Правда о гибели Черноморского флота

Припомните, господин Н. Р. Гутан, кто же в страхе подавал панические реплики вроде: "Эти предатели хотят свалить на нас вину за потопление флота, хотят поставить нас вне закона?".

Конечно не сторонники потопления флота во что бы то ни стало, так как эта группа ясно отдавала себе отчет, что не только всякий честный гражданин Российской Республики, но и всякий порядочный офицер обязан рисковать собой за честь и достоинство умирающего, неотвратимым приговором истории осужденного флота. Если коммунистов к этому обязывала их партийная дисциплина, то нас - воинское воспитание, которое всеми в свое время было получено, чувство чести и патриотизма.

Чтобы не быть голословным, процитирую две радиотелеграммы (от чего автор рассматриваемой книги по вполне понятным причинам воздержался). Я смело могу их цитировать, так как по признанию самого автора на стр. 413.:

"... на каждом корабле командам была разъяснена обстановка и все ознакомлены с документами, полу ценными из Москвы".

У меня в руках они тоже побывали и глубоко врезались в память. В открытой радиотелеграмме объяснялся текст ультиматума, предъявленного Германией, и говорилось о том, что правительство, не желая подвергать истерзанную Родину новым испытаниям и кровопролитию, предписывает флоту к 19 июня быть в Севастополе. Заканчивалась она текстуально:

"... все, неисполнившие приказания власти, избранной многомиллионным трудовым народом, будут считаться вне закона". Занумеровано под № 140.

Смысл шифрованной радиотелеграммы сводился к тому, что республика, не веря бумажным гарантиям Германии и предвидя, что по окончании войны флот нам возвращен не будет, предписывает еще до срока ультиматума флот затопить, а предыдущую радиотелеграмму, помеченную № 140, не числить. Заканчивалась она текстуально так же, как и открытая, и была занумерована № 141.

Кажется, положение было более чем ясно. Но господа Тихменевы умышленно не желали ничего понимать, и вот - на стр. 413 мы неожиданно читаем:

"Решено было запросить Москву о том, какую же телеграмму исполнять открытую или шифрованную".

Это уже не недоразумение, а нечто худшее: А. И. Тихменев решил запросить Москву, наперед зная, что она не может ответить откровенно, не рискуя спокойствием всего государства. Предоставляя читателю самому судить о "непонятливости" командующего флотом капитана 1 ранга А. И. Тихменева и его "советников", я резюмирую: А. И. Тихменев умышленно не понял тактики Совнаркома, пытавшегося спасти и мир государства, и честь несчастного Черноморского флота.

Описывая результат референдума команд после ознакомления их с указанными документами, автор на стр. 413 пишет:

"За немедленное потопление не высказался ни один корабль, но никто тоже не высказался и за переход в Севастополь".

Здесь уже определенно выплывает "второе решение", т. е. поход судов в Севастополь, предательски подсказанный массам в трудную минуту. Спрашивается, кто же поставил на референдум - этот дотоле не существовавший и, по признанию автора, никем не поддерживавшийся вопрос? Референдуму команд предшествовало "ознакомление" их с документами, полученными из Москвы. В этих документах ни слова не говорилось о необходимости похода в Севастополь. Откуда же, в таком случае, возникла мысль об этом постыдном маневре? Автор и тут дает нам вполне исчерпывающий ответ. На стр. 413 мы читаем, что референдуму предшествовало специальное разъяснение обстановки на кораблях. В качестве добровольных ораторов, очевидно, выступали те командиры, которые всеми фибрами души стремились назад в Севастополь. Они-то своими разъяснениями и подготовили атмосферу, в которой так блестяще разыгралась "непонятливость" А. И. Тихменева.

Далее, на стр. 415 мы читаем:

"На заседании, во время которого обнаружилось исчезновение комиссаров, было получено первое донесение о том, что немцы высаживаются в Тамани и что высадить предполагается отряд в 20 000 человек. Это известие окончательно убивало последнюю надежду остаться в Новороссийске".

Конечно, господин Н. Р. Гутан, пока немцы не наступают, пожалуй, и не стоит им сдаваться. Но боже избави в случае, если они вздумают перейти в наступление на Новороссийск, думать о чем-нибудь ином, кроме позорной капитуляции. На этом делегатском собрании я не останавливаюсь, так как оно не имеет особого принципиального значения и только дорисовывает Н. Р. Гутана.

На стр. 415 автор, описывая чрезвычайно важное с исторической точки зрения делегатское собрание от 14 июня, состоявшееся при участии представителей Кубано-Черноморской республики, очень кратко его обходит, приведя только речь Рубина и вскользь упомянув о факте посылки делегации от собрания на заседание ЦИК Кубано-Черноморской республики в Екатеринодар, зато умолчав совершенно о присутствии представителя фронтовых частей Кубано-Черноморской республики, об его любопытной реплике, о всей вообще обстановке, сложившейся между 14 и 16 июня, т. е. за промежуток времени, протекший со дня собрания до момента, когда окончательно решилась судьба флота.

Ни в одном месте своего труда автор не заикается об угрозе Кубано-Черноморской республики, высказанной ее представителем по адресу новороссийских моряков.

Отсылая читателя к моему введению, в котором указанным событиям уделено достаточно внимания, предоставляю ему самому сделать выводы по поводу досадной забывчивости Н. Р. Гутана.

Весьма характерна, между прочим, попытка автора оправдать тот факт, что А. И. Тихменев не высказал за все время развития трагедии Черноморского флота своего взгляда, как надлежало бы поступить с флотом, а в особенности в то время, когда не только матросская масса, но и большинство командного состава, окончательно сбитые с толку, не могли прийти к определенному, достойному решению.

Автор прекрасно понимал, что каждый добросовестный критик, рассматривающий этот исторический период, задает вопрос: "а на каком решении о судьбе флота настаивал командующий? Высказал ли он открыто и мужественно свое определенное мнение?". И вот на стр. 416 мы находим:

"Временно командующий флотом почти совершенно не принимал участия в заседаниях и ни разу не высказал командам своей точки зрения. Учитывая настроение матросов, которые вновь вспоминали митинговые лозунги, и зная на основании опыта, что на людей в таком состоянии в хорошем смысле повлиять нельзя, он ждал момента, когда они, испробовав все, придут и скажут: приказывайте что нам делать".

Эта цитата характерна еще тем, что она еще раз подчеркивает всю шаткость выдвигаемых автором оправдательных аргументов. В самом деле, чем, как ни полным отсутствием воли и беспринципностью, можно назвать изложенное поведение А. И. Тихменева: он ждал, когда массы, испробовав все, придут и скажут: "приказывайте что нам делать".

Тихменеву, конечно, не могло прийти в голову то обстоятельство, что именно в такие моменты, которые имели место в рассматриваемый период, и при существующей обстановке массы не пришли бы к нему просить вывести их из создавшегося положения, и вот почему: психологически это могло бы иметь место только тогда, когда для выхода из положения собственными средствами, без риска, личной гибели, не было бы никакой надежды. В данном же случае такие выходы, как, например, просто удрать или уйти в Севастополь, оставались до самого конца.

Между тем веское слово честного и достойного решения, высказанное командующим, пользовавшимся, благодаря своему демократическому образу действий, большим авторитетом, сыграло бы конечно крупную роль: оно собрало бы вокруг него группу наиболее решительных и твердых людей, как из числа матросов, так и командного состава, которой, конечно, не могла бы помешать выполнить свой долг перед Родиной и флотом беспринципная и трусливая другая часть моряков.

По-видимому, чувствуя несостоятельность и двусмысленность своих объяснений, Н. Р. Гутан старается замаскировать свои неблаговидные поступки "техническими" условиями, из которых был только один выход: в Севастополь, в объятия немцев. На стр. 416 читаем:

"За этот короткий, но тяжелый промежуток времени, командующий всячески изыскивал способ спасти суда, но, к сожалению, выхода не представлялось. Увести корабли было некуда, так как не оставалось ни одного порта, где хотя бы временно суда могли укрыться: ввести же флот куда-нибудь, чтобы топить его на мелком месте, было невозможно, так как большинство команд не пошло бы в море, а разбежалось. Кроме того, флот, с минимумом команды, а частью - на буксире, т. е. в совершенно небоеспособном состоянии, вряд ли был бы пропущен неприятелем далее 10-12 миль".

Бедный А. И. Тихменев и бедные его советники! Вот воистину трагическое, безвыходное положение. Надо было уйти куда-то в море, более, чем на 10-12 миль; искать какие-то мелкие места, а команда видите ли не хотела. Воистину командующий флотом прав: кто же пойдет искать мелких место в открытом море, когда их достаточно у берегов, где стоит флот.

Вероятно, А. И. Тихменев забыл в тревоге дней, что в Новороссийске, перед самой гаванью, есть какие угодно места; хоть на полторы сажени, хоть на пятнадцать - выбирай, да и только.

Дальше, на стр. 417, приводится взгляд атамана П. Н. Краснова, информированного А. И. Тихменевым о положении дел на флоте и одобрившего намерение флота идти в Севастополь. Этот взгляд, как говорит автор на той же 437стр., был передан А. И. Тихменеву через гимназистку, "прибывшую в Новороссийск за несколько часов до момента, когда окончательно надо было прийти к тому или другому решению". То есть за несколько часов до заседания 16 июня, решившего судьбу флота. Не слышится ли здесь глубокий вздох облегчения, вырвавшийся из стесненной груди А. И. Тихменева и "иже с ним", что так кстати, во время безнадежной экскурсии в область "мелких мест", пришел совет столь "почтенного", умудренного опытом генерала (кстати немецкой ориентации)?

Неведомая никому гимназистка рассекает гордиев узел и возвещает истину трусливо колеблющимся отцам флота.

Не открывается ли завеса над решением, упомянутого заседания: не был ли поход в Севастополь, столь лелеемый в душе А. И. Тихменевым и Н. Р. Гутаном и столь трудно в начале осуществимый, теперь зафиксированным; как твердое и бесповоротное решение?

На той же 417 стр. читаем:

"Для того чтобы хоть немного понять психологию тех сравнительно немногих офицеров, которые до конца связали свою судьбу с кораблями, на которых они плавали и с которыми сжились особенно за время войны, надо ознакомиться с той обстановкой, в которой им приходилось решать тяжелый вопрос спасения флота. Помощи ждать было неоткуда. Оставаться в Новороссийске было нельзя, ибо такое решение было равносильно отдаче судов германцам в неповрежденном состоянии, ибо личный состав в последнюю минуту все равно разбежался бы и некому было бы взрывать суда".

Эту характеристику офицеров Новороссийской эскадры я оставляю в силе только для тех из них, которые сдали свои корабли противнику. В самом деле, - что значит фраза: "оставаться в Новороссийске было нельзя?" - Куда же надо было идти? - Ясно, в Севастополь: сдавать суда немцам в том же неповрежденном состоянии.

Что значит фраза: "Ибо такое решение было равносильно отдаче германцам судов в неповрежденном состоянии, ибо личный состав в последнюю минуту все равно разбежался бы и некому было бы взрывать суда?". Это значит, что А. И. Тихменев, Н. Р. Гутан и компания тоже разбежалась бы, как разбежались их компаньоны, командир миноносца "Фидониси", бывший старший лейтенант Мицкевич со своими офицерами. Эти офицеры не могли пойти в Севастополь, так как команда, не пожелав ни топиться, ни идти в Севастополь, до последнего человека просто удрала, пробралась затем на моторе в город Керчь, а оттуда сухим путем в Севастополь.

А между тем, как показал дальнейший опыт, и как теоретически совершенно верно предсказывала другая группа офицеров, топившая флот при гораздо более трудных политических и технических условиях, для приведения в негодность кораблей нужно было иметь очень мало участников. Одних же морских офицеров в Новороссийске находилось более 100 человек и на каждом корабле несомненно осталось бы в среднем не менее 5-7 человек матросов (что тоже оправдалось на практике), чего конечно было совершенно достаточно для уничтожения судов.

По моему глубокому убеждению, группа моих "противников" лишь на словах не хотела этого понять, в душе же несомненно она все знала и все учитывала не хуже нас.

И вот на стр. 411 обнаруживается истинная подкладка всех "технических" препятствий, воздвигнутых А. И. Тихменевым на пути к почетной, добровольной гибели флота. За всеми предлогами, не выдерживающими критики, яснее и яснее проступает обыкновенное "шкурничество":

"Капитан 1 ранга А. И. Тихменев в присутствии флагманов объявил И. И. Вахрамееву и Н. П. Глебову-Авилову, что он преждевременно взрывать корабли не будет, ибо уверен, что если при данной обстановке он отдаст подобное приказание, то команда скорее выбросит за борт его, офицеров и И. И. Вахрамеева с Н. П. Авиловым, чем потопит корабли".

Если читатель вспомнит приведенный выше разговор А. И. Тихменева со мной, имевший место 16 июня вечером, он убедится, что командующий флотом ни на минуту не переставал считаться с возможностью вылететь за борт. Это "почетное" самочувствие не покинуло его и тогда, когда пришло время взрывать корабли.

Кто же присутствовал на указанном заседании флагманов? По признанию самого же автора на той же 111 стр., присутствовали: А. И. Тихменев, его начальник штаба капитан 1 ранга А. И. Лебединский и вместо почему-то заболевшего начальника минной бригады бывшего капитана 1 ранга В. И. Лебедева - наш старый знакомый Н. Р. Гутан.

Между тем капитан 1 ранга В. И. Лебедев был несомненно сторонником потопления флота, так как до самой последней минуты он был единственным из числа офицеров, ушедших в Севастополь, который посещал на кораблях группу офицеров - "за потопление", неизменно одобряя это намерение.

Вместе с тем, мне что-то не помнится, чтобы капитан 1 ранга В. И. Лебедев был настолько болен, что не мог посетить заседание, так как почти ежедневно я виделся с ним во время частых и долгих бесед и не вспоминаю, чтобы он жаловался на недомогание. Напрашивается вопрос: не был ли В. И. Лебедев умышленно отстранен от этого заседания и заменен "надежным" человеком?

Отметим, кстати, попытку командования терроризировать комиссаров, которые до некоторой степени могли повлиять на решение масс.

На стр. 414 мы читаем:

"Надо сказать, что с самого начала разговора о потоплении флота в городе велась определенная агитация в том смысле, что уничтожение судов выгодно только офицерам и что этот план измышлен офицерами".

Резюмируя эти две цитаты, спрашиваешь себя: откуда эта приниженная трусость, неужели призрак севастопольских кровавых дней, витая над сторонниками "сдачи судов", мог до такой степени убить в них всякое сознание своего офицерского и гражданского долга.

Дальше на стр. 417 мы читаем: "Таким образом оставалось только два решения". Вот здесь уже твердо и определенно зафиксирован пресловутый "двуобразный" выход из создавшегося положения и расшифровывается вышеизложенная "недогадливость" А. И. Тихменева, при ознакомлении его с двумя радиотелеграммами Совнаркома, и дальше:

"Первое - топить корабли, чтобы они не могли попасть в руки немцев и не были бы ими использованы против наших союзников. С узко-военной точки зрения такое решение было единственно правильным".

Какой "широкий человек", этот командующий флотом капитан 1 ранга А. И. Тихменев. Ему, видите ли, мало было узко-военной точки зрения. Он решил, не доверяя судьбы государства таким плохим юристам, как В. И. Ленин и Л. Д. Троцкий{14}, самостоятельно пересмотреть весь вопрос, и при том с вершин современной юриспруденции.

Вот заключение юрисконсульта А. И. Тихменева (стр. 417):

"Против него (потопления, скобки мои. - В. К. ) говорило соображение, что, потопив флот, а не выполнив требование германцев вернуться в Севастополь, Россия тем самым давала юридическое право Германии продолжать наступление, т. е. занимать новые области наиболее богатые хлебом, в том числе и Кубань. Стремление немцев занять Кубань и вывезти из нее хлеб для большинства тогда было совершенно ясно, и казалось, что они ищут только повода для ввода туда своих войск.

Если бы это действительно произошло, то вина в этом ложилась исключительно на остатки личного со става флота".

Автор книги и Н. Р. Гутан, видимо "забыли", что на стр. 412 они в очень сочувственном тоне цитировали возгласы некоторых участников собрания, раздавшиеся при оглашении двух радиотелеграмм: "Эти предатели хотят свалить на нас вину потопления флота, - хотят поставить нас вне закона", а с другой стороны, они очевидно полагают, что читатель не разберется или будет столь невнимательным при чтении книги и не сообразит, что Совнарком открытой телеграммой поставил себя в такие условия перед Германией, что последняя не могла иметь никакого юридического основания продолжать наступление, и как раз при указанных условиях никакого "повода", которого якобы искала Германия, не могло быть.

Нет, юридические выкрутасы так же мало удаются нашему автору, как и "мелкие места".

Размышлениями о тонкостях международного права господа Н. Р. Гутан, А. И. Тихменев и компания старались обмануть свою и чужую совесть, в душе прекрасно сознавая свою неправоту, а теперь в тиши и вдали от "дел" стараются подвести логический фундамент под свои преступные ошибки.

Дальше, на той же 417 стр. и переходя на 418 стр., мы читаем:

"Кроме того, факт подозрительного поведения Совнаркома в отношении флота, выразившегося в отдаче диаметрально противоположных друг другу распоряжений, толкал на мысль, что если не Германии важно уничтожить Черноморский флот, дабы в случае окончания мировой войны не в пользу Германии, Россия все же долгие годы была бы беззащитна на Черном море, то во всяком случае это весьма желательно Совнаркому".

Итак, вот последняя соломинка, за которую хватаются утопающие в собственной лжи автор и Н. Р. Гутан. Большевики нарочно хотели уничтожить флот, чтобы укрепить свое положение в будущем. Это страшно интересно и ново. Читаем дальше на той же стр. 418:

"Армия путем планомерной провокации и пропаганды была уничтожена. Личный состав флота был тоже тем же путем сведен на нет, но оставались еще корабли, которые при первом отрезвлении народа могли быть укомплектованы и подняться против них. Это стремление Совнаркома уничтожить военные суда с первого взгляда покажется маловероятным, но если вспомнить аналогичную попытку уничтожить своими руками суда Балтийского флота, притом же в обстановке далеко не такой безвыходной, как в Черном море, то окажется, что этот взгляд не только возможен, но имеет свои обоснования".

Но как же примирить этот выпад с тем, что автор пишет на стр. 427:

"Ясно, что уничтожение Черноморского флота, судьбу которого безусловно уже выяснял Брест-Литовский договор, было важно не большевикам: все равно, если бы флот и подлежал выдаче, им было бы очень рискованно нарушать условия мира; если же он оставался в их руках, то топить его не было никакого смысла, потому что он находился в полной их зависимости, и если они его и потопили, то только в силу требования союзников, предъявленного в тяжелый момент".

На той же стр. 427 мы читаем:

"Все это вместе взятое убедило их в действительной необходимости уничтожения Черноморского флота. Больше же большевикам ничего не требовалось".

Здесь уже имеет место прямая попытка одурачить читателя. На стр. 418 автор доказывает, что, пожалуй, большевикам выгодно было бы потопить флот вследствие того, что он мог стать оружием против них самих; затем, отвлекши внимание читателя изложением самого трагического момента Новороссийской трагедии и выливанием ушатов грязи на меня и моих единомышленников, уже через 9 стр., т. е. на стр. 427, доказывает, что большевикам никакого смысла топить флот не было, потому что он находился в их полной зависимости, а затем опять (на стр. 427) доказывает, что большевики ничего так не желали, как потопления флота.

Противоречия, клевета, - сама себя опровергающая на каждой странице, попытки оправдать себя и своих при помощи юридического, технического и политического злопыхательства и, наконец, в роли виновников потопления Черноморского флота не только Совнарком и группа офицеров, к которой я имел честь принадлежать, но и бывшие наши союзники.

Возвращаясь опять к стр. 418, мы читаем:

"Второе решение было вернуться в Севастополь для интернирования судов германцами. С точки зрения старых военных традиций и истории, это, конечно, казалось неприемлемым, но при той обстановке, когда вся история, традиции, воинская доблесть и дух были уже втоптаны в грязь, рассуждать приходилось только с государственной точки зрения".

Вот и добрались до точки зрения А. И. Тихменева, Н. Р. Гутана и их компании, которой они руководствовались, решив сдаваться немцам.

На счет воинской доблести, традиций и истории, "втоптанных в грязь", группа офицеров, к которой я принадлежал, имела другую точку зрения, чем наши "противники": было совершенно ясно, что тяжелой памяти Брест-Литовский договор предрешил судьбу Черноморского флота, его неизбежную и окончательную гибель.

Тогда же, в январе месяце 1918 года, во флоте была объявлена демобилизация и он перешел на условия вольного найма. Всем желающим офицерам предоставлена была полная возможность окончательно уйти с военной службы независимо от занимаемых ими должностей, принуждения никакого не было.

Большая часть офицеров Черноморского флота, чувствуя себя неспособной работать на новых основаниях, честно покинула свои корабли и занялась различной деятельностью - для того, чтобы заработать кусок хлеба, вплоть до столярства и сапожничества.

Но была и другая, немногочисленная часть офицеров, "которые до конца связали свою службу с кораблями, на которых они плавали и с которыми сжились, особенно за время войны" (у Г. К. Графа на стр. 417) и которые, по моему глубокому убеждению, решили "закрыть глаза" своему родному флоту в момент его смерти, охраняя даже во время тяжелой агонии, поскольку представлялась физическая возможность, его честь и достоинство. Ясно, что для этих офицеров не все было "втоптано в грязь": они не хотели бросить флот на произвол торжествующего 4-летнего врага. Их честь не зависела от случайных, чисто внешних перемен. Она была и осталась при них.

Что же касается второй, якобы "государственной точки зрения", принятой Г. К. Графом, и его рассуждений на счет того, что немцы в случае потопления флота возобновят наступление на Россию, то она мною уже была опровергнута в свое время.

И так оказывается, что у А. И. Тихменева, Н. Р. Гутана и у самого автора (с упорством и настойчивостью, достойных лучшей участи, старающегося обелить своих "клиентов") никакой вообще выдержанной, принципиальной точки зрения не было.

Я, со своей стороны, позволю себе задать господам А. И. Тихменеву, Р. Н. Гутану и компании следующий вопрос: почему они не ушли из флота вместе с большинством офицерства, предпочитавшего дворницкую метлу, передник и шило сапожника - службе на флоте? Правы были или ошибались эти люди - все равно. Но они имели мужество открыто исповедовать свои убеждения, они заплатили за них чернорабочим трудом и нищетой. Почему господа Гутаны и Тихменевы не последовали их примеру, и, вместо того, чтобы нуждаться и таскать кули на пристани, остались на кораблях, весьма аккуратно получая крупное жалование?

Дальше на той же 418 стр. мы читаем:

"Не давая никаких гарантий, кроме бумажных, немцы разумеется могли бы в любое время использовать наши суда или при не удачном исходе войны их уничтожить. Но вряд ли немцам это сулило какие-нибудь выгоды, и вот почему: на Черном море, за отсутствием противника, немцам вооруженной силы не было надо, тем более что в их распоряжении имелись "Гебен" и суда турецкого флота. Об использовании судов против наших союзников не могло быть и речи, так как немцы, увеличив свои силы на два дредноута и десять миноносцев, все равно не были бы в состоянии состязаться с ними".

И на стр. 429 находим:

"Нельзя не подчеркнуть еще раз, что союзникам не было никакого основания бояться захвата и использования немцами наших кораблей, т. к. они всегда могли легко противопоставить им значительно большие силы".

Это уже экскурсия в область военно-морских оперативных вопросов. А вот выдержка из протокола, подписанного союзными представителями в России, высказывающего взгляд высшего союзного командования на военную обстановку на Черном море к рассматриваемому периоду:

"... переход в распоряжение Германии или се союз никое кораблей Черноморского флота, ныне находящихся в Новороссийске, повлек бы за собой значительное ухудшение, с нашей точки зрения, положения в Средиземном море.

Даже если бы эти корабли не проявили особой активности, самый факт усиления вражеского флота в Черном море на два дредноута, 12 миноносцев новейшего типа и многих вспомогательных судов заставил бы нынешних хозяев Средиземного моря значительно увеличить морские силы, блокирующие Дарданеллы, и поставил бы в неблагоприятное положение наш Салоникский фронт, а также наши морские сообщения с Дальним Востоком.

Поэтому уничтожение судов Черноморского флота, для предотвращения их перехода в руки наших врагов, является делом чрезвычайно важным и в высшей степе ни полезным для обеспечения нам успешного окончания воины".

Этот протокол был подписан представителями Франции, Англии и Италии, с приложением официальных правительственных печатей указанных государств.

Смею думать, что высшее союзное командование не хуже разбиралось в вопросах тактики и стратегии, чем автор и его друзья, А. И. Тихменев и Н. Р. Гутан. Как видим, последняя попытка нашего автора спрятаться за ширму высших военных соображений терпит такую же неудачу, как все предыдущие. Даже Н. Р. Гутан не может подыскать оправдания изменническому походу в Севастополь.

На той же 418 стр. мы читаем:

"Даже если бы ход военных действий повернулся бы не в пользу Германии, то и тут надо констатировать, что такое уничтожение нашего флота было бы страшно не выгодно Германии, ибо при мирных переговорах ей пришлось бы отчитаться перед державами согласия, которые заставили бы ее уплатить за уничтоженные суда. В крайнем случае если бы даже это и произошло, то по крайней мере флот не был бы нами уничтожен преждевременно, а погиб только тогда, когда рушилась бы последняя надежда на возвращение нам кораблей после окончания войны".

Конечно, гораздо проще сдать флот немцам, чем возиться с его потоплением в Новороссийске. Пусть немцы сами разбираются, как с ним поступить, раз у России "рушится" последняя надежда получить его обратно.

А вот и резюме на стр. 418, достойное всех предыдущих "логических" предпосылок:

"...суммируя все возражения за и против, приходишь к выводу, что если оставалась хоть малейшая надежда на спасение флота, то только в том случае, если он возвратится в Севастополь".

Как была "спасена" часть флота, ушедшая в Севастополь, мы покажем ниже.

На стр. 426 автор сообщает, что незадолго до рокового конца Черноморского флота в Петрограде состоялось совещание нескольких, пользовавшихся авторитетом, высших морских чинов старого флота, которые в то время находились в отставке. Дело сводилось к тому, что, желая убедить офицеров Новороссийской эскадры в необходимости потопить флот, совещание решило послать копию своего протокола в Новороссийск, командующему флотом.

Кроме того, совещание сочло важным получить на этом протоколе подписи союзнических миссий, находившихся в Петрограде, чтобы подчеркнуть, что Черноморский флот уничтожается также в интересах союзников. Этот факт учитывался тем обстоятельством, что в то время офицерство считало еще действительными обязательства России по отношению к союзникам.

По поводу изложенного мы находим у Г. К. Графа любопытнейшую цитату, относящуюся к стр. 426, с переходом на стр. 427.:

"Союзники согласились подтвердить свое требование в протоколе, и с его копией в Новороссийск был отправлен лейтенант Вербов. К счастью, он приехал туда, когда часть флота уже перешла в Севастополь.

Как свидетельствовал впоследствии временно командующий флотом капитан 1 ранга А. И. Тихменев, он не задумываясь потопил бы весь флот, если бы получил подобный протокол".

Эта цитата очень характерна: она дорисовывает моральный облик как автора, так и А. И. Тихменева.

В самом деле: чем можно объяснить такое своеобразное отношение автора к родному ему флоту, выражающееся в радостном восклицании, что Вербов опоздал своим приездом в Новороссийск? Ведь автор в той же книге (как будет видно ниже) сам же описывает те небывалые в истории русского флота унижения и оскорбления от немцев, а затем и союзников, выпавшие на долю той части судов Черноморского флота, которые ушли в Севастополь.

Больше того, автор дальше скорбит о судьбе этих же кораблей, по его выражению, "приходящих постепенно в полную негодность под защитой Франции". И все это пишется в 1922 году.

Что думает автор об упомянутой им же реплике А. И. Тихменева, что он, Тихменев, не задумываясь потопил бы весь флот, если бы получил упомянутый выше протокол?

Ведь автор, как мы видим, всячески пытался до сих пор доказать, что А. И. Тихменев, много продумав о создавшемся положении, другого выхода, как уход в Севастополь, найти не мог. Чем объясняется такое резкое противоречие?

Как выпукло обрисовывается моральный облик безвольных и беспринципных временно командующего флотом А. И. Тихменева и его советников. Они не могли без авторитетной указки со стороны найти честного, не позорящего их и родной им флот, достойного решения в вопросе о судьбе флота.

Как ярко изложенные цитаты подчеркивают то обстоятельство, что для честного и беспристрастного критика рассматриваемая часть труда Г. К. Графа не имеет никакой данности при объективном суждении о трагедии Черноморского флота.

Дальше на стр. 419 мы читаем:

"В этом же смысле 14 июня (не 14 а 16, скобки мои. - В. К. ) командующий флотом выпустил приказ к командам. В нем А. И. Тихменев объявлял, что есть только два исхода: "либо топить суда, либо перейти к 19 июня в Севастополь". В среде личного состава по этому вопросу возник глубокий раскол, почему командующий, разъяснив еще раз общее положение, приказал его решить всему личному составу путем поименного тайного голосования. Результат голосования и должен был выполнить флот. Другие решения командующим совершенно исключались. Результат референдума был таков: за уничтожение флота высказалось 450 голосов, за переход в Севастополь больше 900 и около 1000 воздержавшихся или желавших бороться до последнего снаряда.

Эти 1000 голосов приказано было не считать, как уклонившихся от прямого ответа. Необходимо заметить, что за возвращение в Севастополь подала голоса большая часть команд дредноутов. Таким образом, к полудню 15 июня (не 15 а 16, скобки мои. - В. К. ) личный состав флота решил последний вопрос своего дальнейшего существования. При подсчете голосов сторонники уничтожения судов пробовали доказать, что 1000 воздержавшихся или голосовавших за третье решение необходимо отнести к ним.

Особенно горячо ратовал за это представитель водного транспорта, вышеупомянутый Кремлянский, а также впервые открыто выступивший командир миноносца "Керчь" старший лейтенант В. А. Кукель.

Их предложение было категорически отвергнуто, и представители команд и командиры судов, кроме В. А. Кукеля и еще двух или трех, заявили, что подчинятся только приказаниям командующего флотом.

Командующий объявил, что раз большинство решило переходить в Севастополь, то он утверждает это тяжелое решение и поведет туда флот в надежде, что суда наши все-таки нам будут возвращены. С этого момента он потребовал безусловного исполнения всех своих приказаний".

При подходе к самому важному и принципиальному моменту, у автора начинается какая-то вакханалия лжи, умалчивание важнейших фактов и сведение фактов, бывших на двух разных заседаниях 16 июня, к одному и, как мы увидим дальше, выливание ушатов грязи на сторонников потопления флота.

На самом же деле события 16 числа развивались так: 16 июня к 9 часам утра, на "Волю" временно командующим флотом были собраны командиры всех судов и представители команд. Открыв заседание, председательствовавший на нем временно командующий флотом А. И. Тихменев объявил, что день, в течение которого должно быть вынесено окончательное решение о судьбе флота, наступил, так как крайний срок выхода судов в Севастополь, указанный ультиматумом Германии, это 17 июня вечером.

После этих слов командующего взяли слово председатели судовых комитетов дредноутов "Воля" и "Свободная Россия" для внеочередного заявления.

Это заявление сводилось к тому, что в течение ночи, с 15 на 16 июня, с их кораблей дезертировало большинство команды и что они, вследствие этого, считают свои корабли совершенно не боеспособными (некому даже обслуживать артиллерию), что, судя по настроению оставшихся на них команд, не исключается возможность дальнейшего дезертирства ближайшей ночью.

Тогда, взяв слово, я заявил: "... как всем известно, в настоящий момент среди большинства процветает лозунг "бороться до последнего снаряда". Заявлениями же председателей судовых комитетов "Воли" и "Свободной России" этот лозунг, вообще бессмысленный, окончательно анулируется, так как корабли, представляющие главную и единственную силу обороны, не в силах фактически выпустить этого пресловутого "последнего снаряда". Опираясь на этот убедительный аргумент, надлежит подробно разъяснить командам создавшееся на сегодня положение и практические выводы, которые из него надлежит сделать, категорически настаиваю на том, чтобы командование флотом, поддержанное собранием, отдало бы немедленное приказание о подготовке судов к уничтожению, каковое должно быть осуществлено на завтра. Предупреждаю, что при существующей деморализации команд можно ставить вопрос только в плоскость одного, определенного и твердого уничтожения судов. При постановке же двух решений, никакой возможности выйти с честью из создавшегося положения нет. Заранее отвергаю могущие быть возражения, что команды не дадут потопить кораблей, так как глубоко убежден, что многие из тех, кто мог бы это сделать, имея "шкурную" на то причину, уже дезертировали. Узнавши об определенном и твердом решении, принятом командованием, к нему присоединится и та часть колеблющихся масс, которая пока еще осталась на кораблях".

После моих слов, временный командующий флотом А. И. Тихменев, взяв слово, в длинной и нудной речи, пережевывая всем уже давно известную военную и внешне-политическую обстановку на Черном море и упомянув тоже всем известное плачевное техническое и материальное состояние флота в смысле отсутствия топлива, возможности пополнения боезапасов и т. д. и совершенно не коснувшись ни существа моего заявления, ни факта неудержимого дезертирства, заявил, что, много подумав над создавшимся положением, он пришел к твердому и определенному мнению, что есть только два выхода: или 17 июня вечером идти в Севастополь, или к этому же времени уничтожить флот. Что в этом же духе им сейчас будет разослано по кораблям воззвание к командам, приказывающее по ознакомлении с ним команд, произвести голосование. Но он предупреждает (и в воззвании это указано), что никаких других, кроме изложенных выше двух решений, в расчет при подсчете голосов принимать не будет. Закончил Тихменев свою речь тем, что на настоящем собрании он больше никаких прений не допустит, так как времени мало, и он приглашает присутствующих явиться снова, к 12 часам дня, сюда же, для подсчета голосов. Затем собрание было им срочно закрыто.

Характерно то обстоятельство, что в указанном воззвании командующий флотом ни словом не обмолвился о том, какое из этих двух решений он лично считает правильным и сообразным с честью флота, - наоборот, из текста воззваний ясно было видно, что командующий, "демократически", всецело предоставляет решить вопрос самим массам и что он является лишь исполнителем их воли.

Около 1 часу дня командиры всех судов и представители команд опять собрались на "Воле".

Результат референдума указан автором правильно, кроме цифры за переход в Севастополь. На самом деле она была не больше 900, как указывает автор, а несколько больше 500{15}.

После выяснения результатов голосования командующий флотом заявил, что им были исключены все решения, кроме двух предложенных в воззвании, и потому он считает, что флот высказался за поход в Севастополь.

Тогда я, взяв слово, повторил вышеизложенные мною мотивы за уничтожение судов, указал, что 1000 воздержавшихся и голосовавших за "борьбу до последнего снаряда" - это и есть именно те, от которых можно было бы в крайнем случае ожидать сопротивление при уничтожении судов, сопротивление, в которое я вообще не верю. Ясно, что эти лица безусловно разбегутся, узнав об определенном приказании командующего топить флот - у них для этого времени достаточно. Кроме того, часть команд, высказавшихся за поход в Севастополь, присоединится к ним, и, таким образом, некому будет воспрепятствовать уничтожению кораблей, тем более что на флоте (как видно из голосования) имеется 450 человек матросов, которые решили, не считаясь ни с какими угрозами, принять участие в потоплении судов.

Вместе с тем я обращаю внимание, что поименное голосование дало в сумме немного более 2000 человек, вместо имевшегося ранее состава 3500 слишком моряков.

Из приводимых цифр видно, что почти 50% команд уже дезертировало к моменту настоящего собрания.

Опираясь на эти данные, я утверждаю, что фактически большинство высказалось за потопление судов, и это решение должно быть принято, тем более что для его выполнения потребуется очень небольшое число участников, имеющееся с избытком на лицо.

Меня горячо поддерживали: командир миноносца "Гаджибей" лейтенант В. Алексеев, командир миноносца "Лейтенант Шестаков" мичман Аненский, председатель судового комитета того же миноносца С. М. Лепетенко, командир миноносца "Сметливый" лейтенант Панфилов и представитель водного транспорта Кремлянский.

Тогда А. И. Тихменев заявил: "Повторяю, что флот высказался за поход в Севастополь, и я утверждаю это тяжелое решение в надежде, что флот по окончании войны все же будет нам возвращен. Требую безусловного исполнения всех моих приказаний, приказываю: сегодня принять провизию для похода, к вечеру закончить все расчеты с берегом и иметь пары на завтра, к 9 часам утра, после какового времени последует сигнал о выходе судов из гавани на рейд. Считаю заседание закрытым".

Тогда к командующему флотом А. И. Тихменеву, подошли: С. М. Лепетенко, лейтенант В. Алексеев, лейтенант Панфилов, мичман Аненский и я и заявили ему, что мы не считаем для себя возможным исполнить его, А. И. Тихменева, приказание о походе в Севастополь. Ничего не ответив, Тихменев повернулся и вышел из кают-компании "Воли", где происходило это собрание.

Отмечу, что Г. К. Граф сообщает, будто решения были приняты собранием, а мои, кстати приводимые в искаженном виде, предложения, якобы "категорически" были отвергнуты именно собранием.

На самом же деле оба собрания проходили под "диктатурой" А. И. Тихменева и кроме указанных мною заявлений и предложений никому не было дано возможности высказаться или вступить в прениях, и правильного голосования ни по одному вопросу не было.

Вот как у флота было вырвано А. И. Тихменевым и его советниками давно уже намеченное ими позорное решение.

Дальше, на той же 419 стр. мы читаем:

"Однако, к сожалению, появившийся в командах раскол уже не прекращался до самого конца. Ему очень способствовала позиция, занятая некоторыми офицерами со старшим лейтенантом В. А. Кукелем во главе. Кукель стал горячо агитировать против возвращения флота в Севастополь. В офицерской среде он проповедовал это под тем соусом, что ему якобы не позволяет идти в Севастополь его офицерская честь и достоинство. Повторяя все время красивые фразы, В. А. Кукель увлек за собой 5-6 молодых офицеров, поверивших искренности его убеждений, на самом же деле "достоинство старого офицера" не мешало Кукелю, переодеваясь матросом и в фуражке с черной лентой (а не в георгиевской-черноморской) с надписью "Керчь", пробираться в команды и агитировать за потопление судов уже на совершенно другой подкладке. Особенно он агитировал за это среди команд дредноутов".

Отметим начало выливания "ушатов грязи". Всему личному составу флота, бывшего в Севастополе и Новороссийске, отлично известно, что я вообще на митингах не выступал и никаких политических речей не произносил (а на них-то очевидно и намекает Г. К. Граф, говоря "о другой подкладке" моей агитации).

Митинг действительно выбрал делегацию, которая во главе с Кулиничем (опять с черной ленточкой) отправилась к дредноуту "Воля", собиравшемуся выходить из гавани.

Подойдя к "Воле", делегация изложила вахтенному начальнику (со стенки, так как на палубу она пущена не была) цель своего прихода и просила доложить о себе А. И. Тихменеву. Последний передал через того же вахтенного начальника, что всякие разговоры на эту тему бесцельны, его решение идти в Севастополь неизменно и "Воля" сейчас приступит к выходу на рейд. На этом прерывается история таинственной "черной ленточки", столько раз тревожившей совесть Н. Р. Гутана в те грозные исторические дни.

Дальше на 419 стр. находим:

"Позиция, занятая офицерами, пошедшими за В. А. Кукелем и явно вышедшими из повиновения командующему, не могла не усилить раскола в командах, в особенности на миноносцах. Почти половина судов, раньше хотевших идти в Севастополь, в последнюю минуту решила топиться".

Пожалуй, автору не стоит особенно скорбеть о таком неповиновении нескольких командиров своему командующему - военная история оправдывает не один случай неповиновения, когда оно вело к положительным для дела результатам.

На стр. 425 мы находим:

"К вечеру 15 июня (не 15, а 16 июня, у автора выше была ошибка в исходной хронологической дате, скобки мои. - В. К. ) на остальных миноносцах, главным образом на третьем, так называемом "Ушаковском дивизионе" ("Керчь", "Калиакрия", "Гаджибей" и "Фидониси"), все время шли сплошные митинги с участием разных посторонних лиц. На них особенно выделялся своими демагогическими выступлениями все тот же старший лейтенант В. А. Кукель".

Как было сказано, я ни в каких митингах участия не принимал, за исключением, пожалуй, одного-единственного раза.

Дело было вечером 17 июня (а не 16), когда все суда, решившие идти в Севастополь, уже стояли на якоре на внешнем рейде. Дело в том, что после отъезда моряков-делегатов в Екатеринодар - столицу Кубано-Черноморской республики, в массы, кроме лозунга "борьбы до последнего снаряда", начал просачиваться характерный, но тем не менее бесконечно нелепый по своему содержанию лозунг: "Ничего не предпринимать до возвращения из Екатеринодара делегации моряков, посланной заседанием 14 июня на пленум ЦИК Кубано-Черноморской республики". Эти сведения мне сообщил вышеназванный Кулинич, который, посещая все митинги, неизменно информировал меня об общих настроениях широких масс. Этот же Кулинич вскоре после выхода на рейд судов, решивших идти в Севастополь, пришел ко мне и сообщил, что у него создается впечатление, что среди команд оставшихся в гавани судов, начинает заметно все больше пользоваться популярностью лозунг "Ничего не предпринимать до возвращения делегации из Екатеринодара". Вечером того же числа мне стало известно, что на "Гаджибее" идет митинг всех оставшихся в гавани судов, на котором указанная делегация, только что вернувшаяся из Екатеринодара, делает доклад о своей поездке.

Считая, что с выходом командующего на рейд "Керчи" будет предназначена руководящая роль в потоплении судов, я решил пойти на митинг, дабы на случай провокации со стороны вернувшихся делегатов, позиция которых мне была неизвестна, постараться эту провокацию предотвратить.

На "Гаджибее" я застал следующую картину: место оратора было занято главой делегацией, вышеупомянутым командиром миноносца "Пронзительный" бывшим лейтенантом Бессмертным. Митинг, видимо, подходил к концу. Конец речи Бессмертного (начала которой я не слыхал), сводился к следующему: командующий флотом вышел на рейд только для того, чтобы удостовериться в повиновении флота, и теперь приказывает всем кораблям, стоящим в гавани, немедленно выйти на рейд.

Тогда я, перебив Бессмертного, спросил его, изменил ли А. И. Тихменев свое решение идти в Севастополь, или нет?

Весьма сконфуженный Бессмертный, улыбаясь, сказал: "Нет".

Тогда я, обратившись к Бессмертному, сказал: "Передайте командующему, который является изменником России, что суда, оставшиеся в гавани, завтра будут затоплены и, конечно, ему не подчинятся".

Мое заявление было бурно поддержано всем митингом.

Получив такую неожиданную отповедь, сей "доблестный" командир, покинув свою ораторскую "позицию" и сев на ожидавший его у борта моторный катер, уехал на рейд для того, чтобы, бросив в гавани свой миноносец, уйти в Севастополь в качестве "пассажира".

Считая, что и мне больше нечего делать на "Гаджибее", я вернулся к себе на миноносец "Керчь". Отметим, во-первых, попытку командования флотом через Бессмертного спровоцировать выход из гавани на рейд оставшихся судов с очевидным намерением под угрозой орудий "Воли" и "верных" миноносцев заставить указанные корабли следовать за собой в Севастополь. Расчет тем более верный, что команды этих судов, сознавая полную невозможность высадиться на берег или оказать организованное сопротивление, в большинстве, конечно, подчинились бы давлению со стороны командования, на что Тихменев очевидно и рассчитывал.

2) Доклад, сделанный Бессмертным командующему флотом и его ближайшим советникам о неудавшейся "миссии", вероятно, и дал повод Н. Р. Гутану, подтасовав время действия, упомянуть о моих, якобы демагогических, выступлениях на "Ушаковском дивизионе".

На стр. 421 мы находим:

"В то время как часть толпы облепила у пристаней миноносцы с "Керчью" во главе, на котором, очевидно под руководством В, А. Кукеля, все время подымались сигналы вроде как: "Позор и смерть судам, идущим в Севастополь" и "Изменники-предатели, одумайтесь".

На самом же деле было так: когда все суда, решившие идти в Севастополь, вышли на внешний рейд и стали там на якорь, на "Керчи" был поднят сигнал следующего содержания: "Судам, идущим в Севастополь: позор изменникам России!". Этот сигнал был немедленно отрепетован другими судами, стоявшими в гавани.

На флагманском корабле "Воля" (корабль, на котором находился командующий) был сперва поднят "ответ до половины" (сигнал замечен), а затем - "до места" (сигнал разобран).

После этого, сигнал на всех кораблях, стоящих в гавани, был спущен.

Никаких других сигналов, как до этого момента, так и впоследствии, на "Керчи" не подымалось.

Отмечаем попытку разбить на несколько сигналов текст одного, выхватить некоторые слова, прибавить от себя другие, умолчав о третьих. Как называются такие поступки, господин Н. Р. Гутан? А вот на стр. 422 автор сам указывает, как реагировало население Новороссийска на решение некоторых судов идти сдаваться неприятелю:

"Выходить из гавани судам приходилось под дикий рев и проклятия огромной толпы, собравшейся на конечностях обоих молов, что тоже сильно нервировало команду".

Отметим необычайную деликатность, с которой автор изображает негодование русских людей, по заслугам напутствовавшим сдачу судов торжествующему врагу.

На стр. 425 мы читаем:

"Сама "Керчь" после потопления судов под командованием В. А. Кукеля ушла в Туапсе, где и была потоплена... Есть основание предполагать, что "Керчь" ушла в Туапсе потому, что в Новороссийске население было слишком озлоблено против нее за январь 1918 года, когда ее командой были расстреляны офицеры Варнавинского пехотного полка и произведено много грабежей и насилий".

Почему "Керчь" ушла в Туапсе - видно было выше в моем кратком очерке. Читателю стоит только сравнить эту цитату с предыдущей, чтобы решить, на чьей стороне в действительности были симпатии населения. Можно ли так безжалостно опровергать себя. Кстати, мы находим на стр. 397 следующую деталь, относящуюся к моменту перехода части флота из Севастополя в Новороссийск:

"Команды начали выздоравливать. Причиною служило обстоятельство, что почти все лица, замешанные в расстрелах, бежали раньше".

Иными словами я, Н. Р. Гутан, отрицаю на стр. 397 факты, сообщенные на стр. 425, и действительно все лица, замешанные в расстрелах, бежали раньше. Дело в том, что перед самым моим вступлением в командование миноносцем "Керчь" (т. е. в начале апреля 1918 года), наведя справки, я узнал, что участников расстрела офицеров Варнавинского полка в городе Новороссийске в январе 1918 года на "Керчи" больше не было - они скрылись.

Но здесь, видимо, автором и Н. Р. Гутаном дело затеяно очень тонко: подпущен как будто между прочим расстрел офицеров Варнавинского полка для того, чтобы читателю пришла в голову догадка, что я был в то время командиром "Керчи" и хотя бы косвенно, но замешан в это дело. Отчего бы не воспользоваться удобным случаем и не замарать своего противника.

Но где тонко, там и рвется.

Подводя итоги изложенным событиям, автор на стр. 425 патетически возглашает:

"Кто же были вдохновителями этого дела? По чьему наущению был уничтожен целый ряд совершенно новых, только что вошедших в строй кораблей?".

И тут же на стр. 431, излагая те оскорбления и унижения, которые выпали на долю части Черноморского флота, оказавшейся в Севастополе после Новороссийской трагедии, со стороны немецкого командования и союзников, автор пишет:

"Быстро движется время, и печальные остатки русского флота, находясь "под защитой Франции", постепенно приходят в полную негодность. Так некогда умирала в Лиссабоне эскадра адмирала Сенявина".

Не дурно. Автор, воспылав негодованием на стр. 425 по поводу "уничтожения целого ряда совершенно новых, только что вошедших в строй кораблей", на стр. 431 указывает, что такой же ряд совершенно новых, только что вошедших в строй кораблей (т. к. именно часть таких же и сдалась немцам) постепенно приходит в полную негодность.

Спрашивается, стоило ли целому ряду судов уходить из Новороссийска для того, чтобы, претерпев небывалые в истории русского флота оскорбления от немцев, а затем и от союзников, вписав в историю флота ряд печальных страниц, привести эти суда в полную негодность?

Необходимо указать автору, что часть Черноморского флота, находившаяся в Севастополе, после позорной сдачи его немцам, не имела права ожидать ни от немцев (которые прекрасно умеют ценить поступки, освященные военно-морской этикой), ни от союзников ничего, кроме недоверия и презрения.

Отметим упорную тенденцию автора путем передержек оправдывать своих "клиентов", а также действовать на невнимательных читателей противоречивыми, искусно замаскированными, отделенными друг от друга промежутками в несколько страниц, цитатами.

Кроме того, Г. К. Графу, старому морскому офицеру, стыдно сравнивать бесславную и позорную кончину сдавшихся судов Черноморского флота с эскадрой адмирала Д. Н. Сенявина - эскадра которого перед интернированием во вражеском английском порту не прошла через позор сдачи и последовавших за ней унижений и оскорблений.

Теперь автор, подтянув все свои "резервы" и "тяжелую артиллерию", закидывает меня градом снарядов самой беззастенчивой клеветы.

На стр. 428 мы к своему удивлению находим:

"Нет ничего тайного, чтобы не стало явным. Во французской миссии, в Екатеринодаре, сами же члены ее проболтались о похождениях некоего лейтенанта Бенье и капрала Гильом - агентов французской контрразведки, которым было поручено высшим командованием уничтожить Черноморский флот, не стесняясь ни подкупами, ни средствами.

Лейтенант Бенье нисколько не отказывался тогда от участия своего в этом деле, но, наоборот, весьма любезно сообщил некоторые подробности.

По его словам выполнить такое поручение было довольно трудно. Дело дошло значительно легче лишь после того, как удалось завязать непосредственное сношение с И. И. Вахрамеевым, Н. П. Глебовым-Авиловым, старшим лейтенантом В. А. Кукель и несколькими матросами.

В особое смущение их приводили дредноуты, которые первое время совершенно не поддавались агитации, толь ко потом уже представилась возможность склонить на свою сторону и часть команды "Свободной России", но она считалась весьма "ненадежной".

В распоряжении Бенье и Гильома имелись значительные суммы, из которых некоторую часть они передавали на расходы своим "русским друзьям", уплатив им кроме того вперед часть условленного вознаграждения, ввиду того, что подкупить все команды было немыслимо и представляло некоторый риск для пользы дела".

Здесь уже прямо говорится о том, что я был подкуплен союзниками - и это после тех бедствий и лишений, которым я и моя семья были подвергнуты после потопления флота (вплоть до амплуа мороженщика), несмотря на "французские деньги", звеневшие в моем кармане.

Насколько бесчестны и нелепы эти предположения, я предоставляю судить читателю, но все же замечу: автору, видимо, показались недостаточно убедительными те мотивы, которые он изложил выше: вдруг все раскроется, ведь в России осталось так много свидетелей деятельности

В. А. Кукеля, который может быть постарается себя оправдать и сошлется на показания очевидцев... Что же делать? - и автор, посоветовавшись с господином Н. Р. Гутаном, решает очень хитро "ущемить" В. А. Кукеля, да так, чтобы не было никакой возможности ему "вылезти", даже в том случае, если все остальные клеветы будут явно опровергнуты - надо во что бы то ни стало свести эту "проклятую романтику" Кукеля на нет. Думали и придумали следующее: "лейтенант Венье нисколько не отказывался тогда от участия в этом деле" и дальше "но, наоборот, весьма любезно сообщил некоторые подробности членам французской миссии". Но кому из членов французской миссии он сообщил эти "подробности" и кто из них кому передал? господину Гутану? или кому нибудь другому? Ведь автор знает, что всякий порядочный человек, возводя на другого столь тяжелые и позорящие его обвинения, всегда указывает фамилии лиц, коими эти факты были сообщены, если они не сообщались непосредственно самому обвинителю. Дело ясно: автор никаких достоверных источников назвать не может.

Конечно, мною будут приняты меры, могущие пролить свет на эту клевету, так как здесь затронута не только моя честь, но и честь родного мне флота.

Оговорюсь, между прочим, мне кажется, что если я, Н. П. Глебов-Авилов и И. И. Вахрамеев были главными помощниками агентов французской контрразведки, то ясно, что мы не только должны были действовать совместно, но и познакомиться и иметь постоянное общение в Новороссийске. Если бы мы сами этого не сделали, то, конечно, такие "предприимчивые", как их описывает автор, агенты французской контрразведки, как лейтенант Бенье и капрал Гильом, свели бы нас вместе, памятуя, что "в единении сила". Между тем не только за все время пребывания в Новороссийске Н. П. Глебова-Авилова и И. И. Вахрамеева я с ними никаких сношений не имел, но и до сих пор не имел случая с ними познакомиться.

Считаю нужным обратить внимание читателя и еще на одно обстоятельство; автор подчеркивает, что дредноуты особенно плохо поддавались агитации за потопление, приводя своим упорством в отчаяние бойких французских агентов.

Естественно напрашивается вопрос, чем же именно, (если не считать моей зловредной агитации с переодеванием) объясняется тот факт, что на дредноутах действительно было большое число сторонников ухода в Севастополь? Не велась ли там за это агитация, которая не менее противоположно ей вносила раскол в сбитых с толку массах? Как увидим ниже, это действительно имело место.

Распространяясь дальше об участии официальных и "неофициальных" агентов французской контрразведки в потоплении судов, автор на стр. 428 описывает их тревогу:

"Сильные опасения вызывало то, что командующий не задумается открыть огонь по неповинующимся кораблям, так как это могло бы испортить все планы".

Вот теперь видно, кто после заседания 16 июня, на котором решилась судьба флота, распускал провокационные слухи о том, что по неповинующимся кораблям будет открыт огонь, слухи, усиленно муссировавшиеся среди команд, решивших топить свои суда. Я утверждаю, что их распускал сам А. И. Тихменев и его ближайшие сторонники, у которых, однако, в последнюю минуту не хватало ни мужества, ни характера, чтобы привести в исполнение свою угрозу. Еще перед походом миноносцев из Севастополя (перед занятием его немцами) в Новороссийск по этим кораблям расхаживала "делегация" от "Воли" и "Свободной России", заявляя, от имени этих дредноутов, что всякий корабль, который посмеет выйти из Севастопольской бухты, будет расстрелян из 12-дюймовых орудий. Но миноносцы не позволили себя запугать и обещали ответить минной атакой на первый же выстрел.

Кстати, для общей характеристики любопытно зарегистрировать еще один факт.

В самый день ухода из Севастополя в Новороссийск, около 10 часов вечера, т. е. за час до похода, я возвращался с заседания командиров кораблей, решивших идти в Новороссийск, на котором был выработан порядок выхода из бухты и диспозиции на походе. Эти вопросы требовали серьезного внимания, так как Севастопольская бухта самым беззастенчивым образом блокировалась немецкими подводными лодками, и было известно, что они имели предписание от немецкого командования топить каждое русское военное судно, которое "посмеет" выйти из Севастопольской бухты. (Господа Тихменев, Гутан, Житков и компания - не правда ли, как все это "страшно"?).

Когда я уже подходил к сходням миноносца "Керчь", откуда-то вынырнул уже знакомый читателю командир миноносца "Дерзкий", бывший лейтенант Житков, и сказал мне: "Вы идете в Новороссийск? А разве Вы не знаете, что "Воля" и "Свободная Россия" расстреляют Ваш миноносец из 12-дюймовых орудий?". На это я ответил, что знаю, но прибавил, что миноносцы при первом же выстреле произведут на дредноуты минную атаку. После этого, высказав лейтенанту Житкову свой взгляд на общее положение, я спросил, почему собственно его миноносец не уходит из Севастополя вместе со всей минной бригадой? Последовал ответ: "Я собственно здесь ни при чем, - команда так решила, а я считаю для себя неудобным производить какое бы то ни было давление на их совесть".

Неправда ли, получается прекрасная иллюстрация типа демократического офицера?

Дальше на той же 428 стр. автор, продолжая распространяться о моей связи с французскими агентами, пишет:

"В числе других обязательств, принятых на себя В. А. Кукслем, он взялся, между прочим, следить за "Свободной Россией", чтобы она не переменила своего решения. В случае, если бы она захотела все-таки присоединиться к "Воле", Кукель должен был настичь ее на "Керчи" и угрозами вернуть обратно".

Вот это тоже любопытно, но абсолютно неверно. В действительности имел место следующий факт: вечером 17 июня, т. е. тогда, когда уже все корабли, решившие идти в Севастополь, стояли на внешнем рейде, появился председатель судового комитета дредноута "Воля" (фамилию, к сожалению, не помню) и сообщил о том, что час тому назад он имел с глазу на глаз беседу с А. И. Тихменевым (он же командир "Воли") и убеждал его не идти в Севастополь, а ночью, свезя команду на берег, затопить суда. На это А. И. Тихменев ответил ему, что, вполне разделяя его взгляд, он, Тихменев, якобы находится под давлением команды, которая твердо решила идти в Севастополь и ни в коем случае не даст потопить суда. Председатель судового комитета "Воли" пробовал спорить с А. И. Тихменевым, утверждал, что все это гнусная ложь, что настроение команды ему известно, что одного решительного слова Тихменева, пользующегося большим влиянием на команду, благодаря своему "демократическому" к ней отношению, достаточно, чтобы убедить матросов в необходимости потопить родной корабль, тем более что решение "Воли" идти в Севастополь, главным образом, являлось следствием его, Тихменева, влияния и агитации.

Все напрасно. Командующий флотом продолжал свою политику уклончивости.

Председатель судового комитета "Воли" был крайне взволнован и нервничал. Закончил он свое сообщение тем, что умолял миноносец "Керчь" догнать эскадру, когда та снимется с якоря, минным залпом затопить дредноут "Воля", после чего команды других кораблей, будучи деморализованными, согласятся затопить свои корабли. Он утверждал, что "Воля" по сравнению с миноносцем "Керчь" находится в таком небоеспособном состоянии, что не будет в состоянии отразить атаку "Керчи". Это предложение было категорически отвергнуто.

Отказ был мотивирован тем, что этические чувства не позволяют нам губить такое большое число людей, тем более что все равно им придется впоследствии отдать отчет в своем поступке перед историей русского флота.

Дальше на стр. 429 мы читаем:

"Вот общая картина того, что происходило одновременно в Петрограде и в Новороссийске в момент решения судьбы Черноморского флота: вот кто в действительности организовал его потопление.

Нельзя не подчеркнуть еще раз, что союзникам не было никакого основания бояться захвата и использования немцами наших кораблей, так как они всегда могли легко противопоставить им значительно большие силы. Их совести и выводам читателя мы предоставляем скорбную повесть крушения русской мощи на Черном море".

О том, как союзникам не было никакого основания бояться захвата немцами наших кораблей, мы уже выше говорили, но нас поражает то, что автор, посвятивший свой труд Андреевскому флагу, еще раз скорбит о том, что не все корабли Новороссийской эскадры опозорились. (Суда Новороссийской эскадры плавали под Андреевским флагом. Под этим флагом суда, ушедшие в Севастополь, и сдались немцам).

Так же как и автор, я предоставляю читателю самому судить, кто поступил правильнее: кто уже не так усиленно заботился о русской мощи на Черном море (которой, кстати сказать, уже не было к тому времени и участь которой предрешил Брест-Литовский договор, что так же и подтверждает автор) или те, которые об ней столь усиленно "пеклись".

Отметим попытку автора одурачить читателя необоснованными патетическими возгласами, опровергнутыми им же самим.

Я считал бы свою задачу незаконченной, если бы оставил без внимания заключительную часть рассматриваемой книги, где автор, подводя итоги Европейской войне и захлебываясь от восторга, воспевает доблесть немецких моряков, потопивших в английском порту Скапа-Флоу в июне 1919 года германские военные корабли накануне их передачи союзникам.

Поучительно провести некоторую параллель, едва ли не приходившую в голову автору, между положением германского флота в Скапа-Флоу и Черноморского флота в Новороссийске.

К моменту потопления германского флота монархия была уже свергнута и революция глубоко захватила Германию - влияние большевиков (спартаковцев) было огромно среди матросов, на флоте имели место частые случаи убийств офицеров своими командами.

Рассуждая подобно Г. К. Графу, следовало бы сделать заключение, что если для русских морских офицеров вся история, традиции, воинский дух и доблесть оказались "втоптаны в грязь", то, казалось бы, следует распространить аналогичную свободу от всех нравственных принципов и на германских моряков. Но доблестный "капитан 2 ранга Российского Императорского флота" (как он подписывается в конце своей книги) по правилу, "что для русского здорово, то для немца - смерть", делает исключение для моряков германского флота.

Германский флот стоял в Скапа-Флоу с полным составом команд, на якоре, а не у стенки, у него не было угроз Кубано-Черноморской республики, не было положения "вне закона", в море не было настороженного противника, не было риска гибели. В чем же дело? Достойный поступок личного состава германского революционного флота Г. К. Граф считает сообразным с его духом, а такие же действия в русском революционном флоте он полагает возможными только лишь с помощью "демагогической агитации", "подрыва основ дисциплины" и союзнического "подкупа". Где же - последовательность и объективность?

Рассмотрим точку зрения Графа. (Цитирую только выдержки, имеющие принципиальный характер). На стр. 417:

"Флот вышел в последний поход из своей родной базы. Он шел уже не с гордым вызовом врагам, не на жестокий бой, но принять бесславие, вкусить горечь плена.

Что происходило в это время в душе германских моряков, каким отчаянием, горем и незаслуженной обидой были наполнены их сердца?

И все германские суда, интернированные в Скапа Флоу, должны были перейти в собственность союзников.

Но все расчеты победителей, поделивших между собой уже корабли, внезапно рухнули, и телеграф оповестил весь мир о совершившейся в Скапа-Флоу трагедии".

На стр. 448:

"Все германские суда, находившиеся там, были затоплены своими командами, не смогшими равнодушно отнестись к тому, чтобы они попали в руки торжествующих врагов.

Взрыв негодования союзных держав был ответом на героический поступок германских моряков. Особенно по этому поводу волновалась и горячилась французская печать, которая даже называла этот подвиг "бесславным делом" и "грязным поступком". Видимо, наш XX век, окончательно погрузившийся в мелочные дрязги житейской суеты, уже не в состоянии понять красоты героизма и воздать ему должную дань. Однако дело было сделано, и никогда германский флот не станет уже обстреливать родные берега, никогда в руках неприятеля он не будет угрожать родной стране. Необходимо отметить то высокое проникновенное понимание долга и чести, ту солидарность и сплоченность между собой, что проявили германские моряки - участники Скапа-Флоуской трагедии, начиная с Рейтера и кончая экипажем эскадры.

Обвинение Германии в преднамеренном потоплении флота в Скапа-Флоу носило характер явного пристрастия, слишком тут очевидна инициатива офицеров и команд, чтобы можно было толковать о каком бы то ни было секретном правительственном приказе на этот счет. Такие дела делаются не по указу свыше, но голосом чувства и гордости и чужды чьего либо влияния. Как по ступили немцы, так и поступил бы личный состав любого флота".

Да, господин Г. К. Граф, такие дела совершаются не по указу свыше и чужды чьего либо влияния (тем более подкупа).

Но я позволю себе возразить автору его же словами, высказанными им по адресу союзников: "Видимо, наш XX век создал в тиши эмиграции из "императорского русского флота" капитана 2 ранга Г. К. Графа, человека окончательно погрузившегося в мелочные дрязги житейской суеты, который уже не в состоянии понять "красоты героизма и воздать ему должную дань".

Отмечу характерную разницу между адмиралом Рейтером, командовавшим судами немецкого флота, нашедшими себе могилу в Скапа-Флоу, и бесславным командующим Черноморским флотом А. И. Тихменевым.

На стр. 449 мы находим у автора текст тайного приказа адмирала Рейтера:

"Со среды 18 июня необходимо все сторонне усилить бдительность, как ночью, так и днем, и наблюдать не только за каждым необычным движением или действием англичан, но также и за сигналами, подаваемыми с "Эмдена". Ввиду того что нельзя всецело положиться на экипаж, офицеры должны сами принять необходимые меры наблюдения и предосторожности.

Я имею намерение потопить корабли, если враг сделает попытку овладеть ими без согласия на то нашего правительства. Если же правительство по условиям мирного договора согласится отдать наши суда, то в таком случае они будут переданы, и пусть позор за это ляжет на тех, кто нас поставил в такое положение.

Офицеры командного состава должны сохранить этот документ в строгой тайне. Он не должен попасть в руки врага. Подписал: фон Рейтер".

Позорное поведение А. И. Тихменева совершенно противоположно. Находясь в лучших условиях, в отличие от Рейтера, так как, имея за собой полную поддержку правительства, он в тот момент, когда стало ясно, что вверенный ему флот в ближайшие дни будет неизбежно передан торжествующему врагу, делается "ультра-демократичным" и выносит секрет на бесконечные митинговые обсуждения деморализованных масс, часть которых он держит под своим твердым влиянием. Больше того, он разлагает команды двойственными решениями, определенно не высказывая своего мнения.

Он разлагает их издевательствами по поводу "непонятливости" московских радиотелеграмм. Он доходит в своей истеричности до того, что секрет становится известным с быстротой молнии за пределами Новороссийска, превращаясь таким образом в "секрет полишинеля". Вместо того чтобы сплотить вокруг себя весь командный состав, А. И. Тихменев ни разу не приглашает к себе даже командиров для обсуждения столь важного вопроса, а, запершись в каюте, шушукается только со своими фаворитами, не желающими топить флот.

Какое глубокое органическое различие во всем поведении Рейтера и Тихменева. А ведь, наверное, Рейтер не менее Тихменева "негодовал" на свое правительство, так как с точки зрения политических симпатий Рейтера оно не могло приходиться ему "по вкусу".

Любопытно, что общее мнение наиболее уважаемых в старом флоте бывших морских офицеров высказалось в пользу потопления флота в Новороссийске, как единственного выхода из положения.

В клеветнической книге Г. К. Графа опозорен весь русский флот, замараны светлые страницы его исторических подвигов. Во имя чего сделано это черное дело? Какие причины побудили бывшего капитана 2 ранга Г. К. Графа совершить такое преступление? Отвечу прямо - во имя призрачной реабилитации среди эмигрантских кругов и иностранного общественного мнения тех непорядочных людей, которые вместо молчания и стыда дали автору позорную информацию, изобразив свою скверную роль как геройство и оклеветав тех, кто еще сохранил гражданское достоинство. Но автор, к своему стыду, по соображениям политической борьбы, не захотел отнестись к обильно предоставленному ему материалу, как следовало бы честному и любящему свой флот военному моряку.

Примечания

{1} Степени готовности, предусматривавшие 1-3-часовую готовность кораблей к выходу в море.

{2} Правильно - "Капитан-лейтенант Баранов".

{3} То есть базировавшиеся в Севастополе подводные лодки.

{4} To есть блокировался.

{5} До 16.4.1917 г. - "Император Александр III", с 10.1919 г. "Генерал Алексеев". В 1920 г. корабль ушел в Бизерту, а в 1936 г. уведен в Брест и разобран па металл.

{6} До 16.4.1917 г. - "Императрица Екатерина Великая".

{7} Абрам Израилевич Рубин в мае - июле 1918 г. был председателем ЦИК Кубано-Черноморской советской республики, а с июля - Северо-Кавказской советской республики.

{8} По другим данным, за потопление кораблей в Новороссийске проголосовало 640 человек, за возвращение в Севастополь - 939, около 1000 человек воздержались от голосования.

{9} Имеются в виду торпеды.

{10} Фрагменты из воспоминаний Н. Р. Гутана в 1992 г. были опубликованы в сборнике "Гангут" (выпуски 4 и 5).

{11} Н. П. Глебов-Авилов в мае - июне 1918 г. был комиссаром Черноморского флота.

{12} И. И. Вахрамеев с марта 1918 г. был заместителем народного комиссара по морским делам; в июне выполнял поручение Совнаркома РСФСР по организации затопления Черноморского флота в Новороссийске.

{13} Ф. Ф. Раскольников был заместителем наркома по морским делам членом Коллегии Наркомата по морским делам и был командирован для руководства затоплением кораблей Черноморского флота в Новороссийске.

{14} В 1918-1924 гг. Л. Д. Троцкий был народным комиссаром по военным и морским делам и председателем Реввоенсовета Республики.

{15} Согласно данным Морской Исторической комиссии по исследованию опыта Гражданской войны, за переход в Севастополь проголосовало 939 человек.