Часть 3: Френтос.

Глава 1: Охотники

Заливая корчму смехом и стуком кружек, уже целый час шумная компания пьяных мужиков опустошала последние запасы алкоголя корчмаря, которые тот, поначалу, собирался взять с собой в дальние края, но не выстоял перед видом веселья своих посетителей, так и закончив свои сборы в тот путь туловищем на стуле, а нижней частью тела уже на полу. Неисчерпаемым потоком лился здесь не только алкоголь, но и самые разные истории, даже песни. Пара охотников постарше, за свою жизнь повидавшие немало дичи и чудовищ, как угорелые метались словами между собеседниками, со стеклянными от алкоголя, но все еще бешеными глазами, взмахивая руками, описывая кривые линии, добавляя описываемым ими образам не точности, а, скорее, глупости. Подобные истории рассказывал и другой чудак, как раз легко ставший душой этой компании, угощая охотников, пришедший издалека весельчак по имени Френтос, теперь уже целый час не отрывавшийся от пивной кружки, то и дело с размаху, от смеха, заливая ее содержимым свое грубое щетинистое лицо и буйные черные сальные волосы.

Все охотники, как один, обсуждали недавний рейд Демонов и Совета Октолимов на Лес Ренбира, в ходе которого воины, ведомые лично Богами, уничтожили всех обитающих там ардов и зверей, опасных для людей. По их словам, рейд начался прошлым утром, и закончился всего за шесть часов. Один из охотников говорил, что лично видел сборы воинов перед тем рейдом, и лично встретил у Леса нескольких известных героев вроде Мицерна и даже Генерала Арнеля с его Рыцарями Последнего Часа. Видел среди них он и одного человека Информаторов, что удивило его больше всего.

– Я думал, что они только болтать умеют, а они, оказывается, и подраться любят. – рассказывал тот охотник.

По его описаниям, тем Информатором был черноволосый коротко стриженный юноша с двумя толстыми мечами. Все время, что охотник его видел, от него почти ни на шаг не отходила девушка с мечом за спиной в черной одежде с капюшоном, из-под которой очень выделялись светлые косички.

– Ну, выпьем за то, чтобы у них все прошло хорошо. – едва заметно вздохнул относительно пьяный Френтос, поднимая полную пива кружку, еще немного в обиде на Кайлу и Тиадрама за то, что те покинули Ренбир за день до него и даже не попрощались.

Истории охотников все больше украшались маловероятными фактами по мере употребления ими алкоголя, и они уже успели навыдумывать таких небылиц, что самим, порой, от них становилось смешно. Теперь, выпив уже каждый по два-три литра по крайней мере в пивном эквиваленте, они начали обсуждать и сам Лес Ренбира, где, как принято говорить у охотников, «мальчик становился мужчиной», и там охотники на ардов, да и простые охотники, проходили все свои посвящения. Они были уверены, что после будущей войны традиции людей пострадают, и, если в Лесу Кортя совсем не останется монстров, у охотников на них тоже не станет будущего.

– Меня батек с одним ножом отправил в Лес, чтобы я оттуда притащил сааааамую большую тварь, какую встречу. – выливая половину пива из кружки мимо рта, хвастался старый охотник Макаун.

– И что ж ты притащил? – смеялся так и спонсирующий окружающих деньгами на алкоголь, сам весь бахалиб и толстые свободные штаны заливший пивом, Френтос.

– Аааа, вот оно как было то! – медленно, но очень выразительно, растягивал слоги друг Макауна, Гон.

– Что?

– Вот как он жену свою встретил! – смеялся тот.

– Ты у меня щас, с-сука, тут смерть встретишь! – пригрозил дрожащим кулаком другу Макаун, после чего вся команда вместе рассмеялась, а сидящая рядом, привязанная к дверной ручке поводком, борзая охотничья черная собака с парой шрамов на тощей спине, будто в одобрении, гавкнула. Сам Макаун, разумеется, тоже рассмеялся.

Попойка шла с каждой минутой все веселее, и Френтос совсем забыл о времени в этой компании, хоть и собравшейся совершенно случайно, но уже подружившейся между собой так, будто были они все уже сто лет знакомы. Спутник Френтоса, Ультра, с которым он и приехал в эту корчму совсем недалеко от Дафара, ушел решать какое-то неизвестное ему дело уже полтора часа назад, и до сих пор не возвращался. Френтосу, который с самого начала не хотел с ним никуда ехать, это было только на руку, тем более учитывая, как ему не нравилась его компания. Ультра ничего ему толком не объяснял, и говорил не то что загадками – его речь была несвязна и непонятна сама по себе, будто иначе говорить он просто не умел. Все время пути, в которое Френтос, своим окто, вместе с целой каретой и Ультрой в ней летел в десятке метров над дорогой в сторону Дафара, самопровозглашенный Бог Душ не обмолвился с ним и словом, только многозначительно «угукая» каждый раз, когда тот у него что-то спрашивал. Френтос не жалел внутренней силы, чтобы поскорее добраться до города, поскольку еще питал надежду поучаствовать в поисках брата, Соккона, и даже опередить в этом деле брата Таргота и сестру Лилику. Будучи тем, кто всегда нарушал правила, с которыми был не согласен, он даже был готов оставить планы Ультры, пойдя наперекор воле Таргота, просившего его помочь Богам в их загадочных планах. Планировал он это сделать и теперь, если Ультра не вернется в корчму в течении оставшегося часа, чтобы возвращаться в Ренбир Френтосу пришлось хотя бы не в полной темноте. Судя по слабо пробивавшемуся через запотевшие окна оранжевому солнечному свету – на улице уже смеркалось.

– А ты куда путь держишь, брусиец? – похлопал по спине сидящего рядом юношу с алыми волосами и двумя мечами за спиной Гон.

Молодой человек, глаза которого почти полностью застилали кроваво-красные, как у Таргота, волосы, выглядел точно не местным, и вправду походя на брусийского наемника как одеждой, так и манерой пить алкоголь, что было у жителей провинции будто в крови. Френтос был уже немного пьян, хотя его организм и был весьма стойким к алкоголю, и появления этого человека в компании, которую он сам собрал всего час назад, не заметил. Едва юноша поднял голову от стола, где он с умиротворенным и сосредоточенным видом разглядывал свою кружку, Френтосу стало понятно, что человек этот сам только теперь заметил, где находится, с кем он оказался в компании, и что, тем более, сам вместе с ними пил. Либо он уже был слишком пьян, и окружающего мира просто не замечал, либо…

– Что? Где это я? – болезненно начал сжимать пальцами вески юноша.

Вся компания, как по команде, разразилась протяжным «У-у-у-у-у».

– Забыл, куда попал? – посмеялся Френтос. – Пить тоже уметь надо.

Все время смотрящая то на стол, то прижимая морду к полу, старая собака снова, в одобрении, гавкнула.

– А, да. Много я выпил? – покачал головой юноша, будто пытаясь прийти в себя после попойки, в которой он, в чем был еще не уверен, мог раньше и не участвовать.

– Кружка полная! Ну-ка накати. Быстро накати. – расслабленно, хоть и невероятно серьезно, от алкоголя закатывая глаза, указал пальцем на кружку юноши другой охотник средних лет с оспинами по всему лицу.

– Понял, сейчас.

Без раздумий юноша опустошил кружку, да с такой скоростью, что даже заядлые алкоголики вокруг него широко раскрыли глаза в изумлении, и в нем же протянули по корчме буквально сотрясающие стекла окон и уже пустые бутылки на столе и под ним возгласы.

– Так что? – продолжил Френтос. – Ты наемник из Бруси?

– Ах! – оторвался от кружки юноша, резко ударив ей о стол, едва со звоном не подбросив в воздух его покрытие из тех же пустых бутылок. – Я был наемником столько, сколько себя помню. А вот из Бруси ли – не помню.

– Ты что, сам не помнишь, откуда ты родом? – усмехнулся Макаун.

– Неа. – покачал головой юноша.

– А как тебя звать? – не останавливался Френтос, все еще заинтересованный цветом его волос.

– Лирой меня звать. – однозначно ответил юноша.

Френтос молча поднес кружку к губам, разглядывая лицо Лироя, остановившись на мысли, что есть в его чертах что-то ему знакомое, и не может ли он быть уверен, что не встречал этого Лироя раньше. Ему даже казалось, что он уже где-то слышал его имя, но не мог понять, где именно, и почему это вдруг помешало ему, как принято беззаботно, не думая ни о чем лишнем, просто допить уже поднесенное к губам в кружке пиво, буквально застыв на месте как статуя.

Хоть попойка шла уже заметно медленнее, учитывая и без того серьезно опасное для ее продолжения состояние охотников, в помещении с каждой минутой становилось и холоднее, что замечал уже один только Френтос, и уходило прежнее тепло от горячительных напитков покрепче, которые компания пила до пива. Восприимчивость к температурам у собутыльников Френтоса уже совсем успела пропасть, и окружающего легкого сквозняка, несшего прохладу от дверей выхода, они уже не замечали.

– А чего это здесь холодает? Мне тут потепление обещали. – растер свой рваный на правом предплечье бахалиб Френтос. Рваным он, к слову, тоже стал только с десяток минут назад, теперь открывая взору окружающих смуглую в первую очередь от грязи кожу Френтоса.

– А мне очень даже тепло. – тихо покачал головой Макаун.

– Жара в Дафаре явление постоянное. – подключился к обсуждениям лучше всего знающий округу человек – корчмарь. Был он уже страшно пьян, но изо всех сил взглядом старался это отрицать. – Некоторые говорят, что это октолимы тут когда-то климат весь испортили, теперь тут даже хренова редька не растет. А я вот думаю…

Также без лишних слов и звуков, мужик в один залп опустошил содержимое своей кружки, где и без того уже мало что осталось.

– А я думаю, что там, в общем, – ИК, – просто такиииие горячие девочки живут, что, – ИК, – вокруг все тоже…это… – совсем заикался корчмарь.

Пока все окружающие смеялись, а корчмарь медленно сползал всем телом на пол, Френтос вспомнил свои давние похождения в окрестностях Дафара, где он и сам сполна ощутил на себе жар его обитателей. Меньше года назад, когда его, Соккона, и Таргота преследовал некий наемный убийца Цез, он отважился самолично отправиться с ним на очную ставку, что и привело его в бордель недалеко от Дафара, которым управляли Хемиры. Сексуальные услуги Хемир стоили не слишком дорого, и мужчины после них, по слухам, буквально теряли разум от удовольствия, что порождало и множество недостатков подобных заведений вроде вечно плохой репутации. Люди думали, что Хемиры нарочно сводили людей с ума, а девушки все чаще теряли у них своих потенциальных женихов, и потому злились. Хемиры были очень самовольными, не ладили с местными властями, да и на общественное мнение им было всегда плевать. Их похоть была настолько велика, что достаточно привлекательный мужчина имел все шансы получить их услуги и без гроша в кармане, и до сих пор ходили слухи, что не все они оставались с ними по собственной воле, и иногда и вовсе в их владениях бесследно исчезали. Френтос пришел в подобное заведение настолько нетипичным путем, что на него невозможно было не обратить внимание, и после его слов «Ну где эта падла!? Все разнесу, но найду урода!» девушки не спускали с него глаз. Сложно сказать, была ли эта мгновенная симпатия, или же обычная осторожность – за человеком, который при своем первом визите в бордель с ходу вышиб все окружающие его двери и подрался почти со всеми местными клиентами, было лучше следить в оба глаза.

– Френтос, братишка… – оторвал его от раздумий голос Гона, сопровождаемый менее заметными им хлопками по плечу.

– А? Ты чего-то хотел? – все-таки выпил из своей кружки, все это время прижатой к губам, он.

– У тебя все хорошо?

– А как же.

– Ну ты…этого…

– Задумался, что ли? – лежал на столе верхней половиной тела корчмарь, блаженным лицом расплывшись по столу.

– Немного. – поставил кружку на стол Френтос, уже задумчивее щуря глаза. Алкоголь отпускал его слишком быстро, а с трезвостью возвращались и ненужные мысли.

– Выпьем за то, что Френтос подумал! – вдруг закричал Гон.

– Вооооот! Это уже событие. – поднял кружку Макаун.

Собака разразилась уже громким лаем.

– А ты заткнись, а то на закуску пустим! – пригрозил ей кулаком ее хозяин, Гон.

Сложно сказать, сколько еще времени продолжался этот акт алкоголизма, ведь время все больше замедлялось вокруг этой едва живой компании, и, по мере этого, все больше из этого времени выпадал Френтос. В начале он пил более крепкие напитки, и поэтому быстрее опьянел. Теперь же, когда вся компания перешла на напитки легче, трезвость вновь рисовала перед его глазами картины прошлого, как ни странно, связанного с его братом Сокконом. Невозможность помочь ему теперь по известным причинам раздражала его, и он все время пути волновался за его судьбу. Он был на сто процентов уверен, что брат его в опасности, и ему наверняка необходима помощь Френтоса. Чем больше времени проходило, тем больше он волновался, думая, что каждая секунда может стать для него последней, и он никогда не простит себя за такую задержку в будущем, если брат его пострадает.

– Корчмарь? – серьезно обратился он к довольному лицу, единственному оставшемуся от корчмаря на столе.

– Да-да, чего желаете? – так же блаженно улыбался тот.

– У тебя есть что-нибудь совсем крепкое?

– Вроде «Источника Марконнор»? – вдруг откликнулся Лирой.

– Чего?

– Чего, спрашиваешь?.. – задумался Лирой.

«Что с памятью у этого пацана?» – подумал Френтос.

– Я помню, что это какой-то очень крепкий напиток, который я когда-то пил. Уж он то был лучше, чем вся эта брага. – продолжил Лирой.

– И где ты такой нашел? – уже не отрываясь от стола, бурчал едва живой от алкоголя Гон.

– Как-то я бывал в таверне, где его подавали. Я выполнял там заказ…кажется, на каких-то Хемир. Сестер-Хемир. Так они назывались. Вот уж не знаю, почему я вдруг про это вспомнил. От той истории я больше ничего и не помню. – внимательно осмотрел дно своей пустой кружки он.

– У тебя проблемы с памятью? – подчеркнул Френтос.

– Кажется, что так. Я даже не знаю, как сюда попал. – тяжело и грустно вздохнул Лирой, почему-то глядя на свои руки, явно выделяющиеся страшными волнистыми шрамами под рукавами на запястье. – Уверен, что шел куда-то, и собирался сделать что-то очень важное. А теперь…просто пустота. Да еще и бухаю. Как обычно.

– Да…Хотел бы я знать, куда сам иду. – допил пиво из кружки Френтос, окончательно решив, что окружающую его компанию ему уже не оживить, и пить с ними дальше толку нет.

Он встал из-за стола настолько аккуратно, что даже не перевернул его вместе со всей посудой и самым разным мусором – на пол свалился только уже уснувший корчмарь. Поднятый им грохот на секунду оживил и Макауна, который изо всех сил старался оставаться в сознании, но из-за противоречий того сознания с его организмом, уже и сам едва держал глаза открытыми. Никак не успокаивающаяся собака совсем под своим хозяином Гоном, и без того едва держащегося на стуле, готового в любой момент на нее упасть, почему-то только теперь молчала как убитая, только грустными глазами прижатой к полу морды глядя на раскачивающееся от каждого своего дыхания тело хозяина.

– Было, конечно, очень весело, но мне пора в путь. – стараясь выглядеть настоящим дворянином, изобразил неловкий, но безусловно невероятно грациозный, поклон Френтос.

– Ага… – выдавил из себя Гон, уже героически стойко стараясь тихо побороть рвотные позывы.

Больше никто из собравшихся на слова Френтоса реакции не произвел. Они были уже слишком пьяны.

– Наверное, мне тоже нужно идти. Знать бы еще куда… – вздохнул Лирой.

Френтос прошел мимо него, со звоном расталкивая вокруг себя пустые бутылки ногами, сам уже отряхиваясь и оттирая тут и там выделяющиеся на фоне темно-серого бахалиба кляксы от коньяка, водки, и, в большей степени, пива. В промокшей до ниточки одежде он был уже слишком уязвим к сквозняку, идущему из закрытых, но кое-где дырявых дубовых дверей. Такой дырявой была почти вся корчма – у ее хозяина явно не хватало денег на ее ремонт. Хотя, судя по еще висящей в углах под потолком паутине, проблема корчмаря была точно не в деньгах, или, по крайней мере, не только в них. О том же говорило и его лежащее на полу лицо истинного ценителя алкоголя и сомелье собственного пола после постоянных попоек.

– Сходи в Ренбир. Там тебе наверняка найдут занятие. – кинул напоследок Лирою Френтос, уже быстрым и тяжелым шагом твердых ботинок с металлической вставкой по скрипучим голым доскам пола покидая корчму.

Лирой, разумеется, не ответил ему, хотя и серьезно задумался над его словами. Вдруг его почти осенило, что именно в Ренбир он и собирался идти, но не был уверен, куда ему идти в самом городе. До туда путь был не близкий, и ему придется потратить не менее двух суток, чтобы дойти до туда пешком. Мысли об этом только больше забили его голову – он даже не мог вспомнить, каким образом он добрался до корчмы, и как вообще раньше передвигался по миру, что уж говорить он пути к Ренбиру. В его голове буквально гулял ветер. Временами, этот ветер принимал в его сознании вполне материальный облик, и он даже видел в нем что-то похожее на человека, старого, с седыми волосами, закрывающими глаза. И, в то же время, все меньше этот облик напоминал ему облик человека.

Слабый теплый ветерок дунул в лицо выходящего из корчмы чуть подмерзшего Френтоса, а в глаза ему ударил золотистый, уже не столь яркий от времени суток солнечный свет. Облака пропадали в небе буквально на глазах, и совсем уж быстро за горизонт уходило солнце. Только его свет нес тогда окружающему миру хоть какое-то тепло, да и то становилось его теперь совсем мало. Расплавленным золотом отражалась в огромной грязевой луже впереди, на распутье, то вечернее небо, под которым то и дело в разные стороны пролетали птицы, кто каркая, кто чирикая, но все делая это как-то особенно беспокойно, будто не находя себе укрытия от предчувствуемой ими грядущей бури, и потому просто мечась кто куда. Ветра уже почти не было, и то, что встретило Френтоса в дверях, больше было похоже на простой легкий сквозняк. Совсем уже не колыхалась трава, не шуршала листва, и вся природа вокруг той корчмы затихла, как в самой корчме затихли и все ее посетители вместе с хозяином. Это можно было бы назвать идиллией, если не брать в расчет поднимающийся храп корчмаря из дверей позади Френтоса, и совершенно точно если не брать во внимание самого Френтоса, пускай нарушит он эту тишину только через несколько секунд, да довольно резко.

– Ты закончил? – вдруг едва не порезал уши Френтоса своей внезапностью и резкостью раздавшийся спереди металлический голос Ультры.

Едва не подскочив на месте, Френтос не сразу заметил стоящего как раз перед ним, около пустого стойла для коней, объятого в громоздкие тяжелые черные доспехи человека, так и стоявшего на грязной развилке без малейших признаков жизни. По его виду сложно было сказать, чем он занимался то время, пока Френтос сидел в корчме, что теперь нельзя было узнать даже по выражению его лица, ведь под его полным шлемом не было видно даже глаз. Единственное, что в нем достаточно очевидно изменилось за то время – из больших металлических ножен на его спине пропал меч, рукоять которого раньше очень заметно выглядывала из-за его правого плеча. Зачем он оставил Френтоса одного, да на целые полтора часа, тому было тоже не понятно, и был он этим страшно недоволен.

– Неужели!? Где тебя носило!? – возмущенно и зло развел руками Френтос.

– Я ждал тебя…здесь. Время. – как всегда нечленораздельно говорил Ультра, при этом даже не шевелясь.

– Какое время? Ты что, сидел тут все полтора часа? – уже в шоке опустил руки Френтос.

– Нет. Один час.

– И ты не мог просто зайти внутрь и позвать меня?

Ультра, многозначительно, молчал. Френтос, однако, значения того молчания так и не понял. Все равно, даже он не мог спорить с молчанием, и поэтому, и чтобы не вызывать лишних конфликтов, он тоже решил промолчать. У него просто не было на это времени, и с ходу не было сил возмущаться.

– Ладно… Ладно. – глубоко вздохнул Френтос. – И что ты делал все это время?

– Ждал. – однозначно ответил Ультра.

– А до этого?

– Послание. Важное.

– Что за послание?

– Гм. Ничего…важного.

– Да чтоб ты сгнил! – все-таки не выдержал Френтос, сокрушенно махнув руками.

– Нужно идти.

– Пешком?

– Да.

Не дожидаясь реакции Френтоса, Ультра спокойно, но вполне активно, развернулся, и пошел налево по грязевой, но вполне сухой дороге. Зло прищурив глаза, Френтос тихо наблюдал за его движения, пока сам не решил, что долго стоять на месте не может, частично даже виня за задержку себя самого. Ультра был, как вы уже поняли, крайне неразговорчивым человеком, и вряд ли бы нашел в своей голове слова, способные отвлечь Френтоса от попойки, тем более в столь шумной компании. Он бы просто не смог их перекричать. Это даже не мои предположения – Френтос сам пытался мысленно его оправдать, потому как сам по себе старался думать о окружающих его людях заведомо лучше, чем должно после первого знакомства. Этому его научил Соккон, каждый раз приводя ему различные примеры из жизни каждый раз, когда Френтос плохо о ком-либо отзывался. Это можно было назвать профилактическими беседами от человека умного к человеку, так скажем, мало думающему перед совершением необратимых действий. Каждый раз, когда Френтос говорил что-то вроде «Что за охреневший пацан? Давно с кувалдой не общался?», Соккон объяснял ему, что человек, вполне возможно, пережил что-то страшное в прошлом, что на всю жизнь его изменило, но из-за чего он стал более отзывчивым к своей семье, если таковая у него есть, много помогал знакомым людям или бедным, и так далее, приводя ему множество самых разных примеров. Все эти истории были основаны не на пустых предположениях, а на, в средней степени, заметных фактах, легко обрабатываемых сильным анатилическим умом Соккона, тем более легко, заумными словами и стилем речи, склонявшими доверчивого Френтоса к своей точке зрения. Подобное у Соккона редко удавалось лишь с Тарготом, на все разговоры о прошлом людей отвечавшим «Не важно, что было в прошлом. Важно, какой человек теперь.», что буквально рушило все дальнейшие дискуссии, ведь и сам Соккон был частично с этим согласен. Мозгоправная терапия Таргота, в виде тяжелой оплеухи, точно помогала людям в разы эффективнее тысячи слов, и Френтос не раз случайно себя на нее подписывал.

Дорога к Дафару, по бокам закрытая высокими елями, теперь была совершенно прямой, и совершенно точно не была длинной. Насколько помнил сам Френтос, разбрасывая под собой ногами твердую грязь, теперь не сбавляя скорости шедший за вновь молчаливым Ультрой, сам город был уже недалеко, и они легко узнают его даже за кронами деревьев по большой каменной стене, которой некогда местные жители отгораживались от соседних владений Хемир, где Френтос и останавливался в прошлом. В самом Дафаре он был лишь однажды и ему город, в общем, очень понравился. У него была своя необычная атмосфера и даже собственная флора. В городе росли совершенно диковинные растения, в нем был необычный климат. Жители в Дафаре, мягко говоря, тоже были людьми непростыми, и у них были свои непростые обычаи. Многих радостей жизни в Дафаре Френтос узнать так и не успел, поскольку слишком манящей была рука Таргота, за шиворот вытащившая его сначала из борделя Хемир, а затем и из города обратно в Кацеру, но он был даже рад вернуться туда теперь, пускай даже по странным делам, и со столь странным спутником.

Было еще довольно светло, чтобы не увидеть впереди, по окончанию дороги, где уже кончалась бесконечная и непроглядная гряда деревьев, начало той самой стены, теперь, правда, куда меньшей, чем то, какой ее запомнил Френтос. Чистые поля следовали за деревьями до самого города, и даже они состояли из одного песчаника с редко проглядывающими под песком желтыми растениями, чаще всего острыми, похожими на можжевельник, едва живыми сухими кустами. Здесь и вправду было куда жарче, чем где-либо еще в Ирмии, но было это описание не только воздуха – явно горячо было и в самом городе, откуда за версту доносились веселые крики местных жителей. Даже с расстояния в сотню метров Френтос видел повышенную активность тех людей, деятельность которых с каждой секундой делала окружающие их городские стены все меньше и меньше, и, судя по звукам, они этому сами только радовались. Город уже сиял светом кристаллов и факелов, и жители его точно собирались продолжать свое действо всю ночь, для того уже подготовив все необходимое освещение. Френтосу стало заметно веселее от вида такой картины, ведь разрушение, в купе с драками и алкоголем, всегда были одними из его любимых развлечений. Если жители Дафара эти развлечения не только поддерживали, но и во всю исповедовали – в городе с ними ему точно не придется скучать, и веселье хотя бы отвлечет его от раздумий о судьбе Соккона на время, пока Ультра будет решать в городе свои «невероятно важные», как саркастично думал Френтос, дела.

Сам же Ультра продолжал идти вперед совершенно серьезно, всего час назад получив сообщение о состоянии Дафара от своего коллеги Серпиона, Бога Природы, и как раз раздумывая о его содержании. Он не мог рассказать всего Френтосу, но надеялся, что тот не наделает глупостей сам, тем более заметив, насколько очевидно странные вещи происходят в городе, и сам все без труда поймет. Цель Ультры была ясна ему самому, и только теперь он понимал, что кто-то может ему помешать, и причинить вред его помощнику, чего он точно не хотел. И он все еще не мог решить, должен ли он этому помешать. Ультре стоило как следует продумать все свои будущие действия, или согласовать их с тем, кто на самом деле поручил ему привести Френтоса в Дафар. Город был уже совсем близко, и, если один из них ошибется, обратного пути для них обоих оттуда может уже не быть.

Глава 2: Веселый городок

Вакханалия. Пожалуй, это было самое точное слово, о котором вдруг подумал Френтос, и которое лучше всего описывало окружающее его и Ультру действо у бывших стен Дафара. Звон бубнов и балалаек, флейт и даже гармошек – какофония самой разной музыки, звучащей совсем едино и симфонично, из разных мест, даже разных частей города, сливаясь в одну единую мелодию, саму настолько веселую и энергичную, что даже ее исполнители, тут и там следующие за остальной толпой, двигались только вприпрыжку и подтанцовывая, разбрасывая ногами окружающий песок в разные стороны. Френтос и Ультра еще даже не дошли до самого города, но Френтос уже всем телом чувствовал заводную энергию той музыки, тем более воочию наблюдая теперь, как она наливала энергией тела местных жителей, без продыху старающихся над сносом не только городских стен, но и некоторых домов собственного города. Читателю может показаться логичной перестройка города из такового с относительно небольшими стенами и большими домами в нечто более укрепленное, с мощными стенами, но почти без домов. Приближалась война, и весь мир уже знал об этом, то и дело, сплачивая целые народы, всячески стараясь как следует к ней подготовиться. Даже по пути от Ренбира к Дафару Френтос видел немало поселков в Ренбирских полях, жители которых точно следовали этой схемы. То же, что происходило в Дафара как у ворот, так и вообще на каждом метре песчаных улочек, на перестройку похоже пока не было, и о том только ярче говорили беспорядочные движения жителей, их веселые лица, и тем более музыка. К стилю их разбора города кувалдами тоже было немало вопросов, ведь из тех осколков, на которые они разбирали все свое окружение, вряд ли потом можно будет собрать для города новые укрепления. Так они сгодятся только на папье-маше без толики прочности.

Танцуя под музыку своих также танцующих с музыкальными инструментами сожителей, местные мужики и даже явно городские девушки, наплевав и на безопасность, и на чистоту, кружили с оружием друг вокруг друга, совсем не боясь ранений и травм, с разбегу то и дело отправляя старый белый камень бывших городских стен высоко в воздух, и без того везде сухой и горячий, как головы самих жителей. Даже если те камни падали на кого-то другого из веселой толпы, они не переставали смеяться, между собой так и продолжая обсуждать самые разные, но постоянно веселые, темы. Ультра даже не смотрел в сторону этих людей, пока Френтос остановился у самого бывшего входа в город, где когда-то был серьезный пропускной пункт, с широко раскрытыми глазами, даже сам уже кивая головой в ритм исполняемой жителями мелодии. Он поймал общий настрой, и с большим удовольствием глазел на рисующуюся рядом, буквально в пяти метрах от него, картину танца со строительным инструментом молодых Дафарских, как принято загорелых и красивых, девиц. Жительницы этих краев от природы имели разбойничьи черты как внешности, так и характера, и их умению обращаться с оружием могли позавидовать даже старые вояки, всегда шедшие на врага в войнах в авангарде своей армии. Но, в отличии от тех же вояк, местные девицы были одеты очень открыто, уже мокрые от пота и налипшего чаще на плечах и спине песка блестя на солнце, своим видом очаровывая падкого на подобное Френтоса, тем более презентуя свою красоту окружающим весельчакам грациозным танцем. Только одно тогда сбило Френтоса с мысли о их танцах, и, вместе с тем, едва не сбило его и Ультру с ног. С криками мужиков «Посторонись!», в их сторону пролетела груженая мусором из кирпича, камня, и строительного шлакоблока новая приятная на вид качественная телега, немного подскакивая на неподатливом песке, несущаяся прямо к остаткам городских стен ниже по склону дорогу, с горки набирая все большую скорость. Френтосу, стоящему ближе к дороге, тотчас пришлось последовать совету мужиков и «посторониться». Слишком уж резво деревянные колеса телеги разрезали под собой песок и его основу на метр ниже, уже наверняка твердую как камень.

– Ву-хуууу! – кричали бежавшие куда-то вперед мужики, как раз сами едва не попавшие под колеса телеги, отскочив в последний момент в песок, и с ним же за шиворотом оттуда выскочив, весело подняв руки.

Телега со всего размаху ударилась о еще оставшиеся стоять, теперь разлетевшиеся на части, стены чуть правее дороги, и вместе с тем сама развалилась под собственным нелегким грузом, подняв тем немалую пылевую завесу. Едва успевшие разбежаться кто куда горожане, все и без того грязные и насквозь потные, получили свою дозу пыли от разлетевшегося по округе совсем старого кирпича с повозки, сами теперь от того перекрасившись в кирпично-оранжевый цвет, но все равно не прекращали смеяться один громче другого, затем еще со смехом возвращаясь к своим сумасшедшим делам. Кому-то из горожан, уже старому и малоподвижному старику, отлетевшая от повозки доска с немалой силой прилетела в затылок, но никто, включая его самого, этого не испугался. В самом деле – нечего прерывать веселье из-за таких пустяков, пускай и старик уже только изображал энергичность, и то ли от усталости, то ли от визита доски к своим старым костям, в остальном веселье уже почти не участвовал.

– О, братишка! Неужели это ты? – вдруг подскочил к Френтосу только что поддававший скорости телеге, толкав ее руками на бегу, неизвестный тому горожанин с веселым и грязным, как и у остальных, лицом.

– Кто я? Мы знакомы? – не понял Френтос, все равно уже так же улыбаясь.

– Я Кельни. – постучал себе по груди веселый мужик.

– А я Френтос.

– Ну вот, теперь-то мы точно знакомы! – засмеялся Кельни.

Компания «толкателей телеги» из минимум пяти человек перекрывала улицу на пути Френтоса и Ультры, и как раз все они к ним и подошли знакомиться. По виду было очевидно, что в местных развлечениях участвовали они все, и все они совершенно точно были трезвы. Некоторые весельчаки из той компании, когда их друзья подошли к новым посетителям города с явным приглашением присоединиться, только теперь оторвались от разрушения собственных домов один кочергой, а второй, наверняка в прошлом стражник, наконечником алебарды. Дома их были совсем небольшими, все двухэтажными, от света заходящего золотого солнца переливаясь осколками разбитого в их окнах стекла, и без того блестевшие от переносимого на них каждый день ветром песка. В стене одного из домов, между кирпичами, торчала часть древка алебарды, явно связывающая тот дом с тем самым стражником, который уже сам во весь дух бежал к товарищам около Френтоса и Ультры, и именно у которого от самой алебарды остался один лишь черенок с наконечником. Вы же знали, что алебарды с самого начала создавали как строительный инструмент? Так вот – это неправда.

– Вы тут все мозгами двинулись? – явно не пытаясь никого оскорбить, совершенно дружественно и весело, спросил мужиков Френтос.

– Ага, совсем башку отшибло! – смеялся один из мужиков, явно самый крупный, плечистый, на вид в самом деле глуповатый.

– Соревнуетесь в игре «кто больше разнесет?»

– Не только в этом! – махнул рукой Кельни. – Есть еще старая-добрая игра «Догони меня, кирпич»!

– А! Ну, я в этом тот еще мастер! – сверкнул на лице самоуверенной улыбкой, указав на себя большим пальцем, мастер по разрушительным забавам, «Я случайно, Таргот!» по имени Френтос.

– Я так и знал! Вот, прямо, по лицу увидел, еще когда телегу толкал!

– Присоединяйся! Будет весело! – хлопал в ладоши металлическими перчатками, похожими на варежки, стражник.

Френтос, уже и вправду всей душой желавший присоединиться к забавам окружающих разрушителей плохого настроения, лишь на секунду посмотрел на своего спутника, что не только не оторвал его от разговора с не касающимися их дел людьми, но еще и теперь ничего ему не говорил. Такое отношение к свободному времени Френтоса, которого у него было и без того мало, уже окончательно его разозлило, и действовать так, как хотел Ультра, он больше не собирался. Тем более, что тот и сам ничего ему толком не объяснял.

– Идет! Я в деле. – однозначно кивнул новым друзьям Френтос, перед тем злобно цыкнув, отворачиваясь от спутника.

– Класс! Начнем, тогда, с этого. – резко указал пальцем Кельни на почти полностью разрушенный дом рядом, правее дороги, который ранее и ковырял алебардой стражник. Вернее сказать – он указал на гору строительного мусора, на которой еще росла пара толстых кирпичных стен, уже прямоугольными дырами в себе, будто грустными глазами, смотря в сторону города.

– А что такое «Догони меня, кирпич»? – чесал пыльную от работы голову со слипшимися от пота волосами один из мужиков.

– Игра. Там…нужно метать. – с паузами в несколько секунд между каждым словом своим медленным металлическим голосом втесался в разговор Ультра.

– Что метать? Икру? – уже издевательски, окончательно устав от манеры речи напарника, ухмыльнулся Френтос.

Ультра, как принято, решил промолчать. Тем более, он и без того слишком много сказал за последние три минуты. Целых четыре слова – наверняка рекорд по его личным меркам.

– Держите меня семеро! – промчался мимо мужиков в сторону городских стен другой бывший стражник с большим молотом наперевес, от собственного бега забросав пару мужиков песком.

Веселье вокруг не останавливалось ни на секунду, и к компании, в которой как раз кстати оказался Френтос, присоединилось даже две женщины лет сорока, наверняка раньше не выделявшиеся среди прочих городские жительницы, теперь, как и все окружающие, с ног до головы в пыли, выглядящие уже более похожими на деревенских баб, способных и в горящую избу зайти, и эту самую избу разнести кувалдой. Примерно под стать виду деятельности они были и одеты. Френтос среди них тоже не слишком выделялся одеждой, хотя его драный бахалиб и выглядел уже более потрепанным, и не столь подходящим окружающей жаре. И жару, впрочем, теперь в городе уже не замечал никто.

– Эта стена хочет напасть на нас! – вдруг крикнула одна из баб, с едва ли не боевым воплем поднимая над собой руку с топором.

– Хреначьте ее! – с не менее громким криком, стараясь перекричать так и нарастающую вокруг музыку и гомон других компаний, указал пальцем на оставшиеся стены разрушенного дома здоровенный мужик.

Все вместе крича бессвязную ерунду, перемешанную даже с грубой речью в адрес бедных, и без того едва держащихся на своих местах, служивших своим хозяевам верой и правдой, стен, члены компании «возле Френтоса и Ультры» одним мощным потоком рванули в сторону разрушенного дома, по пути поднимая в воздух немалые объемы песка, тем закрывая вид на дорогу окружающим людям. Хоть все это и выглядело как бред сумасшедших, Френтосу такой бред нравился, и он уже бежал сносить те стены вместе со своей новой компанией, совсем наплевав на какие-то дела какого-то Ультры, при этом отвлекаясь и от мыслей о делах более важных, конечно связанных с Сокконом. Ультра молчал до тех самых пор, пока Френтос, с помощью своего Синего Пламени, не создал молот Миклиар, в условиях грандиозного разрушения города выглядевшего идеальным инструментом для каждого крупного разрушителя, кому было под силу его хотя бы поднять.

– Мне…нужно решить проблему. Пока можешь…что хочешь. – совсем не шевелясь, говорил спутнику Ультра.

Френтос многозначительно кивнул Ультре, уже особенно издевательски и хитро улыбаясь.

– Я как раз об этом думал. – посмеялся он.

Пока Ультра занимался неизвестными делами в городе, каждый житель которого в обязательном порядке вышел на улицы и приступил к полному уничтожению, в том числе, и собственного имущества, город накрыло будто новой волной разрушений, в которых дома его разбирались уже не по кирпичам, а сразу зданиями целиком. Крутясь волчком между домами, в немалую силу своего окто размахивая огромным и разрушительным молотом, от одного удара с окто сносившим и стены, и потолки, и полы, Френтос один за другим рушил окружающие дома себе почти на голову, что также было для него, и его окто, не страшно. Если бы рядом с ним в тот момент был кто-либо из его братьев, да или просто кто-то из его знакомых, они бы наверняка добавили к этому действу частое в таких случаях описание «Детство кое-где заиграло». Для Френтоса, в прочем, это все равно были бы пустые слова. С самого своего рождения, до момента первого пожара в Кацере, он не признавал свое взросление, и всегда, даже теперь, считал себя всего лишь большим ребенком, но никак не взрослым мужчиной, как есть. Все в точности да наоборот было с его братьями. Таргот всегда был серьезным и зрелым во всех смыслах, и о таких глупостях просто не думал. Соккон наоборот считал себя ребенком, и очень хотел вырасти, чтобы тоже стать умнее и серьезнее, как Таргот. Френтос, будучи всеми называемым «оболтусом» и «раздолбаем», даже не пытался держать себя в узде, и всегда делал то, чего хотел, невзирая на возможные последствия, о которых просто не думал. О последствиях своих действий в Дафаре он не думал и теперь, поскольку уже слишком завелся, и от самого процесса разрушения города, так и от музыки, веселой компании, и общей безумной атмосферы беззаботного праздника, буквально потерял голову.

– Кстати говоря. – с помощью окто заставляя пыль с себя разлететься в стороны и осесть на лицах своих сразу закашлявшихся товарищей, наблюдал за крушением нового дома теперь без несущих стен, Френтос. – Что вы, все-таки, празднуете?

– Как это «что»? – развела руками сопровождавшая Френтоса в той же компании все последнее время женщина с кузнецким молотом в руке. – Ты что, дорогуша, батикурмы поел?

– Я не местный, знаешь ли.

– А про войну будущую слыхал? – громким баритоном продолжала она.

– Да. Всезнайки из Ренбира всем нам обещали страшную смерть.

Женщина про себя посмеялась, вытирая серый, уже разноцветный от грязи, фартук не менее грязной рукой. Вся остальная толпа, только что с ликованием махавшая руками, и весело кричавшая при виде падения дома одного из своих же товарищей, как по команде подошли к Френтосу поближе, и также принялись перебивать друг друга словами, и без того перебиваясь окружающим шумом и музыкой, стараясь получше описать причину своих действий. Старались они настолько активно, что из их слов Френтос разобрал лишь одно.

– У вас точно крыша поехала. – кивнул он им.

– Ну а мы тебе что говорили? Так меня этот дом достал, мочи не было терпеть! – смеялся Кельни, неуверенно чеша макушку, крася рукой светлые мокрые волосы в какую-то жуткую на вид твердеющую на глазах смесь.

– Не может же это происходить просто так.

– А оно и не просто так. – покачал головой умный лицом юноша, тем не менее тоже выпачкавшийся в пыли и песке как последний хряк, и вместе с остальными занимаясь не самыми умными делами. – Местные Хемиры взяли над городом власть, и на ее основе договорились с самим Хемирниром, чтобы в предстоящую войну мы не пострадали.

От удивления Френтос уронил молот на ногу стоявшего рядом мужика, который, в свою очередь, от боли вскрикнул, и, прыгая на одной ноге, стал быстро проговаривать «Больно, больно, больно…»

– Ваш город захватили Хемиры? – похлеще предыдущего мужика выпучил глаза Френтос.

– Что ж сразу захватили? Просто взяли власть в свои руки. Или даже в ручки. – трением рук друг об друга изображая какое-то особенное возбуждение, также гадко облизываясь, смеялся Кельни.

– Позор на твою озабоченную голову, дружок. – медленно качала головой одна из баб в компании, к слову жена того самого стражника с черенком от алебарды.

– И это Хемиры вам приказали разнести город по кирпичам?

– Приказ был таков. «Выйдите на улицы, и снесите стены, которые огораживают вас от внешнего мира».

– Нет, они говорили не так. – перебил товарища умный юноша. – Если точнее, они сказали: «Выйдите же на городские улицы, и собственными сильными руками разрушьте стены, что сдерживают вашу волю». Потом было что-то про детей Хемирнира и его волю.

– И вот за этим ты меня перебил, шкет? – медленно говорил Кельни, важно поднимая одну бровь.

– На этом странности, ведь, не заканчиваются? – решил продолжить обсуждения Френтос, уже понимая, что у действий его напарника Ультры теперь и вправду появилось хоть какое-то оправдание, и исследовать город, решая в нем какие-то проблемы, у него наверняка были причины. Дафар был небольшим городом, да и населения в нем было не слишком много. С другой стороны, в случае захвата его силами имтердов, он может стать проблемным участком на карте боевых действий людей. Френтос принял сторону людей, и в его же интересах было не допустить подобных происшествий, чтобы затем они не встали боком ни ему, ни его семье. Если бы только Ультра рассказал ему все с самого начала, может быть Френтос с ходу разнес был город и всех союзников имтердов вместе с ним. Теперь, конечно, сам частично привыкнув к их компании, он бы на такое не решился.

– А ты у них сам спроси! – вдруг выдала женщина-кузнец.

– У Хемир? – не понял Френтос.

– Да, у этих обольстительниц. Одна держит отель в городе. Это отель при цирке, так что он стоит прямо рядом с ним, в центре города. Не ошибешься.

Компания всем видом показывала, что готова отпустить Френтоса, и отправиться за продолжением веселья без него. Предложение женщины Френтос, разумеется, принял с полной серьезностью. Как вы уже знаете, с Хемирами, что держали некоторые общественные заведения совсем недалеко от Дафара, Френтос уже имел дело, и вполне мог надеяться теперь на встречу с кем-то из своих знакомых Хемир в самом Дафаре, если именно те из них захватили в городе власть. Не назвать это шестым чувством, скорее Френтос просто создал предположение, в которое сам, для собственной выгодности и поверил, по крайней мере полностью надеясь, что не ошибется. По какой-то причине и окружающее веселье в городе начинало затихать, а жители с музыкальными инструментами, по воле случая теперь ставшие настоящими музыкантами, начинали все больше фальшивить, то ли выбиваясь из сил, то ли просто устав морально от таких развлечений. Не будучи октолимами, местные жители уставали как обычные люди, так же изнашивались от постоянных разговоров и танцев, и в итоге совсем теряли силы. Никто из них не пил и не ел, и пусть Френтос сразу обратил на это внимание, когда сам присоединился к веселью, им самим он о пагубном влиянии подобной работы без постоянно подкрепления организма питательными веществами старался не говорить. Френтос довольно критично оценил ситуацию, как следует задумавшись об этом теперь. Для него это был дурной знак – Хемиры могли просто солгать жителям, заставив их заниматься тяжелым физическим трудом, при этом не восполняя силы, так совсем их обессилив, чтобы потом их город было легче захватить.

«Прав был Ультра. Что-то тут не так. И мне это совсем не нравится.» – думал про себя Френтос, все-таки решив наконец покинуть компанию, которая и без того уже едва держалась на ногах. Даже по ходу веселья в его сердце росло щемящее волнение, хоть и едва заметное, но достаточно неприятное. Вокруг все так же было шумно и весело, и люди то и дело бегали туда-сюда друг за другом, в лицах оставаясь более чем счастливыми. И все равно – что-то в этой картине вызывало во Френтосе неподдельную тревогу.

– Удачи, что ли. – устало махнул уходящему вглубь города Френтосу Кельни, затем уверенно большим пальцем показав своим не меньше уставшим товарищам, что «все хорошо», хотя все они еще по-прежнему улыбались.

Солнце уже успело совсем скрыться за горизонтом, но город уже и сам светился не хуже от огней, разносимых тут и там гонявшимися от одного дома к другому по улицам людьми. Мелодия, которую все еще напевали, но уже реже играли, музыканты, на всех отрезках города звучала одинаково, и иногда еще веселый, будто карнавальный, мотив менялся на что-то относительно спокойное, пока музыканты налаживали инструменты для продолжения, и, в то же время, звучащее особенно убаюкивающим, будто разряжая тем самым атмосферу постоянно действия. Френтоса удивляло то, с какой синхронностью все эти люди, находясь даже на немалом расстоянии друг от друга, на разных инструментах наигрывали одну и ту же, казавшуюся ему знакомой своим мотивом, мелодию. Весь город выглядел максимально дружелюбно, и все его жители вели себя так, будто знали друг друга с рождения, и всегда между собой дружили. Френтоса даже напугало слово «единство», которое возникло в его голове теперь, когда он упомянул его в своих мыслях о состоянии дел города. Это не должно было казаться ему чем-то плохим, ведь он всегда любил праздники, особенно если на них было много народу. Это было похоже на то странное явление, которое он пытался, несколько дней назад, объяснить своей сестре Лилике, когда оторвался от нее, братьев и друзей во время празднования Ренбиром Дня Бога Людей, и когда сестра сама его нагнала для обсуждения действительно важных для них обоих вещей.

Возвращаясь к тому случаю – Лилика говорила с Френтосом так открыто и взволнованно, что тот, особенно спустя годы расставания после первого пожара Кацеры, в прямом смысле не выдержал давления ее искрящихся добром сапфировых глаз, и как на духу ответил на ее вопрос «За что ты меня ненавидишь?». Конечно, он не ненавидел ее, и эти слова прозвучали для него почти больно, ведь он понимал, насколько ужасно вел себя по отношению к родной сестре, и что не мог объяснить этого ей обычным языком, ибо сам совсем этого не понимал, хоть и точно понимал, что любил ее не меньше Соккона. Он как мог старался объяснить ей это, постоянно прерываясь, теряя слова, завершая предложения на полуслове. В ее глазах он видел неподдельный интерес и тот самый огонь, которым тайно горело его же сердце, и при виде чего речь его становилась с каждой секундой проще и яснее, давая ему будоражащий тело заряд уверенности. Лишь ее принятие брата таким, какой он есть, вытащило его из вдруг захлестнувшей его разум тьмы, с которой он старался бороться всю свою жизнь, но не мог сдержать ее влияния на свой разум в те моменты, когда прежде встречал Лилику. Что же было настоящей причиной его несдержанности и жестокости к этой безобидной, милой и доброй девочке? Ответ лежал на уровне его подсознания, и именно оно велело ему присвоить себе бедное дитя, овладеть ей, но не в привычном смысле, вызванным влечением, а в смысле «поглотить», сделать частью самого себя, стать с ней «едиными». Именно этого Френтос не понимал, боялся этого желания, как все люди боятся неизведанного, тем более если это что-то является частью их самих. Отрицание этого желания, отпустившего его только после потери сестры два года назад, и приводило Френтоса в постоянное бешенство, и потому он был так жесток по отношению к сестре те детские годы, что он едва ли смог объяснить ей два дня назад, но что она, загадочным образом, без проблем поняла. Что-то подобное он чувствовал и теперь в Дафаре, думая о «единстве» местных жителей, о синхронности их песен, и даже синхронности мыслей. Этому не было логичного объяснения из знаний, которыми уже владел Френтос. Это был очередной гонявший мурашки по его телу жуткий голос его подсознания, и, скорее всего, потому все это вызывало в нем волнение.

Строением Дафар, по которому быстрой походкой к центральному и самому высокому его зданию шел Френтос, не сильно отличался от Ренбира. Все те же улицы с домами по бокам, растущие между домами и дорогой деревья, и сам путь по любой дороге города, который также вел людей строго от выходов из города напрямую к его центру. Таким город был, кажется, совсем недавно, и теперь уже нигде вокруг нельзя было встретить растущих из земли, а не лежащих на ней порубленными на части, деревьев. Нельзя было встретить и полностью целых домов. Ураган из безумных, и безумно веселых жителей, снося все на своем пути, превратил ранее правда красивый и экзотический «город песков» в самое настоящее подобие свалки строительного мусора, который недавно перерабатывал мощными ударами молота, теперь растворенного в воздухе Синим Пламенем, и Френтос. Он провел в городе уже почти целый час, и за это время сам едва не сошел с ума от местных развлечений системы «развлеки себя сам». Теперешнее отсутствие солнца на небе совсем не убавило жары, уже заставившей Френтоса полностью расстегнуть бахалиб, но максимально плохо сказалось на его восприятии, добавив ему застилающей небо темнотой обыкновенной вечерней сонливости. Слишком силен был контраст между черным ночным небом с уже поднимающимся ввысь где-то впереди-слева диском луны и все еще мерцающим от света факелов и песка городом. Он никак не мог противостоять этому их дуэту, и сам уже подумывал немного отдохнуть в отеле, как только до туда доберется и снимет себе комнату. Если, конечно, по пути к отдыху не произойдет чего-нибудь нового, на что Френтос уже надеялся всей душой.

На самом деле, ничего нового в том, что произошло с Френтосом уже у входа к самому отелю, не было. Три юных дурака, уже точно потерявшие всякий разум, пытались выбить его остатки из головы самым простым и прямым путем, для того с разбегу и по очереди влетая в стену у самого входа в отель, здание которого было почти единственным в городе еще не разрушенным, и даже не поврежденным. Ударов пустых голов тех самых дураков у входа было точно недостаточно, чтобы повредить белоснежные стены здания, хотя они уже немало были запачканы грязью с волос и одежды дураков. Было здание трехэтажным, ухоженным, покрытым кристаллами Зоота тут и там для яркости в ночное время, и светилось даже на большом расстоянии так ярко, что Френтос совсем без каких-либо раздумий со ста метров, над дорогой заметив одну лишь крышу здания, понял, что именно его он и ищет. Минуя глупо смеющихся у входа дураков и помимо «молотоголовых» разрушителей стен, он медленно подошел к двери отеля, и как раз тогда сразу остановился, услышав впереди то, что не было ново само по себе, как и для Френтоса, но в этом городе точно происходило впервые. За дверью явно проходила словесная дуэль между кем-то старым и хриплым, и кем-то молодым и завораживающим. Оба голоса Френтос знал, хоть и не смог их сразу вспомнить.

– Не тряси тут своими дойками. Ты прекрасно знаешь, почему я тебя про это спрашиваю. – возбужденным хриплым голосом говорил явно какой-то злой, но в то же время надменный старик. – Не отнекивайся.

– Смотришь на них, когда говоришь о делах? – медленно смеялся обворожительный молодой женский голос. – Может быть, ты сюда по другому делу пришел? Просто стесняешься?

– Убери свой ядовитый язычок обратно за острые зубы.

– Если стесняешься, я могу сама использовать этот язычок, чтобы ты успокоился.

БАМ! Примерно с таким звуком сердце Френтоса едва не выпрыгнуло из груди, повторяя сопровождавший это звук удара всего тело одного из дураков рядом о стену отеля, что мгновенно вынудило тайного слушателя под дверью выдать свое присутствие людям за дверью своим испуганным возгласом.

– Я сейчас эту стену тобой пробью! – пригрозив все еще смеющимся парням кулаком, крикнул Френтос. От того засмеялись и другие люди, небольшими компаниями по два-три человек стоящими неподалеку перед отелем.

Конечно, ни о какой скрытности теперь и речи идти не могло. Женский голос внутри, оказавшийся Френтосу относительно знакомым, мгновенно замолчал, услышав крики из-за дверей, но старик молчать даже не думал. Его не перебил и звук удара уже о внутреннюю стену едва не выбитой с петель ногой Френтоса двери. Его не перебили шаги твердых ботинок позади в его сторону, и даже то, что стоящая теперь перед ним в холле на ресепшне, за деревянной стойкой, Хемира смотрела именно в сторону дверей. Ей, к слову, картина вышибающего двери в ее владениях с ноги Френтоса была уже знакома.

– Это вы довели город до безумия, я знаю. Это вы, рассадник гадких тварей, вечно сводите людей с ума, а потом используете их в своих…извращенных целях. – едва не залез на стойку грудью уже задыхающийся от бесконечного потока собственных слов в разговоре, которого Френтос не застал, тот старик. Залезть на стойку полностью ему мешала только тянущаяся под его животом блестящая от окружающего света черная кожаная куртка.

Довольно скромно выглядел отель при цирке, пусть не слишком крупном, но более чем известном на Западе, наверняка нередко принимающим гостей. Как и снаружи, внутри он был хорошо ухожен, свеж и чист, украшен самыми разными элементами местной экзотики и кристаллами Зоота, инкрустированными в не менее экзотические держатели. В углах холла стояли горшки с большими папоротниками, тут и там с потолков свисали золотистые ткани, цветом точь-в-точь идентичные между собой, и наверняка связывающие отель тематически с самим городом и его золотыми песками. Дверь закрылась за спиной Френтоса автоматически при помощи дверных доводчиков, и повсеместный рокот барабанов снаружи, наиболее частых у центра города, почти мгновенно затих. Скорее всего, только теперь черноволосый старик в маленьких черных очках, с правда чересчур возбужденным и вспотевшим от того возбуждения лицом, стоявший перед Хемирой на ресепшне, наконец обратил внимание на внезапно дунувший в его сторону со стороны города ветерок, и перестал поливать собеседницу грязью часто скрытых мной в тексте грубых выражений из своих старых морщинистых губ. Наконец оторвавшись от этого дела, он даже решил смочить горло водой из стеклянного стакана, стоявшего, очень кстати, как раз у него под рукой. Едва сделав пару глотков, впрочем, он сразу довольно болезненно и сухо закашлял, подавившись содержимым от слишком частого дыхания, настолько уже горячего, что от него внутренняя сторона прозрачного стакана мгновенно запотела даже в окружающей, хоть и уже немного ослабшей, жаре.

– Приветик, любимый! – весело махнула рукой Френтосу Хемира.

Ее голос, как и ее внешность, были уже хорошо знакомы Френтосу по описанной мной ранее в первой главе «заварушке с Цезом». Эта Хемира, Слаки, была барменом в том самом борделе Хемир, куда Френтос ворвался в поисках Цеза, и была той же, кто, затем, буквально споил его крепким алкоголем, более чем дорогим, но совершенно бесплатно по до сих пор не понятным ему причинам. Не найдя Цеза в том борделе (и то был не ложный след, и Френтос убийцу даже встретил, хоть и не узнал), Френтос участвовал во множестве местных забав Хемир, включая подпольные бои на арене, где помог своим новым подругам заработать немалую сумму денег ставками в бою с некой странствующей воительницей Амелией и «любого, кто отважится бросить ей вызов». Когда-то Амелия входила в число приспешников Вестника Революции, Геллара, и с тех пор, как тот столкнулся лично с Мерсером и отошел от дел, уже не показывалась на публике под настоящим именем. Именно Слаки попросила Френтоса сразиться с Амелией от их лица, и подговорила почти всех своих подчиненных сделать ставку против нее, ибо ту саму на арену отправили очень богатые люди, готовые платить любые деньги за хорошее зрелище, устраивать которые Френтос был тем еще мастером. Их попытка заработать на ставках, выпустив на поле боя своего непобедимого воина, провалились вместе с полом арены, когда Френтос пробил его телом девушки. На самом деле, это был не простой бой даже для него, и девушка, будучи одетой в слишком прочные доспехи, даже от последнего удара Френтоса не слишком пострадала. Все же, победу в том бою присудили именно ему. Было это событие настолько громким, что владелицы таверны, Хемиры во главе со Слаки, едва на месте не отдались Френтосу после его победы, чему он сам не возражал, но чему помешало только вмешательство кое-чего более его манящего, что буквально вытащило несостоявшегося чемпиона подпольных боев за шкирку из толпы полуголых девушек, заранее приманив его толстым твердым кулаком. При этом, конечно, волоча Френтоса за собой подальше от обиженных на такой поворот девушек грубой силой, сам Таргот при их виде не моргнул и глазом и даже ничего не сказал.

– Что ты стоишь, как не родной? Разглядываешь меня? – продолжала улыбаться Хемира.

Ее мышиные уши, как и тонкие белые кошачьи усы, немного поменяли цвет с прежнего белоснежного на более сероватый за тот год, что они и Френтос не встречались. Будучи одетой в относительно откровенное платье с глубоким вырезом груди, она только доказывала Френтосу, что внутренне совсем не изменилась за последнее время, и ее игривый характер не мог пробить своими словами даже сумасшедший старик, теперь как можно быстрее старавшийся после тех слов отдышаться. Спешил он с этим, разумеется, не просто так. И Слаки, хоть старалась этого не показывать, совсем не хотела, чтобы тот вмешивался в ее разговор со старым другом.

– Да…Что у вас тут только что творилось? – почесал грязную после недавних забав в городе голову Френтос.

От тут и там проступающих пятен кирпича и камня, въевшихся в пропитавшуюся потом одежду, выглядел он, откровенно говоря, совершенно не презентабельно, и сам, возможно, впервые в жизни, понял, что в таком виде говорить с девушками было некрасиво, и сам тому был не рад. Тем более говоря с девушками, так выделяющимися своей, в прямом смысле, нечеловеческой красотой на фоне почти всех его прочих знакомых.

– Я и сама не поняла. Почти все прослушала. – так же весело кивнула головой девушка.

– Фрееентос, друг мой сердечный, о чем ты говоришь с этим порождением похоти и скверны? – продолжая отдышку, от бессилия уже опираясь обеими руками на стойку, повернулся к нему жуткий старик, для виду даже прислонившись к той же стойке спиной, и поправив свободной рукой очки.

– А ты кто? – не понял Френтос, тем не менее уже подсознательно ожидая повторения сцены своего знакомства с Кельни и его компанией у бывших городских стен.

– Дело проклятой деревни год назад – припоминаешь?

– Джером? – неуверенно растянул слоги Френтос, с удивлением для себя найдя подходящее имя глубоко в бездне собственных воспоминаний, активно заливавшихся алкоголем после несчастного случая смерти его друзей в той самой деревне, о чем он до сих пор старался не вспоминать.

– Ранее уполномоченный по вопросам Хемир всей Ирмии. – самоуверенно тыкнул в себя пальцем старик.

– А теперь?

– Теперь беситься из-за снижения потенции. – улыбаясь добавила Хемира.

– Я-то старый? – так же краснея от возбуждения, вызванного почти фанатичной неприязнью к Хемирам, повернулся к ней старик. – Я даже сейчас любым охочим 10 палок кину, да не вспотею.

– Тебя сняли с поста за то, что ты клал эти палки на работу? – перебил его Френтос.

– Ах, ну…не так все было плохо, конечно. – неуверенно поправил маленькие очки Джером, только теперь заметив, что на них упало несколько капель его же собственного пота, теперь стараясь вытереть их о высокий воротник своей дорогой куртки.

– Чего ты тогда сюда приехал?

Старик быстро надел очки обратно на лицо, и так же быстро оттолкнулся спиной от стойки у себя за спиной. Резким движением всего своего старого, но более чем энергичного разгоряченного тела, Джером проскочил вперед, к Френтосу, так за полсекунды от стойки ресепшна очутившись перед самым его лицом. Френтос, разумеется, не испугался таких движений старика, ведь тот даже не был октолимом, и при последней встрече с ним был более чем дружелюбен, даже подставив себя под удар собственного начальства, оправдав Френтоса в деле, где тот остался единственным свидетелем, жертвой, и, в то же время, подозреваемым. Разумеется, недавние слова о безумии местных жителей, сказанные стариком собеседнице Слаки еще пока Френтос стоял за дверью, немало интересовали его, уже давно шестым чувством ощущавшего неладное, и он уже заранее надеялся, что старик знает о происходящем больше, чем его бывший спутник Ультра, теперь совсем где-то без вести пропавший. И тем более – он был почти уверен, что, в отличии от Ультры, Джером не будет строить из этого загадок, и без лишних вопросов все ему расскажет.

– Недавно меня снова вызвали. – шептал старик уже куда серьезнее, специально так повернувшись к Слаки спиной, чтобы та не смогла даже прочитать его слова по губам. – Поручили решить одну проблему. Точнее, кое за чем проследить. И отправил меня сюда лично некто Серпион. Понимаешь?

Имя Бога Природы давало Френтосу уже куда более точное представление о сути задачи, порученной им Джерому. Потому же была яснее и причина шепота старика. Много чем нашумевший скандальный человек, уволенный с собственной должности, в которой он был наверняка лучшим из лучших, за несоблюдение служебной субординации, возвращается к работе по личному приказу Бога, тем более лидера Информаторов, сразу приходя для того в город, где столь странно ведут себя люди. Учитывая, что Френтоса и Ультру в Дафар также отправил именно Серпион – во всем этом определенно был смысл.

– Номер 106. Постучи три раза, и я открою. Дело действительно непростое, но я тебе все расскажу. А если что-то произойдет, допроси эту Хемиру. Ей я уже тоже обо всем рассказал. – подмигнул ему на прощание старик, уже разворачиваясь направо к проходу с лестницей, и, махнув тянущимся почти до пола плащом, отправился в ту сторону.

Пока старик, отбивая твердой подошвой сапог прерывистый ритм о деревянный пол, покрытый диковинным ковром со странным узором в форме не то глаза, не то двух скрещенных кос с точкой посередине, уходил в сторону лестницы левее Френтоса, ведущей на второй этаж, самого Френтоса загадочным образом осенила причина внезапного подмигивания старика. То же было и год назад, когда Френтоса отчитывала капризная Далия, будучи еще градоначальником Манне-Дота, за его неподобающее поведение, благодаря которому вину за смерти его друзей и всей деревни Кирпичники и была сброшена на него. Тогда Джером вступился за него, и подмигиванием подсказал Френтосу, как ему стоит реагировать на его слова, и чтобы он сразу нашел в них определенную уловку. Уловку в словах старика теперь он нашел намного быстрее, чем тогда, и без того чувствовав на себе сосредоточенный взгляд обладающей животным слухом Слаки, наверняка слышавшей весь его шепот от и до. О том, что та знает истинную причину визита в город Джерома, он сказал специально. Не зря он был лучшим в своем деле специалистом по Хемирам. По крайней мере среди людей.

– Даже не верится, что мы наконец одни.

Внезапные слова девушки, как будто нарочно, прозвучали ровно тогда же, когда сам Джером едва ступил на скрипучую осевшим между досок песком лестницу, и совершенно точно ее еще слышал. И ее, и ее печальный вздох.

– Не нравится общество стариков, или конкретно этого? – удивленно осматривая неподдельно грустное лицо девушки, подошел к стойке Френтос.

– Если уж ты спросил… – вздохнула она. – До каких-то пор мне нравилось общество всех людей. Всех тех, кто кидался в меня палками, едва завидев, просто потому, что какой-то монстр сделал из меня Хемиру.

– Какие добрые люди. – с явным сарказмом покачал головой Френтос. – Эти ваши мутации итак проходят болезненно, еще и против вашей воли.

– Именно! – ладонями ударила по стойке Хемира, тем не менее выглядя еще относительно спокойной. – Мы этого не просили. И хотя я к такой жизни уже привыкла, и она мне даже нравится…все равно неприятно все это слушать. Сколько не старалась привыкнуть, а все равно больно.

– Я думал, что у вас даже в первый раз – не больно. – решил напоследок сострить Френтос.

Хемира только весело хихикнула в маленький кулачок.

– Я очень рада снова тебя видеть. Давненько хотела с тобой поболтать. Ты, значит, прибыл сюда по какому-то важному делу?

– Понятия не имею. Об этом нужно спрашивать железную банку, которая меня сюда привела. – пожал плечами Френтос.

– Что за банка?

– Зовут Ультра. Какая-то важная шишка из Ренбирского дурдома, закованная в доспехи, и, видимо, ими отдавив себе то ли язык, то ли мозги.

– Хи-хи. У тебя все, как всегда, весело. А у меня, видишь, как раз подходит к концу рабочая смена. – особенно мило и обворожительно улыбнулась Слаки.

– Н-нет. Пожалуй, воздержусь. – протестующе покачал рукой Френтос, явно от одной улыбки разгадав намек девушки.

– Что так? – не поняла она.

– Ты же знаешь, зачем старик сюда приехал?

– Да…Расследует тут причину окружающего веселья. Девочки и мальчики со всего города вышли порадоваться за нас, что здесь такого?

– За вас?

– Это наша покровительница, лично помощница Западного Генерала имтердов, договорилась о помощи городу с Хемирниром. Наша самая добрая, милая, и красивая девочка, Ксария!

– И о чем они договорились? Дафар встанет на сторону имтердов?

– У нас…ну… – вдруг растерялась девушка.

– Даже не думай говорить, что у вас не было другого выхода.

Полными удивления зелеными кошачьими глазами она посмотрела на него. Он и сам был немного растерян, и в его глазах девушка отчетливо видела смятение и боль. Они были не велики, но более чем заметны, тем более ей, кто, как ни крути, догадывалась о подобном, хоть и все время, встретив Френтоса в подконтрольном ее сестрам городе, надеялся на обратное.

– Ты не хочешь, чтобы мы стали врагами, да? – опустила глаза она.

– Понимаешь…когда я решу свои дела здесь, я собираюсь отправиться на поиски брата, Соккона. Он недавно пропал… – водя дрожащей рукой по покрытому холодным потом затылку, тихо от волнения говорил он. – Если…то есть, когда мы найдем его, то все дальнейшие вопросы про эту будущую войну будут решать уже они с Тарготом.

– Да, у тебя и вправду ничего не меняется. В прошлый раз Таргот и Соккон, и теперь…

«Постой…Мы же не были так уж близки. Она на что-то намекает?» – растерянно задумался Френтос. «Надо было взять у Соккона пару уроков, как понимать девушек. Думал, что не пригодится, раз рожей не вышел…Чтоб тебя.»

– Ладно, не волнуйся. – махнула также чуть дрожащей рукой Слаки. – Будь что будет. Мы все равно не станем врагами, правда?

Ее внезапная лучезарная улыбка вдруг даже тронула сердце Френтоса, которое, пусть и было простым само по себе, все же немало окрепло за последние годы, и особенно за последние дни, сразу после воссоединения с сестрой и потери брата. Тронуть его теперь было не очень сложно, особенно учитывая, как уже наводила на него жути окружающая атмосфера пусть и веселого, но все-таки безумия, до сих пор льющегося в отель через двери и окна со стороны остального города. Ее улыбке удалось на секунду разогнать собравшуюся в его голове тьму страха, и в том была ее большая заслуга. Хотя это и не меняло факта, что волнение Френтоса с каждой секундой, необъяснимым образом, только росло, как с ним росла и загадочная сонливость.

– Правда. – улыбнулся Френтос, решив убавить волнение последними каплями воды из стакана на стойке рядом.

– Нет-нет, ты чего? – вдруг выхватила из руки Френтоса стакан Слаки, да так, что тот едва не треснул. – Оттуда же старый немытый псих пил. Подхватишь еще маразма какого-нибудь. Да и вода тут тебе не «Источник Марконнор».

Френтоса будто ударило молнией.

– Источник Марконнор? Что это? – вдруг взволнованно спросил он.

– А, это…такой очень крепкий алкоголь, настаиваемый на воде самого горячего источника Верховного Властителя имтердов. Он находится в Землях Марконнор. Все Хемиры мечтают однажды испить его, чтобы почувствовать себя настоящими имтердами. – улыбалась она, старательно протирая стакан белой тряпочкой.

По неизвестной причине, Френтос не вспомнил, где именно он слышал об этом напитке раньше, и почему его вдруг это так заинтересовало. Он любил крепкие напитки, но слишком редко пил их в последние месяца, наконец окончательно отойдя от всех трагедий, которые пытался тем алкоголем заглушить. Среди всей троицы Братьев Кацеры трагедия гибели их родителей, а именно образ убившего их Графа Думы, наиболее крепко засел в голове именно Френтоса. Он испытывал странное чувство влечения к тайне таинственного убийцы, и, чего никогда не рассказывал братьям, чувствовал между собой и Думой некую необъяснимую связь. Глаза Думы горели Синим Пламенем, и именно таким была вторая сила Френтоса помимо окто. Именно после трагедии с пожаром в старом имении Кацер в нем пробудилась эта сила, и он всегда странно себя чувствовал, когда ее использовал, будто слыша в эхе его пылания чей-то холодный словно лед неживой голос. Это чувство ему никогда не нравилось, и после него по его телу бегали мурашки.

– В общем… – снова неуверенно почесал затылок Френтос, каждым движением счищая с него так и осыпающуюся каменную крошку. – Мне нужно попасть в номер, где остановился старый дурак.

– Уже? – едва заметно дернула глазом Слаки.

– Да.

– Точно, ты же здесь по делу…

Френтос тоже повел глазом. Внезапный глоток и ослабление всего на миг дрогнувшего голоса девушки о многом бы ему сказали, если бы он правда взял пару уроков «понимания девушек» у версии меня, принадлежащей этому миру. И, конечно, он бы даже спросил ее об этом, если бы его сердце уже не было заполнено «любовью изгоя» исключительно к уже близким ему людям.

– Номер 106 наверху. Вот тебе запасной ключик. – со звоном подбросила к Френтосу маленький ключ с деревянной биркой Слаки, что тот мгновенно поймал своим окто, заставив ключ висеть перед ним в воздухе. – Только смотри, не говори старику, о чем мы тут болтали.

– Конечно. Спасибо, и… Удачи тебе. Надеюсь, мы еще увидимся чуть позже. – все еще серьезный после раздумий, медленным шагом пошел в сторону лестницы Френтос.

Почти не нарушая воцарившейся тотчас вокруг тишины холла, даже не создавая шума своими движениями благодаря гасившему их большому толстому ковру, он прошел несколько метров вперед, уже не обращая внимания на буквально прожигающий его отражением окружающего света со всех сторон взгляд блестящих будто горящие в огне изумруды глаз Слаки. На секунду остановившись у самой первой ступеньки, он еще раз как следует обо всем подумал, и все-таки решился сказать девушке то, что хотел сказать ей еще с самого начала их беседы, в чем был до сих пор не уверен, но чего сдержать уже просто не мог.

– Когда все закончится, сходим куда-нибудь вместе. Это, если что, не вопрос. Все равно и ежу понятно, что даже на войне мы останемся друзьями. – в конце сглотнув, сказав все на двух дыханиях, продолжил подъем он.

И вот, Френтос совсем пропал наверху, за лестницей второго этажа, став невидимым для уже чуть влажных глаз Слаки. Девушка молчала, еще стараясь улыбаться, но думая уже совершенно о других вещах. Прозрачная склянка с неразборчивой человеку надписью внутри деревянной стойки перед ней, пустой стеклянный стакан в ее руках, и даже постепенно затихающий сам по себе шум за дверьми, постепенно пропадали из ее восприятия. Всего на несколько секунд свет ее нераскрытых чувств, свойственных точно уже не понятно зверю ли, или человеку, вернул ей сознание, возвращая ее в реальность, которую она по своей воле обменяла на беспросветную тьму, так уже сама не понимая, на что надеясь. Она сама не понимала, что чувствовала теперь, и были ли то ее чувства, или чувства того, с чем она их теперь делила.

«И я снова ничего ему не сказала. Может быть, оно и к лучшему.» – напоследок вздохнула она, еще трезво, хоть и уже грустно, проводя грань между мыслями своими и чужими. «Если мир, о котором говорит Он, и вправду так хорош…то в нем найдутся люди и помимо Френтоса, кто сможет меня понять. Как тогда…»

Проходя по пыльному коридору второго этажа, выглядящему уже более мрачно и запущенно, нежели холл, Френтос без проблем нашел нужную ему дверь с потрепанной стеклянной табличкой «106», за который и должен был остановиться его товарищ Джером. Поскольку коридор второго этажа, окна которого выходили на улицу только с одной стороны, был слабо ухожен, а ветер при открытых на проветривание окон ранее немало закидал пол едва заметным песком, его хруст и без того серьезно выдавал присутствие шедшего по нему к двери Френтоса, и его приближение старик внутри уже наверняка услышал. Последние мысли, включая недавнюю мысль о том, есть ли в отеле кто-то еще помимо него, Джерома и Слаки, слишком забили его голову, и о правильном порядке действий для открытия двери со слов старика он уже забыл. Вставив ключ в замочную скважину, и провернув его в ней, он мог теперь поклясться, что слышал внутри звук падения чего-то не слишком тяжелого, например тела Джерома, на пол. Подтверждение слуху Френтоса предстало перед его глазами сразу, как он со скрипом того же осевшего на дверных петлях, да и везде вокруг, песка, отворил дверь.

– Френтос? – взволнованно вскочил точно с пола на ноги у кровати в левом углу комнаты старик, судя по мятому воротнику и взъерошенным угольными волосам и вправду с той кровати упав.

– Ждал кого-то еще? – не понял Френтос, проходя чуть вперед и захлопывая за собой дверь.

– Но я просил тебя трижды постучать в дверь.

Френтос, едва вставив ключ обратно в замочную скважину, пытаясь закрыть дверь, прищурив глаза, многозначительно посмотрел на старика. Было очевидно – он все напрочь забыл.

– Что ж, это уже не важно. Главное, что ты здесь, и мы оба целы-невредимы. – важно поправил съехавшие на бок очки Джером, затем пригладив обеими руками взъерошенные, все-таки, не полом, а подушкой на кровати позади него, волосы.

– Видимо, мы могли быть и не цели, и не невредимы? – все-таки закрыл дверь на ключ Френтос, теперь направляясь в сторону противоположной кровати справа.

В комнате, помимо двух кроватей и стола по центру, из мебели и был один лишь только шкаф у стены. В комнате не было даже комодов, а с ними не было и стульев у стола. Наверняка, владельцы отеля с самого начала не планировали, что кто-то будет оставаться в их владениях надолго, а не просто на ночь. И, судя по тишине за дверьми в коридорах, других посетителей кроме Джерома и Френтоса у отеля в тот момент правда не было, и, если владельцы его уже унесли из комнат многие столь необходимые гостям вещи, как те же стулья, и так запустили уборку второго этажа – скорее всего, новых посетителей они уже и не ждали.

– Что ж, давай поговорим о важных делах, пока я совсем не уснул. – сел сразу на кровать старик., так же в одежде, проявляя так только большее неуважение к владеющим зданием Хемирам, которым и придется убирать после него грязь с кровати.

– Рассказывай. – также сел на свою кровать Френтос.

– Не буду ходить вокруг да около. То безумие, которое ты видел на улицах этого города, вовсе не беспричинно. Это эпидемия. И это не образное выражение. Серпион предоставил мне в рассмотрение несколько случаев подобного в других городах, где люди также все вместе сходили с ума, и поддавались саморазрушению.

– И Слаки, и сами жители, говорили, что всему виной какой-то приказ Хемирнира, с которым они заключили договор.

– Брехня. – махнул рукой старик. – Я знаю все об этих эпидемиях, и тем более о способностях Хемирнира. У Хемир, понимаешь ли, есть одна особенность. Все они появляются на свет путем усовершенствования человеческого тела неким «паразитом» Хемирнира, к которому наиболее восприимчив женский организм. Причина тому проста – пока самого Хемирнира нет на Западе, он хочет, чтобы его творения размножались, сохраняя большую часть генов, свойственных именно Хемирам.

Френтос многозначительно почесал лоб.

– Говоря еще проще – эти эпидемии не похожи на результат воздействия на людей сил Хемирнира. Его Пурпурное Пламя…скажем так, это всего лишь дополнение к прочим, которое подчиняет их его воли. Но у него есть собственная воля, и она не может полностью поглотить волю человека…

Старик разразился весьма протяжным, но очень важным зевком. Важно было именно обращение внимания на признак сонливости человека, который, будучи невероятным фанатиком, настолько увлеченно рассказывал Френтосу имеющуюся у него информацию, что сам буквально краснел после каждого слова от возбуждения и волнения. Прикрыв рот рукой во время зевка, едва не разорвавшего его рот до ушей своей силой, он и сам, кажется, начал замечать, что силы покидают его против воли, и начал больше торопиться, чтобы поскорее рассказать товарищу основную суть своего рассказа. И, в то же время, начал замечать, что мысли от него тоже довольно быстро уходят.

– О чем, бишь, я?..

– Ты хотел сказать, что вызвало эту твою эпидемию. – напомнил Френтос.

– У них у всех есть идея…Они все будто разделяют общие мысли, даже общие знания…Первый случай был в Эмонсене, и он же был самым крупным. Город…эмн…

Старик уже держался за голову, говоря эти слова, а глаза его сами закатывались. Веки буквально падали на глаза, и без того маленькие, и старик даже пытался протереть их руками, для этого сняв очки, и повесив их себе на воротник спереди. Не зря он совсем недавно какое-то время дремал на кровати – он пытался сбить сонливость, чтобы получить взамен по крайней мере минуту трезвого рассудка, и успеть за это время все рассказать Френтосу, ведь уже пару минут назад заметил, что с его организмом происходит что-то неладное и подозрительное. И все бы у него наверняка получилось, если бы он не был фанатиком, и не слишком тараторил в речи, которую заранее можно было значительно сократить.

– Эмонсен, говоришь? Где-то я уже слышал это название. – задумался Френтос.

Старик молчал, уже от сонливости сам забывая, что говорил с десяток секунд назад.

– Это все?

Старик снова молчал, теперь уже мало что понимающим взглядом частично прикрытых глаз смотря на Френтоса.

– Ты в порядке?

– Наверное, я…просто давно не спал со всеми этими расследованиями. – устало вздохнул старик, все-таки решившись уже всем телом лечь на кровать.

– Полежи тогда немного. Все равно тут главная Слаки. Не знаю, как насчет тебя, а меня она точно в обиду не даст даже каким-то эпидемиям. – тихо усмехнулся Френтос, сам ложась всем телом на свою кровать.

В комнате было не слишком жарко, как на улице, но и не так холодно, как обычными осенними ночами у Леса Ренбира, что тоже был совсем недалеко. Френтос снова вспоминал времена, когда развлекался в таверне Слаки, и когда защитил ее от Амелии, также как Джером ненавидевшей Хемир, и так же активно изливаясь желчью. Он не вспомнил слов, которые сказал ей однажды, и которые правда тронули сердце несчастной Хемиры, некогда силой вырванной из собственного дома, нечеловеческими страданиями превращенной в изгоя, так и не нашедшей себе призвания по душе в окружающем ее жестоком мире. Он был единственным среди людей, кто не стал судить книгу по обложке, и ни в чем не поддавался предубеждениям. Задумавшись теперь, почему он помог ей в прошлом, и почему пытался успокоить ее сейчас, он не находил в своей голове подходящего объяснения, и даже в собственном сердце не видел ответа. Были ли Хемиры такими, какими их считали страшащиеся любой другой разумной жизни, кроме себя, люди? Созданные безжалостным монстром мутанты, наделенные не истощаемой похотью во имя достижения его личных целей, массового размножения для подготовки собственной армии к будущей войне. Френтос сам по себе не любил думать, и боялся замкнуться в своей голове, как это часто происходило с его братом Сокконом. Он всегда делал то, чего хотел, и всегда говорил то, что думает. Возможно ли, что такая простота и помогла ему достучаться до сердца той Слаки, которая уже давно закрылась от окружающих маской монстра, которым ее считали недалекие люди, сделав смыслом своего существования смирение? Мысли об этом все еще не давали ему покоя.

– Слушай, старик. Чего ты так взвился на Хемир? Раз ты в них разбираешься, то должен знать, что они не по своей воле стали такими, и было это совсем не весело. – решил говорить напрямую, и максимально серьезно, Френтос.

– Кого волнует, из сколь хорошей муки делают блины, если получаются они ужасными. – тихо, но вполне членораздельно, ответил старик. – Я встречал столько Хемир за свою жизнь, что научился различать их дурные стороны одним взглядом в звериные глаза. Если в этих глазах еще сияет их прошлое «я», и если они нашли способ переступить через жестокость, которая их создала, и не поддаваться ей…

– Уморил ты меня своими байками. Мне Таргот уже всю плешь проел такой философией. – отмахиваясь рукой, вздохнул Френтос, все-таки, не найдя в словах старика нужного ему ответа.

– Жестокость, Френтос…Эх… – особенно бессильно и сонливо вздохнул, и одновременно зевнул, старик. – Скоро мы все станем жестокими. Хорошо бы мне…до этого не дожить.

Наступила тишина. Закрыв глаза, Френтос решил задуматься и о делах насущных. Тепло одеяла под ним, его мягкость, и окружающая уже полная тишина, быстро поглощали его сознание, и он старался по крайней мере не уснуть теперь, коли решился на небольшой отдых даже после всех историй Джерома, которые так и не воспринял достаточно серьезно, думая все время совсем о другом. Он думал и о Слаки, и о своей наиболее важной задаче – помощи Соккону. Он вел монолог сам с собой, уверяя себя, что бросит все дела в Дафаре, и сбежит обратно в Ренбир, если не встретит Ультру в течении еще одного часа. Он говорил себе, что дела каких-то эпидемий не важны для него до тех пор, пока он не поможет брату, и если те не коснутся его семьи. Шипучим коктейлем из постоянно перемешивающихся между собой мыслей, его утягивало куда-то глубоко в себя, где его, совсем скоро, окончательно настигли и сонливость, и усталость. Слишком много сил он потратил за последние часы, и за то время почти совсем не ел. Даже воды из стакана со стойки ресепшна ему не дала выпить Слаки. В его теле еще оставались материалы для восстановления сил после его «пира» в корчме полтора часа назад. И, все же, потеря сил дала о себе знать – уже через пару минут размышлений его сознание окончательно рассеялось, а вместе с ним растворился и окружающий мир. Он не заметил момента, в который уснул, как и принято достаточно уставшим человеческим организмом, настоящий отдых к которому приходит только с отключением мыслительного процесса. Но сон Френтоса был другим. Хоть он и не любил думать, он делал это не меньше прочих, хоть и думая о не слишком умных вещах. Он редко запоминал свои сны, но никогда не забывал того, что в них видел. И, тем более, что слышал.

«Предатель.» – пробивался через его сон ужасно неприятный, металлический и холодный голос будто самой Бездны. – «Он уже прибыл.»

Он мгновенно вскочил с кровати, тем самым, судя по ее скрипу, чуть не сломав ее старые деревянные ножки. Быстро вытерев лоб от холодного пота, он молниеносным движением всего горячего и заспанного тела соскочил с кровати на пол, совершенно уверенно встав на ноги даже после такого сна. Но был ли тот сон правда так краток, как казалось с первого взгляда, или он просто не запомнил в нем ничего, кроме голоса? Комната вокруг Френтоса была пуста, в ней не было совершенно ничего нового, только те же кровати, стол, и шкаф, как и прежде. В ней не было ничего нового…и не хватало чего-то старого.

– Джером? – взволнованно, все еще пытаясь отдышаться, осмотрел пустую взъерошенную кровать в другом углу комнаты Френтос.

Пускай самого старика в комнате уже не было, его очки все еще лежали на столе. Френтос окончательно вернулся в сознание теперь, чувствуя подвох, становясь даже живее, чем до попадания в Дафар. Он прекрасно помнил, что старик закрепил очки спереди на своем воротнике, но не клал их на стол. Странно было то, что он покинул комнату без очков, ведь он точно плохо видел без них, и даже на лестнице так, при своем возрасте, мог оступиться. Ему не было никакого смысла делать это самому. С осознанием этого, и довольно заметно, нутро Френтоса начало бить тихую тревогу.

«Все, все, все.» – с громким шлепком ударил себя ладонями по щекам Френтос, затем активно их растирая. «Час уже наверняка прошел, а Ультры так и нет. Нужно валить отсюда, и поскорее.». С этими мыслями он, без особых раздумий, подскочил к двери, чуть сдвинув ногами от приземления ковер, и дернул дверную ручку на себя. Чего и следовало ожидать, дверь была уже открыта, а ключи Джером, наверняка, забрал с собой, когда уходил. Оставалось только понять, когда это произошло, и для чего старик вообще покинул комнату в его ужасном состоянии, при этом заранее не предупредив Френтоса, особенно если заранее боялся вмешательства кого-то со стороны, и потому даже просил Френтоса постучать в его дверь три раза, доказав, что это пришел именно он.

Дверь уже почти не скрипела, или, по крайней мере, звук ее скрипа слишком сильно перебивался участившимся звуком дыхания и сердцебиения Френтоса. Только в коридоре, где в сторону главной улицы выходило наполовину открытое окно, его уши залил довольно странный шум, похожий на хоровое пение постоянно движущихся вправо, в сторону самого местного цирка, людей. Этот звук немало пугал Френтоса своей монотонной тяжестью, и только добавлял ему желания поскорее уйти от всего города подальше. Со своим окто он мог спокойно пробить стену с другой стороны коридора, и выйти через нее, чтобы не сталкиваться с поющими под самыми окнами отеля людьми спереди. С другой стороны, на ресепшне должна была оставаться Слаки, и Френтос просто не мог оставить ее в этом безумном городе теперь, уже всем своим подсознанием чуя окружающую его опасность. Быстрым шагом, едва не переходящим в бег, он добрался до лестницы, ведущей на первый этаж, и, бегом спустившись по ней, сразу подбежал к деревянной стойке, где совсем недавно, казалось, он и разговаривал с подругой. Увы, холл был полностью пуст, и Френтос сам понимал, почему. Он вспомнил, как Слаки говорила ему, что ее рабочая смена уже заканчивается, и наверняка потому ушла из здания за то время, пока Френтос дремал. По крайней мере, он специально думал так, и так же пытался себя успокоить.

Голоса снаружи все не замолкали, и факт того, что Слаки не было на месте, только большим волнением трепетал сердце Френтоса. Пусть он был не из пугливых, тем более после той же истории с Проклятой Деревней год назад – то, что он слышал снаружи, с каждой секундой звучало все более жутко, а от прежнего веселья местных жителей, как и от веселья самого Френтоса, не осталось и следа. Голоса жителей снаружи сливались в хор, больше похожий на церковный, хоть и весьма торжественный, но все равно будто пропитанный злой волей. От его тяжести и протяжности у людей более пугливых, чем Френтос, наверняка бы уже начала стыть кровь в жилах. Хоть и вряд ли от этого воздух в холле вдруг показался ему таким холодным даже в столь толстой и теплой одежде, как бахалиб.

Сглотнув уже подступивший к горлу ком, сжав всю свою волю в кулак, он с полной решимостью бить все, что может вдруг на него напасть снаружи, тяжелым и быстрым шагом, едва не круша под собой трещащий пол, подошел к двери, и со всей силы выбил ее ногой. Дверь, конечно, открывалась в другую сторону. И Френтоса это, конечно, теперь совершенно не волновало.

С треском слетев с обеих петель, удержавшись при ударе о внешнюю стену одним-единственным прицепившимся к железной петле кусочком дерева, подняв в воздух лежавший под собой песок дверь ушла с пути до предела напряженного Френтоса, открыв ему картину внезапно не совсем новую, но все равно более жуткую, чем прежде. Пока все было не так страшно – местные жители всего лишь быстрым шагом, все вместе, и так же вместе напевая одну песню, шли в сторону цирка, попутно даже весело махая Френтосу рукой. Некоторых из этих людей Френтос видел, когда занимался с ними разрушением города, а с некоторыми даже общался. Они все так же весело улыбались и болтали между собой, но сами их улыбки выглядели уже немного иначе, и совершенно иначе в глазах именно Френтоса. Будто это были улыбки уже совершенно других людей, а точнее даже одного и того же человека, и совершенно точно опасного и безумного.

– Куда вы идете? – сделал всего пару неуверенных шагов наружу, остановившись в паре метров от потока людей, Френтос.

– Как это куда? На представление! – смеялся кто-то из толпы, голос кого так же мгновенно был подобран несколькими прочими жителями, повторившими именно слово «представление» с разными междометиями и предлогами.

– Что за представление?

– Приходи, узнаешь!

Они двигались хаотичным строем достаточно быстро, чтобы надолго не задерживаться перед Френтосом, тем самым, не давая ему возможности как следует с ними поговорить, и уже через несколько секунд строй их совсем поредел, а его изголовье вовсе пропало в парадном входе цирка. Многие из них были ранены в своих играх и развлечениях, и не всегда так уж безобидно. Так или иначе, они уже совсем не обращали на это внимания, так и продолжая улыбаться как ни в чем не бывало. Будто что-то заранее убивало в них волнение, говоря, что даже с самыми серьезными ранами им волноваться больше не о чем.

Фонари по всему городу быстро гасли, и поток людей шел в цирк не только по той дороге, возле которой остановился Френтос, но и по каждой крупной дороге города. С каждой секундой улицы все больше поглощала кромешная тьма, непроглядная в окружающей ночной темноте, даже слегка рассеиваемой светом луны, уже поднявшейся высоко в небе над самим зданием цирка. Именно здание цирка теперь светилось в этом городе ярче всего, будто вобрав в себя свет всего остального города, и только благодаря тому свету Френтос там еще хоть что-то видел, даже учитывая, как ярко светили кристаллы Зоота на здании отеля. Дальше нескольких десятков метров, до самого цирка, что был метрах в сорока, их свет просто не доставал, будто какая-то неведомая сила нарочно его поглощала, и что наиболее красноречиво говорило Френтосу, что на самом деле происходило в окружающем его городе. Даже на себе, кое-где открытой за порванным бахалибом смуглой кожей, он чувствовал дыхание ночи, сопровождаемое немалым похолоданием, особенно подозрительным после недавней жары. Все его сильное тело начинало тревожно дрожать.

«Дело плохо. Нужно срочно найти Джерома.» – еще глядя в след быстро уходящим к цирку жителям, кивнул самому себе Френтос, резко разворачиваясь на месте, и вбегая обратно в отель.

Как подумал Френтос, комната прислуги наверняка находилась за стойкой ресепшна, на что и намекало ее местоположение. Он еще надеялся встретить там Слаки, если она не успела уйти, и спросить у нее, не видела ли она Джерома, ведь тот наверняка должен был проходить мимо нее, если хотел куда-то отойти. Он не оставил ключей в комнате, а, значит, унес их с собой. Иными словами – в голове Френтоса снова заработала логика. Пускай он и пытался всеми силами той логики отрицать мысли о том, что Слаки сама могла быть причастна к исчезновению старика, и была поглощена той же эпидемией, что и жители. В то, что она была с ним неискренна в их последний разговор, ему верить просто не хотелось.

Пройдя за открытую сбоку стойку, подойдя к двери как раз на углу очерченного квадратной стойкой пространства, Френтос с удивлением увидел на самой двери, под надписью «Только персонал», маленькие цифры «101». Подергав ручку, и окончательно убедившись, что дверь эта закрыта, он повернулся к деревянной стойке, где должны были лежать ключи ко всем дверям отеля, предназначенные для работников. Вышибать двери, как обычно, в месте, где работает его подруга, ему не хотелось. К сожалению, рабочее пространство стойки со стороны Френтоса было почти пусто, и лежали на нем лишь пустая стеклянная склянка, пустой стакан, да один-единственный маленький ключ. Взяв звенящий своей биркой на алюминиевом кольце ключ в руки и осмотрев его, Френтос узнал, что ключ этот от комнаты «206» на втором этаже. И, узнав это, его сердце на мгновение дрогнуло.

«Я…я смотрел на табличку шестой комнаты на втором этаже. Там точно было написано «106».»

Положив ключ дрожащей рукой обратно на стол, Френтос, для успокоения готовый изучать уже все, что его окружает, лишь бы немного отвлечься и собраться с мыслями, взял в ту же руку пустую склянку с черной надписью на обратной стороне. Повернув ее в руке, и прочитав надпись, он так же внезапно ее уронил, дребезгом разбиваемого стекла заливая весь теперь не слишком тихий холл. Нет, его испугала не надпись на склянке, в которой он, за незнанием имтердова языка, не узнал название редкого снотворного из желез Гиперимов. Где-то справа, со стороны коридора первого этажа, он отчетливо услышал сдержанный деревянной дверью громкий болезненный крик.

Отбросив страх, уже холодной хваткой сковавший его мускулы, одним злым движением руки и велением разума он создал перед собой, из Синего Пламени, молот Миклиар, с ним в руках молниеносно выскочив из-за угла холла в коридор, сразу занеся оружие позади себя для рывка вперед. Дабы подтвердить свое недавнее предположение, теперь не дававшее ему покоя, как и сам недавний крик, он посмотрел на таблички с номерами комнат по всему, как он и думал, пустому коридору впереди. Таблички с номерами точно указывали на обычный в отелях и гостиницах порядок – первая цифра обозначала номер этажа, а остальные две составляли номер комнаты. Комната «106» тоже была впереди, и именно к ней, уже чувствуя все больше нарастающее волнение, таким же быстрым резким шагом направился зло скрипящий зубами Френтос. Только у этой двери в замочной скважине торчали ключи, и именно эти ключи, судя по бирке, когда-то дала Френтосу Слаки. К комнате на втором этаже эти ключи не подходили, но провернулись в замочной скважине Френтосом, потому как та дверь была уже ранее открыта, и все ключи отеля были похожи между собой.

Френтосу хватило сил, чтобы резко и зло, перебивая страх, повернуть ручку этой двери, но не хватило сил сразу ступить внутрь. Глядя на бирку «106» ключей, случайно он посмотрел и на пол, тогда же холодным прикосновением страха растеряв почти все свои силы где-то в области пяток ног. Это была единственная дверь, которую он мог открыть теперь, и это явно было частью плана той загадочной силы, которую он почти с самого начала своего пребывания в Дафаре чувствовал каждой клеткой своего крупного тела, и взор которой теперь будто морозил его спину. В щели под дверью в холл светил серебряный лунный свет, и оттуда больше не исходило никакого звука. Там больше не происходило ничего, и уши Френтоса свистом застлала звенящая тишина, перебиваемая лишь его собственным испуганным дыханием. Из нижней щели под дверью в сторону холла вытекала темная алая кровь.

Глава 3: Безумный Цирк

Еще раз про себя уверенно вздохнув, медленно и аккуратно он приоткрыл дверь, всем телом прижавшись к правому дверному косяку, заглядывая в открывающуюся между дверью и им небольшую щелку. Дверь поддавалась, но тяжело, как будто что-то изнутри мешало ей открываться, хотя в целом сама комната впереди была пуста. Она ничем не отличалась от таковой комнаты «206» на втором этаже, в которой, неизвестно по ошибке ли, ранее остановились Френтос и Джером, и где они провели неизвестное даже по положению луны на небе, количество времени. Единственное ощутимое различие этих двух комнат было и в том, что в комнате на первом этаже было занавешенное прозрачными белыми шторами окно, которого, почему-то, не было в комнате наверху, а на полу этой комнаты под самым окном медленно растекалась небольшая лужица крови, все еще активно капающая туда с подоконника, где явно и появилась первой. В остальном, Френтос не видел никаких различий между этими двумя комнатами, и они наверняка специально были выполнены одинаково, как и все прочие комнаты отеля. Стол посередине комнаты был перевернут, и лежал левее от входа, рядом с той кроватью, на которой, только в верхней комнате, спал Джером. Небольшая струйка крови, вместе с едва заметными маленькими кровавыми следами, шла от подоконника как раз через стол к двери, и именно на это Френтос обратил внимание с наибольшим волнением.

Неспроста дверь шла так тяжело, и именно осознание причины этого, ввиду неприятного запаха с той стороны, пугало Френтоса теперь, уже чуть слабее толкающего ее вперед, сам аккуратно протискиваясь в уже достаточно большую дверную щель. Он был уверен, что двигает что-то прижатое к двери, и сам, с ужасом предположив, что именно, невольно сглотнул подобравшийся к горлу ком.

– Старик?.. – неуверенно спросил он, нутром чуя неладное, но еще стараясь специально не смотреть налево за дверь.

– Ты?

Он вздрогнул, услышав этот голос. Дрожь помогла ему, выведя его из оцепенения, и позволила, растворив в воздухе за собой свой молот, с новыми силами аккуратно подтолкнуть дверь окончательно вперед, чтобы полностью протиснуться через нее оставшейся половиной тела в комнату. Едва он ступил вперед, сам едва не наступив на что-то выпирающее у самого угла двери от пола, взгляд его устремился ровно туда, на внутреннюю сторону двери, теперь правда покрытую кровью. То, что выпирало у края двери снизу, была рука сидя опиравшегося на нее всем телом человека.

– Чтоб тебя, старик… – взволнованно раскрыв глаза, присел он на одно колено перед телом еще истекающего кровью Джерома.

Кажется, старик потерял сознание раньше, и только после слов Френтоса пришел в себя. Будто из последних сил, осознавая свое глупое в его понимании состояние, он пытался тихо, но совершенно беззаботно, смеяться, хотя сразу оттого разразился болезненным кашлем. Вся его куртка была залита кровью, текшей явно некоторое время назад из самого его лба. От нее почти не было видно его морщинистого грязного лица, казались намного темнее его и без того черные сальные волосы, и даже глаза на фоне крови смотрелись как-то особенно устало и безжизненно. Именно от него на пол под дверь комнаты текла кровь, и рана его была не слишком старой, скорее всего полученной именно в тот момент, когда Френтос услышал с ресепшна крик. Тот, кто нанес ему удар, скорее всего уже бежал через окно, и именно об этом тогда думал Френтос. Именно с подоконника еще текла та же кровь, делающая картину произошедшего до абсурда ясной, если не учитывать того, что в недавнем крике Френтос вовсе не узнал голос старика.

– Кто тебя так? – спросил он.

– Та…Хемира. – с тяжелым вздохом тихо ответил Джером.

«Слаки?..» – испугался Френтос. «Нет…не может быть. Она не могла…»

– Но я сам виноват. – вдруг продолжил старик. – Я решил вызнать у нее все сам, как делал это раньше. Возраст уже не тот…она меня поборола.

– Ты хотел ее пытать? – с удивлением и некоторой злостью понял Френтос.

– Пытать? Думаю нет. Помнишь, я говорил тебе о том, что у каждой Хемиры…может быть отблеск их прежнего «я» в глазах?

– Да. Она точно из таких. – кивнул Френтос.

– Было бы это так.

– То есть…Она правда врезала тебе, и сбежала через окно? – не понял он.

– Нет…

Едва заметным, медленным движением дрожащей руки, заляпывая карман своей куртки кровью, старик судорожно начал что-то в ней искать. Он едва достал краешек этого предмета из кармана, как Френтос, не дожидаясь сопутствующих слов, вынул предмет оттуда целиком. Что было видно уже по одному краешку, освещенному достаточно ярким лунным светом из окна, была этим предметом записная книжка черного цвета, также кожаная, как и куртка ее владельца, и такая же черная, как почти все его черты, включая даже глаза и волосы.

– Прочитай последние записи.

– Насколько последние?

– Последний абзац… – приложил руку к больному месту на голове старик, так и продолжая, в остальном, сидеть совершенно неподвижно.

Пусть книжка и была немного заляпана кровью от пальцев старика, последняя ее исписанная черными чернилами страница, так и имеющая всего один абзац на своих белых полях, находилась почти в самом конце книжки, и имела после себя достаточно выразительный рисунок. Большая черная точка. Текст же, помимо, странных символов ниже, имел вполне понятный смысл, и все же Френтосу был, местами, не совсем понятен. До такой степени, что некоторые слова он читал не с первого раза, и без того ранее не любивший читать.

«Френтос, я оставлю это описание тебе здесь, потому что ты не любишь долгих слов. То, что происходит в городе, вовсе не эпидемия в ее привычном смысле. Это проклятье, и именно из-за него я пишу это здесь. Я и сам попал под его влияние, и до сих пор слышу его голос. Он командует мной, постепенно подчиняя себе мое тело. Что бы ты не делал, не позволяй Черному Пламени тебя коснуться. Именно оно пришло сюда из Эмонсена, и именно оно сводит жителей Дафара с ума…»

Остальной текст неразборчив, и Френтос уже сам по себе не мог это читать. Он понял то, чего ему лучше было не знать, но и молчать больше не мог. Все это звучало правда, как дурной сон, тем более для него, заранее кое-что об этом знающего, всю жизнь надеющегося впредь никогда с этим не сталкиваться после встречи с Графом Думой.

– Старик? – смотрел на обездвиженного потерей крови Джерома он. – Тебя точно…ударила Слаки?

Старик жутко, и с явным удовольствием, улыбнулся. Он не мог сказать этого сам, потому как та же сила все еще мешала ему говорить, и все время надеялся, что Френтос сам до всего додумается по его подсказкам, и был теперь рад, что это так и произошло.

– Теперь ты понимаешь? Я понял, что мое тело перестает меня слушаться, и попытался выгнать навязчивый голос из своей головы. Вот…чем это кончилось. – продолжая улыбаться, шептал он.

– А ведь никто из местных даже не отрицал, что они поехали кукухой. – покачал головой Френтос, уже окончательно все понимая.

«Хотя мне казалось, что крик, который я слышал, принадлежал не старику…» – также неуверенно вспомнил он.

Старик снова тяжело вздохнул. Скорее всего, разум его был уже почти ясен от чужих идей, и он мог нормально мыслить по крайней мере до той степени, до которой позволяло его состояние. Он чувствовал смертельную слабость, а весь мир перед его глазами уже начал медленно расплываться.

– Весь город собирается в цирке на какое-то представление. Кажется, мне нужно нанести им визит. Наверняка все ответы будут там. – разом стал серьезным до предела Френтос, так же резко поднимаясь на ноги.

– Цирк? Хорошая идея. Расскажешь потом….

– Конечно. А ты пока отдохни. И… – уже чуть отошел и нажал на ручку двери одной рукой Френтос, потянув ее чуть назад, так отодвигая и Джерома. – Смотри не помри.

Старик, улыбаясь как обычно, только покачал головой.

– Пока во мне это Пламя… – со всем смирившись, глупо улыбался старик. – С ним я уже не могу «просто» умереть…

Не обращая внимания на уже расцененные Френтосом как «предсмертный бред» слова старика, без лишнего шума и промедления он покинул комнату, теперь совершенно уверенный, что причина окружающего его безумия как-то связана и с ним самим, и при этом же совсем забыл о своей первоначальной задаче – спасти брата. Черное Пламя, которое упоминал в своих записях старик, было хорошо ему знакомо, и именно его образ так часто вставал перед его глазами, когда он вспоминал о первом пожаре в Кацере. Именно этим Пламенем владел Граф Дума, и именно в указанный Джеромом город Эмонсен, первоисточник этого Пламени, и отправились на поиски Думы Кайла и Тиадрам. Было очевидно, что жители Дафара, собравшиеся совсем недавно в цирке, ждут теперь там не абы какого представления, свойственного даже вечно узко направленному в этом плане Дафару, а именно представления с участием Френтоса. Эти мысли не были выводами из однозначных фактов, и Френтос сам уже не замечал, как нечто загадочное внутри него само завершает его мысли, и так же само манит его в тот цирк. Оно совсем побороло его инстинкт самосохранения, тем не менее и без того редко у него выражающийся, и совсем скрыло его от логичной и верной в этом случае мысли – он сам шел в ловушку, откуда наверняка не сможет выйти, даже со всей своей невероятной силой, как не смог этого сделать два года назад. Он все еще не верил, что что-то во всем мире, даже после его недавнего боя с Самумом, может стать для него проблемой в открытом бою, и совсем не боялся вступить в бой даже с чем-то неосязаемым и могущественным, как само Черное Пламя. Не говорю уж про то, что у него был свой должок перед этим Пламенем – если оно управляло Графом Думой, убившим его родителей, он собирался сполна заставить его за это заплатить.

В злых мысленных монологах, в которых Френтос уже успел самому себе описать целый список действий, который был готов сделать с любым негодяем, кто может встретиться ему впереди, уже выйдя из отеля на улицу, теперь находясь как раз между отелем и шумным от постоянных возгласов изнутри зданием цирка, куда и продолжал идти, он на секунду отвлекся и остановился. Всего на мгновение по всей поднебесной, что его окружала, промелькнула огромная черная тень, закрывшая собой от серебряного лунного света целый город. Френтос не успел вовремя посмотреть в сторону луны, и потому не заметил пролетевшее под ней гигантское существо на фоне черного неба. Отдаленно он слышал с той стороны взмахи огромных крыльев, и, как следует вглядываясь туда еще непривыкшими к темноте глазами, даже видел где-то высоко вдалеке черный силуэт будто огромной птицы, также плохо разбираемой в свете луны. Что бы это ни было – оно было слишком далеко от города, чтобы причинить Френтосу вред. И оно, наверняка, просто пролетало мимо, что даже для нашего мира было редкостью.

Здание цирка нельзя было назвать шатром, ведь, хоть и был он внешне на него похож, все же явно имел и стены, и, кое-где внутри, пол и потолки, а не только лишь заграждения из ткани. Названные Френтосом «натянутыми простынями», немного просевшими к полу от груза песка на себе, ткани покрывали почти все стены и навесные потолки цирка, самого высотой с пятиэтажное здание, светящегося через всю ту полупрозрачную ткань как раз изнутри и весьма ярко. С расцветкой из красных и желтых полос, в окружающей темноте оно смотрелось вовсе не как обитель безумия и тьмы, а, наоборот, как последнее прибежище света в этом уже потерявшем все свои былые краски городе, ныне поглощенном лишь лунным светом. Скинув своим окто с себя остатки грязи еще после городских веселий, пройдя по парадному входу внутрь совсем не огороженного никакими несущими конструкциями только снаружи холла цирка, Френтос еще у входа приметил впереди стоящего за деревянной стойкой местного ресепшна консьержа, также являвшегося в здании, очевидно, и билетером, и гардеробщиком. Крики немалой радостной толпы раздавались исключительно откуда-то спереди, скорее всего уже с самих трибун цирка, и помимо консьержа и Френтоса в холле уже никого не было, будто все жители города прошли мимо холла напрямую к арене.

Сам консьерж, будучи одетым в традиционный для своей профессии костюм с белыми рукавами и бардовым жилетом, выглядел как совершенно обычный человек средних лет с черными волосами и загорелой кожей, вполне свойственной дафарцам, хоть и ощущения от его вида у Френтоса были неприятными, ведь правда неприятно на его умном лице выглядела жутковатая улыбка. Стоял он как раз в гардеробе, но в нем, где стояли на деревянных опорах такие же деревянные дощечки с крючками для одежды, самой той одежды не было никакой. Это было не удивительно – Френтос и без того понимал, что для таких формальностей у тех, кто устроил все окружающее представление, просто не было времени. Они должны были всеми силами обогнать его, и поскорее занять свои места в зале. Он быстрым шагом, хоть и все еще неуверенно и взволнованно, прошел по желтоватому дощатому полу, едва заметному на фоне принесенного жителями в холл песка, стараясь уже не разглядывать свое окружение, теперь своим видом мало что для него значащее. Он уже бывал в подобных местах прежде, пусть то были и вправду шатры, и имели немалые отличия от этого уникального здания Дафарского Цирка. Ветер снаружи был слишком слаб, чтобы трепетать слабо натянутые тканевые стены уже за спиной прошедшего глубже в холл Френтоса, и позади него также не было совершенно никаких звуков. Весь свет, звук, запах свежего алоэ из горшков по бокам стен, и даже слабые вибрации воздуха, исходящие от криков толпы из зала за стенами впереди – вся активность города теперь сконцентрировалась исключительно в этом здании.

– Добро пожаловать на представление, участник номер один. – учтиво, но особенно неприятно улыбаясь, поклонился Френтосу якобы вежливый гардеробщик.

– Куда мне идти? – не меняя серьезного лица, напрямую спросил Френтос.

– Вот ключи от верхнего яруса. Это самое высокое ложе, и предназначено оно только для самых важных зрителей.

Френтос, так же быстро и резко двигая ногами, подошел к стойке, и одним секундным движением руки со звоном схватил со стола, куда секунду назад гардеробщик протянул руку, небольшую связку ключей, тут же разглядев на ее бирке надпись «для персонала», довольно неприятной мыслью отозвавшуюся в его голове. О чем он подумал, думаю, можно не говорить – его способности Синего Пламени, как и его связь с Черным Пламенем, уже давно давали о себе знать, и Френтос продолжал всеми силами эту связь отрицать. Тем более учитывая, что эти самые силы совсем недавно, буквально, проломили его другу Джерому голову.

– Бинокль? – с шуткой, но таким же серьезным лицом, спросил Френтос.

– Он вам не пригодится. – однозначно проговорил гардеробщик, так же учтиво и, якобы, дружелюбно, улыбаясь.

Пару секунд Френтос вглядывался в глаза этого человека, и буквально холодом по всему телу чувствовал теперь, насколько безжизненны они были. Вернее сказать – в них еще оставалась жизнь, но была она совершенно темной и холодной, будто стоял перед Френтосом вовсе не человек, а самая настоящая нежить, о которой он некогда слышал истории товарищей из незаконных краалий. Они также все поголовно подчинялись любой воле своего «хозяина», и так же имитировали жизнь. Пускай и никогда не выглядели настолько живыми внешне, и вовсе с хрустом дергались при движениях так, будто под контроль их некроманта попадали одни лишь кости. Гардеробщик для подобного двигался слишком плавно, и его поведение напоминало, скорее, переселение души в чужое тело, о которых Френтос не только слышал, но и однажды, в той же истории с Джеромом год назад, случайно поучавствовал.

Резко повернувшись в сторону левой лестницы, вместе с правой таковой обходящей центральную тканную стену позади гардероба кругом, Френтос внимательнее изучил бирку на ключах, надпись на обратной стороне которой указывала, что «все двери открыты», хотя все ключи в той связке были разными, и наверняка должны были открывать разные двери. Пройдя по деревянным лестницам с первого этажа на второй, а со второго на третий, Френтос заметил, что все помещения вокруг него и вправду больше похожи не на цирк, а на театр, как тот в столице Ирмии, где когда-то в детстве он бывал с матерью и Сокконом. Тогда он немного опоздал на представление, хотя его отсутствие в течение почти целого часа в буфете никто в зале и не заметил, и только в антракт, пока тот беседовал с буфетчиком о вещах не столь умных, Соккон вдруг выскочил у него из-за спины, решив купить себе воды, сдав Френтоса матери со словами «Мам! Здесь продается новый Френтос! А я говорил, что вы его в магазине купили.»

«Самый верхний ярус. Неспроста, конечно.» – думал про себя он теперь, поднимаясь наверх по уже последней лестнице почти к самой натяжной крыше. По пути он не видел ни буфетов, ни мест ожидания, только абсолютную пустоту, из которой будто нарочно убрали все лишнее, что теперь этому цирку просто не пригодится. Полукруглый коридор, который и представлял из себя самый верхний ярус цирка, имел слева всего одну дверь, ведущую, судя по крикам толпы с трибун, к самой высокой ложе прямо над ареной. Проходя по деревянному полу, обитому кожей для роскоши и стиля, к той двери, он уже поднял в руке связку ключей, но, от их же звона, вспомнил, что «все двери открыты», и в этих ключах, скорее всего, толку ему с самого начала нет, а гардеробщик дал их ему лишь для того, чтобы тот прочитал оставленную на их бирке надпись. Он стоял уже около двери. Крики толпы за ней не зря, даже при немалом расстоянии между верхним ложем и трибунами, доходили до Френтоса так четко. Дверь была с самого начала наполовину открыта. Стараясь уже ничему не удивляться, и без того сам все поняв раньше, он без раздумий бросил ключи на пол, на мгновение перебив окружающий шум спереди глухим звоном удара металла о мягкий пол. Так же решительно подойдя к двери, толкнув ее плечом, он прошел внутрь, сразу еще больше ослепленный ударившим в глаза из зала светом факелов. В остальном здании не было собственного света, и весь он светил через ткань стен именно с арены, что было также неудивительно, хоть и немного удивило Френтоса. Похоже, что темнота вовсе не была любовью Черного Пламени и поглощенных им жителей. Они просто забрали его из города с собой на представление, чтобы сделать его еще более ярким.

Щурясь и прикрывая глаза рукой, оглушаемый криками толпы он прошел вперед по ложу, состоящему из небольшой полукруглой площадки, обитой тут и там красной тканью, с несколькими креслами как раз под перилами выхода в зал. Подойдя по тому мягкому полу уже к самому краю ложа, Френтос убрал от лица руку, и, обеими руками упираясь в перила, принялся осматривать зал внизу под своим ярусом. На этаж ниже впереди слева и справа были еще два ложа, а на два этажа ниже таких ложе было вовсе пять. Ниже них были уже два этажа зрительских трибун, в тот момент уже заполненных людьми лишь с незначительными пробелами. Самые разные жители, чаще всего уже грязные и даже раненные от недавней работы по разрушению города, махали руками, кричали, смеялись, но ни в коем случае не разговаривали друг с другом. Причину такого поведения Френтос отлично помнил, и уже даже не озвучивал ее для уточнения у себя в голове, вспоминая про «единый разум», описанный в своей записной книжке Джеромом. В десятке метров над Френтосом, над самой ареной, потолка не было, и через круглую дыру там он отлично видел малый край светившей как раз на центр арены луны. Весь остальной зал освещали факелы, установленные тут и там снизу, на ложах, и особенно на ложе второго этажа внизу справа, явно предназначенного для некоего «оратора», как выразился Френтос, не подобрав тогда для описания никакого другого более подходящего слова, вроде слова «конферансье».

– Скоро начнется.

Френтос резко повернулся в сторону того металлического голоса, на мгновение перебившего своей тяжестью даже крики толпы снизу. Хоть сердце его встрепенулось, он был вовсе не удивлен тому, увидев рядом, в углу его ложе, смотрящего вниз с привычным ему непоколебимым видом Ультру. Он совсем не изменился за то время, которое Френтос пропустил сном в отеле, и в которое они не виделись. Единственное, что бросилось ему даже не в глаза, а именно в уши, так это вдруг заметно изменившийся тембр безжизненного голоса бывшего спутника.

– Ты тоже будешь участвовать? – подозрительно исподлобья смотрел на сосредоточенного Ультру Френтос.

– Только если что-то пойдет не так. Но эту проблему с самого начала не должны были решать мы.

– Вот ты как заговорил, значит? – еще подозрительнее напряг сжимавшие перила руки Френтос, от очередного внезапного изменения голоса собеседника все меньше ему доверяя.

Ультра поднял одну руку ладонью к нему, прося его теперь помолчать. Той же рукой он указал Френтосу на закрытое сверху натянутой между четырьмя столбами тканью место конферансье. В тот момент толпа быстро замолкала и опускала постоянно поднимаемые ими руки, и Френтос уже понимал, что теперь внизу должно произойти что-то особенное, что он как раз ждал, и за чем пришел. Он не видел человека, выступавшего теперь перед публикой жестами рук с трибуны конферансье, но, каким-то загадочным и неприятным ему образом, чувствовал его присутствие там. С подобного расстояния ему было бы тяжело услышать чью-то речь, и потому он заранее навострил уши, и повернул правое из них к арене. На самом деле, в этом не было необходимости – местный конферансье использовал своеобразную телепатию, чтобы передавать свои мысли окружающим. Весь зал на мгновение накрыла тишина.

– Вот и пришло время решить судьбу предателя! И время для него же сделать свой последний выбор! – невероятно громко кричал с той стороны не видимый Френтосом наверняка средних лет мужчина, голос которого будто двоился, неприятным эхом отдаваясь по всей черепной коробке, чтобы окружающие люди его наверняка услышали.

Сотрясая стены и потолок звуковыми вибрациями, толпа разразилась громовым «Ура!», повторенным ей трижды с небольшой периодичностью, но абсолютно синхронно, будто то и вправду кричал разделенный на несколько тел один человек.

– От лица Правителя, что сулит миру Единство, я приглашаю на эту арену неповторимого Френтоса! – на мгновение своим голосом перебил сердцебиение Френтоса конферансье. – Пускай связь, подаренную ему нами с рождения, даст о себе знать, и осветит наш путь Синим Пламенем!

Руки Френтоса задрожали, когда толпа снизу, как по команде, посмотрела в его сторону, теперь, все безумно улыбаясь, разразившись криком его имени. Все они звали его вниз. Они ждали представления.

– Твой выход. – не шевелясь, проговорил Ультра.

Френтос растерянно посмотрел на него, затем посмотрел на зал, на ложе конферансье, и только за десяток секунд, сопровождая свои скомканные и взволнованные мысли ощущением криков своего имени снизу собственным телом, наконец решился сделать то, зачем он с самого начала и шел в этот цирк, на эту самую арену. Он больше не мог заставлять публику ждать. Они называли его предателем, и он прекрасно понимал, почему. Со скрежетом сжав металлические перила перед собой руками, он в последний раз, в злобной гримасе, хрустнул зубами и цыкнул, думая «ну давайте, уроды!», быстро отталкиваясь ногами от пола, перепрыгивая порог верхнего яруса, абсолютно уверенно и смело отправляясь в полет на самый центр арены, уже чувствуя развивающий его буйные угольные волосы холодный ветер. Зов толпы мгновенно перешел в рукоплескания и крики, и все тело Френтоса буквально объяла горячая злоба. То, что тратило его время, отвлекало его от поисков брата, а теперь и, совершенно точно, забрало в неизвестный мир его знакомого старика Джерома, в его сознании однозначно стало врагом, и кем бы не оказался тот, кто все это учудил, Френтос собирался буквально размазать его по песку арену, и совершенно точно не собирался подчиняться его воле. Взрыв гравитационного окто, падением Френтоса поднявший на несколько метров ввысь половину песка арены, сопровождаемый перебивающим возгласы толпы шуршанием того же песка, теперь быстро оседающего вокруг центра на всю арену, был именно так силен, как этого хотел его создатель, и произвел именно нужный ему эффект, быстро покрыв арену его внутренней силой для будущего контроля территории. Его силы полностью восстановились за время, пока он отдыхал в отеле, и так же он был уже полон ультимативного Синего Пламени, которое, в чем он был уверен, могло уничтожить любую силу мира, с которой бы не справилось его окто, и которую бы ему не пришлось встретить в окружающем безумии. Его глаза горели этим Пламенем, и только его тогда было видно в песчаной завесе, которую он поднял своим приземлением. О имени ветра пустынь напоминал ему вид этого песка, и это только добавляло злости и серьезности его взгляду. Подобного тому, что сделал с ним и его братьями в Храме Актониса восточный генерал имтердов Самум, он больше не допустит, и для этого уже заранее разминал свои сильные, пусть и вечно сгорбленные плечи.

Пускай ложе конферансье и было совсем недалеко над ним впереди, и именно туда теперь смотрели злые глаза Френтоса, самого оратора в ложе, как и кого-либо другого там, почему-то не было. Песок, поднятый Френтосом, уже начинал медленно срываться с места, переносимый по арене в разные стороны вдруг начавшим подниматься, дувшим сверху, с самого неба, ветром. От того же ветра начинали колыхаться и составляющие почти все перегородки цирка ткани, а где-то совсем высоко в небе над цирком нарастал слабо различимый шум и свист. Чутье Френтоса уже било тревогу, но руки его с хрустом били и разминали одна другую. Он был зол на то, что его, бесстрашного Френтоса Кацеру, морозил страх сразиться с неизвестным, что точно желало причинить ему вред, и что все больше отнимало его время на поиски брата. Если, конечно, его не морозил тогда именно окружающий холодный и мокрый ветер, постепенно прилепляющий воздушный песок к его мокрому от впитавшегося с тела холодного пота бахалибу.

– Поднимайте ворота! – вдруг одновременно пронесся по залу одинаковый голос сразу всех его зрителей, чем немало пошатнул решимость удивленного Френтоса. – Предатель уже там! И сейчас, спустя сотни лет преданной службы, он готов исполнить для нас свою последнюю волю!

«Сотни лет?..» – вдруг громом пронеслись по голове Френтоса и самой арене с небес слова до боли в черепной коробке знакомого ему голоса «неизвестной силы», уже не раз когда-то пытавшейся с ним говорить. Да – высоко в небе над ареной и вправду прогремел гром.

– Пришло время выбрать глашатая рассвета нашего нового мира. Что же победит – прошлое или будущее? Да начнется же представление!!!

Вспышка молнии в небе над самой ареной вдруг озарила зал лиловым светом, и на голову Френтоса с неба упала холодная капля дождя. Пока гул вокруг нарастал, и постепенно поднимающийся ветер снимал с Френтоса остатки вечной Дафарской жары, впереди под ложе конферансье вверх с грохотом и скрипом поднимались большие и ржавые железные ворота, затем выступившие над тем же ложем. Только теперь Френтос почувствовал буквально вырвавшуюся наружу спереди, давящую на него своей мощью внутреннюю силу будто самой ожившей бури. Ветром на него давили небеса, и все чаще на него оттуда падали ледяные капли дождя. То и дело давящий на уши гром сверху раз за разом перебивал крик толпы, снова ликующей, теперь точно готовой к настоящему представлению, что ждало их, поглощенные Черным Пламенем бездушные оболочки, уже совсем скоро на арене этого безумного цирка. Цирка, куда Френтос, даже чувствуя неладное, решился прийти сам, обрекая себя на судьбу стать невольным зверем в клетке из Черного Пламени, что его уже окружало в телах горожан.

С каждым шагом ударяя маленькими белыми молниями по полу и стенам вокруг себя, больше всего их заряда собирая на острие своего золотого копья, от уже поднятых ворот арены в сторону Френтоса, по песку шел воин в пластинчатых доспехах из чистого золота, его ослепительный свет с арены отражая своему врагу прямо в глаза. Его золотистые короткие послушные волосы словно рожь колыхались на ветру, что сам тот человек и создавал одним своим присутствием, поднимая в воздух окружающий песок, и с ним же заливая арену цирка тяжелым гулом.

Теперь Френтос правда был напуган, и уже никак не мог противостоять страху, даже не думая о нем, остановившись на мысли, промелькнувшей в его голове с последними словами конферансье, застывшими теперь в полных решимости и жажды убийства серьезных глазах его уготованного самой судьбой противника. У них не было, и не могло быть причин стать врагами, и Френтос совершенно не понимал, почему этот человек выступил против него, чего он искал на этой выжженной безумием земле, и для чего, спустя столетия жизни в мире и покое, снова надел свои божественные доспехи, в Первую Войну впитавшие кровь и ужас его врагов из имтердов, теперь отражавшие в себе силуэт самого Френтоса. Даже со всей своей силой окто, и даже с Синим Пламенем, казавшимся ему всемогущим, от осознания способностей противника теперь Френтос совсем не был уверен в своих силах, и потому дрожал правда словно загнанный в клетку дикий зверь, что выглядело только ироничнее на песчаной арене цирка. Ему предстояло сразиться с одним из Богов, и тот наверняка не будет знать к нему жалости.

– Ну конечно. – крепко сжал зубы Френтос. – Это же ты меня сюда отправил.

Небо над Дафаром начали медленно затягивать тучи, и на весь город, и в частности арену его цирка, надвигалась страшная звенящая буря.

Глава 4: Божественная буря

Серпион стоял неподвижно. Его глаза, отражая источаемый его же молниями свет, блестели и собственной решимостью, тем не менее где-то глубоко еще меркнущей в тьме сомнений. Бог Природы был человеком всегда решительным, всю жизни сражавшимся, как он думал, за правое дело, не перед чем не останавливаясь для достижения своей великой цели – абсолютного мира и порядка в мире, в единении его живых существ с природой. Он без жалости и сочувствия уничтожал все, что мешало его мечте сбыться, и убивал всех, кого считал врагами природы. Разрушительная натура Френтоса была ему не по душе, но вовсе не потому в этот день он предстал перед ним в доспехе, столетия назад впитавшим в свое золото, лучший проводник электричества, кровь тысяч своих врагов, которых на самом деле желал убить. И не поэтому его решимость была столь ослепительно сильна.

– Будь на твоем месте кто-то другой, я бы уже сделал из него отбивную. – продолжал говорить Френтос, сам того не замечая, отводя в сторону глаза. – Но Лилика…много говорила о тебе. Она даже называла тебя героем.

Взгляд Серпиона чуть изменился. Последнее предложение Френтоса его удивило, и его мозг никак не мог решить, было ли то приятное удивление, или была то соль на ноющую рану. Слова плохо давались и Френтосу. Он делал немалые паузы между каждым предложением, стараясь подобрать их как можно более верно. От раздумий его уже не отвлекали крики окружающей толпы, давящие своими взглядами, сосредоточенными даже на движениях его губ, наблюдая за каждым его действием, и так же к каждому слову прислушиваясь. Он слышал, как они шептались между собой, все будто разделяя одни мысли, и об одном теперь думая. Они хотели представления. И Френтос всеми силами теперь желал его не допустить.

– После того, как исчез Соккон, ты направил меня сюда, и я был против этого. Я хотел помочь брату, и мне было плевать на ваши планы. – говоря уже громче, резко махнул он рукой. – Это Лилика отговорила меня тогда! Попросила помочь тебе, как ты когда-то помогал ей. Она рассказала мне, кем ты был в прошлом. Как ты из последних сил защищал людей от имтердов и героически бросался в бой, чтобы защитить слабых!

В дрожи Серпион прикусил губу. Его дыхание участилось, а от бури в его собственном сердце на мгновение в небе погасли молнии, хоть и в покрывших его тучах еще глухо гремел гром. Слова Френтоса имели смысл, великий для сбившегося с пути Бога, и это только добавляло ему боли, терзая загнанное в угол отчаянием сильное сердце, колебля его волю.

– И теперь ты стоишь здесь, передо мной, в этом проклятом месте. Почему?.. – со злобой напряг сильные челюсти Френтос. – Почему ты стал слугой этого Пламени?

– Почему я стал таким? – тихо и с дрожью в голосе, будто себя самого, спросил Серпион. – Не потому ли, что все вы, со своей жаждой индивидуальности, бежите от единства, к которому стремлюсь я, и которого жаждет природа?

– И все? – цыкнул Френтос. – Может быть ты этого не знал, но люди тоже часть природы. Разве среди животных не происходит того же, что происходит среди людей?

– Я говорю не об этой природе, Френтос. – серьезнее насупился Серпион. – Тебе не дано этого понять. Почти ни один человек на это не способен. Не ведая истинной сущности природы, вы все нарушаете ее законы, и обращаете ее любовь к вам в гнев.

Паузы между словами Бога Природы о многом говорили Френтосу. Он был уверен, что собеседник очень тщательно, и не просто так, выбирает слова, так наверняка стараясь что-то от него скрыть. Он был не лучшим переговорщиком, в целом как и Серпион, и всегда предпочитал словам действием. Но кое-что, за свои короткие, в сравнении с возрастом Серпиона, годы жизни, он все-таки в этом ремесле усвоил.

– И как природа связана с тем, что происходит вокруг? И почему вдруг ты решил, что я ее враг?

Серпион сглотнул, будто проглотив с тем и слова, которые уже собирался сказать, но которых говорить не мог.

– Говори, что это за Черное Пламя, и как оно связано с Дафаром, Эмонсеном, и Графом Думой. – легко подловив Серпиона на осечке речи, напрямую обратился к нему Френтос.

– С Думой? Тебе это должно быть лучше известно.

Если то не была капля все усиливающегося дождя, то по щеке Френтоса пробежала его собственная капля холодного пота.

– Ведь это в твоих жилах течет его кровь.

Сердце Френтоса забилось быстрее от тех слов, но вовсе не от волнения. Его ритм был злее, и так же зло теперь, с треском, сжимались его зубы. Он уже давно думал об этом, и эта мысль не давала ему покоя с того самого момента, как, на дне рождения Таргота, о случае изнасилования Думой ему и братьям рассказала его мать. Хоть отец и мать очень старательно уверяли его в обратном, он не раз думал, что именно результатом того изнасилования в итоге стал он, родившись на свет ровно через десять месяцев после этого, и ничем не похожий на своих предшественников в роду – красновласых и красноглазых красавцев.

– Все равно. – уверенно отмахнулся Френтос. – Все, что я с ним разделил, это Синее Пламя. Черного у меня нет, и я о нем ничего не знаю.

– Тебя не смущает то, что говорил Доран перед тем, как я вышел на арену?

– Доран?

– Все, кого поглощает Черное Пламя, разделяют между собой его волю.

– Они сказали, что ты должен покарать предателя. Как я понимаю, покарать сына Думы, который не пошел по его стопам, а?

– Предателем они назвали меня.

Френтос вздрогнул.

– Я предал природу, помогая Черному Пламени в достижении его искаженного «Единства», и предал своих товарищей, даже всех людей, совершив множество преступлений по его воле. Но теперь… – поднял перед собой тыльной стороной к Френтосу свое искрящееся молниями копье Серпион. – Теперь я искуплю свою вину перед ними. Я нарушу планы Дорана, и для этого…

– Хорош тут шутки шутить! – уже кипя от злобы, буквально презирая глупость ситуации в своем восприятии, махнул рукой Френтос. – Это твое Черное Пламя убило моих родителей! Настоящих, а не каких-то бездушных уродов! Что бы там ни было с моей кровью, и кому бы она не принадлежала, я никогда не покорюсь убийце своих родителей!

Ветер поднимал все больший шум, шатая опоры и ткани цирка, поднимая в воздух окружающий Френтоса и Серпиона песок, застилая уши их обоих бесконечно нарастающим, уже почти штормовым, гулом. Толпа кричала, смеялась, шепталась, и так же в небе на языке разгневанной природы будто между собой переговаривались раскаты грома, молнии от которых уже вот-вот были готовы разорвать небосвод, с чем и их покровитель среди людей, могущественный Бог Природы, был готов разорвать противника своей настоящей природы.

– Хватит! – громоподобно ударом молнии в небе раскатился по арене отчаянный рык Серпиона. – Я слишком долго колебался, и больше не могу медлить! Я не питаю к тебе ненависти, но должен предотвратить то, что станет с тобой, когда до тебя доберется Доран. Если ты хочешь, чтобы Черное Пламя ослабло, и если бы ты знал, сколь сложно ему сопротивляться, ты бы уже сдался, и сам позволил себя убить! Ни одному созданию Гармонии не удастся противостоять Бездне. Никому. И я сам…сам познал это на своей шкуре. – окончательно принимая боевую стойку, занося справа за собой искрящееся копье, глазами, горящими невероятной решимостью и злобой, глубоким отчаянием и лишь маленьким тусклым лучиком надежды, смотрел на Френтоса Серпион.

Последние секунды оба героя смотрели друг другу в глаза, пока с неба, сотрясая землю громовым оркестром, на золотой песок арены цирка крупными ледяными каплями, уже часто как при обычном дожде, на землю будто падали небеса. Вода, молнии, и противник с колющим оружием – Френтос уже сражался с подобным полгода назад, когда по случайному заказу одной из краалий вместе с братьями угодил в логово Гиперимов. Соккон дал брату несколько советов, как ему противостоять молниям со своим окто, и он отлично то запомнил, как в стрессовой ситуации, буквально загнанный в угол разрядами тока, бившими по его промокшему до ниточки телу. Теперь, стоя перед лицом не менее страшного монстра, ведь нет в мире никого страшнее загнанного в угол человека, он вспоминал слова брата, и наконец вспомнил, чего искал на самом деле, и для чего лично он пришел в Дафар. Серпион сделал свой выбор, и не собирался более слушать Френтоса – он не хотел слушать того, кого ему придется убить, чтобы это более не нарушало его решимости. Так было даже лучше. Теперь Френтос мог решить эту проблему по старинке, и, наконец, вернуться к поискам брата.

– Ну хорошо, дружок… – крепко сжал кулаки Френтос, зажигая глаза настоящим гневом, особенно ярко сверкнувшим в свете с грохотом ударившей в центр арены позади него молнии. – Пусть будет по-твоему…я с радостью выбью эти мысли из твоей головы вместе с зубами!

Молниеносным движением руки он перехватил внезапно оказавшееся у самого его лица взорвавшееся яркой вспышкой молнии, от того постоянно краснея, толстое острие копья Серпиона. После долгих тренировок с Сокконом, по его мнению, эталоном скорости, его уже нельзя было застать врасплох быстрыми выпадами, и он легко мог их блокировать. Даже теперь, на особенно долгое мгновение скрестив злые взгляды со своим противником, он без дрожи одной рукой держал заряженный молниями металл перед своим лицом, уже без капли волнения, с полной уверенностью в своих силах. Пусть созданные окто Серпиона молнии и не пробивали внутреннюю силу Френтоса, раскаленное острие его копья жгло руку, и ему пришлось резко перехватить его подальше второй рукой в то же мгновение, с огромной силой махнув его, вместе с его владельцем, себе за спину. Отброшенный таким образом, некогда один из величайших воинов человечества, Серпион не растерялся, и уже в полете с силой метнул то же копье в грудь уже развернувшегося к нему всем телом Френтоса, от чего тот предпочел уклониться легким движением в сторону. С взрывом искр и паром воткнувшись в уже мокрый от дождя песок, копье вдруг ярко вспыхнуло ослепительным белым светом, обратив на то внимание Френтоса, и так же привлекая его внимание к новой атаке Бога Природы. Из той вспышки к своему копью переместился сам Серпион, затем выскочив из нее с резким колющим ударом копья в самый живот противника, тем не менее также мгновенно перехваченный мощной левой рукой.

Усиливая свои физические способности гравитационным окто, Френтос имел огромное превосходство на Серпионом как в скорости, так и в грубой силе. Меняя давление и силу притяжения, он мешал противнику легко перемещаться по арене, и буквально притягивал его атаки к своим рукам, покрытым наибольшим слоем внутренней силы. Рванув всего Серпиона за острие копье к себе, он с огромной силой нанес ему встречный удар ногой, от которого Бог едва успел частично закрыться длинным металлическим древком копья. Удар этот был настолько тяжел, что Серпион от него буквально отправился в полет, но уже неконтролируемый, а при виде поднимаемого ударной волной в воздух песка, по всей арене с трибун вокруг радостно и с удовольствием закричала толпа.

– И это все? – крикнул вдогонку уже всем телом скользящему по мокрому от песку Серпиону Френтос.

Бог быстро и во вращении оттолкнулся одной ногой от пола, сам так отскочив назад, почти к самому краю арену, к воротам, откуда ранее он сам туда вышел. Мягкий золотой доспех на животе немного погнулся, но, будучи укрепленным примесью вольфрама и сколы, поглотил немалую долю силы окто противника, и потому совсем не пропустил его атаку по своему владельцу. Гул в небе уже превращался в грохочащий вой, и ярость небес начинала все больше давить на землю, раскачивая и расшатывая его одним только звуком, уже ветром срывая с земли целые горсти мокрого песка. Сама природа кипела от злобы, и от нее же адским пламенем горели глаза ее Бога.

– Остановись! – разрывая воздух криком даже на фоне криков уже не видимой за дождем толпы и грохотом молний по арене, так же искрясь злобой взывал к голосу рассудка Серпиона Френтос.

– Нет!

Страшный свист вдруг поднялся перед самым Серпионом, и вместе с ним на высоту почти в десяток метров в сторону Френтоса поднялся огромный песчаный смерч. Не прекращая вращения, вихрем поднимая в воздух все больше песка, он рванул прямо на врага, и тот даже не попытался от него уйти, так специально остановившись, продолжая стоять на месте, лишь серьезно и уверенно смотря вперед. Защищаясь своим окто, увеличив в сотни раз ядерную силу и силу притяжения между всеми атомами своего тела и одежды, тем самым он оставался почти неуязвим к повреждениям извне, и легко сопротивлялся силе ветра смерча Серпиона. Смерч, в свою очередь, окружил Френтоса, и тот одним движением руки разогнал его ветер в разные стороны, прекратив вращение, и тем самым разорвал сам смерч. Вместе с мокрым песком тот вращал по ветру и капли дождя, полностью вымочившего Френтоса до нитки. Все время дующий сверху штормовой ветер, дождь, крики толпы, и особенно гром, полностью поглотили уши Френтоса, а его глаза вокруг на мгновение после рассеивания смерча, застилал кружащийся вокруг песок. Он даже не заметил, что оказался в ловушке, и не успел вовремя отреагировать, чтобы защититься от новой атаки Серпиона своим окто. Всего мгновение, и в центр песчаной бури по центру арены, в которой буквально только что пропал Френтос, с самых небес ударила страшная огромная молния. Зрители тоже мгновенно замолчали, а песок после удара молнии, теперь будто падая в густой как молоко туман, начал быстро оседать. Руки Серпиона только крепче сжали металлическое древко копья, когда ликование толпы вернулось, и вместе с ним, как и сам Серпион, совсем затихли так и громыхавшие в небе молнии. Песчаная завеса в одно движение руки Френтоса осела, и вместе с тем тот шагнул вперед, сияя Синим Пламенем из глаз, с паром от дождя открывая глазам публики свой обгоревший от удара молнии по мокрой одежде почти полностью разорванный и обугленный бахалиб. На его теле под одеждой не было ни единой царапины. Он выглядел куда страшнее, чем прежде, и одной своей невероятной силой окто и решимости, впервые за многие годы, нагонял ужас в уже ослабшее с годами сердце Серпиона. Сердце Бога, который никогда не боялся, и никогда не отступал даже при виде самых страшных врагов. Такое было лишь раз. И тот страх тоже вызвал имтерд, некогда носившей фамилию Кацер.

– Все? – с не теряющим серьезности лицом, но точно безумными и бешеными широко открытыми глазами, спросил Френтос.

Серпион вскинул копье и чуть присел. Его руки чуть дрожали, но уже вряд ли от нагоняемого им же на город холода. В его глазах уже мелькало отчаяние, но даже так – свет его надежды светил куда ярче, чем единственно различимые впереди на фоне тьмы горящие Синим Пламенем глаза его противника. Он не мог проиграть эту битву. Он просто не имел права проиграть.

– Во имя природы. – прикусывая язык, про себя шептал он. – Никакой пощады!

Рывок, вспышка, и треском по арене, на потеху так и не замолкающей публике, удар за ударом сходились в ожесточенном бою горящие уверенностью лишь в собственной правоте оружия Френтоса и Серпиона. Внутренняя сила разливалась по арене, разбрасывая под собой песок, прожигая его, промокший будто от слез безысходности Бога Природы, злобными молниями, на фоне его золотых доспехов с каждой секундой кажущимися все краснее и горячее. Лиловые молнии со звоном били по мокрому, но не пропускающему воли врага, Френтосу, с полной уверенностью и серьезность теперь не только парируя атаки разрубающего на лету капли дождя золотистого копья, но и перехватывая их, ударяя Серпиона в ответ, тем не менее встречая наконец серьезное сопротивление его не зря столь тяжелого доспеха и не менее крепкой внутренней силы. Окто Френтоса было его единственным оружием, но он ни на секунду не отвлекался, не уходил в защиту, и не пытался экономить силы. Он был в бешенстве, и дрался голыми руками, как дикий зверь, одной только яростной гримасой разрывая в клочья решимость противника, которой и без того было уже не так много, и гасла она с каждым новым заблокированным врагом ударом. Никогда прежде ему не приходилось сражаться с кем-то настолько сильным, и то же подтверждал в своей голове Серпион, понимая, что этот бой лишь истощит их обоих, но не приведет ни к чьей смерти. Френтос этого не понимал, и не собирался об этом думать. Он всего лишь хотел избить Серпиона, и так, чтобы вся дурь из его головы наконец испарилась, как испарялся вокруг него создаваемый им же дождь, даже если для этого придется сначала переломать ему все кости.

Они уже изрядно устали, и Серпион только теперь отскочил назад, понимая, что продолжать бой обычными атаками впредь нет смысла, и Френтос все равно все их заблокирует. Пришло время и ему достать козырной туз из рукава, и нанести по уже ослабшему врагу последний, самый сокрушительный и смертоносный удар. Это был рискованный ход, и не только для врага он мог оказаться последним. Серпион понимал это, но уже не мог мешкать. Френтос заранее был слишком хорошо подготовлен к бою с силами природы, но была она прореха в его силах, которую он до сих не замечал, и которая, очень кстати, была очевидна для закаленного в боях воина Серпиона. Если возможность и была – сейчас было лучшее и единственное время ей воспользоваться.

Одним мощным ударом копья в песок, сплевывая уже подкатившуюся под губу кровь, он активировал одно из своих самых страшных окто, последнее в жизни многих его врагов во времена Первой Войны, и уже давно позабытое им в потоке времени, только теперь вынудившее его оживившийся от ярости мозг вспомнить о той силе. Будто весь мир вокруг ударила огромная невидимая рука, с грохотом и раздирающим уши гулом под ногами Френтоса сотрясая землю, а ветер, ранее и без того едва не срывавший со стен цирка удерживающие ткань опоры, с хрустом их разорвал, мощным потоком разрывая все вокруг арены, растворяя в своем потоке даже людей.

Френтос на мгновение испугался столь могущественной силы, и сам от тряски земли в один момент упал на одно колено, будто преклонившись перед истинной силой Бога Природа. Он видел, как вихрь, несший теперь с собой постоянно отрываемые им от цирка части, буквально съедал еще смеющихся от происходящего на арене людей, и в ужасе заметил, как все они растворяются в воздухе, превращаясь в Черное Пламя, собирающееся в одно толстое кольцо вокруг арены. Его смех не пропал, а переместился будто в самую черепную коробку Френтоса, теперь звуча намного жутче, холоднее и безумнее. Даже в усилившемся теперь ледяном, шквальном дожде, он не чувствовал такого холода, как в том смехе. На мгновение тот холод заморозил и его самого – его губы задрожали, тело перестало двигаться, и Синее Пламя его глаз в миг погасло. Промокшее до ниточки тело теперь дрожало словно кленовый лист на ветру, и не на обычном, а на самом настоящем ветре разрушения, что только большей болью в голове озвучивало имя его последнего непобежденного противника – ветра пустынь.

– Так это оно? Черное Пламя? – все еще едва шевеля губами, смотрел по сторонам Френтос.

– Синее Пламя, которым ты владеешь, тоже часть Черного. – дрожал в ушах Френтоса голос будто телепатии Серпиона, на самом деле лишь отражаемый от все разбивающихся о тело Френтоса капель дождя.

Бог Природы был невидим в окружающей буре, и слишком громко вокруг уже по самому цирку вокруг арены били его молнии. Где-то ткань цирка загоралась, поджигая и прочую, носящуюся по кругу мокрым вихрем, оттого быстро в нем тушась, также легко, словно перышко, бросаясь им далеко в сам окружающий город. Огни загорающейся от молний ткани, как и сами молнии, очень ярко выделялись на фоне остального окружения, в котором уже совсем потухли все цирковые огни факелов. Крыши у цирка уже не было, и почти все его этажи, вместе со всеми ложами, включая самую верхнюю с Ультрой, разрушились от страшной силы разгула стихии, и всю арену залил белоснежный свет отныне висящей высоко в небе прямо над головой Френтоса луны. Только Черное Пламя вилось неподвластно буре, не отбрасывая тени, вместо привычного Первородному Пламени треску заливая и без того шумную от бури арену чем-то похожим не то на шепот, не то на тяжелое дыхание.

– Пусть хоть трижды между моим Пламенем и этим Черным будет связь – я не собираюсь подчиняться убийце своих родителей. – стискивая зубы, собрав всю свою уверенность в кулак, исподлобья глядел в пустоту перед собой Френтос.

– Не важно, что ты говоришь сейчас. Скоро это изменится. И именно этому я должен помешать.

– Я сам этому помешаю! – рыкнул Френтос. – И тебе, и этому Пламени, и Думе, и имтердам! Все, кто навредят моей семья, – да хоть даже подумают об этом, – я всех их разорву! Пока я не спасу брата, никто не сможет меня убить! Я просто не имею права умереть!

– Ты!… – вдруг мощным шквалом ветра по ушам Френтоса ударил злобный крик Серпиона. – Да ты хоть представляешь, с кем собрался меряться силами!? Я пытался. Пытался сопротивляться, пока он сам меня не отпустил! Из его игры нельзя уйти живым. И поверь – судьба стать его частью намного страшнее смерти.

– Тогда я сделаю то, чего не смог ты. Даже если это будет стоить мне жизни. Меня… – окончательно кивая самому себе, тяжело выдохнул уже трясущийся от напряжения и разливающейся по телу усталости Френтос. – Никто не остановит.

Вспышка окто Серпиона произошла совсем рядом, как раз за спиной Френтоса, у границы бури, что он создал, и что все время медленно сужалась к центру. Френтос повернулся к нему лицом, и оба они, наклонив голову и глядя в глаза друг другу уверенным взглядом, стояли на своих местах абсолютно молча. В глазах Френтоса горело Синее Пламя, и видели те глаза перед собой не больше, чем труса, рухнувшего в бездну отчаяния под грузом собственных ошибок. В глазах Серпиона горел последний свет решимости, что разгорелся в нем снова теперь, после последних слов противника, освещая им его последнюю волю по крайней мере для последней атаки. Атаки из последних сил.

«Нет…» – тяжело дыша после затяжного боя, думал про себя Серпион, медленно ступая вперед, с каждым шагом сужая за собой к центру арены ветряную бурю, держа копье за самое навершие древка, острие держа в буре, движениями ветра и воды в ней разгоняя в нем страшный статический заряд. – «Кому-то вроде тебя…нельзя становиться оружием его воли.»

Скорость движений Бога Природы постепенно повышалась, и вместе с тем росло напряжение и дрожь в руках Френтоса. Они оба истратили много внутренней силы, и их тела уже изрядно ослабли от этого. Но то была лишь внутренняя сила, и двигала ими уже совсем не она, а куда более мощная сила духа.

«Всегда есть другой выход.» – телепатией будто с небес сотрясал его голову глухой голос старого друга, все время того боя пытавшегося отговорить Серпиона от совершения былых ошибок, в которых он сам никогда не видел зла, и всех которых в судьбе друга пусть не знал, все же понимая их как никто другой.

Именно этот друг помог Серпиону найти в себе решимость для исполнения своего плана в Дафаре, но и он же все время его пребывания в городе наставлял его на иной путь, к словам о котором отчаянный Бог Природы оставался глух, и игнорировал тот доброжелательный голос до сих пор, как бы тот не пытался его отговаривать. Он знал, что никто со стороны не имеет права вмешиваться в дела Бездны, и потому до сих пор лишь бессильно наблюдал за другом со стороны. Он ничем не мог ему помочь, и никак не мог его спасти.

Свет решимости в глазах Серпиона нарастал еще быстрее, и вместе с ним окружающая буря, дождь, и даже гром усиливались, своей чудовищной силой окто одного из сильнейших людей даже среди Богов расшатывая под его врагом землю, заставляя сильнее биться в тревоге его сердце. Френтос чувствовал, что вот-вот с ним произойдет что-то страшное, и его окто может не справиться сразу со всей готовой вырваться в один удар силой бури Серпиона. Он был мокр, обездвижен, и от того был слишком уязвим к подобной молнии, не созданной окто, самостоятельно собираемой его копьем от трения воздуха. Никогда прежде он не видел ничего подобного, и даже то, что он встречал в своих странствиях год назад, никак не могло сравниться с этим. Он просто не знал, как от этого защищаться.

«В этот раз все будет иначе.»

Копье Серпиона, испаряя уже стеной бьющий вокруг него на песок с неба дождь, наконец покинуло бурю, заряжаясь чудовищной энергией его краснеющих будто от гнева самого Бога, ярких звонких искр, раскаляя и сам наконечник уже побелевшего от накала копья. Выше, позади него, над кольцом из поднимающегося все выше от песка ветра, продолжая рассматривать подготовленное собой и для себя же представление, поднималось кольцо из вьющегося клубами, смеющегося Черного Пламени.

«Либо победа…»

Серпион вскинул копье, занеся его острием вперед под правым боком, и тогда же, встав на месте только ровнее, крепко сжал кулаки и зубы Френтос, всеми силами стараясь подготовиться к последнему удару врага.

«Либо смерть!»

Вихрь сорвался с места вместе с Серпионом, и по арене со страшным грохотом и каскадным потоком ударила волна молний. Все пространство арены, да и всего цирка в целом, залил яркий белый свет, и ударная волна в то же мгновение разорвала в клочья весь оставшийся от цирка бардак. От ослепительной вспышки никто со стороны не смог бы увидеть, что произошло тогда, когда копье Серпиона, высвободив всю наполнившую его силу молний, ударило Френтоса в грудь, и в поднявшемся дыме, паре и песке уже не было видно, что произошло с его противником. С криком отчаяния и ужасной боли, громом по всему городу, весь мир вокруг них мгновенно исчез, и с тем, так же крича, мощной волной по всему небу Дафара взорвалась терзавшая его буря. Ее силы вдруг ослабли, небо пробил белоснежный лунный свет, а арену цирка, бывшую ее центром, полностью накрыл поднятый последним дуновением той бури песок. Все это продлилось лишь мгновение, и едва витавший в воздухе песок окончательно осел на арену, стало видно, что все, что прежде находилось там, уже успело в нем исчезнуть. Там больше не было никакой внутренней силы, не было ни единой души. Все это в миг пропало без следа.

Секунды шли все быстрее, плавно перетекая в минуты, также плавно растворяя во времени совсем недавно бушевавшую в городе бурю. Дождь совсем затих, расплылись по небу облака, и ветер, еще лаская охватившие город в некоторых местах пожары, укутывая все вокруг черным смогом, быстро затихал, с чем затихал и весь город. Звенящая тишина объяла ныне покрытые мирным лунным светом дымящиеся развалины, и с тем же погасли в том свете все их последние огни. Промокшие насквозь и обугленные от молний дома, грязные желтые ручьи, бегущие от дождя у центра города по песку его улиц в разные стороны – то была идиллия разрушения, его последняя симфония, с который однажды сталкивалось все сущее в мире, и что одной страшной бурей унесло за собой целый некогда процветавший и живой город в небытие. Здесь больше не было жизни. В нем больше не было света.

Высоко в небе еще слышались взмахи огромных сильных крыльев, и только эти звуки, с небольшой периодичностью, разрывали ту пугающую тишину, что залила город внизу, и где только теперь в щелях между обломками бывшего цирка угнездилось и затаилось тихо и жутко шепчущее Пламя, чернотой собственных нематериальных глаз наблюдая за тем, что происходило вокруг него, на самой арене цирке. Уже на ровно покрытую обожженным, горячим и еще мокрым черным песком ту арену ступила закованная в доспех того же цвета, с каждым шагом проваливающаяся на пять дюймов в песок, огромная нога. Нога не человека, а лишь доспеха, принадлежавшего душам тех, кто еще ждал послесловия того представления, что недавно унесло с собой в небытие целый город, и для того, наконец, сами вышли на остатки его арены, теперь могильно тихой. То была нога настоящего слуги Бездны, что всегда был им, и оставался им теперь. Пока он лишь молча прислушивался к тишине, находя ее прекрасной, и пока не желая ее нарушать. Он думал о судьбе своего товарища, с которым некогда вместе служил Бездне, и в которой так и не нашел изъяна, из-за которого он, Бог Душ Ультра, доверил Черному Пламени все свои жизни. Но он не мог молчать долго. Представление еще не закончилось – теперь свою роль в нем должен был отыграть и Ультра.

Глава 5: Такие разные души

Мертвая тишина воцарилась на арене цирка Дафара. С тихим шуршанием на грязный и мокрый песок вокруг него, на его разорванные недавними молниями, светло-серым дымом и паром выделяющиеся на фоне пустынного города дома, ложились недавно поднятие бушевавшей в его центре бурей ткани цирка, и с редким шумом рушились части самого цирка вокруг арены, чаще падая в песок, и оттого не создавая много шума. Песок уже осел на руинах цирка, покрыв искрящимся от света серебряного диска луны выше своим слоем каждый миллиметр вокруг арены, в том числе теперь будто растворенный в окружающем, теперь совершенно спокойном, воздухе, также блестя им на свету. Едва заметная песчаная завеса столбом тянулась от центра арены на многие десятки метров в высоту, и те же десятки метров во все стороны. Потолки и стены, ложа и трибуны, весь цирк вокруг был разорван в клочья силой обозленной природы, и горой мусора минимум в пять метров высотой его части теперь лежали вокруг арены, закрывая вид на арену городу, будто отделяя от него цирк.

Лишь одна вещь на той арене нарушала накрывшую ее с головой звенящую тишину, разрывая ее звуком особенно активно ссыпающегося песка в одном месте, преобразуя ровную песчаную гладь сначала в небольшой бугорок, а затем и вовсе поднимаясь над ней. Сдавленный и болезненный кашель окончательно прервал властвование тишины над недавним полем боя, представляя перед ним того, кто и стал причиной образования того покоя после страшной бури. Прерывистое тяжелое дыхание сопровождалось сильной дрожью горки песка на горбу той кучи, что теперь, с каждой секундой того дыхания ссыпая с себя песок, все больше, на фоне окружающей пустоты, становилось больше похоже на образ человека. Он стоял на четвереньках, одной рукой упираясь в песок под самым своим напряженным лицом, а другой рукой держась за покрытый тем же песком, но уже алым от крови, живот. В его голове все еще стоял звон от последней атаки Бога Природа, и в глазах все еще было темно от света его молний. Несколько секунд он безрезультатно пытался отдышаться, каждым вздохом разгоняя в стороны от себя песок ниже, в один миг протянув перед собой истерзанную мощью окто Серпиона правую руку, рассмотрев ее еще размытым зрением, так и смешивающим между собой красные и серебристые от света краски той руки. От центра ладони во все стороны его рука была будто разорвана, треснута, и на песок ниже из нее большими черными каплями капала кровь. Сам песок вокруг, как и покрытый им после дождя он сам, как окружающая ночь, и будто как само Черное Пламя – все вокруг него было черно. Того же цвета теперь казались и его потонувшие в бездне смятения мысли. В последний момент, понимая, что ему не хватит сил остановить атаку Серпиона, Френтос прибег к использованию Синего Пламени, с его помощью одной рукой остановив оружием врага, а остатками внутренней силы защитившись от сжавшей его ледяными тесками злобной бури. Вода, как проводник электричества, сделала свое дело, и статический заряд золотого копья Серпиона буквально закоротил Френтоса, не позволив ему правильно использовать свои силы, лишь частично поглотив пробивную силу последней атаки, направленной ему в живот. От его верхней части одежды уже совсем ничего не осталось, его торс прикрывал лишь налипший на мускулистое смуглое тело мокрый песок. Пусть Френтос и остановил само копье рукой, нечто вроде ударной волны серьезно ударило по его животу, а руку до самых костей прожгло молнией. Он чувствовал ужасную боль и усталость во всем теле, и потому еще скрипел мелким песком на зубах, будто корчась от боли, каплями горячего пота оставляя на лбу разводы покрывшего его грязного песка. Он понимал, что все могло закончиться куда хуже, и эта мысль не давала ему покоя, хоть и возвращала его к реальности. По крайней мере он был еще жив, осматривался вокруг, и уже приметил на окружающей его песчаной глади нечто, что мгновенно оторвало его от мыслей о собственной судьбе, и даже помогло ему частично забыть о боли. Разгибая совсем уже неподатливую спину, он разогнулся, теперь сидя держась обеими руками за живот, все еще болезненно качаясь с каждым мощным вздохом, от боли еще щуря один глаз.

– Ну что…остыл? – с большими паузами на вздохи, чуть подняв голову, спросил куда-то вперед он.

На самом краю арены, под обрушившимися с последним ударом Серпиона ржавыми железными воротами, откуда сам Серпион на арену и выходил, резкой дрожью другая кучка обгорелого песка ссыпалась с особенно яркого от света луны, переливающегося золотом треснувшего доспеха Серпиона, и в тот же миг оттуда на Френтоса устремился взгляд полузакрытых бессильных глаз их владельца. Он распластался на песке как раз прижавшись спиной к тем воротам, правой рукой все еще сжимая невидимое от песка копье, почти не дыша, не шевелясь, глядя уже на собственное тело, в частности свой золотистый доспех под слоем окровавленного песка. Он выглядел ужасно даже по меркам мертвецов, и очень кстати теперь подходил под описание «краше в гроб кладут». Его белокурое и островками покрытое песком лицо было уже совсем бледным, под глазами выросли синюшные отеки – использование последней атаки буквально выжало его как старую губку, и он едва ли теперь вообще был похож на человека. Чудом было уже то, что в таком состоянии он еще оставался в сознании и даже частично еще мог двигаться. Отпустив копье под песком, с большим усилием своей поврежденной правой руки, от боли сжимая зубы и решетку позади себя левой рукой, капая кровью изо рта на песок перед собой, он сдвинул небольшую горстку того песка на своей груди, чтобы разглядеть под ней свои доспехи, на которые также мгновенно начала капать его кровь. Доспех был буквально разорван, и его нагрудник, потрескавшийся, потерявший небольшие кусочки в трех разных местах, едва держался на его с каждым вздохом поднимающейся груди. Не то от боли телесной, не то от душевной, в уголках его покрасневших от изнеможения и напряжения золотых глаз начали накатываться слезы.

«Твой доспех сломан? Разве этого достаточно, чтобы сломить твою волю?» – звенел в его голове голос из далекого прошлого, принадлежавший человеку, некогда спасшему его от гибели, и так же спасшему от забвения его родные земли, будущего Бога Смерти, Лиисеркима Чеистума. – Я могу отвести тебя туда, где другие великие люди создадут для тебя новый доспех. Мы дадим тебе новую волю. Вместе мы положим конец ужасу природы, что наводят по миру имтерды. Тебе лишь нужно взять мою руку…»

Он еще помнил тот день, когда один из Горных Владык имтердов, Тес, сжигал родные ему леса, и когда он, собрав в кулак всю свою силу уже умелого октолима, отчаянно бросился на отряд имтердов Теса, и так же как сейчас впал в отчаяние потерпев поражение. Чеистум спас его, и отвел на Запад, сам там же, после разговора с Верховным Властителем людей Нисом, получив титул Бога, и поделившись таковым титулом с молодым Серпионом. Его доспех был выкован Демонами в городе Синокине, под руководством мастера-кузнеца, тогда еще не обладавшего собственным окто, Чеисомом Думой. Крепчайший доспех, что когда-либо видел мир, из уникального сплава золота и вольфрама, закаленный в пламени окто его новых товарищей, будто впитавший тогда частичку их воли. Доспех, идеально подходящий для настоящего Бога Природы, пропускающий и будто усиливающий его молнии, в то же время крепкий и теплоемкий, легко выдерживающий любые проявления шального окто хозяина. Доспех, который Серпион никогда не надевал после самого Великого Спуска, и который надел, казалось, в последний раз в жизни для боя с Бездной, надеясь, что, хотя бы, он сможет придать ему решимости в бою со злом, и поможет ему выдержать ее всепоглощающую тьму.

Но доспех его был разбит вместе с его волей, и теперь, из сиявшего золотом в лучах солнца, перед боями с врагами природы, превратился в блеклую, стертую песком, покрытую собственной кровью хозяина, поломанную груду желтого металла. Даже доспех не дал ему достаточно решимости, чтобы победить в этой битве. И даже до самой битвы Серпион дойти не смог – он потерпел поражение еще прежде, чем сам Правитель Бездны показался ему и его противнику.

– Может быть, теперь ты расскажешь…Хах… – продолжал отдышку Френтос, теперь с усилием поднимаясь на ноги, вытирая левой рукой с лица налипший песок. – Расскажешь, почему у тебя снесло крышу?

Серпион не отвечал Френтосу, хотя и обратил теперь взор своих усталых, уже затуманенных словно мутный желтый топаз, глаз на недавнего противника. Он никогда не хотел, чтобы Кацеры становились его врагами, и даже по собственной воле помогал им, 400 лет назад, контролировать земли людей на Востоке. Именно после боя с обезумившим Тарготом тогда, уже зная от своего товарища Ультры, Бога Душ, о планах Правителя Бездны, он понял, насколько коварны Клинки Власти Гармонии, и стал помогать Бездне в исполнении ее воли. Это лишь часть истории из прошлого человека, который уже не мог теперь думать о добре и зле, разбирая собственный выбор, оценивая его, теперь буквально проваливаясь в пучины своего подсознания, постепенно теряя сознание пусть не от ранений, так хотя бы от трат собственной внутренней силы. Его неуверенность в последний момент помешала ему ударить Френтоса в полную силу, и он мешкал весь бой, тем более уже давно не сражавшись со столь серьезными противниками один на один. Его понимание света и тьмы перемешалось настолько, что будущее для него в миг пропало, оставив вместо себя перед глазами бедного Бога, все такого же человека, лишь образ уже совершенных им ошибок, за которыми не было видно ни зги. Он больше не мог, и не собирался сопротивляться своему уделу, и сам теперь мысленно назвал свои рвения «бесполезными».

– Не ожидал я… – едва шевеля губами, тихо даже в окружающей тишине, шептал он. – Что вы настолько сильнее нас.

– Не говори за всех. – уверенно отрезал Френтос. – Если бы здесь был Таргот, эта арена взорвалась бы прежде, чем ты на нее зашел. Уж я-то знаю.

Серпион тяжело вздохнул. Неудивительно, что он понимал это даже лучше, чем Френтос. Однажды с ним такое уже случалось, и Френтос об этом тогда даже не догадывался.

– И все равно, ты дрался не в полную силу. Как и я.

– Не важно. Я проиграл. – скрипя зубами от боли в шее, качал головой Серпион.

– Ты проиграл мне, а не Черному Пламени. Надеюсь, хоть теперь я смог вбить это в твою башку? Я действую только из собственной прихоти, и никакое Пламя надо мной не властно.

– Спина… – окончательно опуская голову к груди, прошептал Серпион.

– Да… – вздохнул Френтос, чувствуя прыгающее от недостатка воздуха и усталости в груди сердце, из-за того дыша только тяжелее и глубже. – Сломанная спина не проблема. Если я найду Соккона, то он легко это исправит. Если ты поможешь мне его найти, конечно.

Серпион сидел впереди всего в семи метрах, и голова его была опущена к самому доспеху, будто сознание его уже правда покинуло. Даже с такого расстояние Френтос чувствовал, что внутренняя сила Бога Природы изменилась, будто закрылась внутри тела, как это бывает у октолимов во сне. Он не сразу понял, что тот сказал последнее слово на своем последнем дыхании, и вовсе не о своей спине тогда говорил. Внутренняя сила Френтоса была ничтожно слаба, и он едва ли чувствовал все это время чужое присутствие позади себя. Хоть он и не услышал его шагов, будто он стоял рядом еще с того момента, когда тот поднимался на ноги, он нутром чувствовал, что позади него есть нечто опасное, ощущение чего было похоже на самый настоящий животный инстинкт. На мгновение сердце Френтоса дрогнуло, понимая, в какой ситуации он оказался. В его голове пронеслись слова Серпиона, сказанные тем еще перед началом их битвы. Они буквально оказали друг другу медвежью услугу – оба ослабили друг друга, совсем забыв, что все это время рядом с ними был настоящий, и куда более могущественный враг.

– Ты победил. – однозначно отразился от затылка Френтоса металлический голос Ультры.

Френтос все еще был в смятении, а в глазах его искрами переливались «зайчики». Даже резко повернувшись назад, в сторону голоса своего недавнего спутника, он не был готов к продолжению боя уже с ним, и, тем более, почти его не видел. Его черный доспех слишком сливался с окружающей тьмой, а свет луны почти не касался его, будто материал, из которого он был создан, самостоятельно поглощал излишний свет. Он стоял всего в нескольких шагах от Френтоса, как всегда неподвижно и спокойно, направив взгляд прорезей своего шлема пока Серпиона, медленно и с тихим скрипом поворачивая шею к Френтосу. Тот же, в свою очередь, при одном только повороте головы с дрожью поняв, насколько ослаб, от злости на себя самого крепко сжал зубы и напряг скулы. «Ну и нахрен ты приперся, консервная банка. Добить меня хочешь?» – зло думал про себя он.

– Правитель Доран доволен твоей силой. Ты помог нашему товарищу найти покой.

Френтос напряг уши, и стал еще серьезнее. Голос Ультры переменился, будто принадлежал уже кому-то совершенно иному, хотя так же доносился из тех же доспехов.

– Что случилось с твоим голосом? – сглотнул Френтос.

– Ты заметил? – совершенно новым, грузным и глухим голосом заговорил Ультра. – Как меняются наши голоса.

– Ваши? – не понял Френтос.

– Все мы части Бога Душ. Мы живем в этих доспехах. Здесь мы едины. – быстрее и проще заговорил новый голос Ультры.

– Что? Т-только не говорите, что эти доспехи… – понял Френтос.

– Доспехи – и есть Ультра.

Только теперь Френтоса осенила внезапная мысль «Вот, почему он так странно двигался…». Ранее под весом Ультры, крупного человека, облаченного в громоздкие доспехи, едва ли проминалась земля, и движения его были совсем легкими, будто…

«Внутри этого доспеха никого нет?»

Сложно представить себе возможную реакцию Френтоса, если бы он узнал, что души, населившие доспех Ультры, обитали отдельно в каждой его части. Под черным металлом его нагрудника, под латами наплечников, и даже в его перчатках – под каждой частью его доспеха в кольцах едва заметной мелкой кольчуги обитали самые настоящие, все еще живые души людей. Может быть именно ощущение взора тысяч душ было воспринято Френтосом как опасность? Может ли вообще человек чувствовать подобное, или же я несу ахинею?

– Ультра есть собрание душ, желавших единства, и для того ставших ножнами безымянного Клинка Власти. – продолжил недавним тяжелым голосом Ультра. – Искусственный Клинок Власти Ультра, Клинок Черной Искры. Искра – сама природа Пламени, сакральный смысл которого…

– Ладно, хватит! – резко махнул рукой все это время в недоумении качавший головой Френтос. – У меня нет на это времени. Расскажешь все это потом, когда я найду Соккона – переводчика языка идиотов на нормальный язык.

– Точно. Ты же еще не знаешь, где искать Соккона?

– И ты, конечно, любезно поделишься со мной этой информацией?

– Мы не знаем.

– Что?.. – едва не поперхнулся собственной слюной, которую как раз пытался сглотнуть во спасении сухого горла, Френтос.

– В дело вмешалась…сторонняя сила. Черное Пламя не знает, куда пропал Соккон Кацера. – говорил уже привычный Френтосу с начала его пути от Ренбира к Дафару, самый неторопливый, и самый скрипучий голос Ультры.

– Значит, ты мне не поможешь?

– Прости. Знали бы мы сами…

«Он передо мной извиняется?..». Френтоса все больше сбивало с толку поведение Бога Душ. Не говоря о том, что упомянутым Ультрой «тысячам душ» наверняка было очевидно положение Френтоса, раненного и обессиленного, буквально бессильного против них, они вели себя до предела дружелюбно, будто сами считали Френтоса союзником, а между его Синим Пламенем, и Пламенем Черным, была почти родственная связь, просто не позволяющая им быть врагами. Хоть Френтос и не понимал этой связи, но наверняка именно из-за нее Серпион пытался его убить, и именно об этом говорил, даже если Френтос и пропустил часть его слов мимо ушей. Но он не чувствовал в своей голове чужого голоса, как об этом рассказывал Джером, и полностью контролировал свое тело, что шло наперекор словам Серпиона. Редкий чужой шепот, который он слышал с самого рождения, пропал два года назад, после встречи с Думой во время пожара Кацеры, и он уже почти не помнил, о чем тот шептал. Но был совершенно уверен, что это не был голос, о котором говорили прочие. Это был голос его собственного сознания.

– Слушай, слуга Черного Пламени… – сглотнул Френтос, решимостью своих глаз сверкнув на Ультру, наконец решившись начать с тем откровенный разговор. – Ты же расскажешь мне, как связано мое Синее Пламя с вашим Черным?

На пару секунд наступило молчание. Скрипя креплениями своих доспехов на шее, доспех Ультры повернул голову в сторону Серпиона, будто специально указывая этим что-то для Френтоса. Даже я не смогу описать того, что происходило в мыслях Бога Душ – это были мысли слишком многих душ, и они слишком разнились между собой. И все равно, все их мысли в чем-то одном, чего Френтос не понимал, полностью сходились.

– Серпион, да? – повернул голову в ту же сторону Френтос, видя, что положение и состояние Бога Природы совсем не изменились. – Он вырубился и нас не услышит. Так что не мямли.

Ультра не шевелился. Френтос продолжал внимательно следить за ним, но не видел в его поведении ничего нового. Доспехи стояли на месте, пустыми прорезями глаз глядя в сторону бывшего товарища, безжизненно украшающего кровавыми пятнами песок впереди и отражая на всю округу лунный свет от своего поломанного доспеха. На арену опустилась мертвая тишина, и была она, пожалуй, даже чем-то напряженной, с чем Френтос мириться уже не мог.

– Ну? – торопил Ультру Френтос.

– Знаешь…

Его голос снова изменился, и в нем Френтос почувствовал нечто совершенно новое и жуткое, что на мгновение заставило его вздрогнуть. Он сказал лишь одно слово, но страшный холод уже железной хваткой объял изнеможенное тело его собеседника, будто само продолжая незаконченное предложение, так и рисующееся в голове напуганного Френтоса. Огромный черный доспех, населенный тысячами душ, слуга Бездны и Бог Душ. Френтос был уверен, что одного только движения такого монстра хватит, чтобы убить его, и до сих пор не понимал, почему тот этого еще не сделал. Он висел на волоске, и Ультра точно это понимал. Зачем ему было оставлять в живых того, кто всей своей сущностью был против его Правителя, и кто был готов всеми силами ему противостоять? Почему он так ничего и не сделал?

Свет луны вокруг мелькнул, будто что-то очень большое и быстрое пролетело высоко над ареной цирка, своим телом закрыв ее от взгляда луны. Френтос заметил это, и тут же бросил испуганный взгляд к небу.

– Будет лучше, если ты узнаешь это от него. – неожиданно закончил предложение Ультра.

Глаза наверняка не обманывали Френтоса, ведь теперь к ним, в тот же миг, подключились и уши. Тяжелые взмахи крыльев и мощный рык были настолько реальны, что Френтос едва не ущипнул сам себя, пытаясь понять, точно ли он не спит, и не снится ли ему это все после попойки в корчме возле Дафара. Создаваемые шумом сверху вибрации отчетливо давали понять, что существо, которое парило в воздухе совсем над городом метрах в двухсот, выглядело маленьким только от дальности, и, по мере приближения, его силуэт рос в геометрической прогрессии, а по мере того росло и волнение Френтоса. Он все еще не верил ни своим глазах, ни своим ушам, ведь впервые видел подобное в реальной жизни. Отражая свет луны, закрывая город огромной тенью своих гигантских крыльев, наверняка не меньше сорока метров в размахе, к арене цирка Дафара приближался огромный крылатый ящер с четырьмя шипастыми лапами и двумя закрывающими Френтосу вид на луну твердыми перепончатыми крыльями.

«Это…Доран?» – в ужасе сглотнул подкатившийся к сухому и больному горлу ком Френтос.

– Его имя Заэль. – глядя туда же, в небо, пояснил Ультра. Его голос бы почти не слышим из-за рыка дракона, своей силой сотрясавшего весь город, но Френтос отчетливо услышал его тогда, и без того максимально напрягая слух. Этот голос будто передавался ему телепатией. – Он многое знает о Бездне, и наверняка расскажет тебе о ней, если его лояльность людям еще сохранилась.

Махнув небольшим плащом сзади под поясом, Ультра развернулся в неизвестную сторону, и, уже осыпаемый подлетающим с каждым взмахом крыльев опускающегося все ниже Заэля, начал быстро уходить. Френтос, перебрасывая испуганный взгляд с дракона на Ультру, и обратно, уже начал немного паниковать, закрывая лицо руками от мощных взмахов ветра с песком.

– П-погоди секунду, консервная банка! Мы еще не договорили! – кричал ему вдогонку слегка дрожащим голосом Френтос.

«Пускай идет.» – вдруг пронесся по его голове рычащий, явно нечеловеческий, вполне спокойный голос. «Мы все равно…бессильны перед ними.»

– !? – резко повернулся в сторону уже совсем близко подлетевшего к арене дракона Френтос. – Это…ты говоришь?

Услышав тот голос, теперь он смотрел на дракона уже спокойнее, пока тот, ловко махая огромными крыльями, замедлялся, стараясь как можно аккуратнее сесть на край арены, оставив голову совсем над Френтосом, чтобы не сесть на мусор вокруг арены задней частью тела, но и не придавить человека впереди передними лапами. В один момент, будучи уже достаточно близко к арене, он сделал последний мощный взмах своими сильными крыльями, и с громоподобным грохотом, мощью своего тела пошатнув землю под ногами Френтоса, от чего тот едва не упал, приземлился на четыре лапы буквально в четырех метрах от его лица. Пока падал на арену песок, поднятый его приземлением, сам он в полную длину своей могучей шеи поднимал над Френтосом мудрую голову. Это было величественное существо, старое как мир, и потому невероятно умное, познавшее за столетия своей непростой жизни много тайн, и прошедшее через не меньшее число битв. Его покрытое острыми кроваво-красными шипами огромное чешуйчатое тело было тут и там украшено наверняка старыми, но по-прежнему жуткими огромными шрамами. По тем же шрамам было видно, что темно-коричневая чешуя Заэля, кое-где даже не прорезанная или проколотая, а вовсе пробитая или разрушенная, сама по себе была прочна как камень, и не менее прочны были прерывающие ее тут и там длинные костяные шипы. Те же багряные шипы, но уже куда большие, составляли настоящую гряду от относительно небольшой головы дракона по толстой шее к самому уже не столь толстому, десятиметровому, заканчивающемуся большим шипастым наростом, хвосту. Его рога также были багряными, от самого носа с изгибом идущими вверх, выступающими на метр над головой. Зеленоватые яркие мелкие глаза, в купе с поистине огромной зубастой челюстью, смотрелись Френтосу, смотрящему на них снизу, на высоту почти пятиэтажного дома, как минимум пугающими, учитывая, как из ноздрей и рта его валом валил наверняка раскаленный белый пар. Он никогда в жизни не видел существа столь огромного, и в то же время столь величественного и могучего, настолько близко. С его текущим уровнем сил он вряд ли смог бы победить даже в пьяном дебоше, что говорить о боях с драконами, победители в которых среди людей до сих остаются легендами, и которых за столетия насчитываются лишь единицы.

«Я видел ваш бой с самых небес.» – снова эхом по подсознанию Френтоса разносился голос дракона, смотрящего как раз на него полными какой-то особенной грусти глазами. «Досадно видеть, что Серпион так отчаялся. Воистину, Бездна непобедима. Пока никто не может понять ее природу, никому не по силам ее обуздать. И если никто не сумеет ее обуздать, ее жертвы будут и дальше бродить по свету, стараясь заглушить в голове ее голос, или вовсе станут слугами ее Проклятья».

– Сразу видно, что говорю не с человеком. – почти шепотом вздохнул про себя Френтос. – Сейчас модно говорить так, чтобы ничего не было понятно?

Заэль молчал.

– Один мой друг разбил себе голову о подоконник, чтобы заткнуть в голове голос этой вашей Бездны. Что такого она говорит людям?

«Только тех, кого коснулось Черное Пламя, она посвящает в свои планы. Я был боевым товарищем и другом Бога Небес Мосселькема, и видел, как его поглощало Черное Пламя. Рана, которую ему оставил Верховный Властитель имтердов, со временем свела его с ума, и он тоже потерял разум. Он просил меня отравить его своей ядовитой кровью, чтобы голос в его голове затих, пускай даже тогда он распрощается с жизнью. Со временем его поведение изменилось, и он решил прислушаться к тому голосу. Мне не ведомо, что Бездна сказала ему, но прислушавшись к ее голосу, он совсем утерял собственную волю, а уста его замолвили языком Дорана.»

– И кто такой этот Доран?

«Так зовут Черное Пламя. Так зовут и Бездну. Все, кто разделяют его Пламя, становятся частью его общего разума, и теряют разум собственный. Вы, люди, по природе боитесь сил, что могут лишить вас разума и завладеть вашим телом. Это можно назвать защитным механизмом. Замечая в своей голове чужой голос, вы поддаетесь панике, и стараетесь избавиться от дурного наваждения. Но Черное Пламя не простое наваждение, оно не галлюцинация, и не болезнь. Это Первородное Пламя, которое поглощает саму Душу, и забирает ее в Бездну.»

– И только из-за какого-то врожденного страха Джером устроил самоубийство? – задумался Френтос.

Загрузка...