Последний паром Заболотья

1. Паромщик

2005 год

Паром шумно полз, тарахтел и скрипел, точно устал и хотел прирасти к берегу – этому или противоположному, без разницы, покрыться пылью, затянуться осокой, пустить на борт лягушек. Пусть живут себе. Пусть квакают день и ночь.

Трос натягивался, и Михаил напрягался вместе с ним. Цеплялся руками в железный борт, будто боялся качки, которой не было.

На дощатом полу старого парома стояла видавшая виды «Нива». За час до нее паром перевез на тот берег «Опель», «Оку», «Форд Фокус» и два «Ланоса». Обратно вернул «ГАЗ». Михаил не любил этот момент, когда машины съезжали с парома, давали по газам и поднимали облака пыли. Это как плевок вместо благодарности.

Все вокруг – от захудалой сторожки паромщиков до усталого ивняка – умирало, умирало, но никак не могло умереть. Летом этим паромом каждый день кто-то пользовался – десятки людей ехали из заброшенного в забытое. Осенью грунтовку размывало, река вздымалась, паром замирал до следующего сезона. Ждал, когда дороги просохнут и вновь объявятся пассажиры.

Михаил скинул капюшон дождевика и подставил лицо солнцу. Оно тут же кинулось на него лучами, попыталось впитаться, да не удалось: лицо мужчины и без того уже напитано, черно-землистое. Северный рабочий загар. Кожа на щеках растрескалась мелкими чешуйками. Если б река эта впадала в море, то можно было бы сказать, что на щеках его соль, но нет – всего лишь сухость.

Река Шексна здесь вытекает из Белого озера.

Михаил скомкал в кармане купюры – две фиолетовые. Неплохой улов от сегодняшних туристов, но хотелось больше. Уже две группы к затопленной церкви свозил, вот бы взять еще одну. Паромщик думал: как бы предложить экскурсию тем, что на «Ниве»?

От переправы заброшенная церковь виднеется крошечным белым пятном – так и не поймешь, что это за чудо такое. И не сфотографируешь толком. Ближайший к церкви берег зарос лесом, дороги через него нет. Михаил вылавливал расстроенных путешественников прям у переправы, показывал им брошюры с видами церкви: их в прошлом году напечатали волонтеры, надеялись собрать денег на восстановление. Михаил выпросил себе пять штук – уж больно красивые получились у волонтеров фотографии. Их теперь и показывал туристам: вот что увидите, если поедете со мной к церкви, вот что потеряете, если не поедете. Почти все соглашались. И пока паром стоял до следующего хода, у Михаила был ровно час, чтобы свозить, все показать, деньги получить.

«Нива» же подъехала ровно к началу движения парома, успела в самый последний момент, поэтому Михаил и не подошел к сидевшим в ней мужчине и двум женщинам лет пятидесяти, не показал фотографии, не увлек, не настоял. А теперь как-то неловко – не в окно же стучать? Обычно он предлагал экскурсию как бы между прочим, и если отказывались, то уходил в сторожку, а то и вовсе отчаливал на другой берег. И никакой неловкости. Если же пассажиры «Нивы» откажут, то и деться некуда. Можно отойти на полметра и стоять краснеть оставшиеся пять минут, пока паром не причалит. Или не краснеть, тут уж смотря как откажут.

Вдруг передняя дверца «Нивы» открылась, водитель наполовину высунулся из машины.

– Можно? – спросил он у Михаила разрешения выйти на палубу парома.

Михаил кивнул и решил воспользоваться ситуацией:

– Церковь-то видели?

– Какую?

Понятно, проскочили мимо и не заметили.

– Дак там от переправы церковь затопленная видна, – говорил Михаил, подходя к мужику и протягивая тому сигарету – кури, если хочешь, разрешаю. – Прям посреди воды стоит. Далековато, конечно, но примерно понятно. Мимо этой самой церкви в начале фильма «Калина красная» едет «Метеор» с Шукшиным. Ну, это когда Егора Прокудина из тюрьмы отпустили. Помните?

И сразу водителю буклет от волонтеров сунул, чтоб видел, какая там красота.

– Девчонки! Смотрите, что пропустили! – Водитель передал буклет пассажиркам.

Те склонились над ним, ахнули.

– А хотите, свожу к церкви? – наконец предложил Михаил, довольный тем, что все так хорошо складывается. – Пятьсот рублей.

– С каждого?

– Да ну, со всех.

Пассажиры «Нивы» совещались недолго, согласились сразу.

– Вы тогда, как с парома съедете, – сказал Михаил, – слева встаньте и меня дождитесь. Я обратную ходку сделаю – и за вами. Пять-десять минут, не больше. К затопленной церкви так просто не попасть – только на лодке, у меня моторка, мигом домчим.

«Нива» съехала с парома, Михаил на всякий случай показал влево – вот тут вставайте – и, пока отчаливали, следил за машиной, боясь, как бы не сорвалось. Улыбался широко-широко, махнул пару раз рукой, чтоб пассажиры думали: «Славная нас ждет экскурсия!»

Едва паром причалил обратно, Михаил ринулся к зарослям камыша, вытолкнул оттуда в реку моторку, прыгнул в нее, завел и поплыл к туристам – у него есть ровно час, чтобы успеть до следующего паромного хода.

Михаила всегда завораживало место, в котором река Шексна расширялась, вырываясь из Белого озера. Течение тут становилось быстрее – вода торопилась на свободу. Туристы тоже замерли, следили за берегами, что расступались перед ними. Река смелая – норовила плеснуть за борт, а то и вовсе перевернуть лодку. Иногда появлялись островки, такие крошечные, что к ним и не причалишь. С островков на проходящую мимо моторку кричали ополоумевшие чайки. Одна сорвалась и полетела за лодкой следом, прогоняя нарушителей спокойствия. Женщины попытались поймать птицу в объектив фотоаппарата, но только вертелись, так и не спустив затвор – чайка оказалась проворнее.

Михаил ухмыльнулся – каждый раз одно и то же. Ему казалось, что даже наглая чайка – одна и та же, узнает паромщика, летает за ним следом, привлекает внимание, кричит. Разобрать бы что, вдруг хорошее?

Когда до церкви осталось метров пятьдесят, Михаил заглушил мотор. Нужно остановиться, прочувствовать момент в полной тишине, успеть насладиться былой красотой. Церковь будто прямо из воды выросла, сама по себе, никто ее не строил, а где-то на дне ее корни. Чайка теперь кричала на туристов с колокольни, предупреждая, что все тут принадлежит ей. Ближайшая к лодке стена обрушилась, показывая церковное нутро – разбитое, растерзанное временем. Можно только представить, какими были купола, где находился неф, каким иконам когда-то молились прихожане.

– А как так вышло, что посреди реки церковь стоит? – спросил водитель «Нивы». – Как вообще к ней добирались? На лодках, что ли?

Михаил набрал побольше воздуха: вот его любимая часть экскурсии.

– Дак раньше тут не было столько воды. И стояло тут село Крохино, а при нем церковь Рождества Христова, которую вы видите перед собой – единственное уцелевшее сооружение после затопления.

– О боже! – воскликнула одна из женщин. – Тут был потоп? А люди что, погибли?

Она водила глазами по воде, словно ища там подтверждение своих слов и ожидая увидеть утопленников.

– Не совсем. Не волнуйтесь, никто не погиб, – успокоил женщину Михаил. – Крохино было затоплено при строительстве Волго-Балтийского водного пути в шестьдесят первом году. Если бы мы с вами поехали от парома в другую сторону, то попали б в Шекснинское водохранилище, его-то как раз и заполнили, когда прокладывали тут водный путь. Уровень воды в реке Шексне поднялся сразу на пять метров, поэтому Крохино оказалось в зоне затопления. Жителей расселили по другим населенным пунктам. Все село оказалось под водой, а над ней – одна церковь Рождества Христова. Кстати, это единственный храм на воде, сохранившийся после затопления огромных территорий при строительстве Волго-Балта.

Говорил Михаил четко, не сбиваясь, чем был очень доволен. Речь выученная, не раз и не два сказанная. «Вот бы всегда так хорошо говорить, а не только сейчас и про церковь», – думал паромщик.

– Атлантида, получается, – сказал мужчина.

– Получается, – согласился Михаил. – Хотя мне больше нравится легенда о Китеже. Как-то роднее, что ли. Но домов под нами нет, все вывезли по бревнышку до того, как затопить.

Что-то про Крохино и церковь он вычитал из буклета волонтеров, что-то обсуждали на пароме с мужиками, а что-то с самого рождения было с Михаилом – сидело внутри, как часть его самого, такая же, как любовь к родному Заболотью, лесу вокруг него, бесконечным болотам. Наверное, о Крохино болтали в деревне, не раз писали о нем газеты – тут слово, там предложение, вот и появилось знание о затопленном селе. Михаилу казалось, что и сам он стал свидетелем того, как оно полностью оказалось под водой, хотя ему тогда было всего четыре. Две яркие картинки, будто вспышки, не раз возникали у него в голове. Первая – как они с отцом идут на рыбалку, и село еще стоит на противоположном берегу. Вторая – как река стала шире, домов больше нет, а посреди воды – одинокая белая церковь.

Может, это мозг так шутит, выдает фантазии за действительность? Может, и не ходил Михаил с отцом на рыбалку сюда. Может, и не видел Крохино ни целым, ни затопленным. Четыре года – какие там воспоминания могут быть?

Но картинки в голове такие ясные, такие четкие, что Михаил убедил себя в том, что все же помнит это, а не придумал, а значит, имеет право возить туристов.

Паромщик понимал, что экскурсовод из него так себе, что, задай ему турист какой-нибудь каверзный вопрос, он не ответит, замнется, растеряется. Но пока обходилось без этого – с туристами Михаилу везло. Или знал, кому экскурсию предлагать. Или туристы забывали обо всем, едва видели церковь, маяком высившуюся посреди широкой реки.

Он вновь завел мотор, приблизился к острову. Даже не совсем острову – со стороны обвала тоненькая песчаная полоска. Он слез прямо в воду и вытащил лодку на песок. Прям по завалу внутрь церкви бежала тонюсенькая утоптанная тропка – местные мальчишки проложили. У них целый ритуал: собираешься на рыбалку, обязательно на церковный остров заскочи, а то улова не будет. Или будет, но все мелочь, какую и кошке стыдно отдать. Мальчишки же внутри колокольни деревянную лестницу приставили и забираются по ней к ближайшему окошку. Сидят там и свистят на всю округу.

– По лестнице лучше не лазать, – предупредил Михаил туристов. – Самодел. Да и колокольня – не знаешь, в какой момент обвалится. Так что будьте аккуратны. Вот эта вот стена пять лет назад в один момент рухнула. Хорошо, никого рядом не было. Вы вообще как? Внутрь полезете?

Первое время Михаил не причаливал к церкви – обвозил вокруг нее, делал остановки на воде, давая возможность полюбоваться, сфотографировать, но все чаще и чаще его спрашивали: нельзя ли попасть внутрь? Михаил поначалу отказывал – боялся за туристов, потом не выдержал, сам залез, побродил, убедился, что если быть аккуратным, то не так и опасно, и с тех пор показывал церковь и изнутри. Удивлялся, что редко кто отказывался ползать по заброшенному.

Вот и сегодняшние туристы согласились. Едва оказавшись на песке, поползли по завалу, пробираясь внутрь. Михаил шел за ними.

От внутреннего убранства церкви не осталось ничего: ни росписей, ни иконостаса, даже где был алтарь, сразу не поймешь. В проемах верхних окон выросли кусты и две березки по разные стороны – как два стражника. Красиво и тоскливо одновременно. Заброшенное всегда наводит тоску, но здесь она особенная – светлая.

– Вообще, конечно, церковь рушится понемногу, – говорил Михаил. – Тут еще дно углубили, совсем рядом с островом, чтобы суда могли проходить. Белое озеро дак вообще когда-то было мелкое для крупных судов, а еще шторма часто случались, поэтому когда-то по нему только лодки-«белозерки» ходили.

– А сама церковь какого года? – спросила одна из женщин, вглядываясь в стены, выискивая на них остатки фресок.

Михаил плохо запоминал даты, поэтому незаметно для туристов глянул в буклет:

– Тысяча семьсот восемьдесят восьмого. Здесь когда-то и клуб был, и сено сушили, и колхозный склад устроили. А незадолго до затопления на колокольне установили маяк для судоходства, поэтому-то церковь и не снесли.

– Жалко, конечно, – сказала женщина. – Мы вот как-то по Тверской области ехали на Устюжну, там столько заброшенных церквей! Мы в одну заглянули, так там даже фрески сохранились до сих пор, хотя купол обрушился. Тоже красиво, и так хочется, чтоб восстановили!

– Это да, – согласился Михаил. – Вон волонтеры хотят восстановить эту, но пока непонятно как, что здесь будет. Вряд ли снова службы станут проводить. Попробуй-ка еще доберись досюда.

В колокольню Михаил с туристами не пошел: там разрушений меньше, за туристов спокойнее. Напомнил только, чтоб на лестницу не залезали. Сказал, что у них пятнадцать минут – и пора возвращаться. Вышел на руины, закурил. Ритуал, пока туристы осматривают церковь, – обязательно выкурить сигарету, глядя на реку, берега, заросшие осокой, крошечную точку парома, его и не видно толком, но Михаил знает, что он там. Ждет. За сегодня это уже третья сигарета на церковных руинах, но по-прежнему до того хорошо, что сердце замирает, словно во всем мире есть только Михаил, церковь Рождества Христова, затопленное Крохино, река Шексна и маленькая паромная переправа через нее. И чайка, что вновь раскричалась, сидя на колокольне.

Туристы вышли из церкви так тихо, что Михаил их и не услышал, заметил лишь, когда встали рядом. Женщины обычно не терпят табачного дыма, морщатся, а тут будто и не заметили вовсе. Без слов спустились к лодке, сели, Михаил оттолкнул ее от узкой полоски берега, запрыгнул сам. Мотор затарахтел негромко, тоже не хотел нарушать тишину.

На обратном пути Михаил медленно обошел на лодке затопленную церковь кругом, пассажиры притихли, только фотоаппаратом щелкают, и то неловко, чего-то стесняясь. Этот момент Михаил тоже любил, когда шумные туристы вдруг замолкали, погружались в свое. Он тогда чувствовал, что не зря свозил, что никто не будет жалеть о потраченной пятисотке. Прибавил оборотов и пошел обратно к переправе.

Туристы зажмурились от сильного ветра и брызг в лицо, но Михаил знал, что и это им нравится. Одна из женщин весело взвизгнула, подтверждая его мысли.