Потому, что люблю

«Мама, мама! Страдаешь ведь ты, страдаешь!» То, что она лелеет в себе,— это не гордость, нет, это самое настоящее упрямство.

— «Демон сидящий», «Демон летящий», «Демон поверженный»... — тревожил Алексея голос экскурсовода. — В легендарном бунтаре, восставшем против самого бога, проклятом небесами, но не покорившемся, Лермонтов раскрыл свою мятежную душу, свою ненависть к порабощению личности, жажду подвига. В «Демоне» протест поэта переведен в морально-философский план — он приобретает черты символические, общечеловеческие. Именно это и оказывается близким Врубелю...

Алексей улыбнулся и тут же поймал на себе недоумевающий взгляд Виктории. Но не мог же он объяснить, почему улыбался! Вспомнилось, как однажды, в детстве, Надя сказала: «Моя мама говорила, что твоя мама ведьма, давай попросим ее покатать нас на метле!»

— Идея разлада человека с обществом, трагедия одиночки, не принимающего общества, но и не могущего жить вне его, постоянно мучила художника...

Алексей не мог оторвать взгляда от крылатого «Демона». Он сидел, обняв колени, и смотрел на цветущую долину, такой страдающий, такой по-человечески понятный, невольно сочувствуешь ему. Его тянет вниз, к людям, он устал от одиночества.

— «Какое горькое томление — жить для себя, скучать собой»,— процитировал вдруг Мажуга. Виктория улыбнулась ему.

— Так ты не забыл? — шепотом напомнил Алексею Женька. — После экскурсии — к Виктории. Она сказала, чтоб я сам шел, адрес в кармане. Один я нн за что...

Алексей кивнул.

Они решили пройтись пешком, чтобы не опередить Викторию. Женька радовался, не мог поверить, что все у него складывается гак хорошо, неожиданно хорошо. Виктория— первая девушка, которая сразу «сшибла его с ног», а перед глазами Алексея все еще стояли картины Врубеля. «Обязательно придем с Надей, обязательно, пока выставку не увезли».

— Ты заметил, что сам Демон, и одежда, и даже цветы как будто из мозаики составлены?

— А, брось! — отмахнулся Женька. — Я изучал ножки своей невесты. Влип, как щепка в асфальт...

— У Врубеля облака и те самоцветами кажутся... Будто вся жлзнь в каменном мире. Не знал, что Врубель такой... Еще раз пойду с Надей. И почитать о художнике хочется. Задел он меня...

— Хватит тебе бормотать! — Женька критически оглядел складки своих белых брюк, что-то там сбил щелчком. — Я на такое дело иду, а ты! Может, сегодня моя судьба решится, может, сразу и предложение сделаю: иыходи за меня, и все. >1 на всякий случай,—Женька похлопал себя по карману,— газетные вырезки прихватил, где про меня... Может, показать придется. Да за такую русалку умереть не жалко, не то что личную свободу потерять...

— Женя. — Алексей приостановился. — Ты ни разу о матери не вспомнил...

— Ее же нет! Она была... А теперь ничего от нее не осталось, это же не она, не человек, а то* что осталось... А может, уже ничего не осталось.

— Но ты какой-то...

— Не кричу вслух? А я не люблю кричать о таком! У меня все вот тут... — Он рез<о ударил себя кулаком в грудь. — Не хотел говорить, но раз ты начал... Снится она мне каждый день... Ласкает меня, жалеет, а я плачу, во сне плачу, утром подушка мокрая, не поверишь? Виноват перед ней, думал, она вечная... Не надо про нее, лучше б ты не начинал этого разговора, не трави душу! Я и так... сам себя травлю.

У двери квартиры, которую назвала Виктория, они остановились. Женька одернул пиджак, пригладил и без того тщательно причесанные волосы, поерзал плечами, спиной, будто чесался, и, робко глянув на Алексея, нажал кнопку звонка.

Дверь им открыл пожилой человек в халате.

— Нас Виктория пригласила,— сказал Женька и выступил вперед.— Адрес дала. Ее рукой написан. Вот...

— A-а, пожалуйста, она звонила, входите. — Человек в халате посторонился, пропуская их в переднюю. — Пожалуйста... Я сам хотел заглянуть в управление строительства. Этот дом, кажется, вы строили?

— Виктория позвонила? — спросил Женька.

— Да, да. Значит, мы имеем честь жить в доме, который вы для нас построили, верно?

— Вот именно! — весело подтвердил Женька. — Собственноручно! — Он поднял руки, потер ладони. — А теперь мы занимаемся новым кварталом застройки.

— Хорошо, хорошо, пожалуйста, сюда! — Хозяин квартиры толкнул дверь кухни.

Алексей вошел туда первым и ойкнул — ударился головой о притолоку.

— Ar;i! — весело откликнулся отец Виктории.— Есть одна шишка на голове бородатого строителя! Так вам и надо — не стройте для людей курятники! — Он заглянул в комнату, кого-то спросил: — С чего начнем?

В переднюю вышла полная женщина точно в таком же халате, как хозяин квартиры,— длинном, махровом, цветастом. Она кивнула пришедшим и пальцем ткнула в стену кухни над краном. Добросовестно начищенный кран насмешливо сверкал медью среди цементных нашлепок, побитого кафеля и потеков от краски.

— И это называется законченной работой? — спросил хозяин квартиры, заглядывая Женьке в лицо.— А паркет? Месяца не живем, а он повыскакивал уже, ремонт нужен. Что ж это вы так небрежно? Снаружи — дом как дом, а внутри? Сюда смотрите... — Он вошел в столовую, закрыл за собой двери, и через минуту все увидели, как из-под двери в прихожую пролезает книга толщиной в ладонь.

— При чем тут мы? — сконфузился Женька. — Наше дело фундаменты...

— Но вы же сами сказали, что дом этот строили именно вы!

— Мало ли чего мы строим! — огрызнулся Женька.— Основное наше дело — фундаменты.

— А где же виноватого искать? Нет, дорогие товарищи строители, тут и ваше наплевательское отношение к своим обязанностям, к людям, для которых вы строите свои «шедевры»!

— Вы так считаете? — многозначительно произнес Женька, и его глаза превратились в щелочки.

— Представьте.

— А кто стоял над нашей душой, торопил, кто ордер из рук вырывал и клялся самостоятельно подкрасить что-то, подправить, а? «Все сделаем, доделаем, только ордерок поскорее, пустите нас в новый дом!»

— Позвольте! — хозяин квартиры шагнул вперед.

— Не позволю! — Женька шагнул ему навстречу. Они оказались носом к носу.

— То есть как? — возмутился хозяин.

— А вот так! — отрезал Женька.

Алексей поспешил вмешаться:

— Погоди, Евгений, ты видишь, сколько тут недоделок, небрежность. Наспех сделано. Позовите, пожалуйста, Викторию.

— Викторию? — переспросил хозяин квартиры. — Она не живет здесь. Они с мужем остались в старой квартире, там тепло, три комнаты. У них двое ребятишек...

Женька вылетел на лестничную площадку, сбежал вниз и там уже набросился на Алексея:

— Ты чего его под защиту взял?! Ишь, барин какой! В бабский халат вырядился и ну права качать!

— А ты бы въехал в такую квартиру?

Женька не ответил.

— Молодец, Виктория,— сказал Алексей. — Заставила тебя расплатиться за вранье. Расхвастался: «Я строил! Собственноручно!» Зато ты теперь знаешь, как реагируют новоселы на «тяп-ляпы»!

— Вот стерва. На посмешище выставила... Как дурак оплеванный!

— Сам напросился. Я не хочу тебя учить, ты сам больше меня знаешь, я уже успел кое-чему у тебя научиться. Но если б каждый из нас, делая что-то для других, примерял сначала к себе...

— Катись ты знаешь куда со своей моралью! — оборвал Женька. — Меня спровоцировали! Я лопнуть готов от злости, а ты критиканством занялся! Первая такая баба попалась, холера, обкрутила вокруг пальца как собственную волосину. На что мне такая роскошная жизнь?

— Здорово тебя девушка проучила! Нашла способ, как навсегда отшить.

Вид у Женьки был смешной и жалкий, казалось, он вот-вот заплачет, как ребенок, у которого отняли новую игрушку.

Алексей протянул ему конфету.

Женька, не глядя, развернул ее, сунул в рот и тут же с чувством выплюнул себе под ноги, будто вместо конфеты ему перец подсунули.

— Ничего, нас не так-то просто из седла вышибить! У нас есть кое-что в запасе. Айда на почту!

— Что ты забыл там?

— Телеграмму Ладушке пошлю, пускай приедет. Женюсь! Хватит мне холостяковать. Я тебе рассказывал: в отпуске с одной Ладушкой познакомился, девчонка — что надо! Я, подлец, наобещал ей кучу восторгов... Русалка виновата — на глаза попалась, чтоб черти на сковороде в аду ее зажарили! Идем на почту, вызову Ладушку, женюсь с ходу, хватит бобыльничать! На что мне такая роскошная жизнь?! А русалка — хитрющая, чертовка, как она меня подвела, а? Адресок подсунула! — Женька засмеялся.

Глядя на него, засмеялся и Алексей.

Прохожие оборачивались на них в недоумении: два парня стояли на тротуаре, загораживая проход, и хохотали, держась за животы.

Г лава седьмая

Этот знаменательный день — бригада заканчивала сотый, юбилейный фундамент — начался с загадок: Ши-шигин явился на работу с подбитым глазам, и только Кузя Дудкин осмелился пошутить:

— Женька специально для юбилея фонарь подвесил.

Шншигин, к общему удивлению, не накинулся на

Дудкина, промолчал, он со свирепым видом смотрел на проходившего Подсолнуха и, ни слова не говоря, неожиданно ударил его кулаком — ткнул в зубы как боксер перчаткой. Алексей упал, но скорее от неожиданности, чем от боли. Крохотуля подскочил, хотел помочь, но Алексей отстранил его руку, поднялся сам и, размазывая по губам кровь, направился к прорабской коыторке.

— Опять доносить пошел! — крикнул Женька.

Алексей повернулся и, не отнимая ладони от разбитого носа, сказал:

— Ты как собака, которая лев на своей улице.

•— Что случилось? — недоумевал Крохотуля.

Женька отмахнулся:

— Ничего!

Кузя Дудкин хохотнул:

— Подсолнух наткнулся на случайно подставленный кулак, бывает.

— Я серьезно спрашиваю.

— Хватит! — оборвал Крохотулю Женька. — Забыли, какой сегодня день, нечего размениваться!

Подошел Мажуга:

— На твоих глазах парня с ног сбили, а ты, получается, не можешь узнать, в чем дело!

— Что это вы вдруг раскукарекались? Подсолнух заработал тычка — нафискалил прорабу насчет блоков, ОТК нашелся! А мне влепили по первое число! На что мне такая роскошная жизнь? Чего рты разинули? Забыли, какое сегодня число? Дел еще невпроворот!

Дела было действительно еше много. День тяжелый, особенно для Женьки: он дал слово, что бригада к концу смены закончит этот юбилейный фундамент. Предстоит встреча с начальником управления.

На стройплощадке происходило что-то похожее на суету в доме, где ждут высоких гостей: времени по-настоящему подготовиться к встрече нет, вот все рассовывается, распихивается по углам. Что гость увидит за прикрытой, к примеру, дверцей шкафа? Или в закрытом чемодане, или в глухом кухонном столе? Видно, что пол в квартире натерт, на столе белоснежная скатерть, кровать под праздничным покрывалом, а кто под кровать заглядывать станет?

Женька метеором носился по строительной площадке—то покрикивал, то подбадривал, а то так ругался, что даже видавшие виды рабочие посвистывали от изумления. Но из головы бригадира никак не уходила тревога о блоках. Из-за них он столкнулся с Подсолнухом; конечно, фундаментные блоки пришлось уложить сплошь, чтоб сдержать слово, в срок работу закончить; отверстия для водопровода не оставили, а это означало, что после придется пробивать их в бетоне при помощи компрессора бурильным молотком. От этого фундамент ослабляется, тут и непосвященный поймет.

Подсолнух взъелся:

«У тебя же на руках схема раскладки блоков! Что ж ты делаешь, бригадир!»

«Заткнись! — обозлился Женька. — Чего лезешь не в свое дело?»

«Как это не в свое?! Вижу, с тобой воевать по-другому придется, чтоб сразу оглушить, иначе до твоих мозгов не дойдет».

«Посмотрим, кто кого»,— угрожающе прошипел

Женька. Он не ожидал, что Хатунцев отправится к дяде Косте и выложит ему все.

Выложил!

И получил, что заработал. А вообще придется попросить Подсолнуха из бригады, потеря не больно велика.

К концу рабочего дня приехали начальник управления и директор завода железобетонных изделий.

Собрались у прораба в конторке. Женька и Алексей прошли мимо друг друга как два грузовика по узкой дороге: удивительно, как они не поцеловались бортами.

Женька перевязал свой подбитый глаз широким бинтом и поглубже надвинул кепку. С непривычки, разговаривая, он откидывал голову и выставлял вперед руки, словно отстранялся от того, с кем разговаривал, «в целях безопасности».

Алексей, злой, насупленный, пристроился на подоконнике. Все делали вид, будто ничего не произошло.

Начальник управления поздоровался с.каждым за руку и не сел за стол, как того ожидали и приготовили место, а занял стул в углу—так, чтоб всех было видно. Разговаривая, он наклонял голову и угрюмо смотрел по сторонам, будто выбирал, кого удобней боднуть.

Но голос у него был тихий, глуховатый. Он поздравил бригаду с выполнением социалистических обязательств и объявил благодарность от управления строительства.

Но приехал он не только затем, чтобы поздравить бригаду. Предстояло срочно расширить подстанцию, чтоб к Октябрьским праздникам дать свет в новый жилой квартал. Подстанция — это единственный выход,— в этом году уже не достать дефицитного кабеля.

Бригаде дается срочное задание: снести старую постройку, расчистить площадку для строительства. Но дело в том, что неподалеку проходит высоковольтная линия, то есть опора, работать из-за нее придется только вручную. Нужна осторожность, повышенное чувство ответственности.

— Уверен, не подведете, друзья!—закончил начальник управления.

— Можете не сомневаться! — опередив прораба, пообещал Женька. — Надо? Сделаем!

Перед уходом начальник управления спросил, есть ли у кого вопросы, замечания, пожелания.

Рабочие молчали. Все казалось ясным, а если и были какие-то вопросы, так их привыкли разрешать на участке, дома, так сказать, среди своих. Тут и поспорить можно, и высказаться без стеснения.

— Я бы хотел! — попросил Шишигин. — Разрешите?

Начальник управления кивнул:

— Пожалуйста.

И тут Женька напал на директора завода железобетонных изделий, вспомнил об отметках ОТК на бракованных деталях, о бетонных подушках, которыми завод стал частенько «наводнять» стройку, в то время как другой, не менее необходимый строительный материал выдается точно по аптечным рецептам. А сколько дорогих рабочих часов пропадает из-за проклятых простоев?

Заметив, что начальник управления слушает внимательно, с интересом, Женька стал еще пуще наскакивать на директора завода. £казал, что номер с засылкой бетонных подушек мог сойти ему раз, другой, а на третий — шалишь! Бригада передовая и никому не позволит ставить ей палки в колеса! Пусть товарищ директор не думает, что здесь простофили и не понимают, почему он штампует дорогостоящие детали! О своем плане радеет. А на других ему начихать. Как бы товарищ директор не прочихался!

Директор то посмеивался, то одобрительно кивал, то раскрывал рот в недоумении. А Женька грозился взяться и за тех, кто пляшет под указания директора,— бригада найдет средство борьбы против всяких махинаций-комбинаций.

— Люди, связанные одним делом, не имеют права не понимать друг друга! — на высокой ноте заключил Евгений. — Представьте, что вы работаете в швейпроме, вас завалили тканью, а нитки прислать забыли. Зачем мне такая роскошная жизнь? — Тут Женька обвел всех присутствующих прищуренным взглядом и добавил: — Наша бригада... наш участок... Мы посоветовались и решили... Вызываем завод железобетонных изделий на соцсоревнование!

Ни на участке, ни в бригаде об этом и разговора не было. Но все поняли, что предложение Шишигина высказано ко времени, и теперь завод, хочет не хочет, подумает, прежде тем заменять по своему усмотрению одни строительные детали другими.

Начальник управления остался доволен, похвалил Женьку:

— Молодец, товарищ Шишигин, молодец. Не зря считается, что бригадир — основная фигура строительства. Спасибо, товарищ Шишигин. Я не сомневаюсь, товарищи, что вашей бригаде нынче присвоят высокое звание. Заслужили!

Алексей громко кашлянул. В наступившей тишине это прозвучало как бы предостережением. Все повернули к Хатунцеву головы, ожидая чего-то, а Женька так посмотрел на него, что если бы взглядом можно было сжигать, от Алексея осталась бы жалкая горстка пепла.

— Извините, но мы еще не доросли до того, чтобы называться бригадой коммунистического труда,— зло, задиристо прозвучал голос Алексея,— кишка тонка! Один наш бригадир чего стоит! Конечно, если ценить человека только по производственным показателям...

Алексей шумно вздохнул.

— Наша бригада сплошь состоит из «временщиков»! — вызывающе продолжал он. — Что им за работу болеть? Кто в институт собирается, кто в армию. Уложили фундаментные блоки сплошь, и ладно —бурильный молоток выручит! Всем, конечно, лестно, чтоб в трудовой книжке значилось: член бригады коммунистического труда, светлое пятно в биографии. А на деле — все липа.

— Это не липа! — срывающимся голосом выкрикнул Женька. — Это — личные счеты! — Он сорвал с головы кепку, размотал бинт и повернулся лицом к начальнику управления, демонстрируя синяк. — Мне стыдно за Ха-тунцева, опозорил весь коллектив! Думаю, что товарищи меня поддержат.

— Чему Ваню не научили, тому Ивана не обучишь,—• тихо произнес Алексей, но его услышали все.

— Позор! — крикнул Сарычев. — Что это Хатунцев будто с цепи сорвался? Мало того, что драку затеял, так оговаривает тут всех.

— Такого еще не было,— поддержал Крохотуля,— чтобы вот так, всех в грязи обвалять...

— Ну и ну! — Начальник управления, качая головой, поднялся с табуретки. Лицо у него было непроницаемым. — До свидания, товарищи!

Он направился к двери. Матусов заспешил следом. Возле подоконника, где сидел Алексей, он приостановился, зачем-то снял и тут же надел очки, пробормотал:

— Подожди меня тут, Хагунцев. Я сейчас...

И пяти минут не прошло, как помещение опустело, люди проходили мимо Алексея как мимо ведра с краской.

Матусов никогда не отличался храбростью, а тут совсем скис, теперь начальство с него три шкуры спустит. Дернула же нелегкая Хатуицева за язык!

Начальник управления и Шишигин стояли у распахнутой дверцы «Жигулей»,— Женька и тут изловчился опередить прораба, что-то рассказывал начальнику, и тот смеялся. Умеет Шишигин контакты с людьми находить! Ловкач! Как же это ему не удалось обрубить сучки с Хатунцева?

Пожимая несмело протянутую руку Матусова, начальник управления сказал:

— Разберись-ка ты тут сам! Подкинули тебе информацию для размышления.

— Разберемся! — пообещал Шишигин. — Поможем. Сообща.

Когда машина ушла, малиново вильнув у поворота, бодрость покинула Женьку:

— Дядя Костя, что делать будем, а? Срамота! Сами понимаете, тут или я, или. он — другого не может быть.

— Ладно, ладно! — Матусов положил руку на Женькино плечо, похлопал легонько, успокаивая.— Увидим. Поезжай-ка ты домой, а с Хагунцеоым я сейчас потолкую. Нехорошо получилось...

Алексей забыто сидел на подоконнике. Когда вошел прораб, он вскочил:

— Дядя Костя, кажется, я наломал дров.

— Не наломал, а навалил... Кучу! Что ж ты, брат, при начальстве-то? Сам себе в морду плюнул.

— Не знаю, как все получилось,— понурился Алексей.— Вроде кто-то другой за меня высказался. Накипело! Душа у него гнилая, вот что обидно!

— Плевал я на его душу! — вырвалось у Матусо-ва. — Не душа план выполняет. Шишигин — талант, полгода всего исполняет обязанности бригадира, а работает как!

— Вот как?! — Лицо у Хатунцева стало таким же рыжим, как его борода и волосы. — Не думал, товарищ Матусов, что вы...

— Что я человек? И что живой пока?

Прораб устало присел на скамейку. Им легко размахивать руками! Отработал смену и скинул с себя заботу, как спецовку, до следующего дня о ней не вспомнит. А на прораба неприятности наваливаются одна за другой. До праздника — Дня строителя — рукой подать, а с планом — труба. Ритм производства как пульс у больного: за один прием не излечишь, не выровняешь, нужен полный курс... Участок выбился из месячного графика, и войти в него сейчас нет пока что никакой возможности. Месяц всегда начинается хорошо: на каждый день наряд бригаде — получай дневное задание. И к концу смены своими глазами видишь, что сделано, кем сколько заработано.

Так на же тебе! Поломался экскаватор — вовремя не починили. А тут пресловутые бетонные подушки, завезли их лишку, а из-за плит перекрытий бригада гуляла на простое. А ведь людям платить надо! Что им, здоровым парням, пятьдесят процентов тарифной ставки во время простоев? Вот и приходится прорабу хитрить, ловчить: то у постройкома просить разрешения на сверхурочные часы, то грешить, то воскресные дни прихватывать. Куда денешься? И рабочих рук мало, ой как мало! А такого, как Шишигин, днем с огнем не найти. Умеет опередить, обойти, заявить о себе. Вспомнилось, как он распинался перед корреспондентом газеты:

«Мы живем не для себя, для людей! Для счастья тех, кто живет рядом с нами. Твое — мое отжило свой иек, все наше, псе общее, братское. Я заверяю: все, что нам поручено, бригада с честью выполнит!»

Говорить он умеет.

А что такое Хатундев по сравнению с Шишигиным? Сырой материал. За такого, как Шишигин, каждый руками и ногами схватится. Умеет работать, когда захочет, умеет показать то, что делает,— товар лицом, как говорится.

Нет, такого Матусов терять не станет. Глупо терять. Сейчас надо с места в карьер браться за площадку для подстанции, слово начальнику лали, прямо с завтрашнего дня браться. Высоковольтная линия рядом, вот что опасно. Еще раз поговорить с Шишигиным, поосторожней чтоб разбирали старую постройку. Дать свет в новый квартал к Октябрьским дням — вот важная задача, а что два парня подрались...

— Горячий ты больно,— миролюбиво сказал Матусов, глядя на сникшего, как ему показалось, Хатунце-па. — Много ты еще не знаешь, специфика производства — вопрос тонкий и сложный, тут одним махом узел не разрубить.

— Тогда рубите его сами! А я ухожу, надоело все это видеть, барахтаешься, точно щенок в газике с водой, противно!

— Правильно,— облегченно вздохнул прораб.— Уходи. Напиши заявление. По собственному желанию...

— И напишу!

— Правильно,— улыбнулся Матусов. Вот и найден выход: уедет Хатунцев, некому будет воду баламутить. Главное сейчас — сделать план. Во что бы то ни стало сделать план. Что же касается звания бригады коммунистического труда... По-честному, так подождать надо. По в общем, подойдет время — видно будет. А Хатунцев не пропадет, найдет себе работу по душе, он парень молодой, горячий, потолкается среди людей, оботрется и перестанет после драки кулаками размахивать..,

Прораб встал, с доброй улыбкой протянул Алексею руку:

— Бывай! Ты еще молодой, все у тебя впереди, а заявление завтра принесешь. Не стоит откладывать.

Алексей или не заметил, или сделал вид, что не заметил протянутой руки прораба.

«Сопляк!» — беззлобно подумал Матусов.

Глава восьмая

Бригада, вооружившись кирками и лопатами, направилась расчищать площадку для строительства подстанции — надо было осторожно разобрать ветхий двухэтажный дом.

По деревянной лестнице с перилами, до блеска отшлифованными ладонями, Алексей поднялся на второй этаж. Пахло затхлостью. Казалось бы, с крыши любого дома можно взглянуть окрест, а тут ничего не видно. Старая постройка съежилась, сникла, и даже ее трубы словно застенчиво присели перед стоящими поодаль девятиэтажными красавцами.

— Эй, Дудка! — крикнул где-то за спиной Алексея Женька Шишигин. — Дыру на спине протрешь!

Кузя ловчился почесать себе спину черенком лопаты — держал ее закинутыми за спину руками и, вихляя задом, гримасничал.

Когда Женька окликнул его, Кузя уронил лопату и присел:

— Тю!

— Я тебя тюкну! — пообещал бригадир.

— Так я же по необходимости! Укусило что-то...

— Знаю я эту твою необхолимость: работать — лишь бы не работать.

— А я что? Пропотел весь!

— От лени потеешь, дождешься ты у меня!

За работой никто не заметил, как Дудкин куда-то' исчез. Алексей после вспоминал: Кузя просил у Сары-чева денег взаймы, но Иван молча сунул ему под нос фигу.

Кузя появился, когда бригада уже разобрала кры-шу,— раскачиваясь как лозинка на ветру, он запел:

Взял железную пилу.

Пойду яблоки копать.

Не поедешь ли, милаха,

Со мною сено боронить?..

— Опять, гад, набрался! — выругался Женька. — Что возьмешь с оглоеда?

Дудкин сумел все же забраться наверх, вытащил из кармана бутылку водки и, размахивая ею, крикнул:

— Выпьем за мое здоровье! И чтоб был...

Он не договорил, провалился, оставив после себя жиденькое облачко пыли. Окающего, припорошенного пылью, как мукой, с целехонькой бутылкой в руке, его нашли на куче опилок в подвале.

— Я живой?

— Раз треплешься, значит, ничего серьезного,— констатировал Женька.

Кузя, охая, ощупал свою грудь, голову, ноги:

— Кажется, все при мне. Цело...

— Жалко, что цело! Почему из-за тебя другие должны страдать? — возмутился Сарычев.

— Из-за меня? — Дудкин, прижимая бутылку к груди, повернулся на бок. — Разпе другие разбивались на производстве, а не я? Разве у других ни одной живой косточки не осталось? Скажите спасибо, что я живой! Ьригадир не обеспечил безопасность рабочему человеку...

Женька скрипнул зубами, но сдержался:

— Вот что, Дудка, если можешь, бери ноги в руки и мотай отсюда. А то действительно несчастный случай на производстве схлопочем. Из-за кого-то... На что мне такая роскошная жизнь! По-ше-л!

Алексей смотрел вслед уходившему Дудкину — он даже не отряхнулся. Опустился человек! Как он живет? С кем? Почему такой неухоженный и наглый? Надо бы сходить к нему домой, соседей порасспросить, но теперь уже поздно: Алексей подал заявление об увольнении, никому не сказал в бригаде ни слова, знает только прораб Матусов, он поставил резолюцию: «Не возражаю!»

«Все равно с Женькой мне не справиться, и уж если прораб посоветовал написать заявление...»

Жалко, что ребята изменились, чуть ли не бойкот ему объявили.

После работы Алексей заторопился домой. Надя еще ничего не знает, побоялся волновать ее преждевременно, а зря побоялся — ей ведь тоже надо время на расчет.

Возле автобусной остановки Алексей увидел сидевшего в кювете Кузю Дудкина.

— Ты что здесь делаешь?

— Думаю, как бы поменять местами эти столбы.

— Так менян, чего ждешь? Сидишь...

— А ты хотел, чтоб я лежал?

Сигареты, как всегда, торчали за ушами Дудкина: неужели они не выпали, когда он провалился? Приросли, что ли?

— Зачем ты сигареты за ушами держишь? Для красоты?

— У меня без них уши мерзнут.

— Давай без трепа: идти можешь?

Кузя поморщился, потер ногу.

— Видно, вывихнулась, стерва... Сгоряча пошел... и сел вот...

— Держись за меня. — Алексей помог Кузе встать. — Где ты живешь? Домой отвезу.

— Нужен ты мне!

— Брось!

— Ты после Женькиной оплеухи таким добрым стал?

Алексей не ответил, вышел на шоссе, дождался проходившего мимо такси, поднял руку.

Дудкин съежился на заднем сиденье. От него до того несло водкой и кислыми щами, что и шофер морщился.

Возле Кузиного дома, обнесенного забором с колючей проволокой, их встретил собачий лай.

— Свои, свои,— ласково сказал Кузя лохматой собаке и наклонился, позволив ей лизнуть свое лицо.— Соскучился,Дурко?

— Кто же это собаке такое оскорбительное имя дал?

— Он и есть Дурко. — Кузя снова наклонился, погладил собаку. Она взвизгнула, повиляла хвостом, потопталась лапами на животе хозяина. — Иди, хватит, хорошего понемножку. — Кузя повернулся к Алексею.— Зайдешь или как?

— Зайду.

Видно, Дудкин на это согласие не рассчитывал, скри-пил губы, но ничего не сказал.

Алексей потрогал трухлявый войлок на тяжелой иходной двери, похожей на спину старого плешивого медведя, и следом за хозяином вошел в дом. Навстречу ому выметнулся затхлый, сладковатый запах давно не проветриваемого помещения.

— Свежего воздуха боитесь?

— А ты к кому обращаешься? — засмеялся Дуд-кип. — Тут никого. Один живу.

— Весь дом занимаешь?

— Ну.

— По наследству досталось?

— Вдову заморил.

— С тобой поговоришь.

— А ты не говори.

Они вошли сначала в захламленную комнату с кро-и.-|гыо у окна, застланную не поймешь чем — то ли пен лопиком, то ли бывшим покрывалом, а затем в неожиданно чистую, светлую комнату. Здесь кровать была аккуратно заправлена, окно завешено чистой занавеской, в углу стояла этажерка с книгами.

— Кто здесь живет? — спросил Алексей. — Уверен, что не ты.

— Не я. Сдаю...

— Вот как?

— Держу для хорошего товарища... Понадобится этому товарищу с девушкой под крышей посидеть или... полежать...

— Шишигин? — догадался Алексей.

■— Тебе какое дело?

— Вот ты какой, оказывается?

— Какой это? — Кузя, прихрамывая, дошел до стула, сел. — Я не такой, а ты такой! Ну и катись к такой матери! Выматывайся, пока цел! Не серди мой кулак, Подсолнух!

«Не сумел я поговорить с ним как надо,— раскаивался, выйдя на улицу, Алексей. Пес долго облаивал его, метался по двору. — Надо было по-хорошему, а я...»

Алексей зашагал домой — предстоит трудное объяснение с Надей. Как она воспримет новость? Она привыкла к работе, полюбила свой завод, окружают ее хорошие люди, и с квартирой они устроились неплохо: Тася взяла их к себе — у них с бабушкой собственный дом, сад, небольшой огород, выделили им две комнаты с тамбуром, вход отдельный. Надя не нарадуется, и вот надо было случиться такому... Надя обидится и будет права. Они же не только муж и жена, но и друзья, а разве без совета друга можно что-то делать, тем более что вопрос касается и друга?

«Но если бы она не ждала ребенка, непременно сказал бы сразу. А вдруг на этот раз она не поймет меня?!»

И снова он ничего не сказал Наде, хотя по дороге твердо решил, что скажет. Не смог. А сам почти всю ночь не спал, мучился, не зная, правильно ли он поступил или неправильно. Возможно, сказал бы, если б жена не бросилась к нему навстречу с каким-то шитьем. «Распашонки и кофточки для новорожденных, оказывается, надо шить швом наружу!» Это ее веселило: «Это будто для куклы, смотри, мне на работе дали распашоп-ку, я распорола и по ней выкроила, смотри, Алеша, смешно, правда? Малюсенькая такая одежоночка!..» И радостная, оживленная, обняла его, засмеялась воркующе, беззаботно.

Любое слово, что могло вспугнуть ее радость, стало бы у него поперек горла.

А уезжать все-таки придется. Теперь бригада, надо думать, никакого почетного ззания не получит, а виноват в этом, считается, не кто иной, как Хатунцев: вынес сор из избы. Не простят ему этого, так что выхода другого нет — уезжать надо.

Алексей не жалел о том, что собрался с духом и сказал вслух правду при начальстве — это для всех полезно, все равно у кого-нибудь она вырвалась бы наружу, дело во времени, он просто поторопил это время.

А Надя спит, уткнувшись, по обыкновению, поссм з стенку, но за ночь она непременно не раз закинет за спи-ну руку, пошарит, ощупает его голову — тут ее Алешка, тут— и засопит спокойно.

С чего же завтра начать разговор об их отъезде? Откладывать нельзя, избежать тоже нельзя.

«Уснуть бы! Куда сон девался?!»

...В эту ночь и Кузя Дудкин, чего с ним в жизни не бывало и, казалось, быть не могло, глаз не сомкнул, не выходило из головы, как Женька вчера на Подсолнуха собак вешал! Собрал всех и понесся: «стукач», «подхалим», «хулиган»: ни за что ни про что в драку на меня полез — сами видите! — и тычет пальцем в свою блямбу под глазом. «Так что рвем с Хатунцевым бесповоротно, пускай смазывает пятки и улепетывает отсюда подальше!»

А все как в рот воды набрали. Молчал и он, Дудкин, хотя лучше всех знал, что никакой Подсолнух не хулиган: своими же глазами видел, как Женьке фонарь вешали и за что.

Куда теперь Алешка поедет?.. Сам бы пускай убирался на все четыре стороны, хоть он нисколько не хуже других, а вот Надя... Ребеночек у нее будет, как в такую жарищу переезжать? С родителями нелады, надо заново работу искать, с жильсм устраиваться, опять же Наде от врачей нельзя отрываться...

Не было еще с Кузей такого, чтоб он лежал и не спал: сна ни в одном глазу! Обычно он не всегда успевал раздеться, только к подушке приткнется — и уже точно наркоз ему под нос сунули — полное забвение — никаких сновидений, никаких неудобств, хотя после бока болят, от матраса,— вата в нем до того сбилась, что буграми стала, не матрас, а мешок с булыжником.

Если вмешаться в это дело и ребятам все рассказать, Женька узнает, рассвирепеет и, чего доброго, из бригады вытурит. А Кузе из бригады уходить невыгодно: тут он всех приучил к себе, его терпят, гонят только на словах, и никого у него нет, кроме этой бригады,— идет туда как домой.

Вот некстати нажил себе беспокойство!

Утром Дудкин нехотя поднялся (не любил над собой насилия, а тут сам себя за шкирку приподнял), натянул рубаху, намочил под умывальником ладонь, мазнул по глазам — сойдет! Поискал расческу — наволочка порвалась, пуху, видно, в голове набилось. Но куда эта паскудная расческа провалилась? Везде искал, осталось под кровать заглянуть. И там одна пыль, налипла на ладони, не сдуть, жирная.

Покопался в шкафчике на кухне, хоть бы сухарь завалялся! Вот что означает одному жить.

«Если б я ожениться захотел, кто за меня пойдет, красавчика писаного? А то попадется жадная, горластая... Нет, одному спокойней».

Позевывая, Кузя вышел во двор. И тут к нему Дурко бросился. Ни за что не пошел бы в магазин в такую рань, водкой еще не торгуют, так из-за Дурка надо. Помрет псина от голода!

На улице первое, что увидел,— это поставленные за ночь, что ли (вчера их не было!), три автомата с газированной водой. За свою жизнь Кузя ни разу не пил газировки, нормальные люди пьют водку, а не воду, за которую к тому ж надо платить.

Но автоматы — три голубых богатыря, стоящих плечом к плечу, манили его к себе. Кузя потряс карман, зазвенел мелочью, бросил в щелку три копейки, там что-то зашипело, фыркнуло, но вода не пошла. Тогда Кузя, оглянувшись, треснул кулаком по голубому боку автомата, и вода тут же полилась, наполнила стакан, прикрыла пенистой шапкой.

Напился, заглушил газировкой свою нерешительность, забежал на минуту в гастроном, купил ливерной колбасы для собаки, перебросил ее через свой забор: «Ешь, Дурко, и не гавкай!» — и отправился в общежитие.

Так тому и быть.

Кузя первый раз ехал в общежитие, к тому ж еще и трезвым. Несмело вошел в помещение, несмело двигался по длинному коридору, отыскивая тридцатую комнату: там жили, должны жить, Крохотуля и Сарычев. Дудкин шел и оглядывался, прислушивался, будто попал в чужой дом, в чужом городе. Из-за каждой двери просачивались звуки: бренчала гитара, слышался топот — танец, что ли, разучивают с присчетом, с прихлопом? В двадцать первой комнате кто-то бубнил:

— Предметам и явлениям материальной действительности присущи внутренние и внешние противоречия... Присущи противоречия... Предметам и явлениям...

Зубрилка!

За приоткрытой дверью другой комнаты, что рядом с медпунктом, какая-то девочка тараторила:

— Борьба вкусов, товарищи, идет вовсю. Но не все, к сожалению, видят прекрасное в простом...

Кузя покрутил головой, усмехнулся: «Вот они чем тут занимаются! С утра мозги засоряют...»

Мимо него пробежали девушки с ворохом цветастых одежек, оставили после себя запах духов.

Возле тридцатой комнаты Кузя остановился, сомнение охватило: Женька как-никак друг ему, правда, от этого друга в любую минуту можно оплеуху схлопотать, зато деньжат всегда перехватишь.

Может, вернуться, пока не поздно?

А что, если и Женька сюда привалил? Может, ночевал, такое с ним бывает. А тем более матери нету, некому поругать, побеспокоиться. Как она тогда... Присела на минуту, и... Жалко все ж человека... Там сок натек из свеклы, Кузя думал — кровь... До сих пор видится ему женская нога в красной луже...

Своей матери Кузя не помнил, а об отце только и слышал, что мать никому о нем не рассказывала: кто такой, где повстречались, почему он ее бросил? Родила и оставила сына в больнице: «Не нужен мне, куда хотите, туда и девайте!» Снесла как курица яйцо и айда в сторонку. Так и у него, как в песне, получалось: «Я не папина, я не мамина, я на улице росла: меня курица снесла...»

Может, вернуться, может, и впрямь повернуть оглобли? На всякий случай Кузя достал из кармана монету: «Если Женька тут, скажу — долг Крохотуле принес...», набрал побольше воздуха и толкнул дверь.

Сарычев сидел за столом, закрыв глаза, обхватив руками голову, и что-то зубрил. На нем рубашка в блестках, поясок с кистями (в самодеятельности, что ли, в ней выступает?).

Крохотуля спал. Его длинные ноги высовывались сквозь прутья кровати, на одной ноге висели голубые кальсоны, на другой — носовой платок. Вроде сушилось.

— Буди Крохотулю,— сказал Кузя. — Дело у меня серьезное.

— Тише ты! — Сарычев огчял руки от головы. — Видишь, человек спит?

— Буди, говорю: ты разбудишь — тебе ничего, а если я — придавит как букашку.

— Вот ты как обо мне думаешь! — Крохотуля присел на кровати, поднял то, что упало с его ног, повесил на спинку стула. — Что у тебя за дело? Да еще серьезное. Чего стоишь-то? Садись. Раз пришел, садись.

Кузя присел к столу:

— Я знаю и про фонарь, и про Подсолнуха. Все не так, как вы думаете, я своими глазами эту сцену наблюдал, вот как вас сейчас вижу.

— Ну и что? — сказал Сарычев. Дудкин мешал ему заниматься. — Зачем это нам?

— Как зачем? Подсолнух Женьку и пальцем не тронул.

— Чего это тебя так волнует? — засмеялся Крохотуля.

— А то, что вы гоните человека ни за что, наплевали, и все, а они прибавления семейства ждут.

— Давай выкладывай, в чем дело,— разрешил Крохотуля.

Кузе теперь спешить было некуда, он увидел на подоконнике бутылку с недопитым кефиром:

— Горло засохло, если размочу, а?

— Пей! — разрешил Сарычев. — Опохмеляйся.

Кузя вытряхнул кефир себе в рот и принялся рассматривать открытки — они веером висели над прикроватной тумбочкой Сарычева. Над кроватью Крохотули висело «Личное расписание». Оно заинтересовало Кузю. Он прочитал вслух: «Подъем в шесть ноль-ноль; пробежка 15 минут. Туалет, завтрак 30 минут, читать перед работой пслчаса, вечером — час. За нарушение — штраф и в зарплату без халвы. В субботу и воскресенье заниматься до шести часов вечера, с перерывами на обед».

— И ты в точности это выполняешь?

— А для чего же составлять тогда? Стенку украшать?

— Гляди, какой ты у нас примерный! А приехал, помнишь, деревня деревней, на пол сморкался.

— Ну и трепло же ты! — прикрикнул Крохотуля.— Я бы такого никогда не сделал; противно, перемени, Кузьма, пластинку, со мной такой разговор не пойдет. Не тяни, с чем пришел?

— Я для вас удобный — ничего не делаю, а Подсолнух неудобный — вкалывает до седьмого пота.

— Ну и оратор же ты! — Сарычев отложил книгу, спросил:—Ты хоть когда-нибудь в зеркало смотрелся? На кого похож! Лицо деформировалось, нос сдвинулся иа сторону, в волосах перья, щетиной оброс. Пещерный человек!

— А может, я хочу бороду отрастить, как у нашего Подсолнуха! А что касается морды, так я ее не вижу, а кому не нравится — не смотри.

— Если тебе есть что сказать,— говори.— Крохотуля сдернул пиджак со спинки стула, из кармана выпало на пол круглое зеркальце.

— Тю! — удивился Кузя.

■— Я тебя тюкну1 — Крохотуля явно смутился. .

— Влюбился! — открыл Кузя.

— Хватит тебе! Ближе к делу...

— Согласен, только чтоб эа мои слова я по шапке от вас не получил. Вы захотели звания комтруда, так? Подсолнух правильно сказал: кашка тонка. Женька взял меня на перевоспитание? Как бы не так! Я для него комнату держу, ему нужен, а не бригаде. Про меня будут говорить, что я из такой-то заслуженной бригады. Вы ж знаете, какой я... заслуженный, да и Шишигин не меньше моего стоит. Помните, в среду психовал целый день? Вы думали, из-за простоя, ан нет.

Крохотуля и Сарычев переглянулись...

— Подходит Женька ко мне после смены и говорит: «Айда, Дудка, со мной на вокзал. Надо разделаться с одной б...». В отпуске они познакомились на танцульке. Он что-то ей пообещал, потом вызвал телеграммой: приезжай, мол. Пошутил, а она, дура, поверила и прикатила замуж выходить: «Встречай, твоя...» и так далее. Отбила в ответ телеграмму. Женька и скис: «Выручай, Дудка, в долгу не останусь!» Назначил он мне время, приезжаю, а его дома нет. Выводит Подсолнух, к столу приглашает, онн только что обедать собрались, и Надежда зовет. Тут они и про ребенка мне сказали. Может, я потому и пришел сегодня... Нельзя им в такое время уезжать, жарища, а Надя ведь того... Женька долго не приходил, ждал я его, ждал — и нету. Не утерпел, все Подсолнуху рассказал. К тому времени прискакал Женька: «Скорей, Дудка, опоздаем!» Мы и поехали с ним на вокзал, за полчаса до поезда прибыли. Ту-да-сюда походили, еще раз все отрепетировали, что я должен буду Ладушке сказать, той девчонке, которую он телеграммой позвал.

Пришел поезд. Ждем, пока лишние люди разойдутся. Разошлись. Одна девчонка осталась, сразу видно — ждет кого-то: зырк-зырк глазами по сторонам. Чемодан у нее и сумка болтается. Женька мне: «Иди, она». Подхожу: «Вас Леной звать?» Обрадовалась: «Вас Евгений прислал?» А я ей выкладываю: «Нет больше вашего Евгения, погиб на работе, на посту, так сказать!» Дую, значит, без роздыху, как по программе предусмотрел Женька, чтоб девчонка и слова не успела вставить. Испугалась она, затряслась, а я заливаю: стоял, дескать, наш бригадир под монтажным краном, панель вдруг сорвалась и прямо ему на голову — в лепешку расшибла. «А где его похоронили?» — спрашивает. Нигде, говорю. Нет у него могилы, сожгли, а пепел по стройке развеяли. Он еще раньше крематорий завещал и по стройке распылить просил. Как Мичурин: он просил, чтоб его пепел по саду развеяли. И Женька так. Поворачивайте, говорю, назад, жизнь — злая штука. Она — в слезы: «Я сказала, что к мужу еду, уволилась с работы, все свое распродала». Ну и дура, говорю. Вдруг Подсолнух как из-под земли возник, говорит девчонке: «Не верьте этой ерунде, ваш Евгений жив и здоров, вон он!» — и показал в сторону камеры хранения — Женька прятался там и выглядывал исподтишка.

Тут девчонка швырнула на пол сумку, про чемодан забыла и — к Шишиге. Она — к нему, он — от нее, пятился, пятился, да шмяк спиной об стенку. Загнала его девчонка в угол и говорит: «Ну, здравствуй, живой труп!» И давай его по морде колошматить. Хлясь с одной стороны, хлясь — с другой, хлясь — с третьей, да все кулаком, да промеж глаз.

Женька увидел Подсолнуха и к нему: «Это твоя работа?!» Подсолнух хохочет: «Я думал, что от тебя придется девушку защищать, а она молодец, мастер по боксу, ишь как отделала!»

— А дальше что? — спросил Сарычев.

— Дальше сами знаете, а девчонка назад повернула, стребовала с Женьки деньги на билет и — домой. Так я пошел? — Кузя встал, поправил сигареты за ушами.

— Нет,— остановил его Крохотуля.— Не уходи. Хорошо, что пришел. Давайте подумаем и решим сообща, что дальше делать. Иван, сбегай-ка позвони Ма-жуге!

Когда Сарычев ушел, Кузя сказал:

— А я думал, вы меня прогоните.

— Ты всегда думаешь не то, что надо.

Кузя вытряхнул из лежащей на столе пачки «Шипки» две сигареты, заменил те, что красовались у него за ушами, сунул их в карман и только потом сказал:

— Что ж, раз я нужен, останусь...

Глава девятая

Жара не спадала.

Вокруг ни души. Даже тени спрятались от жары. Стояла умиротворенная тишина, только собственные шаги отдавались толчками в ушах да назойливо повизгивала у Алексея чемоданная ручка.

Надя шла за мужем по тропинке, добела отшлифованной ногами. Тепло нагретой земли ощущалось даже сквозь подошвы босоножек. Рядом, по шоссе, залитому душным гудроном, шурша колесами, проскакивали машины, и каждый раз у Нади что-то переворачивалось внутри и во рту становилось противно. Она не могла теперь выносить запах отработанного бензина. Но когда Алексей оглядывался и спрашивающе смотрел на нее, она улыбалась.

У Алеши странная, вздрагивающая походка. Никогда он так не ходил: кажется, что он не переставляет ноги, а с трудом отрывает их от земли. И сутулиться стал.

Капроновая сумка с едой врезалась Наде в ладонь. Рука онемела, но она же сама уговорила Алешу пойти па вокзал пешком, в автобусе было бы не легче. Теперь се часто тошнило, кружилась голова, хотелось лежать пе двигаясь'. Старушечьи желания! Нет, она не жаловалась мужу на свое неприятное, мучительное подчас, состояние,— ему и без того нелегко.

Как она презирала Женьку Шишигина! И за Серафиму Антоновну, и за девушку, которая поверила ему, распродала все, сказала, что к мужу едет. Не напрашивалась же она ему в жены! Сам вызвал. Телеграммой причем.

Наде уезжать не хотелось, нравилось ей на заводе, чувствовала она себя там хорошо, уверенно. А что ей особенно было по душе — никто никого не заставлял работать,— кто увидит, что надо сделать, тут же берется: получается, что каждый за все отвечает, болеет, как за свое собственное.

Но Алеша не может оставаться там, где Женька, не умеет он поддакивать, приспосабливаться.

А если на новом месте окажется свой Шишигин? Выходит, так они и будут летать по белу свету с места на место, писать заявления «по собственному желанию»? Неистощимое собственное желание...

Одно Надю радует: едут они к ее родителям.

Алеша сказал: «Выхода у нас нет другого, Надюша, из-за тебя на это соглашаюсь. Но каким беспомощным я предстану перед твоими, понимаешь?»

Чего же тут не понять?

Они подошли к вокзалу. Старое здание, узкое и длинное, казалось дровяным сараем рядом с новым, сплошь застекленным, с легким крылатым навесом.

В тени деревьев сидели люди с вещами. Пахло яблоками и дынями, особенно дынями, сладкий такой запах, приятный. У старика, сидевшего на толстом мешке, висело на шее ожерелье из красного перца. Рядом с ним парень наигрывал на гитаре н пел, сопровождая свое пение ужимками и притоптыванием. Возле него пританцовывали две девушки с оголенными спинами — загорелые, длинноволосые, красивы?. Надя подумала, что и для них, этих веселых девушек, настанет такое время, когда не захочется ни танцевать, ни просто двигаться, что запах бензина или чего-то подобного будет мучить их.

Ой, скорее бы все это кончилось!

Алеша, повернувшись к ней, улыбнулся: держись, мол!

Надю удивила толпа на перроне: казалось, если са* ма никуда не едешь, то и люди дома сидят. А все куда-то едут, едут, спешат. Едут и днем и ночью, без выходных и праздничных дней. Едут старые и малые, больные и здоровые, будто не сидится им на одном месте. Катится поезд по рельсам все вперед и вперед, как сама жизнь, приостановится на очередной станции: кого-то выпустит, кого-то подберет, и снова дальше и дальше, без начала, без конца.

Подошел поезд. Перрон ожил. Люди забегали, отыскивая свои вагоны. Надя схватила мужа за рукав:

— Это же не наш поезд! Наш не скоро еще.

— Знаю...

Люди толкали их и не извинялись, да и смешно было бы извиняться в такой суетне и суматохе: времени у каждого в обрез. Кто-то позвал «Катьку-паразитку», кто-то заплакал навзрыд. Промчалась, громыхая, почтовая тележка, доверху загруженная посылками. Хлопнула о цемент бутылка не то с ликером, не то с сиропом, и все обходили лениво растекающуюся лужу, в которой косо, словно разинутый рыбий рот, торчало зеленоватое горлышко бутылки.

Голоса, топот— все смешалось в негромком встревоженном гуле. Надя чувствовала себя неважно, с трудом держалась на ногах, боялась сделать шаг — упадет ведь! Вдруг ноги откажут, подкосятся? Поэтому она и стояла неподвижно на солнцепеке, в душном воздухе, его, казалось, можно было руками потрогать или отшвырнуть, как тяжелое ненужное покрывало.

— Нехорошо мне,— призналась она, вцепившись в рукав Алексея. — Присесть бы...

— Пойдем в тень. Там легче будет. Пойдем!

Надя, всхлипнув, покорно потащилась за мужем.

Алексей поставил вещи в тень возле широкой скамейки, на ней, охая и что-то бормоча, возилась с чемоданом женщина в войлочной шляпе,— переполненный, он не закрывался, это злило хозяйку, и она то пинала че-модап, то хлопала ладонями по крышке, то уминала вещи кулаками, будто месила тесто.

Алеша молча отстранил женщину, вынул из чемодана бумажный сверток и спокойно закрыл крышку.

— А куда я кофту дену? — совсем растерялась женщина. — Новая. Купила недавно. Шерстяная...

Алеша, и снова молча, засунул бумажный сверток в авоську, где желтели две маленькие ароматные дыни.

Женщина посмотрела Алеше в лицо, сказала:

— Спасибо! Жара! Устала безбожно. Спасибо, папаша.

— Пожалуйста, мамаша,— в тон ей ответил Алексей.

— Ага,— зачем-то сказала женщина и отвернулась.

Алексей сел рядом с Надей, обнял ее за плечи, шепнул:

— Потерпи маленько, потерпи. Так уж вышло..

Надя положила голову ему на плечо, закрыла глаза.

Вспомнилась, пришла почему-то на память именно сейчас Вольная улица. Надя неловко сидит на велосипеде: Алеша учит ее кататься. Она спокойно едет, зная, что Алеша рядом, держится за велосипед. Но вот он отпустил руку, и Надя помчалась стрелой. И конечно же врезалась с разгона в телеграфный столб. Алеша подлетел к ней, перепуганный, поднял, завязал платком ссадину, поцеловал. Оба они смутились: это был первый поцелуй...

К вокзалу на полном лету подкатило такси. Из машины выскочили какие-то парни и помчались в здание, видно, куда-то они опаздывали.

— Крохотуля! — узнала Толю в одном из приехавших Надя. — И Мажуга, кажется... Кузя Дудкин...

— Показалось,— неуверенно произнес Алеша. Но с места все же вскочил. — Погодя, я сейчас...

Надя пыталась удержать его:

— Не ходи. Не надо. Вдруг они пришли за Женьку мстить?

— Да ты что! Я сейчас... — Он тронул Надю за плечо и поспешил в здание вокзала.

— Стихи сочиняет? — спросила Надю женщина в иойлочной шляпе. — Я сразу догадалась. По бороде. И но глазам. У тех, кто стихи пишет, глаза с грустинкой.

— Нет. Он строитель.

— Хорошо, что строитель.

Женщина спросила ее что-то, но Надя не слушала се: вдруг парни из бригады примчались сводить какие-то счеты? Женька их послал, от него всего жди.

Больное Надино воображение рисовало картины одну страшнее другой. Она не могла больше оставаться и неведении: кто же еще поможет Алеше, кто бросится на помощь, если не родная жена, любимая женщина?

— Присмотрите, пожалуйста, за вещами,— попросила она соседку по скамейке, но не успела сделать и двух шагов, как увидела Алешу: он шел в окружении Крохотули, Мажуги, Сарычева. Кузя Дудкин с неизменными сигаретами за ушами держался сзади. Все весело переговаривались.

У Нади отлегло от сердца. Пришли провожать! И на том спасибо.

— Никуда мы не едем, Надежда! — издали крикнул Алеша. — Свадебное путешествие отменяется.

— А Женя? Как он?

— Заново придется знакомиться. Начнем все сначала, Надюша. Так сказать, предстоит переоценка ценностей.

Мажуга протянул раскрытый зонтик:

— А это тебе, Надя, от жары прятаться... Случайно мод руками оказался.

Надя посмотрела на Алешу:- он кивнул, глаза его сияли...

В ящике что-то белело. '

И как всегда, у Варвары Степановны закололо в сер* дце. Приложила руки к груди, вздохнула тяжело. Пись^ мо. От Алешки. Кто же еще напишет? Никого у нее нет! кроме сына. Хорошо хоть писать матери ему не запрет тили.

Достала конверт в полосатой красно-синей рамке и забоялась: вдруг беда какая с сыном? Никогда не сла^ писем самолетами... \

Варвара Степановна читала письма только вечерам^ Управится по дому, завесит окна, да поплотней, чтоб со« седи, чего доброго, не подглядели, засветит настольнуЩ лй^ру — зеленый гриб — и празднует над письмами сый на.|Короткими они были, скупыми и схожими, будто за-годй наготовили их на весь год, а в положенное врем* по одному в почтовый ящик опускали: «Живы. Здоровы Работаем. Живем дружно». Как в телеграмме. '

Вот она тебе, мать, благодарность детей! Дожива! свой век в одиночестве. А добра накопила — полон по греб. И капуста квашеная, и грибки, и варенья-солены разные. А сколько компотов да салатов закатала? Сал| целый ящик в соли томится. Для себя, что ли, припа^ сала? 1

Вошла Варвара Степановпа в комнату, приставил^ конверт, как фотокарточку, к банке с хризантемами Ы чего это они нынче сеном пахнут?) и подумала: что на этот раз сынок отписал? А сама за уборку принялась! стерла пыль с подоконников, подмела пол, прошлась пш столу сухим фартуком, потом долго скребла кастрюлю,—] гречка пригорела. Хотела ещэ свежей воды из колодца принести, а потом уж за письмо засесть, да не выдери жала. Ослабла душой. Годы уж не те, только н могла что не отвечать на Алешкины письма и переводы назад отсылать. ч

Вымыла руки, завесила окна, включила лампу — зеленый гриб — и за стол. Отрезала ножницами от концерта тоненькую полоску, осторожно, чтоб не повредить письмо, и вытащила листок.

Раз перечитала, другой, третий. Не зря самолетом отправили! Надежда дочку родила, Варькой назвала: «В твою честь, мама!» Хитрющие...

Теперь Алешку от Надежды не оторвать. Да еще квартирку, оказалось, им выделили — заработали, выходит, без отцов-матерей. Похвально! Теперь не дождешься, чтоб приехали. А ведь каждый раз, ложась спать, Варвара Степановна включала электрическую лампочку под козырьком крыльца: вдруг сын ночью приедет и в темноте споткнется, мало ли чего, ногу сломает или ушибется?

Теперь Алексей не приедет...

Варвара Степановна разобрала постель, легла, матрас забряцал под ней, залязгал, взвизгнул разок. Отслужил свое, давно пора на свалку. Натянула одеяло до подбородка, согрелась, пыталась уснуть. Да где там! А что, если Лидия поедет в город и заберет ребенка? От этих мыслей страшно стало.

Ветер свистел в трубе, что-то хлопало по крыше, неужели кусок толя оторвался? Нет мужских рук в доме, <ч баба одна что сделает?

Варваре Степановне казалось, будто стучатся в ее дом, просятся погреться. Как бывало еще при отце. Обязательно кто-нибудь забредал и непогоду. Отец зажигал лампу и, прикрывая ладонью свет, шел отпирать двери. Мама сердилась: «Дом в ночлежку превратил! Напустит Г>родяг всяких неприкаянных...»

Отец ставил самовар, приглашал к столу пришельцев м молча слушал долгие рассказы: про коллективизацию, про то, как убили кулаки председателя колхоза, а потом дом спалили. Много страшных дел передавали... Варвара напряженно слушала, хотя и страшно было, а

утром понять не могла: присннлось ей все или на самом деле слыхала? ;

Теперь никто не стучится в ее дом. И так тоскливд стало!.. Забыла, когда о своих родителях вспоминала, з тут на память пришли. Мать крикливая была, первая спорщица на Вольной улице. Она и дома свирепствовав» ла с утра до ночи. То кого-то упрекала, то грозила ко*| му-то, то желала «подохнуть, не сходя с места». Никтч ей не перечил, никто в спор не встревал, а она все рав1 но не унималась. Варвара целыми днями у соседей про1 падала, а отец (он маляром по найму работал) или в огороде копался, или что-то мастерил. Мать, бывало; надрывает горло, а отец спокойно что-то делает, будто не слышит, или сидит под яблоней на вкопанной в зем^ лю скамейке, курит длинную папиросу из газеты, «козыа ножку», и собаку гладит. Барсик припадал к его коле«] ням зажмуренной мордой.

Отец жил тихо и умер тихо: курил «козью ножку»^ гладил собаку, а мать поносила его в тот момент на чем свет стоит: он забыл набить обруч на бочку. Опомнились! когда Барсик завыл... 1

С тех пор мать изменилась, примолкла, даже разго4 варивать стала шепотом. Сидит себе под яблоней над скамейке, где муж всегда посиживал, и молчит. ;

А потом голодуха навалилась. Выменивали на вещи! льняное семя, толкли его в ступе и пекли лепешки —! горькие, черные, после них в желудке такая тяжесть была, словно камней наглотался. Мать опухла, лицо у| нее стало широкое и желтое, как тыква. И ноги опух-] шие — ткнешь пальцем, ямка так и останется. |

Приняли на квартиру беженцев с Украины. Помнит-! ся, дядьку того Махровым звали. С женой поселился и! с двумя ребятишками: мальчиком и девочкой. Был у ним полный сундук очищенной кукурузы — мололи они ее на ручной мельнице и варили кашу— мамалыгу. Один тольч ко разок и дали попробовать. ]

И вот еще что на всю жизнь запомнилось: мать лежит на кровати, Варвара сидит у нее в ногах, а квартиранты расположились на полу. Они и спали на полу, на домотканых дорожках, или, как их называли, подстилках. «Мы привыкли спать покотом»,— говорил Махров.

В тот день они мамалыгу ели прямо из одной миски, а миска с полведра будет. Сидят четверо на полу и таскают ложками кашу, из-подо дна поддевают, жрут и облизываются. А у матери такие глаза... вот-вот выскочат и к мамалыге кинутся.

Махров голос подал: «Сидайте з намы снидать».

Сказал, лишь бы сказать, а сами едят,— ложками мотали, пока всю кашу не уплели, и тогда у Варвары лопнуло терпение: «Зачем нас приглашали? Только чтоб сказать? Ложек не положили... Не хотели накормить, зачем же травить?»

Забулькал что-то в ответ Махров, мать застонала, а Варвара принялась хватать все махровское, что под руку попадалось, и выбрасывать за двери.

В тот день они и съехали.

Вскоре люди из поселкового Совета пришли, зачислили мать подсобницей на больничную кухню. Работать она не могла, но зарплата ей шла, и подкармливали ее понемногу, пока на ноги не встала. А Варвару курьером в сельсовет взяли, бумажки разносить...

И о чем только не вспомнилось этой ночью!..

Под утро вроде забылась Варвара Степановна, и стало мерещиться, будто Надежда заморила Варьку. Умеет она, что ли, с дитем обращаться, сама еще... А кто научит-подскажет? Алешка, что ли? Все отцы одинаковы, пришел, поел, газетку в руки — и на боковую.

А что, если ее обманули и никакой внучки и в помине пока что нет? Посчитала на пальцах: по закону все правильно, все вовремя. И решила круто: «Поеду, сама увижу, узнаю, к тому ж я не к ним, а к внучке, к Ва-рюхе». А это совсем другой к членкор.

На работе слова поперек не сказали. Раз нужна человеку неделя за свой счет, дали без разговору.

Под шаль надела платок, что Надежда подарила — он теперь вроде пропуска будет. Вот девчонка настырная, вернула все ж платок, не побоялась, что ее запросто могут шугануть со двора — к дверной ручке привязала. Все видела Варвара Степановна: и как Алешка по двору ходил, в окошко стучал, как Надежда явилась с узелком.

Собралась в дорогу, заперла двери на висячий замок, к калитке со стороны улицы камень привалила и отправилась на вокзал. А чтоб никто не подумал, будто уезжает, не взяла даже чемоданишка. Гостинцы — банку варенья вишневого, банку грибочков да кусок сала —завернула в ситцевый платок, сверху газетой обмотала и все — под мышку, под шаль.

Первый раз из дома уезжала...

Шла по улице неторопливо, будто прогуливалась, приостановилась даже на какую-то минуту, сделала вид, будто грязь с ботинка счищает: тут люди такие, сразу догадаются, что бабка Хатунчиха на поклон к сыну в город едет.

Но по Вольной улице незаметно не пройдешь, у каждой калитки тебя непременно собака облает. Перемены не коснулись этой улицы, она как была, так и осталась деревенской. Домишки спрятаны за заборами, у каждой калитки — скамейка для посиделок. Соберутся бабы— и никто не пройдет мимо, чтоб ему не перемыли, не пересчитали косточки.

Варвара Степановна свернула с Вольной улицы и пошла уже быстрей, наискосок, мимо старого фонтана. Когда-то, давным-давно, из него брали воду для питья: возили ее в деревянных бочках, поставленных на ручные тележки. Фонтан этот похс-ж на большущую, опрокинутую донышком кверху кубанку, сверху цементом покрыт, а в боку труба — вода из нее лилась в деревянный желоб, а оттуда в водоем. Он был полон ряски и уток, они протыкали широкими носами густой зеленый покров и ныряли.

Перед заходом солнца сюда пригоняли на водопой коров.

После них фонтан окружало овечье стадо. Овцы держались так плотно, что прыгни на них — и на землю не упадешь. А пылищи в их шерсти! Бывало, хлопнешь барана ладошкой по спине, и пыль оттуда как дым из печной трубы повалит.

Сейчас тут ии коров, пи овец. И вода уже не льется, труба забита. В каждом доме водопровод или колонка во дворе...

На вокзале билетная кассирша сказала, что в плацкартном вагоне есть места только на верхних полках, но можно взять хорошее место в купейном.

— С какой стати переплачивать? Давай верхнее!

В вагоне ей услужливо уступил место паренек-очкарик, он как вперился в книжку, так и, пока спать не поулеглись, читал.

Варваре Степановне спать не хотелось, и она долго наблюдала за мужиками, играющими в домино. Тот, что сидел рядом с ней, так хлопал костяшками по крышке чемодана — она служила им столом,— что крышка, несчастная, прогибалась. А другой, что напротив, лысый, переживал очень, и все на его голове отражалось: выиграет— лысина белая, проиграет — делалась как вареный бурак.

А когда женщина, что ехала с мальчонкой, заявила, что пора спать, игроки дружно согласились:

— Можно.

Женщина с мальчонкой улеглись на своей полке. Паренек в очках спал, его рука неловко откинулась и покачивалась ладонью вверх, будто просила: «Дай, дай, дай!»

Варвара Степановна хотела поправить руку, поудобней положить, и увидела выше кисти татуировку, приблизилась глазами, разобрала: «Нет в жизни счастья».

Перевела взгляд на спокойное курносое лицо паренька и усмехнулась: «Этакий пустобрех!»

Вагон утихомирился, заснул в одночасье, будто ни у кого ни забот сроду не было, ни переживаний. Вон за перегородкой мужики захрапели в три голоса — концерт устроили.

«А что, если попросить Варюху себе? — подумала Варвара Степановна.— Скоро на пенсию выйду, будем жить вдвоем с внучкой. Конечно, первое время ребенка от матери отрывать нельзя, пока сосунок, а отлучит от груди... Уж я Варюху Лидке не отдам!..»

Отодвинув занавеску, она посмотрела в окно, но ничего там не увидела — только летят по ночи редкие огоньки. И как хорошо, что ты не на улице среди этих сирот-огоньков, а в тепле среди людей и едешь не куда глаза глядят, а к сыну, к внучке.

— А я к внучке еду,— похвасталась она соседке. — В мою честь назвали Варварой.

Женщина не отозвалась. Может, не расслышала, а может, ничего особенного не увидела в том, что бабка едет к внучке, уложила мальчонку и принялась убаюкивать его, напевая что-то под нос.

Варвара Степановна раскинула матрас, достала из мешочка две простыни и наволочку, пахнущие мылом, постелила себе и легла не раздеваясь.