забросил свой портфель под крыльцо и, освободив руки от ненужной ему вещи, пошел рядом с Сережкой. Он старался не отстать и забегал немного вперед. Когда они вывернули со своего узкого кривого переулка на широкую улицу, Миша вдруг спросил:

— Ты когда-нибудь оставался на второй год?

— Нет, — ответил долговязый.

— Никогда, никогда? — с недоверием переспросил Миша.

— Я что, по-твоему, — дурак? — уже серьезно заметил Оглобля, повернув к мальчугану голову на своей гусиной шее.

— А почему?

— Я же тебе сказал, пустой череп. Тебе не ясно? — И отпустил снисходительный щелчок по стриженой голове Миши.

— А в каком классе про птиц рассказывают? — будто не заметив щелчка, спросил Миша.

— В седьмом… И в нашем.

— А мне к вам в класс можно?

— Сначала первый закончи… Тебя что, на второй год оставляют?

— А про лошадей в каком? — Миша постарался не расслышать вопроса.

— Смотри… А то ведь мать тебя прибьет, — с ухмылкой заметил Оглобля. — Опять орать на весь дом будешь.

«Прибьет… Прибьет… Чего зубы скалить», — подумал Миша и решил отстать.

«Какая разница, за что двойка, — размышлял он. — За опоздание тоже ставят… Не пойду в школу. — Повернул в ближнюю подворотню, зная, что оттуда есть дорога к железнодорожной ветке, которая тянется к фабрике между густых зарослей черемухи. — Теперь все равно!..»

Среди кустов, еще влажных, плавал птичий гомон. Миша прислушался. Выделил чью-то песню и, стараясь не шуршать прошлогодней листвой, стал пробираться в глубь большого куста.

Не думая об уроках, он вдруг поразился собственному открытию: давно, с тех пор как начал ходить в школу, перестал слышать и видеть вокруг себя так, как раньше.

Миша присел под кустом и поднял голову к небу.

Птица пела. Песня походила на тоненький ручеек, что бежит по малому уклону не спеша. Кое-где за камень уцепится, постоит, поднатужится и дальше струится. И казалось, нет на белом свете силы, что остановить могла бы эту песню, нежную и плавную. Но вдруг ее сменила прерывистая дробь и захлебывающийся, похожий на гортанный клекот перебор. Он звучал всего лишь мгновение. Следом вновь полилась та же мелодия…

Миша застыл, желая превратиться в этот миг в одну из веток. Песня была где-то совсем рядом. Он осторожно поворачивал голову, протыкая взглядом каждый листок, и, когда уже не было сил ломать шею, увидел над собой черную в серебряных пятнах птичку. Она запрокинула голову, растопырив крылья, и, надувшись, разливала вокруг себя звуки, вовсе не схожие с песней дворового скворца, который жил над их дровяным сараем.

«Если бы этого к нам в скворечник… Он бы всех перепел».

Птица пела, а человек слушал, немея от счастья. Песня прекратилась вдруг. Скворец заглянул себе под крыло, поковырялся в перьях и снова запел, но свою обыкновенную сверлящую песню.

Миша даже обиделся на него. А скворец вдобавок чирикнул вовсе по-воробьиному и улетел.

«Только время потратил, — раздосадовался Миша, словно над ним посмеялись. — Наш скворец лучше…»

Незаметно для себя он оказался во дворе школы. Решив, что в окно его уже увидели и сказали учительнице и что деваться уже некуда, вошел в здание.

Коридор второго этажа гудел пустотой. Миша остановился у двери класса и прислушался. Заходить в класс не хотелось, но нужно было. Там ждал его табель. Мать обязательно спросит…

«А если не переведут, — наполнился неприятной мыслью он. — А, порву! Лучше — сожгу… Может, сказать, что портфель украли вместе с табелем?»

Спасительные варианты приходили и тут же уходили. Каждый новый радовал, но радость испарялась от жгучего сознания, что он не сможет ничего сделать с табелем.

«Почему у меня не получается обман? — чуть не плача, подумал Миша. — Ничего у меня такого никогда не получается». Он вспомнил, как его выгоняли с футбольного поля за неподставленную вовремя ножку, как однажды мать в сердцах крикнула на него: «Дубина стоеросовая, хитрее надо быть, — когда он, стоя в длинной очереди за хлебом, подобрал с тротуара десятирублевую бумажку и отдал потерявшему. — Мы бы колбасы купили или тюльки, дурак!»

Миша еще раз сделал усилие, чтобы придумать, как поступить с табелем, но ничего нового в голову не пришло. Он понял, что нужно идти в класс. Прислонив ухо к двери, прислушался к голосу изнутри.

— Николаев… У него две четверки, — говорила учительница. — Скажешь маме, Николаев, что тебе снижены отметки за поведение и плохое знание таблицы умножения… Соколовский…

— Ты чего здесь стоишь, мальчик?

Подняв глаза, Миша увидел седую, такую же высокую, как мать, но полную женщину. Ее Миша встречал часто в коридорах школы и видел, что все, даже их учительница, всегда улыбались, здороваясь с ней.

— Почему такой испуганный? — Седая женщина смотрела на дрожащие Мишины губы. — За что тебя выставили из класса? — Ее морщинистая, с толстыми синими жилами рука уже хотела открыть дверь, потянувшись к ручке.

— Меня не выгнали, — успел сказать Миша, умоляя взглядом не открывать дверь. — Я… Я не хочу оставаться… На второй год.

— Откуда ты знаешь, что останешься на второй год?

— У меня плохие отметки…

— С чего ты взял?

— Нина Ивановна все время говорила… Что я буду второгодником… А я все знаю…

Женщина ухмыльнулась.

— Пойдем со мной… Где твой портфель? В классе?

Миша смутился. Ему бы промолчать, но женщина прижала его к себе и улыбнулась так, что он не выдержал:

— Дома, под крыльцом.

— Почему?

— Он мне теперь никогда не будет нужен.

— Это как?

— Я больше не пойду домой. Меня бьют… Из-за школы…

Лицо женщины потеряло приветливость, стало серьезным.

— Это любопытно, — ее рука легла на голову Миши. — Сейчас проверим, что ты знаешь…

Отворилась дверь в маленькую комнату. Здесь был большой стол у стены и против него кожаный диван. У окна на полу лежало много книг, на подоконнике стоял горшок, из которого росло дерево с листьями, походившими на уши теленка.

— Посиди здесь, — женщина указала на диван. — Я скоро вернусь. Вот тебе книга. Смотри ее. Как твоя фамилия?

«Сейчас приведет Нину Ивановну, — насторожился Миша. — Она начнет кричать и насмехаться».

— Почему молчишь?

— А вы кому скажете еще?

— Что значит — кому скажете?

— Учительнице? — Миша дрожал.

— Нет, не скажу, — уверенно ответила женщина и поспешно ушла, захлопнув за собой дверь.

Поначалу Миша сидел на диване, разглядывая комнату, затем, освоившись, раскрыл книгу, которую ему дали. Это была не просто книга, а много-много картинок во всю страницу, разноцветных, глянцевых. На одной он узнал слона, который с поднятым хоботом и белыми длинными клыками важно стоял между деревьев и трубил. На другой увидел двух очень больших серых волков. Один смотрел прямо на Мишу и скалился, а второй, чуть повернув голову, разглядывал что-то в лесу, который теснился за ним.

«Наверное, кого-то подстерегают? — подумал Миша. — Какие у него желто-красные глаза».

Миша машинально перевернул страницу и стал читать.

Волки вдруг отвернулись от него и помчались к лесу, прижав уши. Послышался шум из чащи. Густые заросли раздвинулись, и на поляну выехал Айдахо. На шее у него висел серо-желтый бумажный листочек.

«Я привез тебе табель», — сказал Айдахо. Он слез с лошади и стал снимать с шеи веревку.

— Айдахо! Айдахо, волки! — закричал Миша. — Волки!

Айдахо поманил зверей, и они улеглись у его ног.

«Ты не узнал Вайоминга? — Айдахо погладил одного волка. — Он наш. Ты не бойся их. Это настоящие волки».

Что-то ударило в чаще леса. Волки насторожились. Айдахо запрыгнул в седло.

«Мне пора! — закричал он. — Скоро увидимся!» — И исчез между строк.

— Ты чего на пол уселся? — раздался за спиной у Миши знакомый голос.

Мальчик вскочил. Он заметил в руках седой женщины злополучный классный журнал и весь напрягся.

— Отчего ты такой боязливый? Садись на диван… И покажи, что читал… С кем ты разговаривал?

Миша послушно протянул книгу. Отворилась дверь, вошел мужчина в военной форме, только без погон, и прямо с порога заговорил:

— Мария Ильинична, я…

— Я сейчас занята, — строго ответила седая женщина. — Зайдите позже, пожалуйста.

— Нужна виза завуча, — настаивал полувоенный и с любопытством и сожалением посмотрел на Мишу. «Да, брат, я тебе не завидую», — было написано в его взгляде. У Миши даже затряслись руки. Он сидел перед самым страшным человеком в школе — завучем Марией Ильиничной.

«Теперь точно на второй год», — решил он и уткнулся глазами в пол.

— Как ты учился, — сказала Мария Ильинична, когда полувоенный ушел, — мы сейчас посмотрим. — Раскрыла классный журнал и принялась его листать, внимательно разглядывая в нем что-то. — Таблицу умножения знаешь?

— Знаю, — выпалил Миша, пытаясь спасти себя. — Всю… Даже на девять!

— Почему же у тебя двойки сплошные? Вот, пожалуйста, на три — двойка, на четыре — снова двойка. Почему? Подними на меня глаза. И отвечай.

— Я синиц кормил… Они на окне… Голодные были. А… А я им хлеб давал… И за опоздания…

— За что? Ладно. Посмотрим. Начинай на три. Трижды два?

— Шесть! — Сделав паузу, добавил: — А трижды девять — двадцать семь! Девятью восемь — семьдесят два! А девятью де…

— Постой, постой. Не гони галопом по Европам. Давай по порядку. На семь начинай.

— Семью два — четырнадцать, семью девять…

— Ты в классе так же считал? Почему молчишь?

— Угу, — буркнул себе под нос Миша.

— М-да… — Мария Ильинична перевернула несколько страниц в журнале. — И по чтению у тебя плохо. — Она открыла книгу, ту самую, что рассматривал Миша. — Читай. Вот отсюда.

Глаза мальчика стрелой побежали по строчкам. Он сначала запинался от волнения, но скоро успокоился. Между строк снова появился Айдахо.

— Где ты сейчас живешь, Айдахо, — читал Миша. — В лесной чаще. — И все звери — твои друзья? — Конечно. — И ты знаешь, почему соловьи поют рано утром? — Я не знаю, кто такие соловьи…

— Стоп… Стоп… — забарабанила пальцами по столу Мария Ильинична. — Кто такой Айдахо? Откуда он в этой книге взялся?

Миша молчал.

«Теперь и из школы выгонят!»

— Давай мне, — Мария Ильинична протянула руку и взяла у Миши книгу. — Так кто такой этот Айдахо?

Голос звучал спокойно. Миша не услышал в нем ничего опасного для себя.

— Айдахо? Это Айдахо. Он в лесу живет. Там, где все звери и птицы. У него волки — друзья. Он бывает у нас дома. — И, сделав паузу, с радостью добавил, решившись открыть заветную тайну: — Я к нему скоро убегу. Даже сегодня после уроков. Он не будет меня бить. И еще он обещал мне найти моего папу. — «И я никогда не буду больше один», — хотел добавить Миша, но промолчал.

— Давай проверим еще одну двойку, — предложила завуч, улыбаясь и утопив взгляд в журнале. — А теперь скажи мне вот что. У твоего друга Айдахо восемь яблок, а у тебя на четыре больше…

— У Айдахо не бывает яблок. Он живет в лесу… Там только шишки и синицы, — возразил Миша.

— Хорошо, пусть будут шишки. У Айдахо восемь шишек, а у тебя двенадцать. Ты ему отдал половину, а он тебе только три шишки. Сколько у каждого из вас стало шишек?

— Вместе двадцать, а порознь, — Миша складывал и вычитал в уме, но волновался и сказал немного неуверенно: — Одиннадцать и девять.

— А почему ты эту задачу не мог решить у доски?

— Я сразу написал ответ. А Нина Ивановна сказала, что так нельзя… Что нужно по действиям и объяснить.

— Ты бы и объяснил.

— Это долго. А так сразу.

— Ну а стихи? — Мария Ильинична перевернула страницу в журнале. — Стихи ты знаешь. Вот тут у тебя… Раз, два, три… пять… Семь двоек. За «Люблю грозу». Ты кого кормил в это время?

— Я не кормил.

— А почему двойка? Подними глаза.

— Я рассказывал начало и конец.

— И все? А середину?

— А зачем?

— Да, Бортник, с тобой весело. Расскажи-ка ты мне свое любимое стихотворение. — Завуч отвалилась на спинку кресла.

— У меня нет любимого.

— Тогда любое. Какое хочешь.

— А то, что не в классе, — можно?

— Давай.

— «Ни избы, ни черной хаты…» — начал Миша.

— Откуда ты это знаешь? — спросила Мария Ильинична.

— Я у соседа Сережки восьмиклассную книжку брал. Там еще есть одно: «Во глубине сибирских руд храните гордое терпенье…»

— А про что это стихотворение?

У Миши вдруг перехватило дыхание. Не моргая, он посмотрел на седую женщину, глаза намокли вдруг.

— Про меня! — крикнул он и заплакал. — Я не хочу идти домой! Меня мамка убьет! Я не хочу учиться в школе! Отпустите меня! Я куда-нибудь убегу!

Мария Ильинична решительно вышла из-за стола, не говоря ни слова, скрылась за дверью.

«Наверное, табеля уже раздали, — Миша вытирал слезы. — Пойду домой, скажу, что мне не дали. Что я был у завуча».

Мария Ильинична скоро вернулась. Строгость затянула лицо, и она все время жевала нижнюю губу. Молча уселась в кресло, и рука быстро забегала по листку бумаги.

— Скажешь маме, чтобы она пришла ко мне осенью. — Завуч теребила в руках желтую бумажку, похожую на ту, что привозил Мише Айдахо. — А в следующем году ты будешь учиться в другом классе… Во втором «А». А в школу надо ходить. И из дому не убегай. До свидания. Вот, держи, — она протянула Мише табель и легонько подтолкнула в спину.

Фабричный гудок, надрывный, тягучий, застал Мишу в яру.

«Мамка уже домой идет, — подумал он. И, вспомнив о табеле, оставил поиски гнезда в кустах бузины, стал выбираться на дорогу. — Пусть посмотрит… а то сразу — в колонию сдам…»

В кухне, пропахшей керосином, две соседки, увидев мальчика, оставили возню у примусов и, как показалось, даже растерялись, будто их застали врасплох за нехорошим делом. И сами женщины выглядели беспомощными, точно на них внезапно свалилась беда.

— Меня перевели! — радостно крикнул Миша, но осекся.

Одна соседка вдруг заплакала и, закрыв лицо передником, убежала к себе в комнату, вторая — жена майора — отвернулась, начала громко стучать ножом по столу, отбивая рваную нервную дробь.

«Чего это они? Может, майор пьяный пришел и всех учит?» — подумал он и, подойдя к двери своей комнаты, оглянулся на соседку. Та смотрела на Мишу, и по ее маленькому лицу двумя ручьями текли слезы. Миша не выдержал и спросил:

— А зачем вы плачете? Меня не будут бить, не бойтесь. Меня перевели во второй класс. Я теперь…

Он не договорил.

Лицо соседки вдруг резиново сжалось, губы сломались. Она закрылась ладонями и, не отвечая, выбежала из кухни.

Миша дернул дверь, и сквозь узкую щель на него накатился тяжелый плач незнакомого голоса.

За столом с каменным лицом сидела мать, подперев голову рукой. Напротив нее громко рыдала полная женщина. С черной кудрявой головы сползла белая косынка, концами которой она беспрерывно терла глаза.

Мать мельком глянула на сына, а женщина долго смотрела на мальчика сквозь слезную муть, затем упала головой на стол с воплем и зарыдала еще пуще.

Миша стоял в растерянности. Женщину эту он никогда не видел. Ее плач сразу выгнал из него всю веселость. Он ждал, когда мать спросит о школе, но та смотрела в одну точку, не замечая сына.

— Вот… Меня перевели, — попытался радостно произнести Миша, протягивая табель, но последние звуки застряли в горле.

Мать скосила глаза в бумажку, повертела, схватив двумя пальцами, и положила на стол рядом с другой, только меньшей.

— Меня перевели, — повторил Миша, пытаясь заразить мать своим счастьем и вызвать у нее хоть подобие улыбки. — Только ты не бей меня больше… Хорошо? — с надеждой сказал он.

Мать не шелохнулась.

Женщина подняла голову, посмотрела на Мишу и, протянув руку, привлекла его к себе.

— Сиротка ты моя, — всхлипывая, сказала она, — Что мы теперь будем делать без папы нашего… Нету твоего папы… — Блузка женщины была мокрая от слез и неприятно холодила. Миша попробовал отстраниться.

— Ты поплачь, поплачь, — сказала женщина.

Миша не мог понять, зачем ему плакать.

— Легче будет. Ты меня не помнишь?

— Нет, — неуверенно ответил Миша, косясь на мать.

— Я твоя тетя. Крестная. Тетя Дарья. Сестра твоего папы. — Ее рука взяла бумажечку, которая лежала рядом с табелем. — Нету твоего папы… И не будет… А ты его и не помнишь?

— Нет, — уже уверенно сказал Миша и, указывая на бумажку, не по-детски сердито спросил: — Это вместо папы?

Тетя Дарья снова упала на стол и зарыдала. Одной рукой она держалась за голову.

«Вот отец приедет, — вспомнил Миша слова матери, — он побьет. Теперь еще не скоро приедет». Вдруг его поразила страшная догадка. Он посмотрел на мать, потом на тетю и тихо спросил ее:

— Теперь меня мамка в детдом сдаст?

Тетя Дарья оторвала голову от стола, недоуменно уставилась на Мишу, затем на невестку. А та, словно каменная, глядела в пространство перед собой.

— Ты чего это задумала? — спросила тетя. — Петра нет. А он… Миша? Мешает тебе?.. Чего молчишь, Верка?

Мать поднялась, сложила бумажку про отца пополам и сунула под скатерть.

— Тебе бы этого выродка, — выплеснула она. — Он кого угодно в гроб загонит. Нет моих сил больше… Можешь его себе забрать. Вот еле-еле во второй класс переполз. Что у меня, своей жизни нет? Я еще молодая. А таких, как я, нету счету. Хватит! Заждалась… А в детдоме что? Кормят, одевают… Все за дурняк.

Тетя слушала испуганно, не моргая. Было видно, что она хотела что-то крикнуть, но не могла. Только губы ее нервно подрагивали.

Миша боялся даже глянуть на мать. В душе он решил, что самое страшное для него уже случилось: он в детдоме. В классе было много ребят из детского дома. Все они были очень злыми, казались Мише одинаковыми, как доски в заборе. Ему вдруг стало жаль себя. Захотелось прижаться к тете, чтобы его хоть один раз приласкали и пожалели. Но стеснялся. И молча, потупив глаза, плакал.

Мать надела халат, повязала косынку и стала совать ноги в туфли с шумом, ударяя каблуком об пол.

— Ты куда это? — только и спросила тетя.

— На работу, куда же еще. Мне прогуливать нельзя. На рант поставить обещали.

— Разве ж они не люди? На фабрике-то. Не поймут? Хоть бы дома в такой день посидела.

— Вы и сидите, а мне пора. И чего ваньку ломать. Только дуры до этих пор ждут чегой-то. Через год, два я никому и нужна не буду… Чего мне здесь сидеть? На вас глядеть? Там хоть люди… Веселей… Этот небось табель где-то украл и отметок себе наставил, а мне в глаза брешет. А ты с базара, да в гости, — уже не скрывая раздражения, с ехидством сказала мать. — Все продала, а крестнику, племянничку, сыночку твоего родного братца, хоть чего принесла? Хоть бы какую конфетку.

— Побойся бога, Верка! — выкрикнула тетя Дарья.

— Мне нечего бояться! Пусть меня боятся. Не хочу вас знать, Бортников. Надоели вы все мне… И твой Петро, и ты… Только через пять лет принесли бумажку. А на кой она мне через пять лет после войны? Думают, что я заплачу. Что мне те триста рублей? Спасут? Меня на рант поставят, я больше заработаю.

«Это папа специально к нам не едет, — подумал Миша, слушая мать. — Если он к нам не хочет идти с войны, так пусть только ко мне одному. На чуть-чуть… Пока мамка на работе… А в детдом я не пойду. Почему я не такой большой, как все? Я бы уже убежал. Скорее бы стать взрослым».

Мать стукнула каблуками об пол еще раз, поправила косынку, глянув в зеркало, и вышла из комнаты, хлопнув дверью.

Тетя Дарья еще долго сидела молча, изредка всхлипывая, потом спросила:

— Поедешь ко мне, сына?

— Поеду, — не задумываясь ответил Миша.

— Тогда собирайся.

— А чего собирать?

— Что у тебя есть… Штаны, рубашка…

— У меня нету штанов, — после долгого молчания сказал Миша.

— Ничего, из Васиных перешьем.

— А к тебе далеко?

— Далеко.

— А мне с Айдахо можно ехать?

— Чего хочешь, то и бери, — не разобрав, о чем говорит племянник, ответила тетя.

«А если ехать близко, то мать приедет и заберет», — снова подумал он и переспросил:

— А сколько уроков к тебе ехать?

— Десять, — ответила тетя, думая о чем-то своем.

«Это целых три дня, — обрадовался Миша. — На так далеко мамка не найдет».

Миша проснулся внезапно. Первые мгновения не мог сообразить, где он, но почувствовал, что выспался впервые. Над головой висел низкий тусклый потолок, и белый свет проникал через квадратные отверстия в метре от ног.

«Пещера», — подумал Миша.

Пахло овчинным тулупом и крепким потом.

Миша сел. Рядом с ним кто-то зашевелился.

— Проснулся?

— А ты кто? — Миша посмотрел на незнакомца с любопытством.

— Вася.

— И все?

— А чего еще надо?

— Ты чей? — спросил Миша.

— Мамин.

— А я ничей. Только я к тете Дарье ехал. — Миша вдруг отчетливо вспомнил, как он ехал в трамвае, потом трясся в кузове грузовика. А вот как попал в эту пещеру, не запомнил. — Ты тетин Дарьин?

— А чьим еще можно быть?

— Детдомовским.

— Я — Вася. Брат твой. Почеши мне спину. А спать ты мастак. Я тебя со «студебеккера» снял, на печь перенес. А ты хоть бы хны.

Крепкая, почти мужская спина лоснилась загаром. Миша провел пальцами по ней, и показалось, что они скользили по нагретому железу.

«Теперь и у меня есть брат», — улыбаясь весело, подумал Миша. Он всегда завидовал тем, у кого были братья, особенно старшие. Сейчас, полосуя ногтями по спине, чувствовал себя почти таким же сильным, как Вася.

— Ты в каком классе? — спросил Миша.

— В седьмой перейду, — ответил Вася, помогая Мише своей рукой.

— Ты уже в школу не ходишь?

— Еще хожу. Экзамены.

— А потом?

— Все. Гуляй до осени.

— А где ты гуляешь?

— В колхозе. Трудодни для мамки на зиму зарабатываю.

— А мне с тобой можно за трудоднями гулять? — осторожно спросил Миша.

— Ты еще малый… И не колхозный.

— А птиц у вас ищут? — уже осмелев, спросил Миша.

— Зачем?

— Яички смотреть, — даже захотелось сказать брату об Айдахо, но Вася повернулся к Мише лицом и ровным голосом сказал:

— Делать больше нечего… искать. Хватит чесать. Нужно, я их надеру. Будешь спать? Тогда слазь с печи. Сейчас мама молока принесут, — он улегся, укрывшись тулупом, и быстро засопел, смешно высвистывая.

Васиного равнодушия Миша не заметил оттого, что видел перед собой человека, который был его старшим братом, и радовался.

«Я ему Айдахо покажу», — решил он, сползая с печи.

Глиняный пол отдавал холодом. Миша потоптался на месте и хотел идти к двери, но увидел на стене прикнопленные рисунки. На всех был изображен пес, то сидевший, то лежавший. А на одном — только большой длинный язык, уложенный между двух высоких острых клыков. Миша показал этому рисунку свой язык, передразнивая, и пошел во двор.

Солнце уже поднялось, но от сада, земли и воздуха тянуло прохладой. Все вокруг оказалось незнакомым. Отовсюду долетали петушиные призывные крики. Над деревьями нависло облако птичьего гомона.

Из-под крыши сорвались два стрижа. Упав почти до земли, взвились в небо и исчезли. Подняв голову, Миша увидел под соломой черный, размером в большой кулак, шарик, прилепившийся к стропилу.

— Гнездо, — догадался он. — Только туда не заглянешь.

С улицы донесся трясущийся металлический звон. В тот же миг из конуры, что пряталась под кустом малины, вылезла большая черная собака. Она выставила вперед свои длинные тонкие лапы, потянулась, широко раскрыла рот, зевая. Миша узнал сразу тот самый язык, которому показывал свой, и испугался. Он хотел было открыть дверь и юркнуть в сени, но замок не поддавался. Со страхом прижался к двери.

Собака веселым шагом подошла, села и уставилась на Мишу просящим взглядом. Ничего страшного и угрожающего в ней не было.

Мише показалось, что собака хочет что-то спросить, но не решается.

С улицы летело металлическое дребезжание. Пес сорвался с места и, натянув длинную цепь, стал злобно лаять в пустоту.

Перед воротами остановилась бричка, запряженная высоким шоколадным жеребцом с черной длинной гривой. На песок спрыгнул толстый, похожий на шар, человек в картузе с матерчатым козырьком, в галифе и гимнастерке, подпоясанной широким ремнем. Из-под носа у него торчали в разные стороны усы, закрывавшие губы, и казалось, что это в рот влетел на полном ходу один из стрижей, живших под крышей. Приехавший вошел во двор, нарочито громко стукнул калиткой. Раздирающего себя лаем пса он даже не замечал. Остановился в полуметре от оскалившейся пасти и, увидев Мишу, крикнул:

— Позови тетку Дарью, малец!

А Миша не отрываясь смотрел на лошадь. Ее бок подрагивал, она мотала головой, все время косясь на хозяина, сверкая огненным глазом.

«Если бы мне такого, — думал он. — Я бы с Айдахо уехал. И сразу бы вырос. Может, его зовут Массачузетс?»

— Эй, шпана! — выказывая нетерпение, крикнул толстяк. — Позови тетку Дарью, кому сказано! Не проснулся?

— Сам шпана, — сказал Миша, продолжая смотреть на лошадь.

— Да умолкни ты, ублюдок! — замахнулся кнутом усатый на собаку. — Завели черта. Эй, есть кто тут? — Властный голос перепугал даже пса.

Из сарая вдруг выскочила с ведром в руках тетка Дарья.

— Это кто у тебя? — толстяк указал на Мишу.

— Племянник. Петра сын.

— Я ему говорю, позови кого, а он мне…

— Так тебе чего?

— Хорошо торговала?

— Остаток костей берегу для гостей.

— Значит, хорошо. Пойдешь капусту полоть. За вчерашнее… А Васька за позавчерашний день пусть в ночное съездит.

— Ему же в школу. Экзамены.

— А кто отрабатывать будет?

— Побойся бога, Митька, — сказала тетка Дарья и засмеялась весело.

— На базар, так ко мне проситься бегите. И чтоб без разговоров, — добавил толстяк.

— С чего ты такой злой, председатель? — спросила тетка Дарья.

— С вами станешь злым. И еще… продай мне своего Угадая.

— Это зачем? Чтобы в мой двор без спросу ходить?

— Возле телятника посажу, чтоб никто носа не совал.

— Он там сдохнет от голода.

— Не сдохнет. А сторожа — на уборочную. Все лишние руки… Продашь? А я тебе к тому же десять лишних трудодней запишу.

Тетка молчала.

Миша посмотрел на Угадая, потом на председателя и громко крикнул:

— Не давай ему собаку. Она наша… Она хорошая.

Тетка повернула к племяннику свое улыбающееся лицо, долго смотрела на него, а потом, уже усмехаясь председателю, сказала:

— Видишь… У меня двое парней… Нельзя без собаки.

— Как хочешь… А то двенадцать трудодней как-никак…

Толстяк вскочил на подножку брички и на ходу плюхнулся в нее.

Угадай проводил ездока грозным лаем.

— Ты уже встал? Выспался? Пошли, я тебя молочком напою. — Тетя Дарья взяла ведро, подтолкнула легонько племянника вперед.

Миша не мог привыкнуть к мягкому тону, которым говорила она. Слова у нее выходили певучими и казались круглыми и воздушными, а в памяти, завалив все углы, лежали тяжелые, неподъемные, с острыми гранями материнские крики. Тетя отворила дверь в хату и, стараясь погладить племянника по голове, положила на жесткие волосы руку. Миша боязливо отшатнулся.

— Какой же ты пуганый. Ну настоящий волчонок… Иди, садись за стол. Васька, вставай. Председатель приезжал за тобой.

— А зачем он собаку хочет убить? — спросил Миша.

— Не убить, а купить, — поправила тетя. — Чтоб телят стерег.

Но Миша не поверил. Уселся на лавку и стал смотреть в окно, ожидая, что вдруг появится снова толстый председатель и украдет Угадая, пока никого нет во дворе.

— А если украдет? — спросил он.

— Красть нельзя, — ответила тетя, процеживая белую жидкость через марлю. — Угадая не украдешь… Он кому угодно штаны порвет. — Она налила в чашку молоко. — Пей, сыночек, пей. А я пойду выгоню корову.

Миша смотрел на чашку и боялся к ней притронуться. Он все время прислушивался к шумам, долетавшим со двора, стараясь узнать тот самый, принадлежащий председательской бричке.

— Ты что не пьешь молоко? — спросила тетя, входя в хату.

— Я… Я… Я не знаю, как его пить.

— Боже милый, — всплеснула руками тетя Дарья, — ребенку молока не покупала… Что за человек!.. Ты пей… Это же молоко.

В это время с печи спрыгнул большой рыжий в полоску кот. Он лихо забрался на стол и пристроился к чашке. Его красный язычок быстро молотил по белому пятну в чашке.

— А ну, брысь! — крикнула тетя. — Сына, пей сам. Нечего котов поить. Он такой… Ему только дай.

Миша закрыл глаза и залпом выпил.

Теплое, сладкое молоко пахло травой и лугом.

— Еще? — спросила тетя.

Он молчал. Выпил бы, но стыдился попросить. И только сказал:

— Нет. Все.

На печи зашевелился Вася. Тетя будто ждала этого. Оставила ухваты и крикнула, будто с пустыми руками ей это было легче.

— Васька, вставай! — голос у нее вдруг стал низким и требовательным. — Вставай, пока не огрела рогачом. — Она вновь взялась за ухват и стукнула черенком по полу.

Вася затих.

— Вставай, кому говорят. — Тетя Дарья забралась на лежанку и ткнула ухватом в пещеру, где лежал Вася.

— Не бейся, — закричал тот. — Еще рано. Дай поспать…

— Я тебе дам — рано! Уже председатель приезжал. В ночное приказал.

— У меня экзамены.

— Тем более вставай! — Снова рога ухвата утонули в темном квадрате дыры.

— Ой! Больно! — Васькина курчавая голова вылезла на свет. Он спрыгнул на пол, схватил полотенце. — Ты умывался, Мишка?

— Нет.

— Тогда пойдем. — И выскочил в сени.

Тетя Дарья казалась Мише самой ласковой, самой доброй. Но, глядя сейчас на суровость лица, на то, как она орудовала ухватом, он вдруг испугался, весь съежился, как это бывало дома, когда приходила мать.

— Чего сидишь? — отрывисто сказала тетя и заскребла в печи горшками. — Иди мойся.

Миша слез с лавки, подошел к печке и, глядя тете в лицо, спросил:

— Вы меня бить не будете? А то я убегу.

Глаза тети расширились, ухват улетел в угол.

— За что же тебя бить? — всплеснула она руками.

— А Васю?

— Разве я его била?

— А палкой?

— Ты тоже гляди не вздумай, — вдруг требовательно сказала она, — от хаты никуда ходить. И чтоб я знала. Понял?

Миша промолчал.

«Буду в лесу жить, — подумал он, выходя во двор. — Айдахо же живет… И я с ним».

Он подошел к Васе и, глядя на то, как вода стекает с его спины, сказал:

— А тебя мамка бьет?

— Бывает, — ответил Вася, вытирая лицо.

— И за школу бьет?

— За это бить? — недоуменно спросил Вася.

— Тогда за что? Вася пожал плечами.

— Давай убежим, — предложил Миша. — В лесу жить будем.

— А кормиться как? — рассудительно спросил Вася. — Жратву где брать? Да и мамка без меня изведется… Я знаю.

— Мы так… Что найдем.

— Это летом, — резонно заметил Вася. — А зимой? Даже волки к нам по снегу бегают. Мы и Угадая в хату берем.

— На зиму запасем. И Айдахо нам поможет.

— Кто? — удивленно переспросил Вася.

— Айдахо. Он на коне ездит. У него волк есть.

— Это он у вас в городе. У нас такого нет. Я всех знаю. Давай солью. Подставляй руки.

— Он везде живет… Там, где я, там и он.

— Ты теперь здесь живешь. Где же он? — Вася показал рукой на хату. — Может, на чердаке?.. Не переводи воду. Крепче ладони держи.

— Нет, он в лесу! — сказал Миша.

— В лесу у нас никто не живет. Я за грибами хожу. Если бы кто и был, Угадай нашел бы. Пошли, а то мать ругаться станет.

Ели мелко изрезанную вареную красную свеклу, политую сметаной.

Миша жевал и все время думал о лесе. Он видел лес только на картинках. И настоящий, живой лес не шел из головы.

«Там, наверное, птицы совсем другие…» — решил он и предложил:

— Вася, давай в лес пойдем.

— Я вам пойду, — сказала тетя Дарья. — Садись, готовься к экзаменам. Вечером в ночное… А ты, — она погрозила сурово пальцем Мише, — тоже сиди дома. Попадешь еще куда…

— Не попаду.

— «Не попаду, не попаду». Знаю я вас.

Вася быстро все съел и даже смахнул хлебные крошки со стола в ладонь.

Тетя собралась, связала узелок, из которого торчало горлышко бутылки с молоком, и, стоя уже у дверей, приказала:

— Васька, по хатам только вздумай пойти. Ухват по тебе плачет.

— Не пойду, — ответил Вася.

Но как только мать ушла, он полез за икону, что висела в углу под потолком, достал оттуда альбом для рисования, два толстых карандаша и, улыбаясь, заявил:

— Сейчас скакнем на заработки. Айда со мной?

— Куда?

— Деду Матвею его сынов рисовать. Они у него все побитые на войне. Он сала обещал дать. И дед Паша Бунчуков просил.

— А что такое — сало? — спросил Миша.

— Сало? — задумался Вася. — Ну… Как мясо, только жирное.

— А Угадая ты рисовал?

— Я и тебя могу нарисовать, хочешь?

— Давай, — сказал Миша.

До сих пор ленивый, малоподвижный, Вася вдруг засуетился. Было видно, что Мишино согласие позировать очень обрадовало его.

— Никто не хочет сидеть, — сказал он. — Не выдерживают. Пошли на улицу. Там солнце… — Во дворе он усадил Мишу на собачью конуру. — Только ты на солнце смотри.

Солнце пекло в лицо, глаза быстро устали, и Миша закрыл их.

— Открой. Что, я тебя слепого рисовать должен?

— Я не могу. Глаза горят.

— Потерпи немножко, — попросил Вася. — Ну потерпи. Я скоро.

Миша открыл глаза. Чистый пылающий диск какое-то мгновение был виден, затем закачался из стороны в сторону и стал увеличиваться, заслоня собой все небо. Из глаз потекли слезы, и Миша, кроме жгущего белого пятна, ничего не видел. Скоро в голове у него закружились белые и красные круги…

— Все, — сказал Вася. — Иди смотри.

Миша долго ничего не видел, а затем перед глазами, как из тумана, выплыли вытянутое худое лицо с тонким носом и большие глаза, которые таращились, будто хотели что-то рассмотреть.

— Это не я, — сказал Миша. Он хорошо помнил свое отражение в зеркале. Сейчас перед ним был совсем другой, невеселый и чем-то подавленный человек, которым Миша быть не хотел. — Совсем не похож.

— А кто же это? Я на тебя смотрел или на Угадая? — возмутился Вася.

«Ты рисовать не умеешь», — хотел сказать Миша, но побоялся обидеть брата.

— А хочешь, я твоего батьку, дядю Петра, нарисую, — предложил Вася. — У нас его фотокарточка есть.

— Не надо. Это только убитых на войне с фотокарточек рисуют, — ответил Миша.

— А твоего разве не убили, как и моего?

— Нет, — уверенно сказал Миша.

— Что ты брешешь. Моя мама говорила — вам похоронка даже пришла… Она видела.

— И я видел. А он все равно живой.

— С чего ты взял?

— А мамка с похоронки не плакала. — Миша слез с конуры. — А твой папка кем на войне был?

— Не знаю. У него на погонах пусто.

— А мой ефрейтором, — с гордостью сказал Миша.

— Кем? — переспросил Вася.

— Ефрейтором.

— Сам ты ефрейтор. — Вася закрыл альбом. — Он майором был. На фотокарточке две полоски на погонах и звезда.

— Нет. Ефрейтором, — сказал Миша, глядя в лицо брату. — Это он чтобы для вас… Специально так снимался.

— Наверное, и тот, что в твоем лесу живет. Как его? Тоже ефрейтор?

— Айдахо — он никто. Он главнее всех… Поэтому ему и погонов не надо.

— Ну и пусть. Нужен кому твой Айдахо, — Вася закрыл альбом, сунул под мышку и пошел со двора. — Сиди дома, ефрейтор.

Мише показалось, что последние слова брат произнес с нескрываемой злобой и раздражением.

«Ну и буду сидеть, — решил он. — Иди за своим салом».

Когда Вася ушел, Мише стало скучно без него. Обида быстро ушла, и он о ней забыл. Покрутившись во дворе, он забрел в сад. Поискал на деревьях гнезда, но не нашел.

Сразу за садом начинались поля. Еще зеленые, они отливали изумрудом в лучах утреннего солнца и тянулись к самому концу земли, туда, где тонкой гарусной нитью, случайно выпавшей из большого небесного платка и вросшей в луга, вилась речушка. Дальше, как рассыпанное зерно, пятнилось на зеленом лугу небольшое стадо, пасшееся под темной стеной.

Миша отыскал тропинку между уже высоких овсов и побежал по ней. Со стеблей сыпалась роса. Стебли почти скрывали его голову. Рубашка и штаны сразу намокли, отяжелели, по лицу стекали тонкие струйки. А впереди, перед глазами, изломанные в прозрачных каплях, метались солнечные лучи.

Миша остановился, оглянулся на село. Оно оказалось далеко, за зелеными кронами деревьев. Он прислушался. Вокруг звенели невидимые голоса, и тонкий, чуть слышимый говорок долетал от земли. Мише вдруг показалось, что если еще немножко пробежать, то он сумеет узнать, о чем шепчутся поля.

«Знаю же я, о чем трещат скворцы», — подумал он и еще быстрее пустился по узкой тропинке, разбрасывая в стороны росяной дождь, а с ним и солнечный свет. Стебли шелестели ему на ухо заговорщицки…

Поле внезапно кончилось у самого берега реки, кое-где даже свалилось в крутой склон, подмытый дождем. Мишино появление напугало колонию речных ласточек. Они с криком высыпали из гнезд. Их волнение даже передалось воде. Она зарябила, недовольно морщась, зашептались овсы. Гонимая ветром волна понесла тревогу к горизонту.

Миша долго смотрел на воду, на ее уже спокойное, почти неподвижное течение. Картина в водяном зеркале медленно менялась. Проплыли два белых облака, как потерявшиеся, и снова голубизна залила реку.

Все вокруг успокоилось. Черные точки облепили берег, только самые подозрительные из ласточек еще летали над водой. Но и они скоро исчезли.

Миша осторожно перевернулся на спину и подставил лицо солнцу, закрыл глаза. В тот же миг до него долетело множество тонких, мягких и пронзительных звуков. Они шли с поля, от реки и даже из-под земли. Но среди всего радостного многоголосья выделялся один, который падал с неба, с солнца и оттого казался даже горячим. Кто-то высверливал дырочку в огромной тишине, звуки сыпались на землю и долго еще звенели, отражаясь множеством свистов и стрекотаний.

Миша открыл глаза и стал взглядом шарить по небу. Но оно было пусто, даже отшельники-облака растворились вдали. А песня лилась, будто кто-то добрый и веселый рассыпал серебро щедрой рукой. Миша всматривался в светло-голубую бездну и ничего, кроме трели, не видел.

«Значит, это не настоящая», — подумал он.

Но песня вдруг прервалась, и небо вовсе опустело. В вышине возникла черная точка. Она росла и, падая на землю, то застывала на месте, то снова мчалась вниз. Маленькая птичка с хохолком на голове опустилась в метре от Мишиных глаз. Растопырив крылья, она уткнулась в песок и стала кувыркаться, окутав себя маленьким облаком пыли.

«Как тебя зовут? — спросил он. — Я таких еще не видел. У нас живут скворцы и соловьи… Меня зовут Миша, — шевелились беззвучно губы, и глаза, не моргая, смотрели. — Давай тебя называть Массачузетс. — Но затем он задумался. Птичка завораживала, но в ее внешнем виде и даже песне не было той силы и значимости, которая звучала в этом странном и загадочном слове «Массачузетс». — Нет. Это не ты. Тебя зовут по-другому. Еще не придумали для тебя имя… Давай тебя звать — Светлонеб».

Миша вдруг заволновался, чувствуя, что угадал. Сердце его громко застучало, и он испугался, что Светлонеб услышит этот разлетающийся во-все стороны гром и улетит. Он весь напрягся, закрыл глаза, стараясь успокоить себя. Когда же поднял веки, птички на песке уже не было. Только в небе еще невысоко чернела, беспрерывно мигая крыльями, беззвучная точка.

«Массачузетс — это другое», — держась взглядом за точку в небе, подумал он.

Сорвался табун ласточек и с криком ринулся к воде. Зашуршало в овсах. На берег выскочил Вася. Заметив Мишу, он, не останавливаясь, столкнул его с обрыва и сам полетел следом, кувыркаясь.

— Идем купаться, Ефрейтор! — крикнул Вася, в секунду он разделся догола и упал в реку. Проплыв до середины, стал ловить пятерней пролетающих ласточек. Юркие птицы, увидев на своем пути руку, делали невообразимые виражи, громко кричали. Вася свистел им вслед.

— Ты чего не купаешься? — спросил он, рухнув на песок рядом с Мишей.

— Я плавать не умею.

— А чего ты тогда здесь сидишь?

— А я Светлонеба видел, — сказал Миша.

— Кого? — весело встрепенулся Вася.

— Светлонеба… Он маленький, серенький, с чубчиком… Вон он, — Миша указал рукой ввысь, найдя в ней черную точку. — Вон… Поет.

Мокрая голова поднялась, повертелась и снова упала на песок.

— Это жаворонок, — равнодушно сказал Вася. — А не Светлонеб… Таких птиц не бывает.

— А вот и бывает, — возразил Миша. — И никакой не жаворонок.

— Если бы были, нам бы в школе сказали.

— А в школе про такое никто не знает, — уже уверенный в своей правоте, сказал Миша. — В школе только буквы и умножение. И еще стихотворения. Понял?

— Тютя… Светлонеб… Светлонеб… Попрошайка чубатая. Хуже воробья.

Миша поднялся и стал карабкаться по склону берега наверх.

— Ты куда? — Вася приготовился снова броситься в воду.

Но Миша не ответил. Захотелось крикнуть брату что-то оскорбительное, но не мог.

«Почему я не умею, как другие, — уже обиделся Миша на себя. — Все могут, а у меня не получается. — Решил обозвать Васю попрошайкой, вспомнив о сале. Но на память пришло услышанное от председателя слово «ублюдок», однако оно показалось Мише гадким, противным. — Скажу, а Васька перестанет быть братом».

Уселся на прежнее место и стал искать на небе поющую птичку.

Но в вышине было пусто. Только вдруг появившиеся облака закрыли солнце, и лучи, расходясь косыми нитями, высвечивали белыми яркими пятнами дальний край леса.

От поля тянуло жаром, запахом сухой земли. Над овсами в маревом облаке проплыла тень, за ней другая, поменьше.

— Айдахо! — крикнул Миша. — Я здесь!

— Ты чего кричишь? — услышал он за своей спиной голос Васи.

— Смотри, Айдахо поехал…

— Где?

— Вон. Над полем… К селу.

— Это тень от тучи, — сказал Вася.

— Нет, не тень! — стараясь заразить брата тем, что видит, крикнул Миша. — Это Айдахо на коне! И волк с ним… Ай-да-хо-о! Иди сюда-а-а! Я тебе Васю покажу! Он не верит, что это ты!

Но Айдахо, не озираясь, мчался над полем.

— Он тебя испугался, — сказал Миша обиженно.

— Ничего никто не испугался. Гляди, туча с солнца сошла, и все. Никого нету. Где твой… этот… Айдахо, где?

— Вон, — Миша указал на лес. — Тебя испугался.

— Пошли лучше домой, а то оводы заедят.

— Иди сам.

Васина голова еще виднелась над овсяным полем, все уменьшаясь. Миша проводил его взглядом, а сам побежал вдоль берега в противоположную сторону. Река подмигивала солнечными бликами на изгибах русла, и над лугом вдоль леса скакал Айдахо.

К вечеру стал накрапывать дождь.

— Хорошо, — сказал Вася. — В ночное не надо. — Он влез на печь и скоро уснул, смешно повизгивая.

Миша лежал рядом и прислушивался ко всему.

Зазвенела бричка, залаял Угадай, тетя Дарья тихо вышла и долго не возвращалась. За окном шумел ветер, швыряя в стекло дождевые капли, словно горсти зерна. На крыше что-то загадочно шумело.

Дождь лил целую неделю. И казалось, что этому не будет конца. Тетя все время возилась у печи. Вася один раз сходил в школу на экзамен и два раза втихую бегал кого-то рисовать. Приносил сахар и тихо сосал его, лежа на печи, и тогда казалось, что где-то грызет мышь. Тетя, недоумевая, искала ее, ругала кота, называя его и сына бездельниками.

Миша внимательно наблюдал за ней. Он ждал, что ее ворчание вот-вот перейдет в тяжелую ругань, что она возьмется за ухват и станет бить Васю или его. Но тетя Дарья только ворчала. И это никак не шло к легкой улыбке, которая не сходила с ее лица. А иногда даже складывалось впечатление, что тети и вовсе нет, а в хате плавает только ее говор. Быстрая, иногда стремительная, она вроде бы и не замечала ни сына, ни племянника. Но когда Мише хотелось есть, тетя как будто бы угадывала его желание и звала к столу. И жизнь в доме текла тихо и ладно.

«Почему тетя Дарья не моя мама?» — думал Миша.

Все эти дни он думал еще и о лесе. Несколько раз выбегал под дождь в сад к полю и смотрел вдаль, стараясь за водяной завесой разглядеть далекую и желанную полоску. И каждый раз чувствовал, что готов лететь туда.

Вернувшись в хату, скучал.

После дождя река еще два дня держала высокий уровень. Брод утонул. Не ездили даже телеги.

Миша решил дождаться, когда вода спадет. Сидя на берегу, он смотрел на побуревшую вдруг реку, несущуюся с бормотанием, и досадовал, что он очень маленький и не умеет плавать.

«Я бы сейчас переплыл… И Айдахо не умеет плавать. Он бы меня перевез…»

Над лугом за рекой кружились две пары чаек. Они то исчезали в траве, то снова с криками налетали к воде, что-то хватали с песка и возвращались снова на луг.

На третий день, напившись молока, он убежал к броду. Песок хранил следы конной телеги: кто-то уже переезжал брод.

«Подожду еще», — решил Миша. Уселся на песок у самой воды. Вода очистилась. На мелководье шныряли стаи мелкой рыбы, кто-то с грохотом бил по поверхности у противоположного берега. Река медленно текла между берегов, играя солнечным отражением.

— Ну, постой! — раздался над головой у Миши крик.

Пара лошадей тянула длинную телегу. Лошади зашли в реку, остановились и потянули морды к воде.

— Дяденька, — сказал Миша, — вы в лес едете?

— Я не дяденька, а дед.

— Деда, возьми меня на ту сторону.

У старика были впалые щеки, подчеркивающие острые, выступающие скулы. Все лицо заросло густой белой щетиной, и казалось, что длинный нос торчит из ваты, как у игрушечного Деда Мороза. У него был полузакрыт правый глаз, и старик будто посмеивался, хитро прищурившись.

«Как Нина Ивановна, — решил про себя Миша, — только с бородой».

— А ты чей, внучек? — Дед спрыгнул в воду. — Чтой-то я тебя не видел. Я тут всех знаю… с малолетства. Тебя не признаю. Так ты чей? Чего молчишь? — Дед говорил подкупающе ласково. Лицо улыбалось, и второй глаз при этом закрылся и стал дергаться.

Миша же с любопытством смотрел на деда и не мог понять, как он, слепой, все делает и не спотыкается.

— Чего смотришь? — Дед зачерпнул ведром воду и облил ею лошадь.

— А как ты все видишь?

— Ты не гляди, что у меня один глаз закрытый. Я им тоже вижу. Не так, как вторым, конечно. Доктор в области говорил, что надо осколок вымать… Далеко, проклятый, сидить. Глаз целый, слава богу, а глядеть только вниз и могить. Хоть спичку подставляй. Хлеба хочешь?

Миша промолчал.

— На, жуй. — Старик протянул горбушку, еще мягкую и пахнувшую капустным листом. — Так ты чей?

— Тетин Дарьин, — жевал Миша.

— А батьку твоего как звали?

— Петя.

— Не врешь?.. — вдруг выкрикнул. — Стало, ты Михайло Петрович. Похож. А вот эти сапоги мне твой батька тачал, — дед похлопал себя по голенищу. — И не только эти. Еще и для зимы он мне изладил. Куда начальственным буркам… Дегтем повозишь — никакая вода не берет… — Дед полез в карман, достал кисет и стал ладить самокрутку. — По всей округе слава шла про Петровы сапоги. А у меня вот осколок сидит в глазу… К доктору в область ездил. Обещал помогти. У нас, у партизан, если сказал, значит, поможет. Через осень велел приехать. Вот так-то. А сапоги Петро Афанасьич еще до войны сделал. Когда за твоей мамкой… Мамку твою Верой звать? Вот… — Дед Матвей стал прикуривать, чиркая одну за другой спичками, которые беспрерывно гасли. — Он первый командир из нашего села вышел…

— Папа придет с войны и мне такие тоже пошьет, — сказал Миша, дожевывая хлеб.

— А ужо он не вернулся? А то слыхал я…

— Васька говорит, что он убитый.

— Ты этого Ваську не слушай. Вернется… А тебе зачем на ту сторону?

— В лес.

— Делать чего там? Худой ты больно, Михайло Петрович. Еще хлеба? В лесу-то чего по такой поре?

— Там птиц много.

— Это конешно. — Дед протянул еще краюху Мише. — Там много разных есть, что поют… Дятел…

— Это я уже видел. Мне другую. — Миша хотел сказать, что его птица называется Массачузетс, но промолчал.

— А если заблудишься? Там волки.

— Я не боюсь.

— Тогда садись. — Дед подхватил Мишу, опустил на солому, что лежала на дне телеги, сам запрыгнул и дернул вожжи.

Лошади были худые, неказистые, совсем вялые. «Это тоже не Массачузетс», — решил Миша, но на всякий случай спросил:.

— А как твоих лошадей зовут?

— Вороную — Марта, а вот этого, — дед ткнул кнутовищем в левую, — Чертом…

— Так она же рыжая.

— Черти разные бывают. А назад как? Гляди воды-то сколько.

— Я переплыву, — Миша побоялся, что дед повернет назад, и решил соврать.

— Да, после дождя вода холодная, это верно… К вечеру нагреется.

Лошади вытянули телегу на луг. Миша спрыгнул и побежал по траве.

— Хлеба возьми, — донесся голос деда, но Миша махнул рукой.

Трава, высокая, холодная, леденила ноги, и озноб поднимался к плечам, даже стыли кончики пальцев на руках. Но Миша бежал, не замечая ни холода, ни тонких кровяных порезов, оставленных сабельноострыми травинками. Темная суровая стена леса манила к себе, и чудилось, что слышится призывный ее клич: «Ко мне, ко мне…»

«Это там живет Айдахо, — думал он. — А Васька не знает, и никто не знает…»

Он остановился только на минуту. Кружившая над лугом чайка, сделав круг над ним, канькая, вдруг стала стремительно пикировать на Мишу. В крике было столько безрассудного отчаяния, что Миша даже инстинктивно отмахнулся от птицы, решив, что она уже готова ударить его клювом по голове. Чайка снова повторила свой маневр. Она так близко подлетела, что Миша увидел ее бусинки-глаза, окаймленные белым ободочком. Широко раскрытый клюв готов был в мгновение закрыться и превратиться в острый наконечник. Но в самый последний миг белые крылья расправились и подняли чайку вверх.

«Ты тоже не Массачузетс, — успокоившись, решил Миша. Суетливость, крикливость птицы не понравилась ему. — Чего кричать? Я же гнезд не деру, как Васька…»

Он еще быстрее припустил по лугу.

Но чем ближе был лес, тем медленнее бежал Миша.

Мрачная сплошная стена вдруг поредела. Передние стволы, выделяясь, светлели все больше и больше. Кустов не оказалось вовсе. Ровные толстые сосны ежились сучками и надменно покачивали высоко взметнувшимися лапами, как головами.

Но лес затягивал.

Миша постоял, прислушался.

Из глубокого полутемного нутра доносились чуть слышные голоса, и Мишины ноги пошли сами. Он сделал несколько шагов, наступил на что-то острое. Боль повторилась, когда переставил ступню на другое место.

«Хотят напугать, чтобы я не узнал тайну, — решил он. Наклонился, разгреб сухие иголки и поднял обыкновенную шишку. — Это у них минные поля… Если не бояться, то не страшно. Они же не настоящие — эти мины».

Миша пошел вглубь, уже не обращая внимания на уколы шишек. Скоро он совсем перестал их замечать.

«Массачузетс… Массачузетс, — повторил он про себя, стараясь рассмотреть все вокруг и не пропустить того, самого главного, что, был уверен, таится в этом лесу. — Массачузетс».

Сначала думал, что это должна быть большая красивая птица. Но шныряли только маленькие и безголосые. Потом решил, что это какое-то большущее дерево, вывернутое с корнем.

«Так называется дом, где живет Айдахо. — Он стал высматривать среди толстых сосен самую большую. Но деревья оставались похожими друг на друга и высокими, совсем обыкновенными. — Как майорский Сережка, — вспомнил Миша соседа, — только с ветками… Нет, это тоже не Массачузетс».

Впереди из далекого далека донеслась крепкая дробь дятла, то прерывалась, то сыпалась с новой силой.

«Тут как у нас в яру», — решил Миша, но удержаться, чтобы не рассмотреть, как дятел стучит, не смог. Осторожно подкрался к сосне, от которой разносился по лесу звук, и прилег.

Красноголовая птица долго не появлялась, но стук все ниже сползал к земле, становясь тяжелее и резче. Вынырнул и дятел, лихо махая головой в такт своим ударам.

«Большой», — обрадовался Миша. Но однообразная суетная работа птицы выглядела смешной, будто дятел был подслеповатый и гонялся за кем-то, кого плохо видел.

Миша встал, спугнув птицу, и пошел дальше.

«Здесь неинтересно, — решил Миша. — Солнца не видно… И пахнет больно… — Он чувствовал, что голова налилась, словно напиталась каким-то дурманом. — Пойду домой. Нет здесь Массачузетса».

Он повернул назад, прошел несколько десятков метров, и ему показалось, что он идет не туда, откуда пришел. Снова повернул обратно, но лес кругом оказался вдруг незнакомым и чужим. С огромной вышины опускался тяжелый густой шум, в нем отчетливо угадывалось бормотание какого-то невидимого чудовища, которое цепляется за стволы сосен, а те под его тяжестью скрипят и стонут.

Миша вдруг вспомнил чайку, ее призывные крики.

«Это она меня предупреждала, чтобы я сюда не ходил, — решил он и испугался, побежал, как ему казалось, из леса, но скоро остановился, пораженный. Из дупла вылетела желто-красная птица и, словно ныряя, перелетела на соседнюю сосну. Крылья ее были пестро разрисованы. Миша сразу даже не поверил, что она живая. Птица уселась на сук, подняла, как парус, большой желтый с синей каймой хохолок на голове и, поворачивая из стороны в сторону длинный, похожий на кривую иглу клюв, стала разглядывать пространство вокруг себя и под деревом. Мишу она не видела. Он прижался к стволу толстой сосны, что стояла метрах в пяти, и стал подсматривать.

«Может, эта? — промелькнула мысль. — Я такой еще в яру не видел».

«Тут-тут, — закричала птица. — Худо тут! Худо тут!»

«И она знает, что я заблудился. Все равно красивая. Когда я научусь с ними разговаривать… со всеми птицами… я никогда не заблужусь».

Миша смотрел на птицу, но сердце его не волновалось, не металось внутри, точно это была не расписная красавица незнакомка, а обыкновенный лесной дятел или даже дворовый воробей. Не было в этой птице той силы и величия, которое скрывалось за звуками заветного слова.

Миша вовсе позабыл о том, что заблудился, потерял счет времени. Был уверен, что вот-вот выйдет из леса. Он шел прямо, задирая иногда голову, чтобы рассмотреть получше шум, нашел несколько больших шишек, затем еще две, совсем огромные. Он оставил их себе, а остальные выбросил. Поиски шишек увлекли его.

Лес внезапно кончился. Отлетел куда-то его ворчливый голос, и сам он словно стал маленьким, потому что остался стоять на верху широкой балки, поросшей густо кустарником, будто боялся шагнуть в ее опасную глубину.

Солнце пряталось за лесом. Его красные лучи лишь скользили по макушкам и разукрашивали молочные тучи далеко у горизонта розовыми пятнами. Воздух, как и в лесу, здесь был серым, сумеречным.

«Вечер… А я ничего не нашел, — с сожалением подумал Миша, — Васька, наверное, уже сало ест. И тетя Дарья домой идет».

Мысль о еде уже не уходила. Внутри что-то сосало.

Голод, одиночество в незнакомом лесу, близость ночи рождали в нем чувство беспомощности.

«Какой я еще маленький», — горько вздохнул Миша. Он вдруг вспомнил о матери. Раньше, когда изредка думал о ней, то весь начинал дрожать, напрягался, словно его били. Сейчас он болезненно почувствовал, что никто, кроме нее, не сможет вывести его из этого леса, спасти. И помимо воли, громко и призывно закричал:

— Мама! Мама-а-а-а!

Эхо долго блуждало над оврагом, лесом, словно искало кого-то. Но, не найдя, угасло. Миша закричал еще сильнее, и ему показалось, что эхо, подхватив его мысли, стремительно помчалось, расшвыривая на своем пути ветки, раздвигая облака и разламывая на куски одинокие солнечные лучи.

И когда его крик плавал еще, из-за оврага ударил голос: завелся трактор, затарахтел быстро, лихорадочно.

Миша слетел с откоса, зацепился за какую-то ветку и, как треснула рубашка, не заменил. Ему казалось, что ветки были заплетены в сплошную сеть лесными чудовищами, хозяевами ночи, специально, чтобы удержать его, спрятать от всех.

Бормотание трактора на мгновение оборвалось, и вслед ему загудел мощный бас.

Миша ловко пробирался, угадывая дорогу по звуку. Цепляясь руками за все те же ветки-пальцы, перемахнул через болотце и стал карабкаться наверх по склону. Снова выросли сосны, но сквозь щетину их стволов уже был виден темновечерний простор поля. Громкое бормотание слышалось совсем рядом. Миша унял бег. Сердце билось, стук отдавался в ушах, ноги болели. По щеке стекала тонкая красная струйка из глубокой царапины.

В том месте, где лес оборвался, у самого поля работал трактор, окруженный толпой человек в двадцать. Чуть в стороне, привязанный к поваленной сосне, стоял шоколадный жеребец, впряженный в знакомую бричку. «Председатель». — Миша помчался к бричке, как к своему спасителю.

Трактор умолк. И сразу из гущи народа донесся громкий крик, походивший на визг. Миша постоял у брички, отыскивая глазами хозяина, и увидел его усы в толпе. Он подошел, стараясь не терять председателя из виду.

Тот стоял без фуражки, окруженный мужиками, и держал в своих крепких руках рубашку, из которой, как из мешка, пытался выбраться низенький лысый человек, размахивавший локтями и хрипевший.

— Я тебя предупреждал, Макагоныч? — говорил председатель лысому. — Отвечай, предупреждал?

— Пусти! Ответишь!

— Я с тобой по-хорошему говорил. Ты мне что обещал? — Вид у председателя был свирепый, глаза калились злостью и готовы были выскочить, как выстрелить. Усы нервно дергались. — Обещал подождать, пока сенокос кончится? А творишь чего?

— У меня бумага! План! Я телефон тяну на заграницу…

— Мне твой телефон, как вше керосин. До одного места… Ты скажи, зачем людей от работы сманиваешь?

— У нас не крепостное время, и ты не барин. Мужики сами и пришли. Мужики-и-и! — визгливо взывал лысый.

Но толпа молчала.

— Так вот! Ты по моей земле эту змею подколодную тянешь, а стало быть, я тут распоряжаюсь. Что хочешь делай, а чтоб я у тебя ни одного человека из колхоза не видел!

Председатель отпустил лысого. Тот стал поправлять рубашку, все время приговаривая:

— Вредительство… У меня государственное дело. Вредительство. Государственное.

— И еще! Рублем заманивать брось. У меня сенокос. Откосят, тогда пущай идут. Я из-за твоих государственных дел коров и лошадей зимой на подвязках держать не собираюсь. Ты сегодня здесь, а завтра… А у меня зима голодная…

— А где мне людей брать? — уже успокоившись, спросил лысый. — Посуди сам, а потом руки суй.

— Где ты их брал до сих пор?

— Где, где. В селе. Ты у своих мужиков спроси, куда им выгодно. К тебе или ко мне. А, мужики? — Но не получив ответа, сам добавил: — Я им деньгами, а ты чем?

Председатель хотел что-то сказать, но только сплюнул.

— В общем, я тебя предупредил, Макагоныч. А вы чтоб сюда ни ногой, — оборотился он к окружавшим его людям. — Сено! Понимаете, сено горит. Зимой что делать-то будем? Его за эти ваши рубли нигде не купишь.

— Оно правда, — ответили из толпы.

— В общем, так… Я фронтовик, и вы фронтовики.

— Ты постой, Сергеич, — выступил худой, долговязый, у которого шея торчала из гимнастерки, как палка из проруби. — Сено, это ладно… А жить на одной вишне — денег не добудешь. Яблок в этом году — знамо, как кот наплакал. Штаны купить и всякое такое… Вот и сапоги тоже…

— А ну поди отсель! — крикнул председатель Макагонычу. И когда тот ушел, снова обратился к мужикам. — Я всем по три трудодня вместо одного. И сена в каждый двор… Вот вам крест.

— В том году тоже обещал…

— В этом будет по-другому, слово фронтовика.

— До сенокосу-то еще целая неделя. Позволь здесь дотянуть, а потом на косу. Все же копейка. Бабы по ночам грызут, спасу нет.

Миша видел, как председатель нервно поднял валявшуюся у ног фуражку, отряхнул ее, напялил на свою большую круглую голову, заправил по-солдатски гимнастерку под ремень, вышел из толпы и твердым шагом пошел к бричке. Мужики собрали лопаты и двинулись за ним. Они о чем-то переговаривались, но Миша уже не слышал. Он забежал вперед председателя и сел на ступеньку брички.

— А ты как тут очутился, шпана? — удивленно спросил тот, морща лоб. — Тетка штаны спустит да крапивой. Как тогда?

— Я заблудился… В лесу… Возьмите меня… Я плавать не умею…

— До плавать еще доехать надо, Тетка Дарья тебя обыскалась, — крепкие руки подхватили Мишу и усадили на сиденье.

Жеребец рванулся, и, легко покачиваясь и позванивая в такт ударам копыт, бричка покатила по дороге вдоль леса, мимо почерневшего в наступающей ночи поля.

Миша сидел, уцепившись руками за холодные стальные поручни, боясь выпасть. Голова жеребца высоко вздымалась, грива разметалась на ветру. Его стремительный бег, черная волна гривы и такой же черный водопад хвоста привораживали.

— А как его зовут? — спросил Миша.

— Краснофлотец, — дернув вожжи, ответил председатель.

— А почему?

— Краснофлотец, и все тут… Так его дед Матвей назвал. Дюже свирепый конь.

— Он всех бьет?

— Да нет.

— Он самый главный конь?

— Зачем же самый главный? А ты когда из дома-то сиганул?

— Утром.

— Ты небось голодный. На-ка, пожуй.

Миша только сейчас вспомнил о пустом желудке и жадно вцепился зубами в кусок черного хлеба.

— А самый главный конь — это тот, на котором маршал на параде ездит. Ты на параде был? — спросил председатель.

— Нет. Я только в школу ходил и в баню с мамой. А того коня, главного, как зовут? — с затаенной надеждой спросил Миша.

— Какого?

— На котором маршал ездит?

— Этого никто не знает, — ответил председатель.

На горизонте замелькали оконные светлячки хат, пробивавшиеся сквозь густые сады. Долетел лай собак.

Миша жевал хлеб и ни о чем не спрашивал больше. Он думал, что вся его жизнь — сплошное невезение. В лесу он ничего не нашел и теперь узнал, что то, что могло называться Массачузетсом, к сожалению, далеко отсюда, и пока он не станет взрослым, никогда не увидит. И совсем неизвестно, где бывают те парады, на которых ездит самый главный маршал.

Когда переехали через реку, Миша вдруг спросил:

— А ефрейтор главнее маршала?

— Это как кому, — улыбаясь, ответил председатель. Но в темноте Миша не видел его улыбки.

— А маршал главнее майора?

— Маршал — это самый главный майор.

«Значит, мой папа сначала был главным майором, а потом ефрейтором».

Последняя мысль успокоила Мишу. Жеребец пошел мелкой рысью, бричку стало бросать меньше. Миша прижался к руке председателя и мигом уснул. Сквозь сон он слышал, как звенела бричка, лаяли собаки, истошно закричал не растративший за день пыл петух. И видел он, что мимо них, держа руку под козырек, проехали Айдахо и еще незнакомый совсем ему всадник в гимнастерке со значком «Гвардия».

«Твоего коня зовут Массачузетс?» — спросил Миша у незнакомца.

«Нет».

«А ты ефрейтор?»

«Да».

«Ты главнее маршала-майора?»

«Да».

«А откуда ты?»

«Меня Айдахо нашел…»

Его разбудил громкий лай Угадая. Пес сидел на короткой цепи, и от этого хриплый лай казался еще более свирепым. В свете, падавшем из окна хаты, собачьи глаза казались налитыми огнем.

Председатель поставил Мишу на землю и проводил во двор.

— Ох, задаст тебе сейчас тетка Дарья, — сказал он.

В темноте Миша не видел председателя, но испугался его слов. Губы у него задрожали. Он еле сдерживался, чтобы не заплакать.

— Иди в хату… — Председатель хлопнул калиткой. Но Миша не двигался.

— Чего стоишь, беги, — сказал председатель, и Миша услышал, как он повернулся и его сапоги заскрипели по песку.

Миша рванулся за ним следом, наткнулся на закрытую калитку, ударившись лбом, но машинально отворил ее, не обращая внимания на боль, и, угадывая в темноте силуэт коня и брички, уцепился за гимнастерку председателя.

— Возьмите меня с собой! Я боюсь.

— Чего ты боишься?

— Боюсь, и все.

— В лесу не боялся. А если бы волки?

— Я волков всех знаю. Даже самого главного. Они не страшные.

— Если ты волков не боишься, так чего же ты людей испугался?

— Они не волки. Они ничего не понимают по-нашему.

— Раз не понимают, — сказал председатель, — тогда пошли.

В хате на лавке сидел Вася, низко наклонив голову. Тетя Дарья стояла рядом и, размахивая голиком, кричала:

— Люди на войне сынов положили! А ты от них сало берешь?! Своего батьку нарисовать не можешь. Вон рамка пустая. А если бы его кто другой нарисовал?! Разве он сало брал бы, говори?

Вася что-то бубнил под нос.

— Я сколько раз тебе говорила — не ходи по хатам, не попрошайничай… Я… Я за тебя краснеть должна, говори?

На столе лежал кусок желтого старого сала на замасленной газете. Его обсели мухи. При каждом громком возгласе тень голика шарахалась по стенам, пугая мух, и они подлетали, а затем вновь садились на желтый кирпичик.

— Зачем ты сало берешь, говори?

— Я кушать хочу, — выдавил Вася.

— Тебе мало в хате своего? Чтоб ты подавился, говори!

— Я еще хочу! — Кулаки ерзали по глазам, но было видно, что он не плачет.

— Я у тебя бумагу спалю и карандаши поломаю!

— За что? — тихо спросил Вася. — Еще председательша брата просила нарисовать.

Было трудно понять, злится ли тетя на Васю или выговаривает ради приличия. Казалось, она сама боится своих слов.

В тусклом свете керосиновой лампы, висевшей меж двух маленьких окон под потолком, полная, рыхлая тетя Дарья казалась еще больше, а Вася походил на сгорбленного старичка, которого ругают, а он не слышит, потому что глух, и лишь поддакивает в такт.

Только голик мотался в руке у тети, кидался тенью по стенам, как попавший в ловушку зверь.

— Ты скажи… — Тетя не договорила. Она обернулась на стук двери и, увидев племянника, не сбавляя пылу, сразу переключилась на него. — Явился, говори! Ты где был? — Голик задрожал в ее руке мелкой дрожью. Она стремительно сделала шаг к Мише. — Я все село обшарила. Думала — утоп… Что б я с тобой тогда делала, говори!

Тетя еще шагнула, рука, державшая голик, приподнялась.

— Не трогайте меня! — крикнул Миша, словно пытался криком заслониться.

Тетка остановилась, как будто ударилась о твердую стенку Мишиного голоса.

— За что вы меня?

Голик безжизненно опустился, оставив мертвую тень на полу.

— Меня мамка уже не бьет… Я уже большой…

Тетя села на лавку рядом с сыном, положила руки на колени и, виновато глядя на племянника, сказала:

— Разве же я тебя бить, говори?.. Ты же мог утонуть. Я вся обыскалась… Ушел, не сказал.

— Я его под лесом нашел, где телефон роют, — сказал председатель. — Дай ему молока, Дарья, а то и правда с голоду помрет.

Вымытый, накормленный, через полчаса Миша лежал на печи и слушал, как тетка курлычет у топки, и думал о том, что лес, в котором он был, это не тот, в котором живет Айдахо, и хорошо, что есть тетя Дарья.

Тетя задула лампу и улеглась. Миша сполз с печи и, подойдя к кровати, тихо спросил:

— А можно, ты у меня будешь мамой?

Глубокой ночью, когда тяжелое сопение тети Дарьи заполнило всю хату, Вася, толкнув Мишу, пробубнил:

— Это она тебя, Ефрейтор, искала… А я у деда Паши рисовал. Не мог дома сидеть?

— Не мог, — ответил Миша, повернулся к брату спиной и заснул.

Начался сенокос.

Он начался с того, что во двор въехала большая телега, запряженная двумя коротконогими лошаденками. Миша, сидевший на крылечке, узнал их сразу. С ними был тот самый подслеповатый дед, который перевозил его через реку.

Угадай испугался, забился в конуру и оттуда трусливо погавкивал, напоминая о себе.

— А, Михайло Петрович, — дед прищурил один глаз. — Почему на конюшню ко мне не приходишь? На лошади покатаешься. Иди, зови тетю Дарью.

На шум она вышла сама. Кликнула Васю. Они втроем вынесли из сарая и взгромоздили на телегу большой чугунный с белым нутром казан.

— Ты, Дарья, не разгуливай. Мужики уже косят.

— Поспею, дед Матвей. Пущай только хлеб привезут да стан наладят.

— Моя старуха напекла… Я все привезу.

Дед Матвей взялся левой рукой за дышло, а правой под уздцы коротконогого рыжего Черта и, напуская на себя и на лошадей страху, закричал:

— Но! Пошли! Давай назад!

Когда затворял ворота, крикнул Мише:

— И ты косить поедешь, Михайло Петрович?

— Поеду, — радостно ответил Миша. — А мне с тобой можно?

— Всем можно, почему же тебе нельзя. Оводы за бесплатно на лошадях ездиют. А ты поел? Молока попей поди.

— А ты подождешь? — недоверчиво спросил Миша.

— Подожду, касатик. — Дед достал кисет и, усевшись на скамеечку у калитки, зашуршал сложенной в несколько раз газетой.

Заезжали еще в три двора, погрузили два длинных стола и четыре узкие длинные скамейки.

— Чего с ними делают? — спросил Миша.

— Обедают, Михайло Петрович… Обедают… Тетя Дарья варить станет, а те, кто косит, мужики нашинские, есть…

— Это те, которые канаву рыть ходили?

— А ты откуда знаешь?

— Я видел… Их председатель ругал… А ты косить будешь?

— Я? Конечно. Только у меня рука вот не держит косу. Так я на косилке. Лошадей перепрягу. Давай-ка мы к моей старухе заедем. Она тоже к косьбе приставлена, только с другого боку.

— С какого это другого?

— Ну, сама не косит, а квашню делает. Трудодни идуть. И все народу польза.

Лошади свернули с главной улицы в небольшой переулок и, проминув три хаты, остановились у четвертой.

— Пойдем со мной? — спросил дед Матвей.

— Я тут. — Миша ждал, когда дед уйдет, чтобы самому усесться на его место и взять в руки вожжи.

— Как знаешь…

Вожжи оказались тяжелыми и как будто намазаны маслом: Только Миша приподнял их, лошади тряхнули головой и пошли.

— Тп-р! — испугавшись, закричал Миша.

Но животные прошли несколько шагов и остановились у куста акации. Осторожно, чтобы не наколоться острыми шипами, стали обрывать листочки.

Мише показалось, что лошади съедят весь куст, и ему захотелось вернуть их назад. Но лошади воспринимали все так, будто вокруг них была сплошная пустота.

«Даже они знают, что я маленький», — с горечью подумал он, слез с телеги, взял в руки кнут и, встав перед лошадьми, замахнулся, крикнув:

— Иди назад!

Кони взметнули головы, зазвенела нервно сталь удил.

Миша смотрел во двор боязливо и думал, что, если он не вернет телегу на место, дед Матвей обязательно прогонит его. Он дотянулся рукой до края дышла, приподнял кнут и грозно, стараясь подражать деду, приказал:

— Но! Пошли!

На удивление, лошади тронулись следом за Мишей. Телега заскрипела, выворачивая передние колеса, скамейка, далеко нависшая сзади, сломала несколько веток акации.

Когда вышел дед Матвей, он искренне удивился.

— Это ты развернул, Михайло Петрович?

— Да, — с гордостью ответил Миша. — Они акацию ели! — Он держался за вожжи, и ему казалось, что через них лошадям передаются все его мысли.

— Я сейчас сундук принесу, погоди… — Дед Матвей подумал и добавил: — А ходи со мной, Михайло Петрович.

— А… — Мише хотелось сказать, что без него кони уйдут.

— Не бойся… Они ученые… Акации поедят… Иди со мной.

Дед пошел в хату.

Это было такое же маленькое и тесное жилье, как и у тети Дарьи, только печь выглядела больше и занимала почти половину всей хаты. Пахло кислым тестом.

— Вареники будешь? Садись, — дед Матвей указал на лавку. — Мать, а дай-ка Михаиле Петровичу ложку.

Только сейчас Миша заметил маленькую, сухонькую старушку, которая возилась возле дежи с тестом.

— Это Петра Бортника сын, — сказал дед Матвей. — Ты помнишь Петра, мать?

— Это который у нас яблоки воровал? — спросила старушка, отходя от дежи и отирая руки от теста. Лицо у нее не выражало ничего, словно закаменело, только глубокие морщины, уходившие от глаз под платок, чуть-чуть дергались, указывая на то, что это лицо живо.

— Вспомнила бы чего еще… А то сразу — яблоки воровал… Он тебе полушубок пошил. Забыла, мать?

Старушка оживилась. Было видно, что она вспомнила о чем-то. Поставив перед Мишей тарелку, навалила туда вареников, облила сметаной, воткнула ему в руки ложку. Делала она все быстро, а движения у нее были быстрыми, мелкими.

Раскусив первый вареник, Миша обрызгал себя и рубашку красной водой. Стал пальцем вытирать и еще больше размазал по рубашке. Вареники, начиненные вишнями, оказались такими вкусными, что он уже не обращал внимания на кровавые потеки, а ел, запихивая белые кружочки за щеки.

Дед носил во двор буханки хлеба. Старушка снова пристроилась к деже и занялась делом.

Доев последний вареник через силу, Миша отложил ложку и посмотрел на стенку перед собой. Здесь плотно друг к другу висели пять портретов. Миша сразу узнал бумагу и карандаш.

«Васька рисовал», — догадался он.

Со стены на него глядели очень похожие на деда Матвея худые, длинноносые парни, и только один, крайний, на которого попадал луч солнца, был похож на старушку: круглолицый, чуть курносый и улыбался.

Миша вспомнил рисованные морды Угадая, свой портрет. И ему показалось, что эти пятеро не нарисованы, а живые и смотрят на него каждый сквозь застекленные окна, которые прорезаны в стене под потолком. Особенно курносый с белыми волосами.

— А это кто? — спросил Миша, показывая рукой на портреты, когда дед Матвей вошел в хату.

— Сыночки мои. На войне полегли… Иван — не знаю где, Федор — под Ленинградом. Володька до села не долетел. Сбили за лесом. Степан — на море.

Послышалось вдруг завывание, будто где-то далеко плакал обиженный ребенок.

Миша обернулся и увидел, как старушка, продолжая мелко дергать руками в квашне, плакала. Плечи тоже подрагивали мелкой дрожью.

— А это? — Миша указал на последний портрет.

— Денис… Он вместе с твоим батьком учился на командира. В День Победы погиб.

— А как его еще зовут? — спросил Миша, надеясь, что дед произнесет то, что так хотелось услышать ему. Он представлял, как сейчас этот улыбающийся человек сойдет со стены и скажет: «Правильно, я — Массачузетс. Мы с Петром вместе воевали».

— Как же его могут звать еще, — словно отвечая своим мыслям, сказал дед, — Матвеевичем. А рисовал Васька твой… Умеет, сукин сын! Вареников еще хочешь? Тогда, мать, мы поехали с Михаилом Петровичем. А ты тесто не прозевай, а то Митька сегодня с утра злой ездит. Видать, с женой снова не поладил. Я его бричку вчера у леса видел. И жеребца в конюшню не ставил. Доездится председатель, что его баба в район жаловаться побежит. Хоть бы у них какие дети захудалые завелись. А то уже за сорок, а они все как яловые. Ну, пойдем, Михайло Петрович.

Миша сидел рядом с дедом, лизал губы, хранившие аромат вишни, думая о том портрете, который улыбался со стены. Потом он вспомнил слова деда о председателе и спросил:

— Деда, а почему председатель плохой?

Дед Матвей, сбитый со своих мыслей, удивленно посмотрел на Мишу.

— Откуда ты это взял?

Ответа у Миши не нашлось, но он сказал:

— А он нашу собаку обзывал. Угадай на него лает.

— Этого пса на мыло не мешало бы. Во двор зайти не зайдешь. А председатель… Ничего. Уже у нас он пятый… Он и сначала был. После войны, сразу как пришел. Потом с начальством не поладил. Другого назначили. И я ходил в председателях. Ушел… Мне на войне командовать… Сейчас не прикажешь по-военному: «В разведку!»

— А он Краснофлотца в конюшню не ставит? — вспомнил Миша услышанное в хате.

— Этому черту разве в конюшне стоять…

Киргиз, услышав свою кличку, рванулся и затрусил рысцой, увлекая за собой другую лошадь. Загремели столы и скамейки на телеге.

— Ну, не балуй! — крикнул угрожающе дед Матвей.

Желание думать о председателе у Миши пропало.

— Дед, а ты долго рос?

Дед Матвей, не поняв, снова вопросительно посмотрел на Мишу.

— Сколько надо расти, чтобы лошадьми править?

— Сколько? Я, когда таким, как ты, был, уже коням хвосты вязал… Хочешь? На, держи, — он протянул Мише вожжи. — Только не гони. Им еще сегодня косилку тягать.

Держа в руках масляную, пропитанную по́том рук кожу, Миша сразу почувствовал себя большим, даже больше Васи. Он заулыбался, захотелось пустить лошадей галопом. Руки сами дергались, и громкий крик только чудом не срывался с языка. Миша с опаской глядел на деда, но тот, свесив ноги с телеги, бормотал что-то под нос.

— Деда, давай будем ехать быстро.

— Быстро нельзя, — ответил тот. — Сейчас брод, а потом луг. Нельзя быстро.

«Если бы это Айдахо, — подумал Миша, — он бы разрешил мне. — Небраска лучше, чем эти кони… А когда я вырасту, то мне председатель подарит Краснофлотца».

И перебирая свои мысли, спросил:

— Сколько надо еще жить, чтобы ездить на Краснофлотце?

— На Краснофлотце? Тебе? Тебе — много… Сначала школу кончить, потом в городе на председателя выучиться, — ответил дед. — Еще долго.

Услышав о школе, Миша сник. Настроение сразу упало. На всякий случай он спросил:

— А сразу? Без школы? Там все равно про лошадей не учат.

— Без школы нельзя. — Дед взял вожжи из рук Миши, крикнул на лошадей.

Дорога нырнула с откоса к реке и утонула в воде.

Лошади вынесли телегу на луг.

Тут уже косили.

Два десятка мужиков, голых по пояс, выстроились в линию, похожую на лестницу, и отмахивали косами. Среди других Миша сразу узнал Васю. Он стоял в ряду последним.

— Деда, я к Васе побегу! — крикнул Миша, надеясь так отделаться от дурного настроения.

Он спрыгнул на траву и помчался по покосу.

Вася косил наравне со взрослыми, ритмично, в такт остальным отмахивал косой. Его крепкая спина покрылась потом, и мышцы, играя в лучах солнца, блестели и от этого казались сделанными из стали.

Над лугом уже не кружили чайки, только в стоячем воздухе отчетливо слышалось тяжелое жужжание шмелей, которые лениво перелетали от цветка к цветку. Гудение шмелей и шуршание кос сливались в одну тихую, безголосую песню, которую рождает только тяжелый труд.

Миша шел за братом и внимательно глядел, как, мелькнув на солнце полированным острием, коса уходила в травяные дебри и следом за ней валились зеленые стебли. Он смотрел на это орудие, и ему все время казалось, что он откуда-то знает его, видел где-то. Пристально всматривался, стараясь вспомнить. Вася остановился, положил косу на траву и отошел напиться. Миша поднял ее и попробовал косить. Но ее нос уткнулся в землю.

— Оставь! — крикнул Вася, опрокидывая в рот горлышко бутылки с молоком. — Ноги отнимешь!

Но Миша упорствовал. Он еще и еще раз махал тяжелым инструментом, но каждый раз острие вонзалось в землю.

— Положь, Ефрейтор! Затупишь!

Коса не понравилась Мише. Он оставил ее.

Вася достал из кармана длинный серый камень и стал им тереть о жало косы, от чего та нервно визжала. Затем снова принялся косить. Сделав пять или шесть махов, коса вместе с травой выбросила на валок комок сухой травы, походивший на блин. Между пожухлыми травинками запутались кусочки белесого пуха. Коса, не останавливаясь, пошла дальше.

— Васька! Васька! — закричал Миша.

— Чего, Ефрейтор? — обернулся брат.

— Ты… же чего наделал, гляди!

— Чего я наделал? — Вася повел головой по сторонам.

— Гнездо скосил!

— Ну и чего?

Миша смотрел растерянно то на брата, то на гнездо.

— Ты… Ты… — сорвался его голос.

— Чего я? Оно давно уже пустое. В нем никто не живет.

— Ну и что! Вон стрижи уже тоже не живут… ты же их гнездо не поломал.

— То стрижи… Они домашние.

— А если на другой год прилетят сюда?

— Подумаешь. Новое сделают. Из-за него не косить?

Вася взмахнул косой и пошел быстрее, стараясь нагнать идущих впереди. Его загорелая, лоснящаяся спина вдруг показалась Мише знакомой. И он сразу вспомнил, откуда он знает про косу и этого человека.

Мише показалось, что Вася обернулся и его лицо изменилось. Выросли длинные, черные усы, а вместо косы он держал кривую саблю, размахивая ею. И в стороны от него разлетались куски рассеченных пополам гнезд.

Недовольный, обиженный, Миша повернулся и решил уйти, но заметил косилку под лесом. И медленно поплелся туда. Он думал, что, когда люди уйдут, прилетит в гнездо какая-нибудь птица и, не найдя своего дома, будет долго кричать и плакать и никто ей не сможет помочь. С этой мыслью он вернулся, поднял гнездо и пошел туда, где трава была не скошена; нашел, как ему показалось, самую густую и уложил его среди стеблей.

«Все косить все равно не будут», — решил он.

— Ты чего нос опустил? — спросил дед, увидев Мишу. — До губы достает. — Он натянул вожжи, и стрекотание прекратилось.

— Васька гнездо скосил.

— Ты бы его спрятал в новое место.

— Я спрятал.

— Ну вот и хорошо. От чего печалиться?

— А завтра опять косить будут?

— Это трава… Все покосят… — Дед задумался. — Ты в лес сходи, сухую ветку принеси. Возле гнезда поставь, чтобы все видели. А я скажу, чтобы объехали. А то и правда… Гнездо скосили.

Миша нашел длинную сухую ветку под сосной и побежал обратно, искать то место, где оставил гнездо, но не нашел. Ходил кругами. Гнездо исчезло.

«Его, наверное, птица унесла, — решил он. — Пойду к деду».

— Ну, поставил? — спросил дед Матвей.

— Нет. Его птица запрятала сама.

— Может быть… Если она следующий год прилететь думает, значит, ей гнездо понадобится. А то как же… Спрятала, умная. Вот жаль, на косилке вдвоем сидеть нельзя, а то бы вместе косили.

— Я не хочу.

— Тогда иди к тете Дарье. Вон она. Где дым. Обед варит. — Дед повернулся к лошадям. — Но, пошли!

Косилка застрекотала. За нею, беспрерывно валясь, бежал травянистый след.

Мише стало скучно. Он покрутился возле тети, отломил кусок хлеба и поплелся к реке. Не заметил, как оказался во дворе своей хаты. Все вокруг отдавало жарой, зноем и сонливостью, от которой ноги и руки становились мягкими и ватными. Миша на все взирал со странным равнодушием. Затем вошел в хату, постоял на холодном глиняном полу, следя за ошалевшей от одиночества мухой, бившейся в окно, и полез на печь. Там он быстро уснул, окунувшись в тяжелый сон.

В хлеву надрывно мычала застоявшаяся без дойки корова. Тетя Дарья пришла с сенокоса поздно, засуетилась, загремела подойником. Но в ее движениях Миша увидел отчетливую ясную торопливость, которая вовсе не относилась ни к корове, ни к домашним делам. Вернувшись с полным ведром молока, она не стала его процеживать, только накрыла полотенцем, что-то шепнула Васе и, умывшись, куда-то ушла, прихватив с собой большой белый платок.

Когда Миша с Васей доели картошку, брат спросил:

— Молока налить? Не хочешь? Тогда пошли со мной, Ефрейтор.

— Куда?

Но Вася не ответил. Он надел рубаху, затем вложил один угол мешка в другой и напялил на голову как башлык.

— Постоишь. Ты по-кошачьи умеешь?

— Нет?

— А по какому?

— По-птичьему, — ответил Миша.

— Птицы разные бывают.

— Как синица или как снегирь. А зачем?

— А ну, свистни. Послушаю.

Миша засвистел.

— Давай по-снегириному гуди, а то синичный незаметно.

— Мы чего делать будем? — снова недоверчиво спросил Миша. — Ночь уже…

— Ты поглядишь, чтоб никто не ехал. — Вася открыл дверь в сени. — Рубашку надень.

В сплошном луносветном тумане размазались все постройки. Сельская улица стала широкой и белой. Дальние тополя и вербы приблизились и стеной обступили село. И казалось, что отсюда есть только один путь — к звездам мимо Луны.

Вася взял в хлеву вилы, веревку, и они пошли через сад к реке.

— Стой на берегу. Если председатель будет — посвисти три раза.

— А ты?

— За сеном… Корове на зиму.

— Которое косили все?

— А за своим зачем ночью? — Вася спрыгнул к воде и побрел через реку. — Гляди… Три раза.

Слышно было, как недовольно шумела вода, потревоженная босыми ногами. Сорвался легкий ветерок и погнал, подхватив, этот шум по овсам. И все в ночи вдруг заволновалось, зашептало, даже дальний лес загудел, ворочая тяжелыми кронами.

Миша смотрел по сторонам, стараясь увидеть, откуда начинается шум. Ему все казалось, будто это кто-то едет. Он приготовился даже подать сигнал, как вдруг увидел, что от леса отделился всадник, а рядом с ним бежал светло-серый волк. Они плыли над лугом прямо на Мишу.

— Айдахо! — закричал Миша.

Всадник остановился.

«Что ты здесь делаешь?» — спросил Айдахо.

Миша не ответил. Он услышал знакомый звон председательской брички и обернулся. Звук действительно долетал, но от дальнего конца села.

«Что ты здесь делаешь?» — вновь переспросил Айдахо.

— Просто так. Я спать не хочу… Я днем спал.

«Кто на лугу?»

— Никого… Я один… — Миша снова стал вслушиваться в металлическое дребезжание.

Айдахо натянул поводья. Небраска вздыбилась. Волк зарычал.

— Это едет председатель? — спросил Миша, глядя на Айдахо.

Всадник молчал и сурово смотрел на мальчика. У волка вдруг поднялась шерсть, и грива коня разметалась. Айдахо ударил пятками в живот Небраску, и она поскакала прочь.

— Айдахо! — Миша вдруг заволновался. Сердце его застучало так громко, что заглушило долетавший до него звон. — Айдахо, ты куда?!

Но всадник не останавливался. Только волк обернулся и сверкнул своими злыми клыками.

— Айдахо… Я… Я… Мы сено для коровы… С Васей… — кричал вдогонку Миша. Чувствовал, что произошло что-то страшное для него, что нужно вернуть Айдахо. Он не помнил своего Айдахо таким серьезным и хмурым, а волка хищным и грозным. — На зиму для коровы… Чтобы молоко было…

Но всадник не останавливался.

Чувствуя, что Айдахо уходит навсегда, Миша крикнул:

— Меня тетя Дарья обещала у себя оставить жить. Это для нас молоко, — решил, что Айдахо услышит и поймет.

Всадник действительно остановился. Обернулся. Но в глазах его, кроме суровости, Миша увидел еще и обиду, и даже презрение.

— Айдахо, это я… Я не хотел… Я не буду больше…

Но всадник уже ничего не слышал. Он исчез в лунном сиянии. И только на небе сверкала иногда вспышками шерсть Вайоминга.

Миша заплакал и, не озираясь на луг, поплелся домой по полю, не разбирая дороги. Но все время смотрел в ту сторону, куда исчез Айдахо, надеясь, что всадник вернется.

«Я не хотел так. Думал — как лучше… Там председатель… Я не хотел…»

Он оглянулся только раз, когда услышал за своей спиной шуршащий крик поля. Это Вася нес на себе огромную вязанку травы.

Миша даже не заметил, как перестал плакать. Слезы скоро высохли, и показалось, что их вовсе не было. Он нырнул в куст, считая, что окажется у себя во дворе, продрался сквозь него и вдруг остановился. Прямо перед ним, освещенные лунным светом, выросли две фигуры. Спиной к нему стоял председатель и обнимал тетю Дарью. Ее белый платок как зеркало отражал лунную муть, отчего вся поляна вокруг пылала, словно днем.

— И долго мы с тобой по кустам прятаться будем? — говорил председатель. — Уедем… Вон на Волге гэсу строят… Я себе всегда работу найду. Я с людьми умею, ты же знаешь…

— Уйдем, уйдем… А хата? Пока мы там жизню справлять станем, ее тут соседи на куски разнесут. Да и развод… Теперь с этим сам знаешь как…

— Пожурят и перестанут. Войну пережили, а это — тьфу. Я уже и заявление приготовил, чтоб нового председателя прислали. Сейчас самый раз… А тут нам жизни не будет. Без тебя…

Миша смотрел на тетю и видел, что она совсем не слушает председателя. Ее глаза забегали, и было видно, что думает она вовсе о другом. Он решил тихонько уйти. Сделал шаг назад и наступил на что-то трескучее, по-ночному крикливое. Председатель дернулся, хотел было обернуться, но тетя обвила его шею руками, что-то зашептала на ухо.

Мише вдруг стало стыдно за тетю и от этого неловко.

Зашелестело, зашипело где-то совсем рядом.

«Васька сено понес», — сообразил Миша.

— Так что делать будем, Даша? — спросил председатель, когда все успокоилось.

Миша, стараясь не шуметь, выбрался из кустов снова па поле и пошел по меже в свой двор.

Вася затаскивал траву в хлев.

— Ты где был, Ефрейтор? — крикнул он шепотом. — А если бы председатель!

— Не будет сегодня председателя.

— Это он тебе сам сказал?

— Айдахо сказал. Он ко мне приезжал.

— Какой еще Айдахо? Идем. Посторожишь.

— Не пойду.

— Как молоко пить… — Вася не договорил.

— Я могу и не пить, — перебил его Миша. — А за сеном больше не пойду. Сам воруй. А мне не разрешает…

— Кто тебе не разрешает, Ефрейтор?

Но Миша не ответил. Он сел на крылечко и стал смотреть на небо.

Сверкал где-то в вышине блеском серебряной шерсти Вайоминг, копыта Небраски выбивали из темного небесного свода искры, которые стремительно падали к земле, но Айдахо не появлялся. Миша смотрел на него и с надеждой ждал.

Вася еще трижды приносил траву. Когда он управился, поставил вилы к стене, сбросил с себя мешок и сел рядом с Мишей.

— Ты чего брешешь, Ефрейтор, что председателя не будет. Он каждую ночь стережет. Доглядает. С ним травы на зиму не накосишь. А солома — разве еда…

— А ты чего-нибудь на небе видел? — вдруг спросил Миша.

— Видел. Самолеты.

— Я не про то небо… Без самолетов. Где звезды.

Вася задрал голову, и в лунном свете хорошо было видно, что он смотрит в пустоту.

— А чего на нем, Ефрейтор, может быть видно? Решето оно и есть решето.

— Давай звезды считать, — предложил Миша.

— Разве их можно считать? До конца дней не досчитаешь. На шестой или седьмой мозги повывалятся. А мне завтра рано вставать. Косить, — Вася поднялся.

— А ты нарисуй небо.

— Если бы там чья рожа была, я б нарисовал. — Он щелкнул замком.

— Там много рожей есть…

Но Вася уже не слышал. Он плотно прикрыл дверь за собой.

Неожиданно во дворе появилась тетя Дарья. Первым делом она заглянула в хлев и, выйдя оттуда, спросила озабоченно:

— Вася вернулся?

— Вернулся.

— А ты чего сидишь?

— Я небо учу, — ответил Миша, глядя на тетю.

— Учи, учи, — сказала она, занятая своими мыслями, — Угадай, иди сюда. — Отпустила собаку на длинную цепь. — Пошли спать, Миша.

— Я не хочу. Я еще посижу.

— Только недолго, а то нам рано вставать.

За тетей звякнул замок.

По улице вдруг прогремела бричка. Угадай встретил и проводил ее лаем. Миша стал думать о председателе и об Айдахо. Ему казалось, что если бы не было председателя, то ничего бы и не произошло и Вася не ходил бы воровать сено… Мысли путались и уплывали, и в конце концов он снова стал смотреть на небо, разглядывая застывшие мерцающие огоньки…

Лето пылало. Птицы пели мало. Стаи молодых скворцов с шумом налетали на сады. В полях желтел хлеб. И горячий ветер иногда приносил в село стук трактора на току и пресный запах вымолоченного зерна.

Тетя Дарья работала на веялке. Вася на паре коней таскал волокушу с соломой на большую скирду. Уходили рано, приходили поздно. И каждый вечер, к полуночи, Вася брал большое рядно, отправлялся тайком на свекловичное поле и приносил ботву для коровы. Один раз они с Мишей ездили в ночное. Но это было только однажды.

Все время Миша проводил во дворе, скучая. Только по ночам, когда светила луна, он выходил на крыльцо и смотрел на небо.

Где-то там блуждал его Айдахо: искры из-под копыт Небраски чертили на темном полотне неба белые яркие полосы, да изредка доносился, и тоже сверху, тонкий пронзительный вой Вайоминга.

Но они уже не приходили, а Миша заветно хранил в душе надежду, что встретится с ними.

«Ведь я не хожу с Васькой брать ботву…» — думал он.

Но скоро страда в колхозе кончилась. Вася чаще бывал дома, Тетя Дарья только с утра куда-то уходила, а после обеда уже возвращалась. И все втроем принимались убирать свой хлеб, у себя на участке. Вася косил, тетя вязала снопы, а Миша таскал их в кучу. Вечером укладывали в копны. Потом молотили. И Миша ловко научился управляться с цепом. Это занятие доставляло ему удовольствие. Но и оно скоро кончилось.

Однажды поутру Вася надел новую чистую рубаху и ушел, не сказав ни слова. Он вернулся после обеда и принес большую связку книг.

— В школе был, — объявил Вася. — Для седьмого класса…

В этот день он был не сонным, а наоборот, веселым и даже предложил Мише позировать.

— Давай я тебя вместе с Угадаем нарисую. Ты на него сверху садись… Он выдержит, не боись.

Напоминание о школе нагнало на Мишу уныние. Теперь он делал все лениво, с безразличием. Сидя верхом на собаке и одновременно касаясь пальцами ног земли, равнодушно смотрел на брата.

Вдруг Угадай рванулся и с лаем понесся к калитке.

У ворот стояла высокая полная женщина в цветастом платье, волосы, закрученные на концах, были заколоты за ушами.

Миша глянул мельком на нее и хотел уйти, но потом что-то заставило его еще раз оглянуться. И только тут он узнал мать.

Это была вовсе другая женщина. Красивая, располневшая, дородная. Миша попробовал вспомнить ее неизменный черный халат, но он не вспоминался. Посмотрел на туфли, думая увидеть те самые, тяжелые, парусиновые коричневые, напоминавшие кирпичи, но вместо них увидел маленькие туфли с узенькой перепоночкой.

— Миша, — позвала мать.

Миша стоял недвижимо, не зная, что ему делать. Идти к матери не хотелось, а убежать со двора побоялся.

«Забирать приехала», — с горечью подумал он.

Вася посадил на коротко Угадая и открыл калитку.

— Какой ты стал большой, — сказала мать, подходя к Мише и целуя его. — А кудри отрастил, — она запустила пальцы в отросшую густую заросль курчавых волос. — Я тебе гостинец привезла. — Голос ее не звучал надрывно. Но и радости в нем не было.

Миша смотрел на мать и чувствовал, как постепенно каменеет его тело; и к нему вернулась давно забытая настороженность.

Мать вдруг подняла руку, чтобы поправить свои волосы, а он инстинктивно отшатнулся. Но мать не обратила на это внимания.

— Пошли в хату. Я уже забыла, как она и выглядит.

Засуетилась тетя Дарья, загремела чугунками.

Вася принес с огорода лук и помидоры.

— Думала — не доеду, — сказала мать, роясь в сумке. Она высыпала из двух газетных кульков на стол конфеты, достала сверток, развернула его.

— На, сынок, померяй, — протянула Мише что-то матерчатое. — Купила на вырост… Да думаю, что они скоро будут малые. Меряй, меряй.

Миша надел штаны. Они оказались велики и болтались по полу. Показались ему колючими, холодными и неприятными. Он снял, свернул и положил аккуратно на лавку.

— Гляжу я на тебя, Верка. Ты как барыня… Тебя на какой работе держат?

— Ой, я с фабрики ушла. — Мать перегнулась через стол, зашептала что-то на ухо тете. — Завбазой работает. Хороший человек. Правда, без ноги.

— Когда же ты успела? Мать покосилась на Мишу.

— Как вы уехали… В гостях была… Вот с тех пор… И я при базе кладовщицей, — она поймала вопросительный взгляд золовки. — Подрастет… Все поймет.

Сидели по разные стороны стола. Мать на лавке — одна. Тетя Дарья, Вася и Миша — напротив. Она все время говорила, рассказывая о своей новой работе, много ела. И думалось, что приехала эта женщина только похвастаться и щегольнуть обновками.

— Там ничего… Все приезжают, кто подарочек, кто еще чего. Всем надо… Вот эти-то штаны тоже один привез.

Миша увидел, что лицо матери горело счастьем, но в нем для него ничего не нашлось. Вот только штаны.

— Да и он ничего… Вот без ноги… Да кто теперь целый? За целыми бабы с бреднями бегают. Жена у него была. — Мать жевала помидор, заедая хлебом. — Да потом куда-то сгинула. Три ранения имеет. А ты почему не ешь конфет, Вася? Я же и для тебя их везла.

Вася, словно ждавший этого, запустил руку в кучу и выхватил пригоршню.

— А я с тобой, Дарья, рассчитаюсь, — сказала мать.

— За что?

— За моего… Он же жил, кушал… Ты не бойся. У меня есть.

Тетя Дарья, насупив брови, хотела что-то сказать, но ее перебил громкий лай Угадая.

— Несет кого-то, — только и успела сказать.

Дверь открылась, и в хату влетели стрижиные усы председателя.

— Верка! — радостно улыбнулся он. — Тебя не узнать. Надолго к нам?

— Нет. За пацаном. В школу пора. А ты как чуял… Мухи на мед.

— Я по делу. Дарья, отпусти своих в ночное, а то дед Матвей один не управится.

— Постыдился бы, Митька. Гости в доме, а ты…

— Мы поедем, мама, — вдруг закричал Миша, обращаясь к тете Дарье. — Мы уже сейчас поедем. Правда, Вася? Можно, мама?

Тетя Дарья, чувствуя неловкость, смотрела на Веру виновато. Но та ничего не заметила.

Вася, на удивление, согласился и тут же сказал:

— Пошли, Ефрейтор.

Мише было все равно, куда зовет его Вася. Он выскочил из-за стола и ринулся к двери. Ему хотелось убежать из хаты.

— Ребята в ночное, — сказал председатель, погладил усы, — а я к вам в гости под вечер…

Они все втроем нырнули в сени.

Когда председатель уехал, Миша спросил брата:

— А можно мне у вас остаться? На все время… Пусть тетя Дарья скажет.

— Так нельзя, — засопел Вася и, помолчав, вдруг предложил: — Давай я тебе твоего Айдахо нарисую. — Уселся на крыльцо, достал карандаш. — Какой он?

Миша молчал. Объяснить он не мог.

— Ну, какой? — повторил Вася.

Миша смущенно пожал плечами и, сожалея, выдавил:

— Он ко мне больше не приезжает… А так… Он настоящий.

— Как кто?

Миша смотрел на красную даль заката, надеясь, что сейчас там вдруг появится Айдахо. Но горизонт был пуст. И только половинка огромного красного диска, по которому ветер размазал серую ленту облака, висела неподвижно.

Тетя Дарья позвала в хату Васю. Он скоро вернулся и, улыбаясь, крикнул:

— Давай собирайся, Ефрейтор! А то дед ждать не будет. Ватники возьми в хлеву, а я конфет…

Когда табун пригнали на луг, начало уже смеркаться.

Где-то высоко еще блуждали последние дневные лучи, и купол неба на западе был светел, а у самой земли заросли ивняка стали сливаться с потемневшей водой; и вода, и лозняк, и вербы на противоположном берегу начали укрываться густой, но прозрачной сумеречной тканью, готовясь ко сну.

Наступила такая тишина, которая бывает только при приближении ночи на маленьких затерявшихся речушках, когда останавливает свой бег время, и откуда-то из непостижимой дали доносится мычание застоявшейся коровы, да, резко разорвав воздух, беззвучно пронесется не успевший насытиться за день коршун.

А ночь выдалась лунная, тихая. Звезд набежало откуда-то, словно на небесную ярмарку. Вокруг как тени бродили лошади. Серебряным мостом тянулся по воде от берега к берегу лунный след.

Свет костра выхватывал из темноты большой круг. В стоячем воздухе дым поднимался ровно вверх, и языки пламени лизали сушняк лениво, словно пресытились.

— Будем печь картошку или сварим? — спросил дед Матвей.

Вася и Миша промолчали. Мише вовсе не хотелось есть.

— Чего молчите?

— Я спать лучше пойду, — сказал Вася.

— Так всю жизнь проспишь. Бери казанок. Воду неси.

— Давай лучше спечем, — лениво предложил Вася.

Со стороны дороги послышалось звяканье и топот лошадиных копыт.

— Едет кто-то, — сказал Вася.

— Кого носит нелегкая по ночам? Председатель… Проверяет трудодни. — Дед Матвей заерзал на тулупе, расстелил его пошире. — Вот и сам бог велел тебе за водой, Васька.

Топот слышался уже совсем рядом.

Миша всматривался в темноту, но ему казалось, что звуки доносятся со всех сторон: от села, с поля и даже от реки, будто она звенела серебром лунной дороги. Первое, что он увидел далеко-далеко перед собой, — горящие огромные глаза лошади. Затем вспыхнули отблески меди на сбруе. Он закрыл глаза и радостно улыбнулся: «Айдахо! Васька увидит, и дед Матвей».

Миша открыл глаза. Лошадь исчезла, но звуки звенящей сбруи висели в воздухе. Он пододвинулся к брату и шепотом сказал:

— Это Айдахо… Ты увидишь.

— Это председатель, — сердито зевая, сказал Вася. — Пойди воды набери. Сейчас про чего-нибудь будет спрашивать. Он специально… Проверяет.

Миша не слушал брата. Взял котелок и, делая вид, что ему все безразлично, пошел к реке. Когда вышел из светового круга, остановился и посмотрел туда, откуда ехал Айдахо. Снова сверкнули огни в глазах Небраски, ее грива крылом сыграла на ветру, и широкая грудь уже закрывала собой все пространство.

— Айдахо! — крикнул Миша и побежал к реке.

Когда он вернулся, то увидел у костра председателя.

— Больше никого с вами? — спросил председатель.

— Все тут, — ответил дед Матвей, вешая над огнем казанок. — Поешь с нами картошки?

— Можно. — Председатель поднялся, пошел к бричке, долго шуршал соломой и, вернувшись, положил на тулуп кусок сала толщиной в три пальца. — И вот. Это нам с тобой, Матвей.

— Казенная. Не наш вонючий. Из району?

— Был.

— А к нам за каким делом с ею-то?

— Хотел в другой компании… Да не взяли, — сказал председатель, тяжело лег, опершись на руки, достал папиросу и закурил. Сделав две затяжки, бросил окурок в огонь. — Дай, Матвей, твоего самосаду. Эта не берет. — Председатель закашлял с надрывом, будто всю жизнь только и мечтал выкурить именно этот самосад.

— А к нам зачем? — недоверчиво переспросил дед Матвей. — Проверяешь?

— Вас не проверь… Все по дворам растащите. Табуна и половины не досчитаюсь.

— Чтой-то не про то, Митька, ты говоришь. — Дед Матвей стал ладить самокрутку, изладив, передал председателю и принялся за другую. — Ты говори, чего приехал?

Миша смотрел на суровое, сосредоточенное лицо председателя, и ему казалось, что этот грузный тяжелый человек сейчас вот-вот расплачется. Даже усы-крылья опустились книзу.

— Хочу просить тебя, Матвей, чтобы с мужиками поговорил, — начал председатель, затягиваясь самосадом.

— Неуж опять война?

— Какая, к черту, война! Ты смекни так, чтоб меня из председателей… Понял?

— Это как же? — не понимая, спросил дед Матвей.

— Хочу податься на стройку. Нету моей жизни тут.

— Да разве тебя народ отпустит? Ты гляди, как сено набрали и в колхоз, и себе… Ты скоко, Васька, наметал с луга?

— Я не метал, — соврал Вася.

— Ну так как, дед? — спросил председатель.

— Что ты у меня спрашиваешь? Будто я всему голова. Ты настой. Перед начальством-то.

— Стоял. Не помогает. Дотяну до ноября, и пусть другого назначают.

— Кого у нас поставить, Митька? Побойся бога. Поворуют все.

— Из района пришлют. Ну, давай свою картошку. — Председатель достал большой нож из-за голенища, нарезал сала. — Васька, пойди возьми в бричке стаканы.

Вася поднялся, поковылял к бричке.

— А можно мне у вас остаться? — вдруг спросил Миша.

Председатель удивленно посмотрел на мальчика.

— И чего делать у нас будешь?

— Жить.

— Опять ты за свое, Ефрейтор. — Вася со звоном опустил на тулуп стаканы.

— Ты, Васька, не лайся на мальца.

— Ну так кем будешь у нас? — снова спросил председатель с интересом.

— Конюхом, — ответил Миша. — С дедом Матвеем… На лошадях ездить.

— А когда вырастешь?

— Тоже.

Вася рассмеялся. Смех у него вышел злорадный.

— Скоро про лошадей забудем. Все на тракторе ездить станем, — сказал председатель.

— А дед Матвей? — спросил Миша. — Он куда?

— А я помру счастливо. — Дед сбил с горлышка красный сургуч и налил в стакан водку.

«Обманывает, — думал Миша. — Не будет никогда, чтобы лошадей не было. Птицы всегда есть, и небо, и звезды…»

Председатель и дед выпили. Стали есть картошку с салом.

— Мне бы сейчас эти трактора, я бы сам всех лошадей под нож, — пережевывая, говорил председатель. — Корма не надо. В ночное не надо. Бензину налил, и все заботы. Вот ты вырастешь, выучишься и сделаешь такую железную машину. Она заменит всех лошадей, сынок. Может, и трактора уже не нужны будут. Нам бы такие… Болото рассушили бы, лес покорчевали. Тогда и хлеб на всех был бы.

— Не буду я, — сказал Миша.

Он услышал конское ржание. Посмотрел в сторону пасшегося табуна, и ему показалось, будто черная тень мечется между животными, полосуя ножом по лошадиным шеям.

— Чего не будешь? — переспросил председатель.

— Машину делать. Я лучше на лошадях… Они живые…

— А на тракторе, — подхватил дед Матвей, — если бензин кончится… его травой не накормишь.

— А ты, Вася, кем будешь, когда вырастешь? — спросил председатель. — На тракторе или на лошади станешь работать?

— Я в город поеду. Художником. В фэзэушку. Или в Красный Луч на машиниста. Там харчи и одежда сразу. Я в газете читал.

— Это конечно, — сказал дед Матвей, — художником лучше, чем конюхом.

— А если не возьмут? — Председатель отодвинул стаканы.

— Тогда в офицеры.

— Когда убьют? — спросил дед.

— Войны теперь не будет. Мы всех победили. Ефрейтор, пойдем в армию?

— Я тут останусь, — сказал Миша.

— Ты почто его ефрейтором обзываешь? — спросил председатель.

— А он говорит, что у него отец ефрейтор был. А я знаю: мой дядя — майор.

— Вот и ефрейтор! — громко сказал Миша.

— Майор, — уверенно подтвердил председатель.

— Нет, ефрейтор!

— Для вас майор, а для Михаилы Петровича — ефрейтор, — сказал дед Матвей уверенно. — Ему виднее. Это же его отец.

— Брехун ты, Ефрейтор. Надо правду всегда… как на картине.

«Правду, правду… А сам врет…»

Миша отвалился от котелка и стал смотреть на небо. Все громко жевали. Он слушал и думал, что Вася плохой брат, хоть и сильный.

Когда наелись, дед Матвей и председатель легли на тулуп на спины.

Прочертив белую полосу, к земле пролетела звезда, затем вторая.

— Много сегодня звезд падает, — заметил председатель.

— К жаре, — добавил дед. — А ты, художник, ночь можешь нарисовать? — он повернул лицо к Васе.

— Чего в ней интересного, — выдавил сквозь полный рот Вася. Он доедал картошку и сало.

— А давайте звезды считать.

— Кто звезды считает? Ты того, Ефрейтор? — сказал Вася, пристраиваясь рядом с Мишей. — Их посчитать нельзя. Их много.

— Кому много, а кому и посчитать, — снова уверенно сказал дед Матвей.

— Вон там, — Миша был ободрен словами деда, — две собаки бегут. Одна — как наш Угадай, а вторая… — он указал пальцем на хвост Млечного Пути. — А вторую зовут — Саскачеван…

— Таких звезд не бывает, — устраивался Вася.

— А вон, внизу, — Миша, не обращая внимания на замечание, показал на край неба, — птица летит с крестом на голове. Только он перевернутый, а не такой, как на церкви. Вон, смотрите, хвост, а вон крыло… Сейчас в ковш вода наливается… В тот, большой… А утром будет выливаться… А вокруг вон той звезды все другие крутятся… — Он посмотрел на деда и председателя. — Она называется — Массачузетс.

— Сам ты — Ефрейтор Массачузетс! — выпалил Вася. — Дурило!

— Это не Масс… — Председатель запнулся. — Полярная звезда называется.

Миша удивленно посмотрел на председателя, затем на Васю и неожиданно громко крикнул:

— Нет, Массачузетс! — и уставился на деда Матвея. Но тот предательски молчал. — Это у вас она Полярная.

— Откуда ты все это выдумал? — Председатель сел на тулуп по-турецки.

— Я на небо смотрел, когда… когда… Она самая главная на небе.

— Да-а, — многозначительно произнес председатель. — Говоришь, Массачуз… Васька, у тебя сколько ночных было?

— Десять, — не моргнув, соврал Вася.

— Так и запишем, — председатель достал книжечку из кармана гимнастерки. — А у тебя, Ефрейтор?

— Два.

— Так мало?

— Я больше не ездил.

— Соврал бы для порядку. Тебе все равно трудодни не идут. Сказал бы пять хотя бы.

— Мне нельзя врать. Не разрешает… — Миша уже был готов произнести имя Айдахо, но побоялся.

— Человеку кто может запретить врать? — сказал дед Матвей. — Сам хозяин. Хочешь — говори… На то язык без костей.

— А мне все равно нельзя.

— Да, Ефрейтор, весело тебе будет в этой жизни. — Председатель встал, отряхнул колени. — Так потолкуй с мужиками, Матвей. Они тебя уважают. Все равно уйду.

— Красиво говоришь, Сергеевич. У тебя свой ум, а у мужиков — свой. Ты им такой подходишь. Да ты едь, едь… Потолкую.

Жеребец, до этого мирно щипавший траву, почуяв хозяина, стал дергаться на месте. А когда почувствовал натяжение вожжей, рванулся с места и исчез в темноте. Только еще долго звенело эхо, бежавшее следом. Вася укрылся ватником и уснул. От леса стали доноситься охающие звуки. Им изредка отвечали фырканьем лошади.

— Деда, а почему никто не верит мне? — спросил Миша.

— А я верю, Михайло Петрович.

— Ты один.

— Это уже много. Вот если бы никто… Так и то… Наш председатель… Он чего? Он никого не слушает. Он — голова… Вот боюсь, что народ его не пустит. А с его бабой не жизнь… — Дед снова полез в кисет. — Его в районе бьют, а он свое делает. Оно всегда верно, если знаешь. Делай…

Дед замолчал. Подбросил в костер соснового сушняка. Пламя лихорадочно запрыгало, хватая дерево с прожорливым хрустом. Потом дед несколько раз крепко затянулся и, бросив в огонь недокуренную самокрутку, улегся на тулупе.

— А мне можно у тебя жить? — вдруг спросил Миша.

— Конечно, можно, Михайло Петрович. Если мамка твоя дозволит.

«Не дозволит», — подумал Миша и тихо лег рядам с дедом.

— Ты ватником укройся. К утру холодать начнет… И спи.

— А кони?

— Кони? Не разбегутся.

Дед Матвей тяжело дышал и сопел. От него крепко пахло махоркой. Он быстро захрапел, присвистывая. Вася спал давно, свернувшись калачиком.

Миша долго лежал с открытыми глазами. По небу мимо него бежали Угадай и Саскачеван. Прошла корова, только без рогов, прошмыгнула змея, чиркнув огненным хвостом по небу. Миша вдруг вспомнил свой яр, соловьиные гнезда.

«Там, наверное, птенцы уже летают… А пень Иллинойс один. Вот если бы его сюда… В сарае его без меня разрубят…» — подумал он с сожалением. Поднялся и пошел к реке.

Серебряная лунная дорога стала шире. Среди непрерывного стрекота сверчков вокруг раздавались громкие удары по воде. От леса отделился всадник, и с ним рядом, весь блестящий, бежал волк.

— Айдахо! — радостно закричал Миша. — Я знал, что ты вернешься… Я ждал тебя. А можно мне здесь конюхом остаться?

«Можно».

— Но у меня нет кнута, и я не умею запрягать лошадей.

«Дед Матвей научит».

— А где же я кнут возьму? Без него как?

«Кнут тебе дед Матвей сделает».

— Настоящий?

«Иди спать». — сказал Айдахо.

— Постой, Айдахо. Я разгадал загадку… Я теперь знаю, что такое Массачузетс.

«Это тебе Иллинойс сказал?»

— Нет, я сам.

«Об этом, кроме меня и старого пня, никто не знал».

— Я сам. Это звезда… Самая главная.

Айдахо дернул поводья, лошадь шагом пошла к лесу.

— Айдахо, ты куда?

Но охотник молчал.

— Почему ты уезжаешь? Ведь я узнал тайну сам.

«Ты уже взрослый».

И Небраска взяла галопом. Волк мчался рядом огромными прыжками, лишь изредка оборачиваясь на Мишу.

Костер еще горел, но его свет стелился теперь малыми кругами. Пламя безмолвствовало.

Миша лег рядом с дедом, укрылся ватником и стал смотреть в небо.

«Завтра меня мамка заберет», — подумал он. Но в душе не было ни горечи, ни печали. Он думал об этом с полным равнодушием. Опять пришли на память его яр и соловьиные песни. Светлонеб, птица, похожая на парусник. Он отыскал в небе звезду Массачузетс и долго смотрел на нее, желая, чтобы она вдруг упала с неба прямо на луг. Но звезда неподвижно висела над всем, что было вокруг, и старчески моргала.

«Сначала я буду таким, как Васька, — думал Миша. — Потом как мамка, как тетя Дарья… И меня будут обманывать, как председателя… И я умру, как дед Матвей… А куда денутся звезды? Айдахо? Теперь его никогда со мной не будет. — И всплыли слова Айдахо: «Ты уже взрослый». — И почему нельзя не быть взрослым?»

Когда в сети утренних облаков забился круг солнца, Миша встал и пошел к воде. Все еще спало. И зашумел за рекой лес, пробежал ропот по траве. У самого горизонта Миша увидел, как на солнце наезжал на вороном коне всадник. Он казался совсем рядом. Хотелось дотянуться до него рукой. Но всадник уходил все дальше и дальше.

Миша оглянулся на спящих у костра, на дальнее село, словно хотел попрощаться, и, протянув руки к солнцу, побежал, крича:

— Айдахо, возьми меня с собой! Я не хочу быть взрослым! Возьми…