После завтрака

3

Господин Бурак и Селин вышли в сад как раз тогда, когда я, вернувшись с рынка, переносил хлеб и овощи из корзинки, приделанной к велосипеду, в кладовую через черный ход. Поэтому, как мне кажется, они меня не заметили. Открывая ворота, Селин придержала колокольчик, чтобы он не зазвенел. Этот колокольчик я сам туда повесил, чтобы мы знали, когда кто-то приходит или уходит. Известное дело, остров теперь не тот, что был когда-то. Из Стамбула пароходами бесперечь прибывают толпы бандитов и хулиганов. Конечно, немного странно, когда человек выходит из собственного сада словно вор, подобно госпоже Селин. Ну да это не мое дело. Я отвернулся.

Госпожа Ширин любит хлеб из пекарни Нико. Покупать его надо свеженьким, только что из печки – до того, как его разложат по полиэтиленовым пакетам. Иначе зачерствеет. Госпожа Ширин ничего не скажет, но едва откусит кусочек, я по ее лицу сразу пойму, что ей не понравилось. Здесь, на острове, купить свежий хлеб просто. Сажусь на велосипед, еду на рынок. Пока хлеб печется, дети Нико угощают меня чаем. Сам он приказал долго жить несколько лет назад. Да и все мои друзья с рынка уже поумирали. Не осталось никого старше меня. Ребята твердят: ты, мол, дядя Садык, крепок как дуб! И всё спрашивают, сколько мне лет. А я отвечаю, что не знаю. Некоторые удивляются, что я до сих пор езжу на велосипеде. Я не говорю им, что у меня болят колени. А и сказал бы – пропустили бы мимо ушей. Знаю, что для молодых стариковские жалобы – пустое брюзжание. Отмахнутся: «Да ты силен как конь!» – и всё.

Других коней, кроме тех доходяг, что возят по острову фаэтоны, они и не видели. Так что, в сущности, они правы: я такой же немощный, как эти клячи. Только вчера госпожа Нур рассказывала: рядом с пляжем Виранбаг одна лошадь пала, изможденная жарой и тяжким грузом. Изо рта кровь текла. Грех, большой грех! Живодеры! Госпожа Нур, говоря об этом, чуть не плакала. Она с детства такая чувствительная ко всему, что связано с животными. Я даже подумал: не устроить ли мне, как тогда, театр теней, чтобы рассеять ее грусть? По вечерам на кухне ту стену, у которой стоит стол, замечательно освещает заходящее солнце. Я складывал пальцы, и тень моей руки превращалась в утку. Когда Нур плакала из-за пропавшей кошки, хромой уличной собаки или упавшей в колодец раненой птички, мои представления отвлекали ее, она принималась смеяться и забывала о своей беде. Теперь, конечно, это было бы не вполне уместно.

Я выпил чаю с сыновьями Нико. Мы поздравили друг друга с праздником, поулыбались и опустили головы. Газету я не читал. Много лет уже в газеты не заглядываю. Когда Нико был жив, мы слушали новости по радио. После его смерти радиоприемник убрали, и в пекарне стали слушать музыку. Негромко заводят греческие песни. Невестка Нико подпевает, стоя за прилавком. Внутри у меня все сжимается. Я слышу мамин голос. Мне представляется обезумевшее море, в нем – корабль. Тот самый, на котором отправили в плавание меня и госпожу Ширин. Я смотрю с палубы вниз. Там, в тумане, бьются волны, осыпая пристань градом белых брызг. Похоже на газировку. На пристани стоят наши матери, пришедшие проститься. Вокруг бушует черное-пречерное море. Вершины прибрежных гор скрыли облака. Легкая, словно фата невесты, дымка едва касается зеленых холмов. У меня сжимается сердце. Мамин голос уносит ветер, и мне остается только рука, за которую я держусь. Такая мягкая. Мне становится легче на душе.

Чтобы избавиться от этого видения, я одним глотком допиваю чай и встаю. Хлеб заворачивают в бумагу. Никакого полиэтилена! Даже одеколон для госпожи Ширин у нас только в стеклянных бутылках, а не в пластиковых.

После этого обычно начинается спор о том, платить мне за чай или нет. Вы нам как родной дядя, денег с вас не возьмем. Нет-нет, так не годится, возьмите. И далее в том же духе, переливаем из пустого в порожнее. Но в это утро мне надо было много чего купить, так что о деньгах за чай я спорить не стал. Купил для Селин пончиков. Господин Бурак тоже к нам приехал, надо и ему что-нибудь купить, порадовать. Праздник же.

Кроме того, завтра день рождения госпожи Ширин. Молодежь захотела устроить чаепитие. По-моему, вечерний чай – слишком скромно для такого значимого дня. В былые годы госпожа Ширин приглашала гостей. Сколько юбилеев она встретила, танцуя вальс в ярком свете хрустальных люстр! За столом собиралось самое избранное общество. Изящные дамы с изысканными манерами сидели в саду, в беседках, или же выходили под руку с элегантно одетыми господами на террасы, откуда открывался вид на частный пляж. Ваш покорный слуга расхаживал с подносом в руках, предлагал гостям канапе с колбасой и оливками и шампанское в высоких узких бокалах. Госпожа Ширин, одетая в платье из тончайшей кисеи, неизменно была самой благородной, самой утонченной дамой вечера. Когда у нее не оставалось сомнений, что все идет ровно так, как задумано, она улыбалась мне, а порой и подмигивала. Это для меня было лучше любой благодарности. Когда прием по случаю дня рождения моей госпожи подходил к концу, я засыпал спокойный и довольный, не обращая внимания на усталость и ноющие ноги.

Ну а на этот раз господин Фикрет и госпожа Нур настояли на чаепитии. Впрочем, таких балов, о которых я только что рассказал, уже много лет не бывало. И все же, по моему мнению, следовало устроить что-то более торжественное, чем вечерний чай. К тому же я слышал, что об угощении собираются позаботиться госпожа Нур и господин Фикрет. Мне сказали много не покупать. Но ведь праздник же! И не подобает устраивать в доме госпожи Ширин трапезу нищебродов.

В былые времена, как наступит праздник, так у ворот собирается толпа детишек. Я открывал, они заходили в сад. Остриженные под ноль дети садовников, ребята из муниципальных домов, девочки с белыми бантиками и воспитанные мальчики из соседних особняков – все приходили поздравить госпожу Ширин с праздником и поцеловать ей руку. Все были одеты очень опрятно – и похоже друг на друга, поскольку в богатых семьях было принято отдавать наряды детей, из которых те выросли, ребятишкам своих слуг. Госпожа Ширин сидела в беседке, окруженной кустами жасмина. Я подавал ей чай в фарфоровой чашке и выстраивал детей в очередь. Все они были очень взволнованы – это было видно по их личикам, – поскольку в этот сад им удавалось попасть всего несколько раз в году. Ожидая своей очереди поцеловать госпоже Ширин руку, они всё смотрели на особняк, возвышающийся, словно крепость, в центре сада, среди цветов и деревьев, чтобы получше запомнить, как он выглядит. У нынешних для этого есть телефоны. Если хотят что-нибудь запомнить – фотографируют. Интересно, возвращаются ли они потом хоть раз к этим снимкам?

Госпожа Ширин хранит фотографии в старинных, покрытых бархатом коробках из-под шоколада. Время от времени снимает с полки какую-нибудь из них, открывает, смотрит. Иногда и меня зовет посмотреть. Зимой, когда в доме остаемся жить только мы вдвоем, я закрываю двери всех комнат, лишь библиотека остается открытой. Я развожу огонь в камине, снимаю с полки коробку, подаю госпоже Ширин. До чего много у нее фотографий! Каждый раз удивляюсь. Иногда на каком-нибудь снимке я замечаю и себя – где-нибудь на заднем плане, в дверном проеме, – маячу, словно призрак, случайно попавший в кадр. Тогда мне хочется сказать госпоже Ширин, чтобы она скорее положила эту фотографию обратно в коробку. Разумеется, я этого не делаю. Да и она, впрочем, подолгу не задерживается на одном и том же снимке. Кусочек картона падает из ее рук в коробку, а иногда на колени. Госпожа Ширин забывает, на что она только что смотрела.

Уже много лет соседские ребятишки не приходят поздравить ее с праздником. Боязно им, понятное дело. Два старика в огромном доме. Как тут не бояться?

Размышляя об этом, я зашел в кулинарную лавку на углу. Один из продавцов вытирал пол, усыпанный влажными опилками. Мы поздравили друг друга с праздником. Цены у них высоковаты, но ребята они хорошие, воспитанные. Я купил колбасы, сосисок, ветчины и этого швейцарского сыра, название которого никак не могу запомнить – память уже не та. Госпоже Нур к вечернему коньяку нужен зарубежный шоколад, а он продается только в этом магазине. Так что я и его тоже положил перед кассой.

В былые времена госпожа Ширин угощала шоколадными конфетами детей, которые приходили поздравить ее с праздником. Накануне я покупал в магазине Хаджи-бабы несколько килограммов полукруглых конфет кондитерской фабрики «Мабель» в ярких обертках – синих, красных, зеленых. Госпожа Ширин клала в протянутые ладошки по пять конфет. А для Нур и Фикрета у нее были приготовлены новенькие хрустящие купюры, снятые со счета в банке.

Теперь на всякий праздник соседские дети уезжают куда-нибудь на курорт. Но внуки госпожи Ширин верны традициям. По праздникам они собираются здесь, на острове. В этом году не хватает только Огуза. Он в Америке. Вроде бы его подружка-иностранка не захотела снова приезжать в Стамбул. Побоялась. В первый свой приезд она привезла с собой огромный американский флаг. Очень я удивился, когда пришел убраться в гостевой комнате: флаг растянут на всю стену. Мне даже страшновато стало, уж не помню почему. Нет у меня доверия к людям, которые путешествуют с флагом в чемодане. И когда вывешивают флаги в окнах при всяком удобном случае, это меня тоже раздражает. Спросите почему? Сам не знаю.

– Здравствуйте, дядя Садык! Как дела? О чем задумался? Что насупился как сыч? Праздник сегодня, улыбнулся бы хоть.

Зеленщик Хасан обрызгивает из шланга прилавок с овощами и фруктами, который вытащил чуть ли не на середину улицы. Нравится мне этот парень, но виду я не подаю.

– Дай-ка мне два кило помидоров. Хотя нет, двух не хватит, взвесь три. Мятых не клади. Стоп, хватит. Положи огурцов. Да не этих, а ченгелькёйских[13]. Почем у тебя черешня? Откуда персики? Смотри, их сорвали еще неспелыми. Нет-нет, мне таких не надо. На этом все.

– Хорошо, дядя Садык. Все сделаем в лучшем виде. У вас, должно быть, много народу на праздник съехалось? Пакеты будут тяжелые. Ты иди дальше, покупай, что тебе надо, а это все я отправлю с нашим мальчонкой.

Я сурово посмотрел на него. Виданное ли дело? Помидоры, которые я так тщательно отбирал, свалить в пакет, чтобы они там перемялись?! Однажды Селин купила здесь клубнику. Сама нести не стала, отправила с посыльным. А тот даже кило клубники не смог аккуратно довезти на велосипеде – все всмятку. Пришлось варенье варить.

– Я подожду. Взвешивай у меня на глазах. Не увиливай.

Я аккуратно, своими руками, уложил пакеты в корзинку на багажнике велосипеда. Хасан снова взялся за шланг.

– Когда я утром шел на праздничный намаз, видел на пристани Фикрет-бея. Что это он? Праздник начинается, а он в Стамбул? Все сюда, а он обратно, хе-хе. Срочное дело? Раз уж еще до рассвета в путь собрался…

Я ничего не ответил, покатил велосипед. По рынку на нем ездить нельзя. Туристы, приезжающие на один день, этого не знают, но у нас так не принято. Хасан еще что-то говорил мне вслед. В старости не все видишь, не все слышишь. Зеленщик Хасан, ясное дело, тоже стареет. Надо бы ему сходить к врачу, зрение проверить. А то он любого бей-эфенди в утренних сумерках за господина Фикрета принимает.