Луи Фредерик Повседневная жизнь Японии в эпоху Мэйдзи

Вступление


«…Япония рассталась с феодальным строем, но дух феодализма все еще жив в наиболее благородных его проявлениях: в преданности вассала своему господину и в привязанности господина к своему вассалу. Что касается повседневной жизни людей, их традиций, привычек, предпочтений, то они остались почти такими же, какими были сто лет назад, и влияние европейской культуры на них практически не отразилось», — писал в 1882 году французский исследователь Б. Госсерон.

Это суждение не вполне соответствует истине. К 1882 году Япония вовсю продолжала усваивать западноевропейский образ жизни, а в крупных городах были заметны изменения в социальных институтах и нравах людей. С тех пор как император Муцухито, пришедший к власти в 1868 году, задумал превратить Японию в великую державу, способную сравняться с Европой и Америкой и даже соперничать с ними, страна находилась в состоянии непрерывного становления. Япония перестала отделять себя от остального мира и усилиями императора превратилась в «просвещенное государство» (Мэйдзи). Она переняла многие достижения и уроки Запада и встала на путь такой широкомасштабной модернизации, какой современная история еще не знала. В результате стране удалось за несколько десятилетий перешагнуть от Средневековья к современности, изменить политическую, экономическую и правовую структуры, внести преобразования в промышленную, военную, культурную и социальную сферы и коренным образом перестроить традиционное японское общество. Реформа коснулась даже поведения и образа мыслей японцев, так что все, начиная с простого крестьянина и заканчивая монархом, руководствовались одним лозунгом: «Будем подражать Западу, пока не станем равными ему».

Следует отметить, впрочем, что Япония, оставаясь в добровольной изоляции до 1639 года, отнюдь не игнорировала окружавшие ее страны Запада, более того, следила за ними с определенной тревогой. Сами страны-колонизаторы пока не интересовались своим соседом, зато наиболее передовые японцы были прекрасно информированы о том, что происходит в Европе, и знали всё о политике, которую та вела в отношении Азии. Японцы не упускали случая воспользоваться кое-какими научными достижениями Запада. Например, в 1543 году увеличилась поставка ружей голландскими купцами, что существенно повлияло на способы ведения войны местными феодалами. Замки пришлось укрепить, так как слабые деревянные заборы уже не могли сдерживать атаки всадников-самураев, облаченных в железные латы. В начале XVII века англичанин Уилл Адамс, которого сёгун Токугава Иэясу насильно удерживал в Японии, познакомил местных плотников с искусством европейского кораблестроения.


В XVIII веке японские ученые заинтересовались книгами по медицине, попавшими к ним из Голландии, и сёгунат учредил специальную школу переводчиков. С 1744 года многие крупные государственные деятели, среди которых был Аоки Коньё (1698–1769), стали учить голландский язык, для того чтобы общаться с иностранцами, приехавшими в Японию для торговли и по закону страны не имевшими права покидать пределы маленького острова Дэсима. Именно Аоки Коньё удалось достать научные труды по экономике и перевести их. В 1757 году Сугита Дзэнпаку (1733–1817) начал осваивать азы европейской медицины, в частности хирургию, и проводил вскрытия. В 1771 году он перевел книгу по анатомии. В это же время еще один известный японский ученый, Хирага Дзэннай (1723–1779), ботаник и геолог, ставил эксперименты с электричеством и изучал овцеводство (овцы тогда были неизвестны в Японии). Развивалась литература. Оцуки Дзэнтаку в 1783 году опубликовал Рангаку-кайтэй («Ключ к европейской науке»), а двумя годами позже — Банкоку-дзусэиу («Описание мира») и Камо-дзацува («Заметки о голландцах»). Появились труды, посвященные военному делу, например Кайкоку-хэйдан («Речь о военных нуждах одного острова») в 1787 году. К концу XVIII века был составлен японско-голландский словарь, а в начале XIX века Ино Сукэй (1745–1818) выпустил карту Японии и всемирный атлас с указаниями широты и долготы. В 1808 году официальные переводчики сёгуната, находящиеся в Нагасаки, получили указание помимо голландского выучить русский и английский языки, чтобы переводить научные труды. Немецкому врачу Францу фон Шибольду (1796–1866) позволили переехать из Нагасаки в Эдо, чтобы преподавать медицину и хирургию.

В период восстановления императорского могущества Японии приходилось считаться с Западом, и иногда сами сёгуны довольно любопытным образом оказывались участниками происходящих в мире событий. В I860 году в Сан-Франциско прибыл военный корабль. Он был куплен голландцами, но управляли им японские офицеры (капитан Кимура). Этот и подобные случаи красноречиво говорят об успехах, достигнутых японскими учеными в освоении европейской техники. В 1862 году сёгунат отправил в Голландию молодых аристократов для изучения судостроения, а затем правительство оплатило обучение своих студентов в Англии, Франции и России. Граф де Бовуар, возвращавшийся с Явы, в своих заметках оставил запись о том, что на корабле с ним вместе плыли молодые японцы, посланные своим правительством на учебу в Англию и во Францию: «Из нашей культуры они успели перенять только черный сюртук, под полами которого спрятаны длинные мечи, что придает их обладателям довольно нелепый вид». Впрочем, в этот же день молодых студентов смешали с «шестью офицерами и двенадцатью унтер-офицерами нашей армии и составили из них японский полк».

В достижениях европейской техники был заинтересован не только сёгунат, но и даймё (главы княжеств или кланов), преследовавшие собственные интересы. В 1863 году в Англию прибыли пятеро студенов из феода Тёсю, и среди них — Ито Хиробуми (1841–1909) и Ину Каору (1835–1915), ставшие впоследствии выдающимися государственными деятелями. Перед тем как отправиться за границу, эти студенты были тайными членами общества сопротивления проникновению иностранного влияния. В свою очередь, клан Сацума также послал в Европу студентов и, кроме того, нескольких представителей на проходившую в 1867 году в Париже международную выставку. Перед тем как допустить европейцев в Японию, следовало узнать о Западе как можно больше, но пока эти односторонние контакты были немногочисленны. «Только после утверждения власти нового императора, — читаем мы у барона Суэмацу, — страна окончательно приняла европейский образ жизни и мышления, да и то не обошлось без сопротивления». В одном из своих первых выступлений император призвал учиться мудрости и опыту других народов и отбрасывать те обычаи своей страны, которые уже устарели. Были приглашены опытные преподаватели из Америки, Великобритании, Франции, Германии, а в Европу из Японии хлынул поток студентов и чиновников в поисках «того, что может быть полезным для родины». Так началась великая и трудная работа по преобразованию Японии на базе европейского опыта.

В середине XVI столетия, задолго до знакомства жителей Страны восходящего солнца с западной наукой, на острова вместе с первыми христианскими миссионерами проникли некоторые идеи европейской культуры. Проповедники — испанцы и португальцы — сначала пользовались предоставленной свободой и гостеприимством населения, но вскоре по донесениям, присланным из Китая и Филиппин, сёгуны узнали, что приход миссионеров обычно предваряет появление войск колонизаторов. Настороженность возрастала, тем более что новообращенные японцы готовы были принести клятву верности Риму, а не сёгунату. Но хотя число приверженцев христианства увеличивалось, особенно на острове Кюсю, они с трудом усваивали нравы и обычаи Запада и гораздо лучше запоминали советы миссионеров по конкретным вопросам, например, по вооружению или строительству укрепленных замков. Христиане-японцы не торопились расстаться с привычным образом жизни: все, чего сумели добиться проповедники, так это внушить им веру в то, что синтоизм — их национальная религия — не способна даровать продолжение существования после смерти. В этом смысле христианство почти не затронуло того, что составляло основу традиций страны. Культурное влияние христианства оказалось ограниченным, и в Японии эпохи Мэйдзи оно оставалось всего лишь «модой».

После окончания периода неустойчивости страх перед всем иноземным принял вполне конкретные выражения в призыве «Сонно Дзёи» («Власть — императору, изгнание — иноземцам!»); в недоверии к сёгунату, который обвиняли в сотрудничестве с иностранцами «из трусости»; в требовании аннулировать политические соглашения с внешним миром. Если предыдущий император, Комэй ТЬнно, являлся воплощением феодального духа Японии, то сменивший его Муцухито проводил диаметрально противоположную политику, по сути, продолжая дело сёгунов, с которыми боролся. Но согласно словам нынешнего императора, произнесенным 15 августа 1945 года и оправдывающим поражение страны в войне, это противоречие было только видимостью, следствием прагматизма, настраивающего японцев на то, чтобы «принимать неизбежное и терпеть невыносимое».

В начале XIX века члены феодальных кланов, управлявшие провинциями, все чаще и чаще оказывали сопротивление сёгунам, которых считали слишком консервативными, как бы парадоксально это ни звучало для нас сегодня. Они боготворили императора и жаждали возвращения его могущества, практически исчезнувшего за последние семьсот лет, призывали обратиться к тому типу государства и к той старой системе сёгуната, которая вернула бы им привилегии прошлого. Не имея возможности противостоять сёгунату в открытую, они препятствовали его попыткам сотрудничать с иностранцами, начавшими вести себя либо слишком смело, либо холодно и враждебно; выказывали непримиримую ксенофобию и требовали от императора восстановить свою власть. Однажды эта цель была достигнута: сёгунат упразднили, позиции императора окрепли, новая политика выражала интересы кланов, а самые могущественные из них— Тёсю и Сацума — получили неплохие доходы. Но борьба за власть обнажила разногласия внутри кланов, что ускорило политическую революцию и привело к реформам, о которых нельзя было и помыслить несколькими годами ранее. Бесчисленные правительства сменяли друг друга, верховная власть оставалась в руках императора, а детально разработанная конституция была принята в 1889 году.

Между тем император принял решение начать преобразования социальных институтов и модернизацию страны в целом, хотя такие действия не соответствовали тайным надеждам крупных феодалов, ставших советниками и министрами, на возвращение к «старым добрым временам». Разумеется, не обошлось без открытых возмущений: недовольные действиями правительства самураи, чьи ожидания не оправдались, поднимали бунты в 1874 и 1877 годах. Ряды повстанцев, состоящие в основном из представителей родов Тёсю и Сацума, щеголявших в национальных одеждах (что не сочеталось с европейским вооружением, купленным, кстати, у иностранцев), были разбиты императорскими войсками. Сам император, воспользовавшись ситуацией, поспешил с проведением реформ, а непоколебимая решимость остальной части населения поставить достижения Запада на службу Японии вылилась в очередной популярный лозунг — «Фукоку Кёхэй» («Процветающая страна с сильной армией!»).

В течение нескольких последующих лет Япония старалась избавиться от феодальных структур, чтобы заменить их новыми, подходящими к современному этапу развития страны. Людей, освобожденных из-под прежнего гнета, охватил порыв воодушевления: все стремились принести пользу стране и дать выход бьющей ключом энергии. Вспыхнула лихорадка созидания: развивались сельское хозяйство, текстильная промышленность, тяжелая индустрия; прокладывались железнодорожные пути; улучшалась работа почтовой службы; глубокие изменения произошли в политической, социальной, экономической и культурной жизни. Армия и флот, по примеру стран Европы, стали опорой государства и его гордостью. Реформы административного управления, правовых структур и образования поддерживали одна другую и исправляли недочеты, если таковые имелись, так что в итоге соответствующие ведомства по своей эффективности сравнялись со своими западными аналогами. У Японии теперь была одна цель: устранить последствия отставания в политической, промышленной, культурной, научной и торговой сферах и сделаться наконец равной этому заносчивому Западу, почитающему азиатов за варваров.

Действительно, Старый Свет относился к Японии и к ее жителям с определенной долей спеси. Один французский чиновник, посланный в Японию в 1874 году по приказу Министерства народного образования, без всякого стеснения писал, что рассчитывает «заронить в этих славных островитянах зерна нашей цивилизации — они в последнее время очень это полюбили». Но он же добавлял, что, «несмотря на рвение, иногда даже чрезмерное, изменить себя по нашему подобию, японцев вряд ли можно уподобить тем многочисленным заморским народам, которые еще вчера были совершенными дикарями и вели воспеваемую сентименталистами жизнь на лоне природы и которые по прихоти местного царька-каннибала, претендующего на цивилизованность, надели европейские штаны, прицепив к ним ракушки».

Стремительное развитие столь удаленного от Европы народа не вызвало должного интереса или же вызывало иронию, если не считать нескольких образованных и хорошо информированных политиков и ученых. Так, Элизе Реклю принадлежит следующее высказывание: «Из всех народов Нового Света японцы — единственные, кто полностью воспринял цивилизацию Запада и решил усвоить ее материальные и духовные ценности. Они, не в пример прочим народам, не потеряли свою независимость; им не были навязаны обычаи и нравы победителя; влияние иностранной религии не заставило их собраться в армию под знаменами своих «спасителей душ». Политическая и религиозная свобода — качества независимого народа, каким японцы и вошли в европейский мир, чтобы воспользоваться его идеями».

До 1905 года западная общественность была мало знакома с Японией. Но когда та победила Россию, эту необъятную империю, на нее посмотрели по-новому: не с презрением или со снисхождением, но с опаской. Впервые азиатская страна одержала верх над сильной европейской державой. Военный успех произвел неизгладимое впечатление, и теперь уже Запад присматривался к Японии: необходимо было лучше узнать эту страну и ее народ, чтобы не оказаться в положении поверженной России. Поползли слухи о «желтой угрозе». Америку беспокоили захваты японцами территорий в Тихом океане и их эмиграция в Калифорнию, так что США взяли курс на экспансионистскую политику: Тихий океан, как заявил сенатор Беверидж в 1898 году, считался «океаном американцев». Чудесное преображение Японии вызывало одновременно восхищение и недоверие.

В этот необычайно плодотворный период, о котором и пойдет речь в нашем повествовании, японцы разрывались между стремлением любой ценой достичь прогресса и столь же сильным желанием сохранить дух нации, ее самобытную культуру, столь дорогую их сердцам.

Менялся государственный строй, менялись сам человек и его мировоззрение. Доступно ли это поверхностному взору путешественника начала нашего века, который хотел видеть в Японии лишь подобие Европы? Вглядевшись внимательнее, он мог заметить, что все якобы новое на самом деле уже существовало ранее и ничто не могло возникнуть «просто так». Японский прагматизм бессознательно обновляет устаревшие структуры и институты, когда они не в состоянии удовлетворить запросам современности. Сам человек меняется не так стремительно. Носит ли японец мягкую шляпу или выставляет напоказ модные часы — это не меняет качества его мышления. В начале современной эпохи страна производила впечатление причудливого смешения самых разных элементов, что особенно четко просматривалось во внешнем проявлении культуры. Японцы гордились тем, что они японцы, а упомянутое смешение образа мыслей, чувств, традиционных представлений и новых взглядов на жизнь, горячее желание каждого внести свой вклад в развитие страны привели к ее невиданному прогрессу.

Все это очень хорошо выразил барон Суэмацу в своей речи на конференции в Европе в 1904 году: «Мы готовы признать, что европейские народы превосходят наш, но мы чувствуем, что обязаны протестовать против несправедливой критики европейцев, тем более что сами они странным образом игнорируют те условия, в которых живут сегодня».

В 1853 году у берегов Японии появились корабли коммодора Перри, затем было учреждено американское посольство. Соединенные Штаты видели, что развитие их государства идет параллельно с развитием Японии. Бесчисленные калифорнийские порты позволяли Америке захватывать все новые территории в Тихом океане и постепенно вытеснять русских, хотя царь в 1900 году все еще именовался «адмиралом Тихоокеанского флота». Между Японией и США началась борьба за торговые пути, обострившаяся с появлением у Японии торгового флота, пытающегося превзойти американский. После поражения России в 1905 году все торговые суда, находящиеся на Дальнем Востоке, в том числе и американские, должны были проходить через территориальные воды Японии, которая замыслила новый грандиозный проект: добиться контроля над торговлей в этом регионе. Но Америка, стремящаяся к той же цели, установила свои базы и заняла выгодные позиции в Китае и на юго-востоке Азии, оберегая то, что генеральный консул в Йокогаме X. Б. Миллер в своем заявлении назвал «торговым путем для американцев, ведущим на Восток в обход Японии».

Необычайно быстрая модернизация Японии, интенсивное развитие торговли с другими странами стали причиной ее экономического расцвета: за сорок лет, с 1868 по 1912 год, население увеличилось с тридцати трех миллионов человек до пятидесяти миллионов. Но с другой стороны, цены на основные продукты питания, такие как рис, возросли втрое, при этом зарплата осталась прежней. Промышленный прогресс привел не только к повышению уровня жизни, но и к обеднению рабочего класса, хотя крупные торговые компании получали огромные доходы: парадоксальная ситуация, в то же самое время возникшая в Соединенных Штатах и в Европе. Началась массовая эмиграция наименее обеспеченных японцев в бывшие колонии: Корею, Маньчжурию, на остров Формозу (Тайвань), на Гавайи, в Австралию и особенно в Америку. К 1907 году количество эмигрантов достигло двухсот тридцати двух тысяч двухсот человек в год, тогда как в 1868 году эмиграции не было вовсе.

В стране пустели деревни, жители переселялись в города, развивающейся промышленности требовались рабочие. Чтобы выжить, крестьяне, составлявшие тогда большую часть населения страны (более 90 % в 1868 году), искали источники дополнительного заработка, занимаясь ремеслом или мелкой торговлей. В 1910 году рабочих насчитывалось всего 2 % населения, столько же, сколько служащих.

Изменения нравов особенно заметны были в городах, причем эти изменения начинались «сверху». Безудержное увлечение Западом сошло на нет к началу 1890-х годов. Реакция населения походила на реакцию организма, отвергающего трансплантированный орган: интеллигенция и власть ратовали за возврат к национальным традициям, что вызвало волну национализма. Но он оправдал себя, когда Японская армия одержала первые победы в войнах с Китаем и Россией. Жесткая конкуренция, развернувшаяся между предприятиями, борьба за выживание и сохранение национальной независимости привели к тому, что Япония стала терять мягкость и пасторальность, так восхищавшие ее первых западных гостей.

Страну раздирали противоречия: спокойствие традиционной жизни и быстрые темпы европейской цивилизации, мягкость нравов и жестокость войны, желание подражать Западу и стремление сохранить национальные ценности. Не делалось попыток свести эти крайности воедино: дома японец будет предаваться созерцанию, а в офисе или на заводе посвящать всего себя работе; он с утонченной обходительностью будет обращаться с людьми из своего круга, но станет безжалостным к тем, кто не знаком ему или уступает ему в чем-либо; наконец, он воспримет западные обычаи, необходимые для публичной жизни, и ревниво будет оберегать свои, привычные в семейном кругу. Он полюбит тех, кто сможет понять ценность его личной жизни, как Лафкадио Херн, женившийся на японке и сам ставший настоящим японцем, одновременно оставаясь писателем Запада, и будет насмехаться над иностранцами вроде Пьера Лоти, не обладающими такой глубиной проникновения в чужую культуру.

Наша привычка делить мир на черное и белое не позволяет нам узнать образ мыслей народа, который, боясь лишиться самых мелких деталей своего самосознания, в то же время принимает чуждый ему европейский путь.

Как эта нация сумела в корне изменить себя, как она установила связи с иностранцами? Чем жили люди, о чем думали дома и на работе, как они сумели избежать многих опасностей, связанных с преобразованиями? Мы постараемся дать ответы на эти вопросы и показать повседневную жизнь японцев, ее трудности, ее радости, ее преодоления и надежды. Это тем более трудно, что документальных свидетельств очень много, как японских, так и иностранных. Зачастую противоречивые, отрывочные, они не позволяют прийти к какому-то определенному выводу. Но эпоха Мэйдзи во всем своем удивительном многообразии — не просто притягательное название, это часть истории, погружающая нас в иную культуру, многогранную и загадочную, предваряющая и помогающая понять сегодняшнюю Японию.

Япония в эпоху Мэйдзи металась в поисках равновесия подобно подростку с его тоской по детству, желанием подражать взрослым и одновременным бунтом против них, порожденным чувством противоречия.

Эта борьба принимала иногда эпический характер, она велась одновременно против себя и против всего мира, вызывая социальные, политические и культурные перевороты. Заставляя страну мечтать о великих свершениях, она привела ее к победе.

Очевидно, что данная работа, ограниченная определенными рамками, не может дать полного представления о причинах, породивших изменения в жизни Японии эпохи Мэйдзи. Ее задача — суммировать точки зрения на комплекс проблем, вставших перед Японией описываемого периода, дать общее представление о жизни страны на заре новой эры, богатой как на крупные события, так и на малозаметные явления в повседневной жизни. Несмотря на все трудности, нам показалось интересным и полезным решиться на написание этой книги. Автор прекрасно осознает все ее несовершенства (как можно охватить жизнь целого народа таким малым количеством страниц?), но надеется, что она окажется полезной для тех, кто, не специализируясь на японистике, обращается к истории этой страны, политическому, культурному аспектам ее жизни, ее повседневности. А также тому, каким образом Япония сумела за несколько десятилетий перейти от феодального строя к современному типу общества, от самоизоляции к активному участию в мировой жизни.

Что касается выбранной литературы, то в большинстве случаев автор обращался к японским источникам, поскольку они кажутся наиболее соответствующими реальным событиям (хотя и являются фрагментарными) по сравнению с записями западных путешественников, зачастую видевших лишь внешнюю сторону японской культуры.

Автор узнал жизнь Японии изнутри благодаря своей японской семье. И был восхищен этой страной, разочарован ею, полюбил ее и возненавидел, и затем, без всякой паузы, вынужден был пересмотреть свои скороспелые суждения картезианца, всякий раз стараясь изменить свой образ мыслей, начать все с нуля, чтобы в конце прийти к выводу, что, по существу, не в состоянии понять японцев, потому что не был рожден в Японии. Но одну вещь все же постиг: важно никогда ни о чем не судить сгоряча, но просто принять факт, принять разницу в мировоззрении и жить с сознанием этого как можно более гармонично. Принятие противоречий в итоге ведет к обогащению собственного опыта и к примирению тех разногласий, что живут в человеке (ребенок-мечтатель и взрослый прагматик, любовь и ненависть, радость и боль), и дальше — к истинно японскому приятию жизни и смерти, далекому от безразличия, но исполненному смирения.

Париж — Токио, 1984

Загрузка...