Поймать мотылька

Глава 2.1. Его прикосновения

Струи горячей воды хлестали по коже, смывая остатки сна, но не ночной жар, который до сих пор тлел где-то глубоко внутри. Я вышла из душа, и пар, плотный, как молоко, окутал меня, скрывая от отражения в зеркале. Мне и не нужно было его видеть. Я знала, что сегодня там появится кто-то другой.

Его приказ был не просто сообщением на экране. Теперь он звучал у меня в голове, его властный голос смешивался с шумом биения сердца в ушах: «Надень его медленно. Почувствуй, как шёлк скользит по коже. Представь, что это не ткань. Это моя рука».

Я открыла ящик комода. Он лежал там, как греховное обещание. Чёрный шёлк блеснул в тусклом утреннем свете. Я взяла его в руки. Холодный. Опасно гладкий. Мои пальцы задрожали, когда я начала ритуал. Трусики-стринги медленно, сантиметр за сантиметром, поползли вверх по моим всё ещё влажным бёдрам. Я чувствовала, как узкая полоска ткани ложится между ягодиц, и невольно сжала их, затаив дыхание. Щелчок застёжки бюстгальтера прозвучал в тишине комнаты, как взведённый курок. Жёсткое, колючее кружево нарочито грубо царапнуло нежную кожу вокруг сосков, и они мгновенно откликнулись, болезненно затвердев под тканью.

Низ живота свело тугим, сладким узлом. Я посмотрела на себя в зеркало, на эту дерзкую, незнакомую женщину с пылающими щеками и влажным блеском в глазах. Моя собственная рука, будто чужая, скользнула вниз, ладонь накрыла кружево. Короткое, резкое движение сквозь ткань, и с моих губ сорвался сдавленный стон. Не облегчение. Нет. Лишь первая искра, чтобы разжечь пожар, который я сегодня пронесу с собой в его ледяное царство.

Поверх этого огня — серая юбка, как саван. Белая блузка, застёгнутая на все пуговицы, как усмирительная рубашка, и лёгкое весеннее пальто. Снаружи — всё та же Тася Верескова. Внутри — контрабанда. Опасный груз в безликой упаковке.

В метро меня вжали в угол у двери. Давка, запах чужих духов, мокрой одежды. Раньше это вызывало лишь желание исчезнуть, но сегодня каждый толчок вагона, каждое случайное касание чужого локтя, плеча, сумки отзывалось резким импульсом где-то глубоко внизу живота. Вибрация, идущая от пола, проникала сквозь тонкую подошву туфель, заставляя меня судорожно сжимать бёдра. Я прикусила губу, чтобы не застонать, и прислонилась лбом к холодному стеклу. В тёмном отражении на меня смотрела незнакомка с лихорадочным румянцем и полуприкрытыми глазами. Блудница, носящая моё лицо.

Кабинет Кремнёва встретил меня привычным холодом и запахом озона. Я вошла, неся его утренний эспрессо, ладонь вспотела, и фарфоровая ручка чашки казалась скользкой. Мой взгляд метнулся к его руке, лежащей на столе. Длинные пальцы, неподвижные. Идея родилась из чистого безумия, из желания проверить, насколько далеко я могу зайти.

Мой локоть «случайно» задел сахарницу. Лишь один белый кубик с тихим стуком упал на ковёр рядом с его креслом из чёрной кожи. Сердце замерло, а потом забилось с удвоенной силой. Я должна была наклониться.

Я опустилась на корточки, чувствуя, как юбка натягивается на бёдрах, как предательски ползёт вверх. Отсюда, снизу, мир выглядел иначе. Я видела идеальный блеск его ботинок, безупречную стрелку на брюках. Я была у его ног. Я подняла кубик сахара, и когда выпрямлялась, наши взгляды встретились.

Он не видел моего манёвра. Он не заметил ничего предосудительного. Но он видел меня. И этого было достаточно. Он медленно поднял голову, и его взгляд, холодный, как скальпель хирурга, впился в меня. Он не был злым или раздражённым. Он был чем-то хуже — клиническим. Он изучал меня, как учёный изучает необъяснимую аномалию. Он видел мои пылающие щёки. Видел, как тяжело вздымается моя грудь под тонкой тканью блузки, выдавая сбившееся дыхание. Видел, как дрогнули мои ресницы, когда я встретилась с ним взглядом.

— Верескова, у вас температура? — его голос был ровным, анализирующим, с едва заметной паузой перед последним словом. — Выглядите… нездоровой.

Паника обожгла внутренности. Он видит! Он видит, что со мной что-то не так. Он видит мой жар, моё сумасшествие, он сейчас разгадает меня, как дешёвый ребус, и вышвырнет вон. А следом за паникой, обгоняя её, хлынула волна дикого, острого восторга. Он заметил! Я пробила его ледяную стену безразличия. Он увидел не функцию, не мебель, а меня. Моё состояние. И эта маленькая, опасная победа была не для меня. Она была для Обсидиана.

— Всё в порядке, Глеб Андреевич, — прошептала я, и мой собственный голос показался мне чужим, хриплым и низким от пересохшего горла. Я чувствовала его взгляд ещё несколько секунд после того, как отвернулась и вышла. Он не просто отпустил меня. Он зарегистрировал аномалию и занёс её в свою внутреннюю картотеку.

После обеда ад вернулся. Голос по селектору, острый, как осколок льда, вызвал меня снова. Я вошла, уже зная, что сейчас будет буря.

— Верескова, я просил «Зенит» для звонка инвесторам. А это что? — он швырнул на стол принесённую мной папку с надписью «Горизонт». — У вас сегодня день рассеянности?

Эта фраза, брошенная как камень, ударила не в цель, а в самый центр моего внутреннего пожара, как капля бензина. И пламя взметнулось до небес.

Да. Чёрт возьми, да. Я была рассеяна. Я была невменяема. Я была на грани безумия с самого утра. С того момента, как холодный шёлк коснулся моей кожи. Я думала не о папках, а о том, как колючее кружево трётся о соски при каждом моём шаге. Я думала не о звонках инвесторам, а о раскалённой лавине, что собирается жар внизу живота. И виной тому был не он. Не Глеб Кремнёв.

Он даже не представлял, насколько был прав. И насколько ошибался в причинах. Его обвинение, которое должно было меня унизить, вызвало во мне приступ почти истерического, тёмного веселья. Под строгой тканью блузки кружево, казалось, плавилось, впиваясь в мою кожу, напоминая о настоящем хозяине моих мыслей.

Я сделала медленный вдох, чувствуя, как он наполняет лёгкие, как приподнимается грудь. И позволила себе то, чего не позволяла никогда. Я подняла на него глаза и посмотрела на него не как на начальника, а как на мужчину. На резкую линию его скул. На упрямо сжатые губы. На холодный огонь в серых глазах. Я больше не была испуганной девочкой. Я была женщиной с тайной. И эта тайна давала мне силу.

Мой голос, когда я ответила, был тихим, почти интимным. — Глеб Андреевич, пять минут назад вы просили именно «Горизонт». Уведомление о переносе обсуждения «Зенита» у вас на почте.