Мысли и молитвы

ЭМИЛИ ФОРТ

Итак, вы хотите узнать про Хейли.

Нет, я уже привыкла к этому; по крайней мере, должна была бы привыкнуть. Все хотят услышать про мою сестру.

Это была унылая, дождливая пятница в конце октября, в воздухе висел запах опавшей листвы. Листья ниссы, обрамляющие поле для хоккея на траве, стали ярко-красными, превратившись в окровавленные следы, оставленные великаном.

Я готовилась к контрольной по французскому и собиралась закупить на неделю вегетарианских продуктов для нашей семьи из четырех человек. Около полудня пришло сообщение от Хейли из Калифорнии.

«Прогуляла уроки. Мы с Кью прямо сейчас едем на фестиваль!!!»

Я оставила его без внимания. Сестра получала наслаждение, подначивая меня рассказами о вольной жизни в колледже. Я завидовала, но скрывала это, чтобы не доставлять ей удовольствия.

Ближе к вечеру мне прислала сообщение мама.

«У тебя есть новости от Хейли?»

«Нет».

Сестринский кодекс молчания был священным. Хейли могла не опасаться, что я раскрою тайну о ее ухажере.

«Если будут, сразу же позвони мне».

Я убрала телефон. Мама у нас просто ракета.

Однако, когда я вернулась домой с хоккея, стало ясно – что-то стряслось. Перед крыльцом стояла мамина машина, а мама никогда не уходит с работы так рано.

В гостиной работал телевизор.

Лицо у мамы было пепельно-серым.

– Звонил куратор Хейли, – сдавленным голосом произнесла она. – Хейли сбежала с уроков и отправилась на какой-то музыкальный фестиваль. Там была стрельба.

Вечер прошел как в тумане: рос список погибших, ведущие новостных каналов выразительным тоном зачитывали заявления, выложенные стрелком в социальных сетях, снятые с квадрокоптера дрожащие кадры показывали объятых паникой людей, разбегающихся в разные стороны.

Надев очки, я бегло просмотрела виртуальное восстановление хода событий, в спешке подготовленное телекомпаниями. Кадры уже кишели аватарами со свечами, ведущими скорбное бдение. Подсвеченные контуры на земле показывали, где были обнаружены жертвы, а светящиеся дуги с быстро меняющимися цифрами изображали траектории пуль. Такое обилие информации – и так мало конкретных сведений.

Мы пытались звонить и отправляли сообщения. Ответа не было. «Должно быть, сел аккумулятор», – уверяли мы себя. Хейли вечно забывает заряжать телефон. Сеть наверняка перегружена звонками.

Нам позвонили в четыре утра. Никто в доме не спал.

– Да, это… Вы уверены? – Мамин голос оставался неестественно спокойным, словно ее жизнь… словно наши жизни не изменились навсегда. – Нет, мы прилетим сами. Спасибо.

Закончив разговор, мама повернулась к нам и сообщила страшную новость. После чего рухнула на диван и закрыла лицо руками.

Услышав странный звук, я оглянулась и впервые в жизни увидела, как плачет папа.

«Я упустила последний шанс сказать сестре, как люблю ее. Надо было ей ответить».


ГРЕГГ ФОРТ

Я не могу показать вам фотографии Хейли: у меня их просто нет. Не важно – у вас и так уже достаточно фотографий моей дочери.

В отличие от Эбигейл, я редко фотографировал и снимал видео, не говоря уж про голограммы с квадрокоптеров и погружения в виртуальную реальность. У меня нет чутья готовиться к непредвиденному, нет дисциплины документировать важные моменты в жизни, нет умения правильно строить кадр. Однако все эти причины – не главные.

Мой отец, фотограф-любитель, гордился тем, что сам проявлял пленку и печатал снимки. Если бы вы пролистали пыльные альбомы, хранящиеся на чердаке, вы бы увидели множество постановочных фотографий, на которых я и мои сестры натянуто улыбаемся в объектив. Присмотритесь к снимкам моей сестры Сары. Обратите внимание, как она все время чуть отворачивается от фотоаппарата – так, что ее правая щека не видна.

Когда Саре было пять лет, она взобралась на табурет и опрокинула на себя кастрюлю с кипящей водой. Отец должен был следить за ней, но он отвлекся, споря по телефону с коллегой. Когда все закончилось, у Сары остался след из ожогов от правой щеки до бедра, похожий на реку застывшей лавы.

Вы не найдете в этих альбомах записей о шумных скандалах с криками между моими родителями, неуклюжего молчания, наступавшего за столом всякий раз, когда мать натыкалась на слово «красивая», того, как отец избегал смотреть Саре в глаза.

На тех немногих фотографиях, где лицо Сары видно полностью, ожогов нет – они тщательно заретушированы. Отец просто делал это, а остальные пристыженно молчали.

Хоть я терпеть не могу фотографии и прочие семейные реликвии, от них никуда не деться. Их показывают сослуживцы и родственники, и тебе не остается ничего другого, кроме как разглядывать их и кивать. Я вижу, какие усилия предпринимают изготовители устройств для запечатления воспоминаний, для того чтобы результат их работы был лучше жизни. Краски более сочные, из теней проступают детали, фильтры помогают создать любое желаемое настроение. Тебе ничего не нужно делать: телефон выбирает кадр так, что можно вообразить путешествие во времени; мгновение выбирается идеальное – когда все улыбаются. Кожа разглаживается, поры и прочие мелкие дефекты стираются. То, на что у моего отца уходил целый день, сейчас делается в одно мгновение, и гораздо лучше.

Неужели те, кто делает такие фотографии, считает их действительностью? Или цифровые изображения заняли место действительности у них в памяти? Вспоминая запечатленный момент, они восстанавливают то, что видели, или то, что состряпал для них фотоаппарат?


ЭБИГЕЙЛ ФОРТ

Во время перелета в Калифорнию, пока Грегг дремал, а Эмили смотрела в иллюминатор, я надела очки и погрузилась в альбомы с фотографиями Хейли. Я никак не думала, что займусь этим до того, как стану дряхлой развалиной, не способной запоминать новые впечатления. Ярость должна была прийти позже. Горе не оставило места для других чувств.

Фотоаппаратом, телефоном, квадрокоптером с видеокамерой всегда заведовала я. Я составляла ежегодные альбомы, монтировала видео с лучшими моментами отпуска, делала анимационные рождественские карточки, суммирующие достижения семьи за прошедший год.

Грегг и девочки ублажали мою прихоть, порой неохотно. Я никогда не сомневалась в том, что рано или поздно они примут мою точку зрения.

– Фотографии очень важны, – не переставала повторять я. – Человеческий мозг полон изъянов, со временем он становится похож на решето. Без фотографий многое из того, что мы хотим помнить, было бы забыто.

Пролетая через всю страну, я всхлипывала, переживая заново жизнь своего старшего ребенка.


ГРЕГГ ФОРТ

В чем-то Эбигейл была права.

Часто, очень часто я жалел о том, что у меня нет образов, которые помогли бы мне вспомнить. Я не могу представить точные черты лица Хейли в шесть месяцев, не могу восстановить ее костюм на День всех святых, когда ей было пять лет. Я даже не помню, какого точно оттенка синего цвета было платье, в котором она ходила на школьный выпускной вечер.

И, если учесть то, что произошло позже, ее фотографии для меня недоступны.

Я утешаю себя вот какой мыслью: как фотография или видео может запечатлеть родственную близость, непередаваемую субъективную перспективу и настроение моих глаз, эмоциональное содержание каждого мгновения, когда я чувствовал невозможную красоту души своего ребенка? Я не хочу, чтобы цифровые изображения, эрзац-отражения электронного взгляда, многократно отфильтрованные искусственным интеллектом, портили то, что я помню о нашей дочери.

Когда я думаю о Хейли, мне на ум приходит цепочка разрозненных воспоминаний.

Малышка, впервые обхватившая своими пальчиками мой большой палец; крохотная девочка, ползущая на четвереньках по полу, раздвигая, подобно ледоколу, кубики с буквами алфавита; четырехлетняя девчушка, протягивающая мне пакет с одноразовыми носовыми платками, – я дрожу от озноба, а она кладет свою холодную ладошку на мой горячий лоб.

Восьмилетняя Хейли дергает за веревочку, запуская сделанную из бутылки с газировкой ракету. Пенистая вода обливает нас с ног до головы, а она со смехом кричит: «Я стану первой балериной, которая станцует на Марсе!»

Девятилетняя Хейли заявляет мне, что больше не хочет, чтобы я читал ей перед сном. Мое сердце стискивает боль неминуемого взросления ребенка, а она смягчает свой удар, добавляя: «Может быть, когда-нибудь я тебе почитаю».

Десятилетняя Хейли упорно стоит на своем, поддержанная сестрой, и строго отчитывает нас с Эбигейл: «Я не верну вам ваши телефоны до тех пор, пока вы не дадите письменное обязательство впредь не пользоваться ими во время обеда!»

Пятнадцатилетняя Хейли резко жмет на тормоза, вызывая самый громкий визг покрышек, какой я когда-либо слышал; я сижу рядом, до боли стиснув побелевшие кулаки. «Пап, у тебя такой вид, как у меня на том аттракционе». Голос тщательно модулированный, небрежный. Она выставила передо мной руку, словно могла меня защитить, точно так же, как делал я с ней сотни раз.

И так далее, и так далее – выжимки из шести тысяч восьмисот семидесяти четырех дней, которые мы прожили вместе, подобно сломанным светящимся ракушкам, оставшимся на берегу, после того как схлынула волна повседневной жизни.

Когда мы прилетели в Калифорнию, Эбигейл попросила меня взглянуть на тело – я не смог.

Наверное, кто-то может сказать, что нет никакой разницы между тем, как мой отец пытался стереть шрамы своих ошибок в фотолаборатории, и моим отказом взглянуть на тело ребенка, которого я не смог защитить. У меня в голове крутились тысячи «я мог бы»… Я мог бы настоять на том, чтобы Хейли поступила в колледж рядом с домом; я мог бы отправить ее на курсы выживания в чрезвычайной ситуации; я мог бы настоять на том, чтобы она постоянно носила бронежилет. Выросло целое поколение тех, кто знает, как себя вести в том случае, если убийца-одиночка откроет стрельбу, так почему же я не сделал больше? Наверное, я никогда не понимал своего отца, не сочувствовал его ущербному, трусливому сердцу, пропитанному насквозь чувством вины, – до гибели Хейли.

Но в конечном счете я не захотел смотреть на ее тело, потому что стремился сохранить единственное, что осталось от нее: свои воспоминания.

Если бы я увидел ее тело, зазубренный кратер выходного пулевого отверстия, застывшие лавовые потоки спекшейся крови, обугленные края разорванной одежды, этот образ неминуемо затмил бы все то, что было прежде, одним мощным взрывом сжег бы дотла воспоминания о моей дочери, моем ребенке, оставив после себя только ненависть и отчаяние. Нет, безжизненное тело не имело ничего общего с Хейли, с ребенком, которого я хотел помнить. Я не мог допустить, чтобы одно мгновение стерло все существование Хейли, как не мог допустить, чтобы какие-то транзисторы и микросхемы управляли моей памятью.

Поэтому Эбигейл подошла одна, подняла простыню и долго смотрела на изуродованное, безжизненное тело Хейли. И еще она сделала фотографии. «Это я тоже хочу запомнить, – пробормотала она. – Нельзя отворачиваться от своего ребенка в минуты его страданий, после того как ты не смог ему помочь».


ЭБИГЕЙЛ ФОРТ

Они подошли ко мне, когда мы еще были в Калифорнии.

Я онемела от боли. У меня в мыслях крутились вопросы, заданные тысячами уст. Почему этому человеку позволили собрать такой арсенал? Почему никто не остановил его, несмотря на все тревожные признаки? Что я могла сделать – должна была сделать – по-другому, чтобы спасти своего ребенка?

– Кое-что сделать вы можете, – сказали они мне. – Давайте будем работать вместе над тем, чтобы увековечить память Хейли и добиться реальных перемен.

Многие называли меня наивной или еще хуже. На что я надеялась? После того как я десятилетиями видела, как подобный сценарий завершается только мыслями и молитвами, с какой стати я вдруг решила, что сейчас все будет иначе? Воистину, это было самое настоящее безумие.

Возможно, кого-то цинизм делает неуязвимым и сильным. Но далеко не все такие. Во мраке горя человек готов ухватиться за самый слабый лучик надежды.

– Политика изжила свое, – говорили мне. – Кажется, чаша терпения переполнена: после смерти маленьких детей, после смерти молодоженов, после смерти матерей, пытавшихся защитить своих младенцев, – власти должны были бы что-то сделать. Однако этого так и не происходит. Логика и сила убеждения перестали быть действенными, поэтому мы должны разбудить чувства. Давайте сосредоточимся на истории Хейли, вместо того чтобы позволить средствам массовой информации направлять низменное любопытство широкой публики на личность убийцы.

Я робко пыталась возразить, что такое уже делали. Едва ли можно считать прием «поставить в центр жертву» нестандартным политическим ходом. Вы хотите сделать так, чтобы моя дочь перестала быть просто цифрой, статистикой, еще одной безликой фамилией в списке погибших. Вы полагаете, что, когда люди столкнутся с реальными, из плоти и крови, последствиями своей бездеятельности и нерешительности, что-то изменится. Однако в прошлом это не работало, и сейчас тоже не будет работать.

– Это не так, – настаивали они. – Мы предлагаем принципиально новый алгоритм.

Они попытались объяснить мне свой замысел, но я ничего не поняла в деталях машинного обучения, сверхточных нейронных сетях и моделях обратной связи в биологических объектах. Первоначально этот алгоритм возник в индустрии развлечений, где он сначала использовался для оценки фильмов и прогноза их кассовых сборов, а впоследствии стал применяться и в процессе их создания. Похожие методы используются в приложениях, которые занимаются всем, от дизайна продукции до составления речей политиков, – во всех областях, где большое место занимает эмоциональная составляющая. Чувства – это биологическое явление, а не какие-то таинственные излучения, поэтому возможно исследование тенденций и образцов с целью определения стимулов, обладающих наибольшим воздействием. Алгоритм должен был создать визуальное повествование о жизни Хейли и превратить ее в таран, призванный разбить вдребезги затвердевшую оболочку цинизма, побудить зрителя к действию, устыдить его за благодушие и иждивенчество.

Я сказала, что эта идея кажется мне абсурдной. Ну как электроника может узнать мою дочь лучше меня? Как машина сможет расшевелить сердца, когда это не по силам реальным людям?

– Разве вы, – спросили они у меня, – не доверяете искусственному интеллекту фотоаппарата создать лучший снимок, когда делаете фотографию? Разве не предоставляете искусственному интеллекту выбрать самые интересные кадры и улучшить их с помощью нужных фильтров, создающих настроение, когда разбираетесь в том, что заснял беспилотник? То, что предлагаем мы, в миллион раз сильнее.

Я передала им семейные архивы: фото, видео, сканы, съемку с беспилотников, звукозаписи, иммерсиограммы. Я доверила им своего ребенка.

Я не кинокритик и не знакома с терминами для технических приемов, которые они использовали. Результат, рассказанный членами нашей семьи, предназначавшийся только друг для друга, а не для широкой аудитории посторонних людей, получился непохожим на все те фильмы и иммерсии в виртуальную реальность, которые я когда-либо видела. Сюжета нет, если не считать показ одной-единственной жизни; нет программы, если не обращать внимания на чистое любопытство, сострадание, стремление ребенка обнять вселенную, стать кем-то. Жизнь была замечательной, она любила и заслуживала быть любимой – до того мгновения, когда ее жизнь резко и жестоко оборвали.

«Хейли заслуживает, чтобы ее помнили именно так, – заливаясь слезами, подумала я. – Такой вижу ее я, и такой ее должны видеть все».

Я дала им свое благословение.


САРА ФОРТ

В детстве мы с Греггом не были особо близки. Для родителей было важно, чтобы наша семья внешне выглядела успешной, независимо от того, что было на самом деле. Как следствие, Грегг проникся недоверием ко всем формам внешнего представления, в то время как я стала просто одержима ими.

Если не считать поздравлений с праздниками, мы с ним, став взрослыми, практически не общались и уж точно не откровенничали друг с другом. Я знала своих племянниц исключительно по тому, что выкладывала в социальные сети Эбигейл.

Полагаю, этим я пытаюсь оправдать себя за то, что не вмешалась раньше.

Когда Хейли погибла в Калифорнии, я послала Греггу контакты психологов, специализирующихся на работе с жертвами террористических актов, однако сама сознательно осталась в стороне, считая, что мое вмешательство в эту годину скорби было бы неуместным, учитывая, что я показала себя плохой теткой и плохой сестрой. Поэтому меня не было там, когда Эбигейл согласилась посвятить память Хейли делу борьбы за контроль над оружием.

Хотя на страничке моей компании указано, что я занимаюсь изучением общения в интернете, основной объем анализируемых мною данных – это видео. Я разрабатываю защиту от тех, кто троллит в сетях.


ЭМИЛИ ФОРТ

Я много раз смотрела то видео про Хейли.

Избежать этого было невозможно. Есть иммерсионный вариант, в котором можно зайти в комнату Хейли и прочитать записи, сделанные ее аккуратным почерком, посмотреть висящие на стенах плакаты. Есть низкокачественный вариант, предназначенный для ограниченных объемов данных, где размытая зернистая картинка изображает жизнь Хейли в старомодном, мечтательном ключе. Все пересылали друг другу это видео, подтверждая этим, что они хорошие, что они сочувствуют жертвам. Выделить, скопировать, добавить картинку с горящей свечой, отправить.

Воздействие было сильным. Я плакала много раз. Перед моими очками бесконечными поминками мелькали комментарии с выражением сочувствия и солидарности. Родственники жертв других терактов, окрыленные возрожденной надеждой, заявляли о своей поддержке.

Однако Хейли из того видео казалась мне совершенно незнакомым человеком. Вроде бы все детали были правдой, но выглядели они ложью.

Учителя и одноклассники любили Хейли, но была в классе одна девочка, которая при появлении моей сестры съеживалась. Однажды Хейли вернулась домой пьяная в стельку; в другой раз она стащила у меня деньги и врала, будто она ни при чем, до тех пор пока я не нашла их у нее в сумочке. Хейли умела манипулировать людьми и не стеснялась делать это. Она была преданной, мужественной и доброй, но могла также быть безалаберной, мелочной и жестокой. Я любила Хейли, потому что она была живым человеком, но девушка из фильма была чем-то бо́льшим – и в то же время чем-то меньшим.

Я держала свои эмоции при себе. Из чувства вины.

Мама неудержимо двигалась вперед, в то время как мы с папой держались сзади, оглушенные. Какое-то недолгое время казалось, будто ситуация в корне изменилась. Перед Капитолием и Белым домом собирались многолюдные митинги. Выступали ораторы, толпа скандировала имя Хейли. Маму пригласили на популярное ток-шоу. После того как средства массовой информации сообщили о том, что мама ушла с работы ради того, чтобы посвятить себя кампании, анонимный фонд начал сбор денег для нашей семьи.

А затем начался троллинг.

Поток писем на электронную почту, сообщения, грязная ругань в соцсети. Нас с мамой называли продажными шлюхами, наемными актрисами, наживающимися на горе. Незнакомые люди присылали нам длиннющие тексты, разъясняя все те моменты, где папа был неправ и вел себя не по-мужски.

Хейли жива-здорова, заверяли нас. На самом деле она живет на китайском острове Санья на те миллионы, которые ей заплатили ООН и ее приспешники в американском правительстве за то, чтобы она притворилась, будто ее убили. Ее приятель (который также «естественно, не погиб» при стрельбе), на самом деле по национальности китаец, и это можно расценивать как доказательство связи.

Видео с Хейли разбирали по кадрам с целью найти следы монтажа и цифрового редактирования. Цитировались анонимные одноклассники, называвшие ее хронической лгуньей, обманщицей, любительницей театральных эффектов.

По Сети начали распространяться короткие вырезки из видео, перемежающиеся «разоблачительными» вставками. Кто-то с помощью специальных программ состряпал видеоклипы, в которых Хейли проповедовала ненависть и цитировала Гитлера и Сталина, хихикая и маша рукой перед камерой.

Я удалила все свои аккаунты и не выходила из дома, не находя в себе сил встать с кровати. Родители меня не трогали – им самим приходилось вести тяжелые сражения.


САРА ФОРТ

За десятилетия цифровой эры искусство троллинга, эволюционируя, заполнило все ниши, раздвинув границы как технологий, так и приличий.

Со стороны я наблюдала за тем, как тролли роятся вокруг семьи моего брата, разобщенные, но объединенные бесцельной злобой, низменным злорадством.

Теории заговоров переплетались с откровенной фальшивкой, выдавая мемы, в которых сострадание выворачивалось наизнанку, глубокая боль превращалась в хохмочки.

«Мамочка, на пляжах в аду так жарко!»

«Мне нравятся эти новые дырки в моем теле!»

Поисковые системы в ответ на запрос имени Хейли начали выдавать ссылки на порносайты. Программы изучения предпочтений в интернете, управляемые искусственным интеллектом, откликнулись автоматически сгенерированными фильмами и иммерсиями в виртуальную реальность с участием моей племянницы. Алгоритмы брали имеющиеся в открытом доступе кадры с Хейли и гладко вплетали ее лицо, тело и голос в оголтелую порнуху.

Новостные средства массовой информации откликались на происходящее гневно (возможно, даже искренне). Эти публикации порождали новые поиски, что, в свою очередь, приводило к генерации нового контента.

Мой долг как исследователя – оставаться непредвзятой, изучать явление с клинической отрешенностью. Упрощенный подход заключается в том, чтобы считать троллей политически мотивированными – только не в том смысле, в каком этот термин используется обычно. Хотя ярые сторонники Второй поправки[19] и способствовали распространению мемов, у самих авторов редко имелись вообще какие-либо политические взгляды. Пристанищем этих навозных жуков интернета являются всевозможные анархистские сайты, возникшие на волне войн по борьбе с инакомыслием прошедшего десятилетия. Получая наслаждение от нарушения запретов и беззакония, тролли не имеют общих интересов помимо того, чтобы говорить то, что нельзя говорить, издеваться над искренностью, играть с тем, что остальные считают запретным. Погрязнув в эпатажном и низком, они оскверняют и в то же время определяют установленные средствами массовой информации социальные связи общества.

Однако как человек я не могла спокойно смотреть на то, что делали с образом Хейли. Я связалась со своим братом.

– Давай я вам помогу.

Машинное обучение дало нам возможность предсказывать с достаточно большой точностью, кто станет жертвой нападок, ведь на самом деле тролли далеко не такие непредсказуемые, какими пытаются себя представить. Моя компания и другие крупные социальные медиаплатформы остро сознают, что им нужно аккуратно идти по узкой тропинке между регулированием пользовательского контента и холодной отрешенностью: именно этот показатель в наибольшей степени влияет на рыночную стоимость акций и тем самым является определяющим при принятии решений. Агрессивное вмешательство, особенно когда оно опирается на суждения, принимаемые человеком, подвергается критике со всех сторон, и всем компаниям приходится сталкиваться с обвинениями в цензуре. В конечном счете все подняли руки и отложили в сторону мудреные руководства по регулированию контента. У них нет ни умения, ни желания становиться арбитрами истины и порядочности для общества в целом. Как можно требовать от них решить проблему, с которой не могут справиться даже органы демократии?

Постепенно большинство компаний пришли к одному и тому же решению. Вместо того чтобы сосредоточиваться на оценке поведения ораторов, они потратили значительные силы на то, чтобы дать слушателям возможность самим ограждать себя. Алгоритмическое отделение законной (хотя и страстной) политической речи от целенаправленной травли любого человека является практически неразрешимой проблемой: контент, который одни провозглашают высказыванием правды властям предержащим, другие осуждают как выходящий за рамки. Значительно проще построить для блокировки контента, который не хочет видеть конкретный пользователь, индивидуально настроенную нейросеть и обучить этому ее.

Новые защитные нейросети, представляемые на рынке как «доспехи», отслеживают эмоциональную реакцию каждого пользователя на полученный контент. Способные действовать в областях текстовой, аудио- и видеоинформации, а также искусственной и виртуальной реальности, «доспехи» самообучаются распознавать контент, вызывающий у пользователя сильную негативную реакцию, и отсеивать его, оставляя лишь нейтральный фон. По мере широкого распространения смешанной реальности и иммерсии лучшим способом использования «доспехов» становится ношение очков дополненной реальности, фильтрующих все источники зрительного восприятия. Троллинг, подобно вирусам и «червям» в прошлом, является проблемой технической – и вот теперь мы можем предложить техническое решение.

Для того чтобы получить самую надежную защиту, максимально учитывающую особенности конкретного пользователя, необходимо платить деньги. Социальные сети, которые также настраивают свои «доспехи», утверждают, что это позволяет им уйти от контроля за контентом, снимает с повестки дня необходимость решать, что неприемлемо на площадях виртуальных городов, освобождает всех от колпака цензуры в духе Большого Брата. И то, что идеалы этого заявления в поддержку свободы слова совпадают со стремлением извлекать максимальную прибыль, является чем-то само собой разумеющимся.

Я отправила брату и его семье лучшие, самые совершенные «доспехи», какие только можно купить.


ЭБИГЕЙЛ ФОРТ

Представьте себя на моем месте. Тело вашей дочери с помощью цифровых технологий встроено в откровенную порнографию, ее голос произносит слова ненависти, ее облик искажен немыслимой жестокостью. И все это произошло по вашей вине, вследствие того что вы не отдавали себе отчета в том, каким порочным может быть человеческое сердце. Могли бы вы остановиться? Могли бы остаться в стороне?

«Доспехи» сдерживали самое ужасное, а я продолжала выкладывать посты, поднимая свой голос против неудержимого потока лжи.

Предположение о том, что Хейли якобы не умерла, что она актриса, участвовавшая в правительственном заговоре, направленном на запрещение оружия, казалось настолько нелепым, что вроде бы даже не заслуживало ответа. Однако после того как мои «доспехи» начали фильтровать новостные сайты, оставляя на страницах пустые места, я поняла, что ложь спровоцировала серьезный конфликт. Уважаемые журналисты стали требовать от меня отчеты о том, как я потратила собранные для нас деньги, – и это при том, что мы не получили ни цента! Весь мир сошел с ума.

Я выложила фотографии тела Хейли, полагая, что в этом мире осталась хоть толика порядочности. Определенно, никто не станет оспаривать такие наглядные доказательства?

Стало только хуже.

Для безликой оравы интернета это превратилось в игру: посмотреть, кому удастся преодолеть мои «доспехи», кто сможет вонзить мне в глаз отравленное видео, которое заставит меня вздрогнуть и отшатнуться.

Тролли присылали мне сообщения якобы от других родителей, потерявших своих детей при терактах, а когда я заносила их в «белый» список, выплескивали на меня мерзкие видео. Они присылали мне ролики, посвященные памяти Хейли, которые, после того как их пропускали «доспехи», трансформировались в отвратительное порно. Они собирали деньги и нанимали курьеров и квадрокоптеры службы доставки, чтобы расставлять рядом с нашим домом доверительные маркеры, окружая меня порожденными дополненной реальностью призраками Хейли, корчащимися, хихикающими, стонущими, кричащими, ругающимися, издевающимися.

Хуже всего то, что они оживили изображения окровавленного тела Хейли под аккомпанемент бойкой музыки. Ее смерть стала смешным трендом, подобно «Песенке Хомяка»[20] моей молодости.


ГРЕГГ ФОРТ

Порой я гадаю, правильно ли мы понимаем, что такое свобода. Мы ценим «свободу что-то делать» гораздо больше «свободы от чего-то». Люди должны иметь свободу владеть оружием, поэтому единственное решение в том, чтобы учить детей прятаться в шкафах и носить в ранцах пуленепробиваемые пластины. Люди должны иметь свободу говорить и выкладывать в интернет все, что им вздумается, поэтому единственное решение в том, чтобы посоветовать их жертвам надевать «доспехи».

Эбигейл просто решила делать так, а мы с Эмили просто последовали за ней. Слишком поздно я стал упрашивать, умолять ее остановиться, отступиться. Мы могли бы продать наш дом и перебраться куда-нибудь подальше от соблазна схлестнуться в схватке с остальным человечеством, подальше от океана ненависти, в котором тонули.

Однако предложенные Сарой «доспехи» вселили в Эбигейл ложное ощущение безопасности, подтолкнули ее удвоить свои усилия в борьбе с троллями. «Я должна сражаться за свою дочь! – кричала она мне. – Я не могу допустить, чтобы ее память оскверняли!»

По мере того как тролли усиливали свой натиск, Сара присылала все новые и новые заплаты для «доспехов». Она добавляла такие слои, как «дополнительные средства борьбы», «самомодифицирующие распознаватели кодов» и «автовосстановители изображений».

Снова и снова «доспехи» держались какое-то недолгое время, после чего тролли находили способы их преодолеть. Свободный доступ к искусственному интеллекту означал, что им были известны все технологии, которыми пользовалась Сара, и у них имелись машины, которые также могли обучаться и настраиваться.

Эбигейл не желала меня слышать. Она оставалась глуха к моим мольбам; быть может, ее «доспехи» научились видеть во мне лишь еще один злобный голос, который нужно было заглушить.


ЭМИЛИ ФОРТ

Однажды мама в панике прибежала ко мне.

– Я не знаю, где она! Я ее не вижу!

Она не разговаривала со мной несколько дней, одержимая проектом, в который превратилась Хейли. Мне потребовалось какое-то время, чтобы понять, что она имела в виду. Я села вместе с ней за компьютер.

Мама ввела адрес мемориального видео Хейли, которое просматривала по несколько раз в день, чтобы набраться сил.

– Его там нет! – воскликнула она.

Мама открыла в облаке наш семейный архив.

– Где фотографии Хейли? – спросила она. – Вместо них одни крестики!

Мама показала мне свой телефон, свой планшет, внешний накопитель с резервными копиями.

– Нигде ничего нет! Ничего! Нас взломали хакеры? – Ее руки беспомощно трепетали перед грудью, словно крылья пойманной птицы. – Она просто исчезла!

Не говоря ни слова, я подошла к шкафу и достала альбом со старыми фотографиями. Раскрыв его, я нашла семейный снимок, на котором Хейли было десять лет, а мне – восемь.

Я показала его маме.

Еще один сдавленный крик. Дрожащие мамины пальцы стучали по лицу Хейли на фотографии, ища то, чего там не было.

Я поняла. Мое сердце наполнилось болью, жалостью, поглотившей любовь. Я мягко сняла с маминого лица очки.

Она уставилась на фотографию.

– Ты ее нашла! – всхлипнув, стиснула меня в объятиях мама. – О, ты ее нашла!

Мне показалось, будто меня обнял чужой человек. Или это я сама стала для мамы чужой.

Тетя Сара объяснила, что тролли проводили свои атаки очень тщательно. Шаг за шагом они обучили «доспехи» моей матери воспринимать «Хейли» как источник горя.

Однако у нас дома произошло и другое обучение. Родители теперь обращали на меня внимание только тогда, когда я делала что-то, связанное с Хейли. Казалось, они больше не видели меня, будто стерта была именно я, а не сестра.

Моя скорбь стала черной, гнойной. Ну как я могла соперничать с призраком? С идеальной дочерью, которая была потеряна даже не один раз, а дважды? С жертвой, требующей постоянного покаяния? Мне было жутко от подобных мыслей, однако остановиться я не могла.

Мы тонули под чувством своей вины, каждый поодиночке.


ГРЕГГ ФОРТ

Я винил во всем Эбигейл. Мне стыдно это признать, но было именно так.

Мы кричали друг на друга и били посуду, воспроизводя полузабытые ссоры между моими родителями, когда я был маленьким. Терзаемые чудовищами, мы сами превращались в чудовищ.

Убийца отнял у Хейли жизнь, а Эбигейл принесла ее образ в жертву бездонному аппетиту интернета. Из-за Эбигейл мои воспоминания о Хейли навсегда будут пропущены через ужасы, последовавшие за ее гибелью. Она привела в действие машину, которую собрали отдельные человеческие существа в один огромный коллективный искаженный взгляд, машину, которая перехватила память о моей дочери и перемолола ее в непрестанный кошмар.

Сломанные ракушки на берегу блестели ядом бушующей пучины.

Конечно, это несправедливо, но все именно так.


«БЕССЕРДЕЧНЫЙ», САМОЗВАНЫЙ ТРОЛЛЬ

Я никак не могу доказать, что я тот, кем себя называю, или хотя бы что делаю то, о чем говорю. Не существует реестра троллей, по которому можно было бы проверить мою личность, нет статьи в «Википедии» со ссылкой на проверенные источники.

Вы можете быть уверены хотя бы в том, что я не троллю вас прямо сейчас?

Я не стану раскрывать вам свой пол, расу или то, с кем я предпочитаю спать, поскольку эти детали не имеют отношения к тому, что я сделал[21]. Может быть, у меня десяток пистолетов. Может быть, я рьяный борец за контроль над оружием.

Я взялся за Фортов, потому что они это заслужили.

У РИП-троллинга[22] долгая и славная история, и нашей целью всегда была фальшь. Горе должно быть личным, сокровенным, скрытым. Разве вы не видите, как это ужасно, когда мать превращает свою погибшую дочь в символ, использует ее как политический инструмент? Жизнь у всех на виду – лживая жизнь. И каждый, кто встает на эту стезю, должен быть готов к последствиям.

Все те, кто посещал в интернете мемориал памяти этой девушки, кто присутствовал на виртуальных бдениях при свечах, приносил свои соболезнования, заявлял о том, что эта трагедия подтолкнула его к действиям, также виновны в лицемерии. Вы не задумывались об изобилии оружия, способного за одну минуту убить сотни человек, до того как вам в лицо не ткнули фото погибшей девушки? С вами что-то не так.

Ну а вы, журналисты, хуже всех. Вы зарабатываете деньги и получаете награды за то, что превращаете смерть в увлекательную историю, за то, что уговариваете оставшихся в живых всхлипывать перед объективами ваших камер, так как это привлекает рекламу, за то, что приглашаете своих читателей найти смысл в своей убогой жизни, смотря на чужие страдания. Мы, тролли, играем с образами мертвых, которым уже все равно, но вы, вонючие упыри, жиреете и богатеете, скармливая смерть живым. У ханжей самая грязная совесть: громче всех кричат о своих страданиях те, кто жаждет внимания.

Сейчас троллями являются все. Если вы хоть раз поставили «лайк» или переслали мем с пожеланиями плохого человеку, с которым никогда не встречались, если вы когда-либо находили возможным скалиться и брызгать ядом, потому что объект вашей злобы является «влиятельным», если вы хоть раз пытались заявить о своей добродетельности, примкнув к разъяренной толпе, если вы когда-либо заламывали руки и выражали озабоченность тем, что деньги, собранные для какой-то жертвы, следовало отдать какой-нибудь другой, менее «привилегированной», жертве, – я должен вас огорчить: вы тоже занимались троллингом.

Кто-то может сказать, что обилие тролльной риторики в нашей культуре действует разлагающе, что необходима защита, чтобы уравнять силы сторон в конфликте, в котором есть только один способ победить – стать равнодушным. Но разве вы не видите, какой неэтичной является защита? Она заставляет слабого возомнить себя сильным, превращает труса в обманутого героя, не имеющего никакого интереса в происходящем. Если вы действительно презираете троллинг, вам давно уже следовало понять, что от «доспехов» становится только хуже.

Превратив свое горе в оружие, Эбигейл Форт сама стала троллем, но только у нее это получилось отвратительно – она оказалась слабаком в доспехах. И нам пришлось завалить ее; и, как следствие, всех вас.


ЭБИГЕЙЛ ФОРТ

Жизнь вернулась в нормальное русло. Продажи бронежилетов, рассчитанных на детей, резко возросли. Многие компании стали предлагать школам курсы выживания в чрезвычайных ситуациях с практическими занятиями. Жизнь продолжалась.

Я удалила все свои аккаунты; я замолчала. Но для нашей семьи уже было поздно. Эмили ушла из дома, как только у нее появилась возможность; Грегг снял себе квартиру.

Оставшись одна в своем доме, сняв с глаз «доспехи», я попыталась разобрать старые фотографии и видео Хейли.

Каждый раз, просматривая видео ее шестой годовщины, я слышала в голове порнографические стоны; каждый раз, глядя на фотографии со школьного выпускного вечера, я видела гротескную анимацию, в которой ее окровавленный труп танцевал под звуки «Девочки просто хотят повеселиться»; каждый раз, листая старые альбомы в надежде найти какие-нибудь хорошие воспоминания, я подпрыгивала в кресле, представив себе созданный искусственной реальностью призрак с лицом, искаженным, как на картине «Крик» Мунка[23], который готов был наброситься на меня, хихикая: «Мамочка, этот новый пирсинг болит!»

Я кричала, я плакала, я искала помощи. Не помогали ни психологи, ни лекарства. Наконец в бессильной ярости я удалила все свои цифровые файлы, разорвала в клочья все фотографии, сломала висевшие на стенах рамки.

Тролли обучили меня – точно так же, как обучили мои «доспехи».

У меня больше нет ни одного изображения Хейли. Я не могу вспомнить, как она выглядела. Наконец я действительно полностью потеряла своего ребенка.

Ну разве можно меня простить после этого?

Загрузка...