Повести и рассказы

ТРИ МУШКЕТЕРА В ОДНОМ КУПЕ Рассказ

В черном репродукторе на столбе, обклеенном объявлениями, что-то захрипело, заурчало, медленно заворочалось, и, хотя никто не расслышал ни одного слова, все сразу поняли: начинается посадка! Я с трудом оторвала от пола два своих тяжеленных чемодана, и в голову мне пришла неожиданная мысль: «А мама, пожалуй, права: пора выходить замуж!..»

Хрипение в репродукторе подействовало на всех, как свисток судьи на старте, и началось своеобразное спортивное состязание: бег и быстрая ходьба с чемоданами и узлами. Все устремились к вагонам, стараясь обогнать друг друга, хотя до отхода поезда было еще целых полчаса. Мой третий вагон находился, как говорят железнодорожники, в голове состава. И, добираясь от хвоста к этой самой голове, я несколько раз опускала свои чемоданы, набитые книгами, на деревянную платформу, отдыхала и думала: «Да, знания и мудрость человеческая кое- что весят! По крайней мере, куда больше, чем какие-нибудь легкомысленные курортные наряды!..» И должно быть, вот почему все кругом меня обгоняли.

Курортные пассажиры — своеобразный народ. Они весело оживлены и одновременно озабочены. Прощаясь на перроне, возле вагонов, они старательно записывают телефоны своих курортных приятелей, искренне веря, что будут созваниваться и встречаться. Но одновременно они уже думают о тех друзьях и приятелях, с которыми связали их не отдых, не безмятежность, а работа и беспокойство. Ну, а такие знакомства куда прочнее…

Солнечный городок всем выдал свой традиционный подарок на память: прилипчивый южный загар. У одних он был ровным и бронзовым, у других — каким-то болезненно-желтым, у третьих — грубым, темно-коричневым. И только одна я, кажется, уезжала в том самом виде, в каком полтора месяца назад выехала из Москвы: ни разу даже на пляж не выбралась.

Когда я подходила уже к своему купе, меня сзади нагнал молодой, неуловимо насмешливый голос:

— И вы в моей кают-компании? Как жаль, что не угадал сразу!

— А что бы тогда произошло?

— Я бы просто помог вам тащить чемоданы. За такие счастливые соседства надо платить!

Незнакомец был до наивности твердо убежден, что помогать тащить тяжелые вещи надо лишь той женщине, которая едет с ним в одном купе. Это был ладный, высокий парень лет двадцати семи, в модном клетчатом пиджаке, в рубашке с двумя пуговицами вверху, под самой шеей. Эти пуговицы выглядели маленькими игрушечными фарами, словно потухшими на время, между двумя тупыми крыльями воротника. Волосы у молодого человека были не то обесцвечены солнцем, не то перекрашены в рыжеватый цвет.

— Работа заставляет, вы же понимаете!.. — сказал он, нежно погладив себя по волосам. Сказал так, будто и представить не мог, что я не знаю, какая именно у него работа.

Я подставила под ноги шаткую лесенку, чтобы забросить наверх один из своих чемоданов и самой забраться на верхнюю полку. В глазах молодого человека возникло выражение благородного ужаса.

— Что вы! Что вы! Я уступаю вам свое нижнее место!

— Нет, нет, я люблю на верхней полке…

— Ага! Хотите смотреть на меня сверху вниз? — легко и привычно сострил, как ему показалось, молодой человек. — Но как же вы будете туда карабкаться?

— А я, представьте себе, альпинистка.

Он легко пропустил мое сообщение мимо ушей. Он вообще, кажется, принадлежал к тем людям, которые интересуются только своими собственными мыслями и умеют прислушиваться только к звукам собственного голоса.

— Умный в гору не пойдет — умный гору обойдет — продолжал мой сосед в том же духе. — Но по крайней мере свои чемоданы вы оставьте здесь, внизу, под моей полкой. Это нас хоть немного объединит…

У него был какой-то непробиваемый, раз и навсегда усвоенный стиль разговора, очень, видимо, удобный для него, потому что стиль этот не требовал никакого напряжения ума, никакого движения мысли, а вполне обходился одним лишь движением губ и языка. Еще не зная даже моего имени, молодой человек походя успел сообщить, что личная жизнь его не удалась, потому что «всякий генерал женится, еще будучи лейтенантом, и жену себе выбирает по лейтенантскому чину». Из этого я должна была заключить, что в своей области он уже достиг генеральских высот.

И все же, видя, что на меня этот стиль не действует, молодой человек решил на несколько минут отказаться от него:

— Вот я вам сказал, что работа заставила меня перекрасить волосы. И не только волосы… Я весь должен был «перекраситься» месяца на три: в новом фильме, который снимали здесь, на побережье, я исполнял очень необычную для меня роль — школьного учителя. В сценарии написано полторы строки: «Прошел месяц, и вот уже весь „трудный класс“ поддался обаянию нового педагога». Но зритель должен в это поверить. Он должен, стало быть, поддаться моему обаянию. И на все это завоевание «трудного класса» и еще более трудного зрительного зала мне дано сценаристом не больше пяти-шести коротких эпизодов. К счастью, у хозяйки, в доме которой меня поселили, было трое ребят-школьников. На них-то я и экспериментировал. Дома я — не поверите! — ходил в гриме и обращался со всеми троими так, будто они были моими учениками. И вот однажды хозяйка сказала мне: «Что ж это будет, если вы в Москву-то уедете, Вадим Николаевич? Ведь ребята мои скучают без вас. Как уйдете на съемку, так места себе не находят!» Да, в тот вечер, когда хозяйка мне это сказала, я понял: пора в павильон, к кинокамере! Стало быть, вжился в роль! Но самое трудное было не это. Там, в сценарии, имелась еще одна строчка, которую нелегко было оживить: «Десятиклассница Тамара, комсорг класса, ждала только его уроков…» То есть моих уроков! Она влюбилась в молодого учителя, то есть в меня, потому что влюбиться в персонаж — это значит влюбиться и в актера. И вот я должен был по ходу фильма умно и тонко избавить Тамару от ее переживаний…

Я, все еще держась за полку и не покидая шаткой лесенки, уже смотрела на актера другими глазами: нет, он не так уж примитивен, как показался мне с первого взгляда. Вот заговорил о любимом деле — и сразу будто преобразился.

— Жаль, что мы не встретились с вами на побережье, — сказала я.

— Но, быть может, все впереди?..

— Простите, вы меня не так поняли… Я могла бы, вероятно, помочь вам в работе над ролью: педагогика — это моя профессия.

Но моя профессия, как и моя страсть к альпинизму, совершенно не интересовала молодого актера. Он уже вернулся в свое прежнее состояние и игривым тоном сообщил:

— Кстати, конфликт с десятиклассницей Тамарой и его разрешение были для меня не столь уж трудны: сколько раз не на экране, а в жизни приходилось отваживать от себя влюбчивых девиц, представить себе не можете!

Он устало вздохнул.

Я с любопытством изучала актера. Нет, он решительно не видел во мне человека. Должно быть, он вообще не представлял себе, что можно ехать в одном купе с молодой женщиной и не обольщать ее своей популярностью, что можно иметь с ней какие бы то ни было отношения, кроме «романических». Он, видимо, четко делил свою жизнь на две части: на творческую и личную, между которыми не было ничего общего, которые были даже противоположны друг другу.

Я смотрела на актера и думала, что он вполне мог бы стать героем моего будущего рассказа. Рассказы я писала давно и безуспешно. Я хорошо усвоила уже, что самый удобный принцип, по которому редакции могут отказывать начинающему автору-педагогу, — это возрастной принцип. Из толстых, солидных журналов мне писали, что рассказы мои «очень интересны по теме и материалу», но что они посвящены проблемам воспитания, и поэтому лучше мне обратиться в редакцию периодических изданий для детей. Детские и юношеские журналы тоже хвалили меня за «тему и материал», но утверждали, что мои рассказы — это «литература о детях для взрослых», а что «произведения о детях для взрослых еще более не детские, чем просто взрослые произведения», и поэтому мне лучше обратиться в толстый журнал. Впрочем, я не особенно огорчалась…

Работая над рассказами, я видела в этом лишь очень удобную и приятную форму поразмышлять о жизни, о своем деле. Ну, а в редакции рассказы мои посылала мама, которая была искренне убеждена что я пишу «не хуже других», но что у меня просто нет нужных связей в литературном мире. Чтобы еще прочнее убедиться в этом, мама изучала буквально все, что писали о школе в толстых и тонких журналах. Нередко она восклицала: «Этот автор наверняка читал твои рукописи и очень многое у тебя взял! Это же видно невооруженным глазом!»

Темы я находила всюду: в школе, в квартире и даже в поезде. Я, должно быть, так пристально смотрела на молодого актера, мысленно перенося его в свой будущий рассказ, что он очень оживился и пригласил меня в вагон-ресторан. Я ничего не успела ответить, потому что в эту минуту на пороге появился грузный мужчина в синем, наглухо застегнутом костюме и зеленой велюровой шляпе. Этот наряд был довольно оригинален, если учесть, что за окном сиял жаркий южный полдень и в купе было душно.

— Ах, тут уже семейная пара! — хриплым голосом прямо с порога произнес новый пассажир. — Только еще детей не хватает!

Я не поняла, в шутку он это сказал или всерьез, но киноартист отреагировал немедленно. На экране он, по его собственным словам, выступал в самых различных амплуа, но в жизни, и особенно в обществе женщин, его амплуа было удручающе однообразным. Он томно прошептал мне в самое ухо:

— Нас приняли за семейную пару! Не кажется ли вам, что это символично?

Новый пассажир бухнул на нижнюю полку свой громоздкий чемодан в сером чехле с красными выцветшими цветочками. Затем он, не снимая шляпы, протянул руку сперва киноартисту, а потом уже мне. И представился. Фамилия нового пассажира удивительно гармонировала с его внешним обликом:

— Бирюков!..

Поздоровавшись, Бирюков попросил нас с артистом на две минуты отвернуться в сторону или «зажмурить глаза». Мы предпочли отвернуться, а уже через две минуты он был в полосатой зеленой пижаме под цвет своей велюровой шляпы, которую он почему-то решил нахлобучить на абажур миниатюрной настольной лампы.

Затем, порывшись в чемодане, Бирюков вытащил множество папок с белыми тесемками, завязанными бантиком. Воздвигнув на столике целую пирамиду из этих папок, он взял верхнюю, развязал белые тесемки и погрузился в чтение. Потом оторвался от бумаг, вправил в желтый обгрызенный мундштук сигарету и закурил. В купе стало совсем уж нечем дышать.

— Все-таки здесь дама… — Киноартист удивленно приподнял и опустил свои атлетические плечи.

— Вот поэтому и не люблю с ними ездить! — проворчал Бирюков, загасил сигарету, с досады случайно поломал ее и выкинул за окно.

— Но ведь там же люди! Провожающие! — Артист еще раз приподнял и опустил свои плечи.

— Ничего… Сейчас тронемся — и разойдутся!

У него была странная логика. Хотя вскоре поезд действительно тронулся и все провожающие в самом деле разошлись.

Несколько часов Бирюков молчал. Он шелестел бумагами, вздыхал, укоризненно покачивал головой, снимал с носа очки и чертил ими в воздухе разные замысловатые фигуры, размышляя и советуясь сам с собой. Наконец он громко, хрипло зевнул, взглянул на свои большие старомодные часы и, желая проверить их, спросил у нас с артистом, «сколько сейчас будет». Он вообще не обращался к нам порознь, а только к обоим сразу, решительно объединив нас в одну семью.

Затем Бирюков сообщил, что скоро будет первая остановка, а как только поезд отойдет от нее, он обязательно «задаст храпака», потому что вообще любит поспать в дороге. Я с ужасом представила себе, какого «храпака» он может «задать». Но спать Бирюкову не пришлось: на станции произошла совершенно неожиданная сцена.

К нам в купе вошел высокий молодой человек с маленьким изящным чемоданчиком. Если бы нужно было описать его в рассказе, пришлось бы сказать, что у него было открытое лицо, высокий лоб, русые волосы и серые веселые глаза. Критики бы, конечно, схватились за голову: банальный портрет некоего абстрактного положительного героя!

Но что поделаешь, если лоб у него действительно был высоким, глаза серыми и приветливыми, а лицо открытым и загорелым.

Казалось, молодой человек не заметил, что в купе трое пассажиров, — он обратил внимание на одного только Бирюкова. «Везет же мне в этот раз на рыцарей и мушкетеров!» — подумала я. Весело уставившись на Бирюкова, молодой человек сказал:

— Ну хорошо, все-таки догнал! — Он еле перевел дух: очень уж, видно, торопился.

А Бирюков просто оцепенел… Глаза его блуждали по лицу молодого человека, по его сдержанно модному костюму, по всей его стройной, спортивной фигуре, которую критики тоже могли бы посчитать слишком уж «образцово-показательной».

— Ты-ы?! — изумленно проговорил наконец Бирюков, снимая очки, точно они могли обмануть его.

— Я, Тихон Петрович! Конечно, я!

— Откуда же? Из Заполярска?..

— В принципе да… Но в данный момент — из вашего санатория. Мне сказали, каким поездом вы отбываете и в каком вагоне. Я помчался на вокзал, но не успел. Тогда схватил такси — и вот, слава богу, догнал!

При одном воспоминании о том, как он торопился, молодой человек снова с трудом перевел дух.

— И в честь чего же это ты пожаловал? И погоню устроил? — предчувствуя что-то недоброе, осведомился Бирюков.

— А в честь того, что я всему нашему рудоуправлению священную клятву дал: не вернусь из отпуска без вашей визы, без разрешения на новый бурильный станок. Клятву дал!

— А какой у тебя, позволь узнать, отпуск?

— Два года не отдыхал — стало быть, четыре месяца.

— И ты что же, все четыре месяца день за днем будешь мне душу терзать?

— Да что вы, Тихон Петрович? К чему такая жестокость? Вы сегодня визу дадите, сейчас!

— Ты уверен?

— Абсолютно. Вы же, Тихон Петрович, у нас на комбинате семь лет проработали. Неужели не помните, что это за наказание такое — старый станок ударно-канатного бурения?

— Да зна-аю я…

— А я вам все-таки напомню: в пургу, в мороз, в полярную ночь машинист должен орудовать этим горе-станочком прямо на улице. Ватник мешает, сковывает, тормозит движения, а помощник машиниста то и дело ведра с водой таскает, чтобы обогревать… Ничего не скажешь, веселая была работенка у нас на открытых рудниках! А теперь этот новый станок посмотрите. Мы его знаете как прозвали? «СБ номер два», что в расшифрованном виде означает: «Счастье бурильщиков номер два».

Он вынул из чемоданчика папку с белыми тесемками — близнеца тех папок, из которых была сложена пирамида на нашем столике.

— Это у вас в отделе наш станок в папку замуровали. Ох и непробиваемый же картон оказался — крепче любого железобетона! И тесемочки эти похитрее любых секретных замков: никак к ним ключи не подыщешь. А вы все в командировках, в отъезде. Ну и пришлось вас на отдыхе ловить.

— На отдыхе! — Бирюков хрипло вздохнул и ткнул пальцем в картонную пирамиду. — Вот он, мой отдых! Такая у людей фантазия разыгралась: каждый изобретает, придумывает что- то. Туда ехал — читал, домой еду — некогда в преферанс перекинуться: все читаю, читаю… Поверишь ли, на курорте в минеральную ванну залезу, из мохнатой простыни тайком папочку вытащу — лежу читаю, красным карандашом резолюции накладываю. Потом уж врачиха меня засекла: проверять стала. Сердце-то у меня давно уж не на полных оборотах работает.

— Знаю, Тихон Петрович. Вы ведь из-за сердца, собственно говоря, в столицу перебазировались. Но у нас, на комбинате, вас часто вспоминают.

— Вспоминают? — оживился Бирюков. — Ну и как?

— За тот период вашей деятельности, который в Заполярске протекал, хвалят. Ну, а за московский… В общем, вот он, наш новый бурильный станок. Хорош, а?

— Сейчас разберемся!..

Глаза у Бирюкова стали вдруг придирчивыми, цепкими. Постепенно, по мере погружения в чертежи, взгляд его светлел и становился даже каким-то восторженно-вдохновенным, что противоречило всему суровому, угловатому облику этого человека. Казалось, он испытывал истинное удовольствие и даже наслаждение, роясь в листках ватмана, в шелестящих кальках, в объяснительных записках. Молодой человек воспрял духом:

— Да разве можно сравнить его со старым станком? Скорость бурения увеличивается раза в два с половиной. А главное: застекленная кабина! В ней же тепло, уютно. Сиди себе в одном пиджачке перед электрокнопочным пультом управления и следи за сигнальными лампочками!

— Так это, значит, бурильщик там и чай вскипятить может? И ужин себе приготовить? — радуясь такому райскому житью-бытью бурильщиков, осведомился Бирюков.

— Конечно! Он и заночевать там может, если непогода уж особенно разгуляется. И помощник ему совсем не нужен: ведра с водой таскать незачем.

— Нда-а… Так это же первый сорт!

— Еще бы! Вот и поставьте свою визу, Тихон Петрович. Остальные подписи уже есть. Видите, какой бюрократический орнамент со всех сторон чертежа?

Взгляд Бирюкова как-то потускнел.

— Э-э, брат, уж очень ты скорый! Надо еще проверить, посоветоваться…

— Где вы будете проверять? Мы уже на рудниках тысячу раз проверили! И кто же, в самом деле, больше нас заинтересован, чтобы станок был хороший? Ведь нам работать на нем. Нам!.. Со мной, честное слово, любой человек согласится. — Он, кажется, тут только вспомнил, что они с Бирюковым вовсе не наедине. — Ну, вот вы скажите!.. Как ваше мнение?

Я уверенно согласилась. Артист же все это время разглядывал какой-то цветастый киножурнал и толком ничего не понял. Но ему было не жалко согласиться, ему вообще было решительно все равно, какой там станок будет работать на открытых рудниках, и он кивнул:

— Да, конечно. Вполне согласен…

— Простите, пожалуйста. Я даже не представился вам. Кирилл Барабанщиков! — Молодой человек покраснел, по-детски виновато и смущенно пожал плечами. — А почему не представился? От Тихона Петровича глаз не мог оторвать: боялся, что в окно выпрыгнет, спасаясь от меня. Честное слово!..

— И что ж, тебе командировку выписали, чтобы за мной по курортам гоняться? Или ты здесь сам отдыхать собираешься?

— Да нет, я пока в Москве остановился, там все мои вещи в гостинице лежат. А отдыхать к матери поеду. И командировку мне никто не давал.

— Так ты, значит, за свои кровные на поездах и такси раскатываешь?

— За свои…

Бирюков с недоверчивым восхищением оглядел Кирилла.

— Нда-а… Молодец ты все-таки. Первый сорт!..

Он быстро, словно боясь передумать, поставил визу в самом уголке чертежа и еще расписался на какой-то бумаге.

Кирилл Барабанщиков спрятал чертежи и бумагу в чемоданчик.

Покончив с деловой частью, Бирюков и Кирилл сели рядом и облегченно предались воспоминаниям.

— А это правда, что меня вспоминают в Заполярске?

— Честно говорю: вспоминают, Тихон Петрович.

— Ну, а ты-то помнишь, как мы эту самую электропечь строили? Первый сорт! Самую большую в Европе!

— Помню, как же!

— Морозище такой стоял, что транспортные ленты лопались. Кислородный шланг бросишь на землю — он рассыпается, как стеклянный. А мы с тобой, брат, работали и не рассыпались! Сейчас-то, как вообразишь все это, не верится даже.

— А знаете, Тихон Петрович, кто вас недобрым словом поминает и даже частенько приводит вас в качестве отрицательного примера? Раиса Кузьминична. Председатель нашего месткома. Помните, как вы ей культурные мероприятия срывали?

— Что-то не припомню.

— Ну как же! Это я всем рассказать должен!.. У нас, понимаете ли, там, в Заполярске, народ особый. Сорок градусов мороза, ветер тридцать метров в секунду, ночь непроглядная, а люди идут в театр на какую-нибудь там… «Филумену Мартурано». Только вот Тихон Петрович в театры ходить не любил. И в кино тоже… Удерет, бывало, домой, уткнется в чертежи — и точка! Ну, а у Раисы Кузьминичны из-за этого не получается «полного охвата» культмероприятием. Вот она и ворчит до сих пор.

Бирюков беспомощно ухмылялся. А Кирилл обратился к киноартисту:

— Да-а, плохо бы вам, артистам, пришлось, если бы все зрители были такие, как Тихон Петрович. Вы ведь артист, да? Я вас сразу узнал. Вадим Померанцев, кажется?

Артист ликующе взглянул на меня: вот видите!

— А я в этом году, между прочим, журнал «Искусство кино» выписал, — продолжал Кирилл. — Девушка на нашем почтамте даже удивилась немного: откуда, мол, и что это за географические новости? Или, верней сказать, кинематографические! Интересуюсь я вашим искусством. И даже хотел бы с вами поспорить!..

Кирилл подсел на полку к киноартисту, и мне неожиданно показалось, что они очень похожи друг на друга: оба плечистые, загорелые, крепкие. Я подумала, что Вадим Померанцев, должно быть, играет в кино именно таких вот «положительных героев современности», как Кирилл Барабанщиков.

По всему поезду разнеслась весть о том, что «среди нас находится» знаменитый киноартист. Всполошенные девицы прибегали из других вагонов, словно бы случайно заглядывали в наше купе, испуганно вскрикивали: «Ах, простите!..» — и потом долго хихикали и шушукались в коридоре: «Он! Неужели не узнала? Конечно, он! Как живой!..» Киноартист устало вздыхал, изнемогая от своей популярности. И украдкой поглядывал на меня: производит ли все это должное впечатление?

На станциях он прогуливался по перрону так скромно, с таким самым обыкновенным видом, что это обращало на себя всеобщее внимание.

Однажды, вернувшись со станции, он с виду небрежно, а в душе по-женски радуясь своему успеху, сообщил:

— Иду — и слышу: «Он едет с молодой женой. Говорят, у них брачное путешествие. Счастливая!» — Артист интимно уперся подбородком в мою верхнюю полку и тихо, грустно добавил: — А вы, между прочим, не испытываете никакого счастья…

Я и в самом деле не испытывала ничего, кроме досады. Пристальное внимание артиста мешало мне разговориться с Кириллом Барабанщиковым и разузнать у него кое-что о Заполярье. Эти сведения нужны были мне не просто так, а по весьма конкретным причинам.

Вечером Кирилл Барабанщиков, переодевшись в тренировочный спортивный костюм, беззвучно спал на верхней полке, прямо напротив меня: должно быть, совсем измотался в погоне за Бирюковым.

А сам Бирюков работал. Картонная пирамида на столике становилась все ниже: просмотренные папки вновь погружались в громоздкий чемодан. Как только вспыхнула настольная лампа, по-прежнему накрытая зеленой велюровой шляпой, Бирюков шумно потянулся и крякнул не то что на все купе, а прямо-таки на весь наш вагон.

— Есть у меня одно предложение! — воскликнул он так, будто желал самого себя наградить за долгий и нелегкий дневной труд да и нам собирался преподнести неожиданный сюрприз.

Даже Кирилл Барабанщиков проснулся и свесил голову с верхней полки.

— А не забить ли нам, братцы, «козла»? — торжественно, с расстановкой произнес Бирюков.

Кирилл возвел руки к потолку и взмолился:

— Пощадите, Тихон Петрович! Не надо!.. Вы же такой стук и треск поднимете, что все поклонницы киноискусства разбегутся по своим вагонам.

Артист метнул на Кирилла укоризненный взгляд. Взгляд этот говорил: «Зачем так шутить? Я ведь и сам от них страдаю!» Хотя в душе он был, конечно, благодарен этим девицам. Он, по-моему, уже просто не мог жить без их истерического поклонения.

— Ну, положим, поклонницы выдержат, — словно не поняв укоризненного взгляда, продолжал Кирилл. — Но наш бедный, хрупкий столик разлетится вдребезги. Я просто ручаюсь!

— Тогда давайте, что ли, на моем чемодане… — рассудительно предложил Бирюков. — Он привык принимать на себя такие удары.

— Не-ет, Тихон Петрович! Придумаем лучше другое «культмероприятие». Ну вот, к примеру… не прочтет ли нам артист прозу… или стихи?

Я терпеть не могла, когда в обществе просили какую-нибудь знаменитость «порадовать всех своим творчеством». Кирилл заметил мою гримасу и тихо сказал:

— А что ж тут особенного? Я просто люблю стихи, честное слово. Если бы его не было, я бы сам почитал…

Я была уверена, что Вадим Померанцев не любит стихов. Но он любил их, знал наизусть и читал негромко, вполголоса. Казалось, он рассказывал о своих собственных тревогах, радостях и разочарованиях в любви.

Мы с Кириллом настороженно притихли на своих верхних полках. В купе было так тихо, что вагон, казалось, стал отчетливее и громче выстукивать дробь на стыках шпал. И только Бирюков время от времени отвлекал нас своими замечаниями.

Он реагировал главным образом на те строки, которые были связаны с определенными географическими понятиями. Услышав, что «На холмах Грузии лежит ночная мгла», он радостно, словно встретив старого знакомого, воскликнул:

— Видел я эти холмы! И горы видел! Комбинат мы там новый открываем, в Грузии… Штаты никак утрясти не можем!

Вступление к «Цыганам» он решительно прервал в самом начале:

— По Бессарабии кочуют?.. Теперь уж не кочуют! Был я в Молдавии недавно, видел… Трест у нас там один. Вполне, я бы сказал, передовой!

Кирилл тихо взмолился сверху:

— Тихон Петрович, вы бы отдохнули от дел, а то опять то же самое: тресты, комбинаты…

Бирюков удивился, пожал плечами и притих.

Вадим Померанцев как-то незаметно, почти не делая пауз, переходил из одного стихотворения в другое. Горячо и страстно, но все так же вполголоса он обращался к женщине, которая была единственной на всем белом свете и как будто бы находилась где-то тут, совсем близко, в нашем купе.

Я даже смущалась немного: ведь, кроме меня, женщин в купе не было.

Заметив, что он «произвел впечатление», киноартист решил тут же, не теряя времени и не дав мне опомниться, закрепить свой успех. Доверительно и все так же вполголоса, будто о каком-нибудь своем товарище по «Мосфильму», он поведал нам о том, что Пушкин в жизни был не всегда так лиричен, как в стихах, что он «дьявольски любил женщин»; а потом все тем же проникновенным голосом рассказал несколько старых анекдотов из жизни поэта. Дальше он незаметно соскользнул на другие анекдоты, уже не связанные с литературой, и пошел, и пошел…

Кирилл отвернулся к окну. И я тоже стала смотреть в окно, за которым летние южные пейзажи постепенно сменялись осенними. Дождевые капли маленькими прозрачными жуками, дрожа от холода, ползли по стеклу. На станциях пассажиры спешили к телеграфному окошку и срочно сообщали родственникам в Москву: «Встречайте осенним пальто». Люди, спасаясь от холода, потеплее одевались, а в природе все шло наоборот: там, на юге, деревья были погружены в такие добротные зеленые наряды, что и ветвей было не разглядеть, а тут в осеннюю непогоду ветер срывал с деревьев последние одежды, и они стояли нагие, трепетавшие под мелким серым дождем.

Померанцев затих: видимо, задремал.

— Вы кем работаете? — тихо, не отрываясь от окна, спросил Кирилл.

— Я учительница.

— Учительница?! Я так сперва и подумал. А потом засомневался: все-таки уже октябрь, занятия в школе давно начались, а вы едете с курорта.

— Сейчас я в аспирантуре. На юге была по делам. Только вы, как говорит Бирюков, «за свои кровные» ездили, а я по самой обыкновенной командировке.

— Это здорово, что мы с вами оба оказались на верхних полках! — искренне обрадовался Кирилл, уже не глядя в окно. — Я не педагог, я работаю инженером в рудоуправлении, но меня интересуют некоторые вещи… некоторые, как пишут в газетах, «проблемы сегодняшней педагогики».

Я вообще заметила, что его интересовали очень многие вещи: и бурильные станки, и проблемы кино, а теперь вот еще и педагогика.

— Вы о трудовом воспитании что думаете? — спросил он так серьезно, с такой заинтересованностью, будто трудовое воспитание детей было его основной профессией.

Я понимала: рассказывать ему о том, что все уже давно знали из газет и журналов, нельзя. Он ждал моих мыслей. Моих собственных! Мне очень хотелось обосновать необходимость трудового воспитания так же доказательно, как он недавно обосновал полезность нового бурильного станка. Но я волновалась и не могла просто, по-человечески объяснить то, что хотела.

— Трудовое воспитание — это как раз тема моей диссертации. Я ездила сейчас в детский виноградарский совхоз: там и председатель — школьник, и бухгалтер — школьник, и все бригадиры — ребята. Но я не уверена в целесообразности такой формы. Все это показалось мне игрой в труд, а не настоящей работой. Я думаю: лучше, когда ребята работают рука об руку со взрослыми и видят, что все у них всерьез, как у «больших», а не «понарошку». Элементы игры, конечно, присутствуют во всем, что делают дети, но, мне кажется, опасно превращать настоящее дело в этакую забаву. Об этом мы после еще поговорим…

Фразы помимо моей воли получались какие-то наукообразные и сухие, точно я отчитывалась на заседании ученого совета. Но он, кажется, этого не заметил.

— Мы обязательно с вами еще поговорим! Я уж теперь не отстану, пока все не выскажете.

— Потом выскажу. А у вас я тоже кое-что хотела разузнать… Раньше, до аспирантуры, я три года работала в школе. И вот один десятый класс, над которым я шефствовала, после окончания в полном составе отправился в Заполярск. Это я подсказала ребятам такую идею… Мы переписываемся. И скоро я, быть может, поеду к ним: очень хочется узнать, как ваш заполярный климат подействовал на моих ребят, на их характеры, судьбы. Ведь в классе было тридцать три ученика и каждый из них человек! Вы знаете их?

— Не очень хорошо: они в Западном поселке работают, а я на рудниках. Теперь-то уж я с ними познакомлюсь!

— Поинтересуйтесь, пожалуйста. Может, тоже возьмете шефство. Хотя в шефах они не очень нуждаются: руки у них золотые!

Он добродушно ухмыльнулся.

— Золотые руки!.. Об этом я и хотел с вами посоветоваться. Мы очень много шумим о «золотых руках». И это, с одной стороны, верно: белоручкам трудно приходится в жизни. Но только с одной стороны! Ведь можно же замечательно работать, по всем производственным показателям вихрем вырваться на первое место, а в душе быть самым что ни на есть…

— Да, это конечно… Это вполне может быть… — сказала я каким-то не своим голосом, еще не вполне улавливая его мысль.

— Стало быть, нельзя отрывать воспитание этих самых нашумевших «золотых рук» от воспитания «золотых душ», если так можно выразиться, — продолжал Кирилл. — Я часто бываю в одной школе…

«Должно быть, там учится его сын… или дочь», — неожиданно подумала я.

— Я вот помню, когда сам в школе учился, мы о Базарове дискутировали, я был безнадежно влюблен в Татьяну Ларину, а потом — в Катю Рощину… Ну, а в этой заполярской школе, которая чуть не на самом первом месте по трудовому воспитанию, Татьяна Ларина в глубокой опале. Там все больше о новых фильмах разговаривают.

— Трудовое воспитание никак нельзя отрывать от эстетического! — провозгласила я. И, устыдившись этой железной формулировки, стала с преувеличенным вниманием разглядывать то, что было внизу.

Хотя ничего нового там не происходило: киноартист очнулся от дремы и вновь завел свои анекдоты. Бирюков оглушительно хохотал, всем телом наваливаясь на столик и чуть не опрокидывая дорожную настольную лампу. Несколько раз он тоже пытался «проявить себя», но анекдоты его были невыносимо длинны, тягучи, и, главное, он почти всегда забывал концовку, в которой, по его словам, «и был самый смак».

— Странно… Как-то даже не верится, — тихо, как бы самому себе, сказал Кирилл, кивнув на артиста.

— О чем вы?

— Да вот не верится как-то, что это он… он самый читал недавно Пушкина…

Кирилл с любопытством и удивлением смотрел на Померанцева и Бирюкова.

И мне тоже не верилось, что один из этих людей недавно стихами говорил, будто бы о своих собственных чувствах… Мне не верилось, что другой из них тоже совсем недавно с таким увлечением и таким завидным знанием дела говорил о новом станке и об электропечи, которую он сам строил и которая самая большая в Европе!..

На наш вагон надвигался вирусный грипп. Причиной неожиданного бедствия была высокая сознательность и принципиальность нашего проводника. Проверяя билеты на перроне курортного городка, он уже кашлял и чихал прямо в лица своим будущим пассажирам. А потом успокаивал:

— Чтобы я слег в пути — не будет этого!

У проводника были красные, воспаленные глаза, горло он обвязал вафельным полотенцем, но, заходя в каждое купе, бодро сообщал:

— Он думает, я ему сдамся, грипп окаянный! А я если бы и скарлатиной заболел, не оставил бы своих пассажиров. В пути я — на посту. И не оставлю свой пост ни при какой температуре!

Он разносил кипяток, крепко настоенный на грузинском чае и вирусах. Пассажиры с опаской брали стаканы, а он успокаивал их:

— Я вас не брошу! Держусь из последнего! Не могу же я доверить вагон своему напарнику: зеленый еще…

Напарник его был не только зеленым, но и довольно ленивым пареньком, который на все просьбы и претензии пассажиров неизменно отвечал:

— Ничего-о, как-нибудь доедем…

На следующий день утром я почувствовала сильный озноб.

Киноартиста раздражали наши долгие разговоры с Кириллом. Накануне вечером, когда Кирилл вышел в коридор покурить, Померанцев вновь интимно прижался подбородком к моей верхней полке и вполголоса насмешливо произнес:

— Ну, как вам беседуется в «подвешенном состоянии»? Я вижу, что вы не на второй полке, а прямо-таки на седьмом небе от такого соседства.

Но утром киноартист уже не прижимался подбородком к моей полке.

— И так этот грипп некстати, — процедил он, зябко поеживаясь, набрасывая на плечи свой клетчатый пиджак и дыша в платок, продезинфицированный одеколоном. — У меня в первый же день приезда съемка. Еще не хватает заразиться и заболеть.

Бирюков, на минуту оторвавшись от своих папок, успокоил меня тем, что «грипп — это не рак и не скоротечная чахотка» и что «от гриппа никто еще на его памяти не умирал».

Приняв какое-то решение, Кирилл подтянулся на руках и спрыгнул вниз.

— К сожалению, от гриппа еще иногда умирают, — сказал он, обращаясь ко мне. — Бывают такие случаи. Но вы не умрете. Ручаюсь! Сейчас мы вас будем лечить…

Он обвел глазами купе, раздумывая, с чего бы начать.

— Ваш чемодан, Тихон Петрович, мы оставим внизу. Наверху его держать опасно: упадет — разнесет вагон на кусочки. А папки ваши мы для начала переправим на вторую полку и вас самого туда же.

— А я что? Я ничего… Мне просто в голову не пришло. Я очень рад, — с кислым видом проговорил Бирюков.

Артист медленным, задумчивым шагом, делая вид, что погружен в творческие мысли, отбыл в коридор. Лицо он до самых глаз занавесил платком, будто яркой, пестрой чадрой: он очень боялся вирусов.

Кирилл отправился к проводнику за градусником и лекарствами. Но ни градусника, ни лекарств в вагоне не оказалось.

— Микробы разносить вы умеете, а вот аптечка пустым пуста, — послышался из коридора необычно раздраженный голос Кирилла.

— Вы напрасно, товарищ пассажир, волнуетесь. Я за аптечку не отвечаю. А по своей части я всегда на посту! — оправдывался проводник.

— Так вот запомните: с этой минуты ваш пост — в постели. И попробуйте только его покинуть!

Кирилл вошел в купе, нагнулся и без всякого предупреждения припал губами к моему лбу.

— У вас — тридцать девять, не меньше, — уверенно сказал он. — Когда я был мальчишкой, мама всегда так определяла температуру: губами…

— Эту часть медицинского обслуживания вы можете поручить мне, — сострил из коридора артист.

Кирилл строго-настрого запретил мне подниматься и снова куда-то ушел. Вернулся он минут через двадцать, неся в одной руке дымящийся котелок, а в другой — какие-то аккуратные пакетики.

— Это горячая картошка в мундире, — объяснил он. — Будем делать ингаляцию. А тут вот сода и соль — будем полоскать горло.

С детства я не любила, чтобы в дни болезни ко мне проявляли слишком большое внимание. Мама всегда шумно и нервно хлопотала у моей постели, без конца напоминая о лекарствах, тысячу раз спрашивая, не стало ли мне хуже, и во всем видя признаки грозно надвигающихся осложнений. Кирилл же проявлял свои заботы спокойно, уверенно и даже весело. Но все равно не хотелось, чтобы он видел мои воспаленные глаза, распухший нос и лихорадку на верхней губе. Мне очень хотелось в одиночку справляться с гриппом и температурой.

— Не надо, Кирилл… Отдохните, — просила я.

Но он будто не слышал моих просьб. И эта его бесцеремонность начинала раздражать меня. Я должна была испытывать чувство благодарности, а на самом деле злилась из-за невозможности хоть на время скрыться от его глаз и забот.

Последней большой остановкой была Тула. За окном летела на землю еле заметная дождевая пыль. Дождь был редким, мелким, но безнадежно долгим и нудным. Как только лязг сцеплений и буферов возвестил об остановке, Кирилл сразу направился к двери.

— Сбегаю за жаропонижающим. Дома я лечил бы вас нашими заполярными средствами — самыми надежными: навсегда избавились бы от простуд! А здесь, что делать, обратимся к старику-аспирину или к вашему излюбленному норсульфазолу. Нельзя же с такой высокой температурой выходить в Москве из вагона! Надо сбить градусы.

Я была рада тому, что он хотя бы на полчаса исчезнет из вагона: мне нужно было встать, причесаться, умыться. Присутствие артиста и Бирюкова почему-то меня не смущало. Я попросила Кирилла заодно уж дать срочную телеграмму маме, чтобы она принесла на вокзал теплые вещи.

В окно я видела, как он без шапки, в своем тренировочном спортивном костюме легко перепрыгивал через лужи. «Обо всех ли он заботился бы так же, как обо мне?» — подумала я.

Мне вдруг захотелось поверить, что ради другой женщины он не стал бы выпрашивать у повара в вагоне-ресторане котелок с картошкой или по крайней мере не забыл бы надеть кепку, выскакивая на станцию под дождем.

В дверях, под прикрытием своего платка, появился Вадим Померанцев.

— Ага, наш «брат милосердия» умчался в Тулу без своего самовара? Хотя, простите, у самовара — жар, он кипит изнутри?

Сам покраснев от этих острот, Померанцев с наигранным интересом осведомился:

— Ну, а здоровье-то как? Легче не стало? Все-таки ведь были брошены все новейшие средства исцеления, включая «картофельную ингаляцию».

Прошло еще несколько минут… И вдруг где-то совсем близко, рядом, простуженным голосом, в тон погоде, прокричал тепловоз. Я так стремительно приподнялась на локте, что даже Вадим Померанцев поспешил успокоить меня:

— Это не мы…

Но в то же мгновение, желая возразить ему, негромко звякнули сцепления, и вокзал медленно поплыл назад, к хвосту нашего поезда. Я прильнула к окну. Я видела, как пассажиры, в одной руке зажав пирожки или бутылки с крем-содой, другой хватались за поручни и на ходу вскакивали в вагоны. Но Кирилла среди них не было.

«Может быть, успел в другой вагон?» — с надеждой думала я. Но прошло минут двадцать, а Кирилл не появлялся.

Поезд набрал скорость, давно миновал привокзальные стрелки.

И вдруг мне стало не хватать его присутствия, его забот, от которых я еще недавно мечтала скрыться. Нет, он не мог остаться на станции, он должен был услышать гудок и догнать поезд: ведь он спортсмен, такой сильный, такой быстрый и ловкий!.. И ладно уж: пусть он видит мою лихорадку на верхней губе, и пусть заставляет меня, с головой накрывшись одеялом, дышать парами горячей картошки… Я все думала, что вот сейчас, как это бывает в кино, появится весь промокший, но счастливо улыбающийся Кирилл и скажет: «Я вскочил на подножку последнего вагона!» Но он не вскочил… Он остался под осенним дождем без шапки, в лыжных брюках, в спортивной куртке и тапочках.

…По вагону немедленно разнесся слух, что в Туле отстал от поезда артист Померанцев. Пассажирки то и дело всовывались к нам в купе:

— Ах, вы здесь? Как хорошо! Мы так переволновались!

— Ах, вы с нами? А мы с подругой думали, не остановить ли поезд стоп-краном?

— Ах, вы живы-здоровы! Я так и думала, что это какое-то недоразумение!

Бирюков неожиданно вспылил:

— Да, он жив, здоров и не кашляет! А Кирилл остался под дождем. Вот в чем задача!..

Он свесил ноги вниз, с моей бывшей полки, потом тяжело, всем телом, повис в воздухе, неловко ища точку опоры. Вадим Померанцев с виноватой поспешностью подставил ему под ноги лесенку.

Приплелся высокосознательный проводник с завязанным горлом, которого Кирилл силой уложил в постель.

— Остался, значит, этот… оголтелый? Так я и знал: нельзя было мне с поста уходить! Приеду в Москву — рапорт напишу: стоянку-то сократили из-за опоздания, а по радио ничего не объявили. Заснула небось эта девица, которая объявляет… Она заснула, а он теперь под дождем бегает, несчастный… Обязательно напишу рапорт!

У дверей он задержался:

— А вещи-то его где?

— Здесь его вещи. Здесь! — вперегонки бросились к чемоданчику Кирилла Бирюков и Померанцев.

— Надо будет сдать в Москве в багажное отделение, — сказал проводник, вздыхая и горестно покачивая головой: как же это я допустил такое?!

— Нет уж, простите, вы заразили полвагона своими вирусами, и выходит, что Кирилл из-за вас от поезда отстал. Так что не вмешивайтесь! — внезапно и несправедливо, как мне показалось, набросился на проводника раздосадованный Бирюков.

Тот отступил к двери, испуганно поправляя на шее вафельное полотенце.

— Мы с ним, можно сказать, товарищи по работе, и я сам отвезу чемодан. И все остальное… Узнаю, в какой он гостинице остановился. Туда и отвезу! — Бирюков открыл маленький изящный чемоданчик. — Вынужденное, так сказать, вторжение, — смущенно объяснил он.

Внутри были ровными стопками сложены какие-то бумаги, несколько книг и тщательно отглаженные вещи Кирилла.

— И как это у их брата холостяка все аккуратно получается, — хрипло подивился Бирюков.

— У кого? — переспросила я.

— У холостяков, говорю…

Я вдруг забыла о своей температуре. И тихо попросила:

— Разрешите мне забрать эти вещи… И отвезти в гостиницу.

— Еще чего! Больная — и потащите, — махнул рукой Бирюков.

На меня он почему-то не злился, хотя, по справедливости говоря, Кирилл остался в Туле именно из-за меня.

— Разрешите все-таки! — еще раз твердо попросила я и встретилась глазами с Вадимом Померанцевым.

— Конечно… Пусть она отвезет, — неожиданно поддержал меня артист.

— А вы что, тоже его сотрудница будете? — робко стоя у двери, полюбопытствовал проводник.

Бирюков взглянул на меня, помялся немного и через силу, ворчливо подтвердил:

— Все мы тут… товарищи по работе…

— Тогда придется акт составить и расписочку с вас, девушка, взять, — с опаской поглядывая на Бирюкова, сообщил проводник. И скрылся в коридоре.

Еще недавно я не думала о том, встретимся ли мы с Кириллом в Москве. Я знала, что дорожные знакомства, как и курортные, чаще всего обрываются, не имеют продолжений. А теперь я смотрела на этот маленький чемоданчик как на счастливую находку и знала, что не уступлю ее никому.

— Ага! Нашел! — громко провозгласил Бирюков, победно потрясая в воздухе какой-то квитанцией. — Он остановился в гостинице «Турист», за Выставкой. Эх, чудак человек, не мог уж к нам в отдел обратиться: мы бы его в «Москве» в два счета устроили или в «Украине». Скромность его, чудака, заедает.

Беда, случившаяся с Кириллом, неожиданно как-то сблизила нас троих. И Вадим Померанцев и Бирюков, словно по завету Кирилла, стали проявлять обо мне заботу. Вадим спрятал в карман свой пестрый продезинфицированный платок и даже собрался бежать в вагон-ресторан за котелком с горячей картошкой. Но Бирюков рассудительно объяснил ему, что скоро будет Москва, мне придется выйти на улицу, дышать там холодным воздухом и что поэтому ингаляцию делать не стоит.

Ну, а потом побежали за окнами знакомые дачные поселки и платформы, такие оживленные летом и такие пустынные в позднюю осеннюю пору… А потом я увидела через окно, как на московском перроне Вадим Померанцев горячо и нежно расцеловывал свою «неудавшуюся семейную жизнь», а моя мама с лихорадочно ищущим взглядом, какой бывает у всех встречающих, несла на руке свою старую шубу, хотя вполне достаточно было бы принести на вокзал мое собственное демисезонное пальто…

Целый день я звонила в гостиницу «Турист». Телефонистка под номером три, манерно произносившая: «Триетий!», уже стала узнавать меня и раздраженно отвечала:

— Там в номер, наверно, звонки не проходят!

— А вы позвоните подольше, — каждый раз просила я.

— Вы у меня не одна на проводе! — неизменно отвечала телефонистка и исчезала из трубки.

Под вечер я позвонила дежурной по этажу.

— Командировочный из семнадцатого номера только что пришел, — сообщила мне дежурная. — Должно, на спортивных соревнованиях был: в лыжных брюках, а сам весь мокрый…

А потом я услышала голос Кирилла:

— Как там у вас с температурой?

— Хорошо! Тридцать восемь и пять!.. Я привезла ваш чемодан. И костюм тоже! Они вам, наверно, очень нужны? Хотите, мой брат привезет их в гостиницу? Сейчас же привезет…

— Нет, не надо. А ведь если бы я не остался в Туле и если бы не эти вещи, мы бы с вами, пожалуй… Нет, знаете что?..

Он замолчал на миг. И я напряженно затаилась: неужели он скажет сейчас, что нарочно отстал от поезда или что он благодарен девице, забывшей объявить о том, что стоянка поезда сокращается?! Но нет, это было бы слишком похоже на артиста Померанцева. Кирилл же сказал мне совсем другое:

— Я был уверен почему-то, что мои вещи привезете именно вы! И даже собирался ехать к вам домой. Честное слово, вернулся на звонок… уже из коридора.

— Но как вы нашли бы меня? Без адреса, без фамилии?..

— Я знаю адрес. И фамилию знаю.

— Откуда?!

— А кто же давал телеграмму вашей маме?..