7. Нина

Здравствуй, Нина.

Нина была опытным шпионом под прикрытием. Она выжила в борделях Кеттердама и водила дружбу с самыми отъявленными головорезами и мошенниками Бочки. Она встречала убийц всевозможных мастей, а бывало, и сама разговаривала с мертвецами. Но когда хранительница произнесла эти слова, ей показалось, что сердце вырвалось из груди и покатилось прямо к носам ее подбитых мехом тапочек.

Однако она просто улыбнулась.

– Мила, – поправила она вежливо. Перепутанное имя, невинная ошибка.

Хранительница подняла руку, и порыв ветра заставил заплясать пламя, отражение которого искрами вспыхнуло в ее глазах.

– Вы – гриш, – потрясенно прошептала Нина. – Шквальная.

– Лисы прячутся под землю зимой, – произнесла хранительница по-равкиански.

– Но не потому, что боятся холода, – ответила Нина.

Она тяжело рухнула на диванчик. Колени ослабли, а на глазах, к ее величайшему стыду, выступили слезы. Она так долго не говорила на родном языке.

– Наш добрый король шлет тебе свою благодарность и наилучшие пожелания. Он крайне признателен за сведения, которые тебе удалось добыть. Они спасли жизнь множеству равкианцев. И множеству фьерданцев тоже.

Нина чуть не разрыдалась от благодарности. Конечно, она встречалась со связными и агентами Рингсы, но вот чтобы поговорить с одним из соотечественников? Она не понимала, какую тяжесть носит в своем сердце.

– Вы правда из монастыря?

– Да, – подтвердила женщина. – Когда исчезла предыдущая хранительница, Тамара Кир-Батар воспользовалась возможностью посадить на это место своего человека. А я до этого работала под прикрытием в монастыре в Элбьене.

– Сколько вы уже так живете? Как фьерданка?

– Тринадцать лет. Несмотря на войны, смену королей, перевороты.

Тринадцать лет. Нина не могла такого даже представить.

– А вы никогда… вы скучаете по дому? – Спросив, она тут же поняла, какой это детский вопрос.

– Каждый день. Но у меня есть цель, так же, как и у тебя. Твоя кампания по пропаганде довольно дерзкая. Я вижу результаты собственными глазами. Девушки, находящиеся под моей опекой, тайком рассказывают друг другу истории о святых под покровом ночи.

– И их за это наказывают?

– О да, – подтвердила она со смехом. – Чем больше мы запрещаем говорить о святых, тем более пылко и решительно они нарушают запреты.

– Так, значит, у меня не будет проблем?

Она не следовала никакому приказу, когда отправилась вслед за Ханной в Ледовый Двор и начала ставить представления с чудесами. После спектакля, устроенного ей в Гефвалле, ее могли бы силой привезти назад в Равку и отдать под трибунал.

– Генерал Назяленская сказала, что ты непременно об этом спросишь, и велела ответить, что конечно же будут.

Нине пришлось подавить нервный смешок.

– Как она?

– Ужасающе компетентна.

– А Адрик? Леони?

– Теперь, когда они стали святыми, путь в шпионы для них закрыт, но Адрик командует отрядом шквальных, а Леони работает с Давидом Костюком и его фабрикаторами. Они внесли существенный вклад в работу над антидотом к юрда-парему.

– Так, значит, – сказала Нина, – они оба сейчас в Малом дворце.

Легкая улыбка тронула губы хранительницы.

– Я слышала, они частенько проводят время вместе. Но я здесь не для того, чтобы обменяться сплетнями или утешить тебя. У короля есть задание.

Нина оживилась. Она нарушила прямой приказ Адрика, отправившись в Ледовый Двор, чтобы найти себе место, откуда она сможет помочь гришам и Равке. Она старалась как могла, устраивая свои фальшивые чудеса; она подслушивала и использовала все имеющиеся в ее арсенале уловки, чтобы собрать побольше сведений и передать зашифрованным посланием все, что ей удавалось наскрести, о передвижении войск или разработке оружия. Но то, что Брум раскрыл места, с которых Фьерда намеревалась начать свое вторжение, было простой удачей, а не серьезным шпионажем.

– Слушай внимательно, – продолжила хранительница. – Времени у нас немного.

– Она хочет, чтобы ты сделала что? – прошептала Ханна, распахнув глаза цвета меди, стоило им вернуться в комнаты, а Нине рассказать ей о своем задании. – И кому я только что исповедалась?

– Шпионке-гришу. О чем ты ей рассказала?

– Сочинила что-то об излишней любви к сладкому и ругательствах в священные дни Джеля.

Нина рассмеялась.

– Идеально.

– Вовсе нет, – возразила Ханна, поморщившись. – Что, если бы я рассказала ей что-то личное о… чем-угодно?

– Например?

– Так, ничего, – ответила Ханна, покраснев. – Так что она хочет, чтобы ты сделала?

Распоряжения хранительницы были просты и понятны, но Нина даже представления не имела, как подступиться к их выполнению.

– Выяснить, где хранятся письма от Татьяны Ланцовой.

– Эта часть не так уж и плоха.

– И подобраться поближе к фальшивому Ланцову, – продолжила Нина. – Выяснить, кто он на самом деле, и, если получится, дискредитировать его.

Ханна прикусила губу. Они устроились на ее кровати с горячим чаем и тарелкой печенья.

– А не могли бы мы просто… ну, не могла бы ты просто устранить его?

Нина рассмеялась.

– Полегче. Это я здесь безжалостная убийца, а ты – голос разума, не забыла?

– Полагаю, мои слова в высшей степени разумны. Король Равки на самом деле бастард?

– Я не знаю, – медленно, словно раздумывая, призналась Нина. – Но, если фьерданцы это докажут, я сомневаюсь, что ему удастся удержать трон. В тяжелые времена люди, как правило, сильнее тяготеют к традициям и суевериям. – Гришей королевская кровь волновала меньше, но даже Нину с детства растили с мыслью о том, что Ланцовы избраны свыше, чтобы управлять Равкой.

– А Вадик Демидов? – спросила Ханна. – Самозванец?

– Его смерть не вернет Николаю статус законнорожденного. А вот если мальчишку выставить лжецом, это заставит сомневаться во всей ситуации, да и во всех словах фьерданского правительства. Вот только… как, предположительно, мы должны это сделать?

Брум весьма тесно общался с королевской семьей Фьерды и, вероятно, с Демидовым, но Нина и Ханна видели их лишь издали. Брумы время от времени ужинали с высшими армейскими чинами и военными министрами, и Ильва иногда отправлялась играть в карты с аристократками из дворца. Но всему этому было весьма далеко до встреч с нужными людьми, у которых можно было выудить сведения о фальшивом Ланцове.

Ханна встала и медленно прошлась по комнате. Нине нравилось, какой Ханна становилась, когда они оставались наедине. Рядом с родителями в ней чувствовалось напряжение, неуверенность, словно она по нескольку раз обдумывала каждое слово, каждый жест. Но стоило им остаться вдвоем за закрытой дверью, и Ханна становилась той самой девушкой, которую Нина когда-то встретила в лесах, с легкой, уверенной походкой и прямыми, словно сбросившими с себя груз плечами. Теперь ровные белые зубки Ханны терзали нижнюю губу, и Нина поймала себя на том, что рассматривает ее, как произведение искусства.

Ханна, похоже, пришла к какому-то решению. Она стремительно направилась к двери и открыла ее.

– Что ты задумала? – спросила Нина.

– У меня есть идея.

– Это я поняла, но…

– Мама? – крикнула Ханна вглубь коридора.

Ильва появилась мгновением позже. Она уже расплела косы, и ее волосы спускались на спину густой рыжевато-каштановой волной, но было видно, что она еще не ложилась, возможно, обсуждая с мужем визит хранительницы.

– В чем дело, Ханна? Почему ты еще не спишь?

Ханна пригласила мать войти, и Ильва присела на край кровати.

– Визит матери-хранительницы заставил меня задуматься.

Брови Нины удивленно приподнялись. Ох, да неужели?

– Я хочу участвовать в Йерянике.

– Что? – воскликнули Ильва и Нина в один голос.

Йеряник означал «сердцевину» и совпадал с зимним праздником Винеткаллой, который только что начался. Название было связано со священным ясенем Джеля. Само событие брало начало из традиции представлять молодых девушек ко двору с тем, чтобы они могли найти себе подходящую партию. Идея с участием Ханны была просто великолепной. Таким образом они обе сразу оказывались втянуты в шестинедельный водоворот различных событий при дворе, а это давало потенциальную возможность встретить тех самых людей, которые помогут подобраться к Вадику Демидову. Но Нина думала… Она сама не знала, о чем думала… Мысль о том, что за Ханной будет ухаживать толпа знатных фьерданцев, вызывала у нее желание что-нибудь пнуть.

– Ханна, – осторожно начала Ильва. – К этому вопросу нельзя подходить так легкомысленно. Предполагается, что ты выйдешь замуж по окончании Сердцевины. Ты никогда прежде не изъявляла такого желания. Почему именно сейчас?

– Мне пора задуматься о своем будущем. Визит матери-хранительницы… Он напомнил мне о том, какой дикой я была. Я хочу доказать вам с отцом, что все это осталось в прошлом.

– Тебе не нужно ничего доказывать нам, Ханна.

– Я думала, тебе хотелось, чтобы я присоединилась ко двору? Чтобы нашла мужа?

Ильва замялась.

– Пожалуйста, не делай этого, чтобы порадовать нас. Я не могу вынести мысли о том, что ты будешь несчастлива.

Ханна села рядом с матерью.

– А какие варианты у меня еще есть, мама? Я не вернусь в монастырь.

– Я отложила немного денег. Ты могла бы отправиться на север, к хедьютам. У нас там есть родственники. Я знаю, что ты не сможешь быть счастлива, если окажешься запертой в Ледовом Дворе.

– Папа тебе этого никогда не простит, а я не хочу знать, что тебя наказывают из-за меня. – Ханна сделала глубокий вдох. – Я хочу этого. Я хочу жить жизнью, в которой каждому из нас найдется место.

– Я тоже этого хочу, – сказала Ильва. Ее голос упал до шепота, и она обняла дочь.

– Отлично, – подытожила Ханна. – Тогда все решено.

Нина все еще не знала, что и думать.

– Ханна, – начала она, едва Ильва ушла, – участие в ритуале Сердцевины накладывает обязательства. Если кто-то тебе сделает достойное предложение, тебя заставят его принять.

– А кто сказал, что я получу хоть одно достойное предложение? – возразила Ханна, поерзав под одеялом.

Предложение должно быть сделано мужчиной равного с ней положения, способным достойно обеспечить Ханну и получившим одобрение ее отца.

– А что, если получишь? – спросила Нина.

Ханна не хотела такой жизни. А может, это Нине казалось, что она не хочет. Может, это Нине не хотелось такой жизни для нее.

– Я точно не знаю, – ответила Ханна. – Но если мы собираемся помочь твоему королю и остановить войну, это единственный подходящий способ.


Подготовка началась следующим же утром с череды занятий и примерок. Нина все еще не была уверена, что это правильный выбор, но, если быть до конца откровенной с самой собой, вся эта суматоха вокруг подготовки к Сердцевине оказалась возмутительно, ужасающе… забавной. Ее огорчало, насколько легко получилось с головой уйти в выбор новых нарядов и туфель для Ханны, погрузиться в уроки танцев и обсуждение тех, с кем им доведется встретиться на Представлении Дев, первом событии Йеряника, где все многообещающие молодые леди будут представлены королевской семье.

Какая-то часть Нины отчаянно скучала по всему этому легкомыслию. В последние два года в ее жизни было слишком много печали – борьба с зависимостью, потеря Матиаса, длинные, одинокие месяцы в Равке, где она пыталась справиться со своим горем, а затем жизнь среди врагов, в постоянном страхе. Иногда она задумывалась, не совершила ли ошибку, покинув своих друзей в Кеттердаме. Она скучала по спокойствию Инеж, по уверенности, что ей можно рассказать все что угодно, без страха осуждения. Она скучала по весельчаку Джесперу и по милашке Уайлену. Она успела соскучиться даже по безжалостности Каза. Святые, каким облегчением было бы свалить весь этот хаос на чертова подонка из Бочки. Он бы разузнал все о происхождении Вадика Демидова, ограбил фьерданскую сокровищницу и занял бы трон раньше, чем она успела накрутить дурацкие косы на голове. Но, если хорошо подумать, возможно, лучше бы Казу здесь не появляться.

– Ты наслаждаешься всем этим, правда? – спросила Ханна, сидевшая за их общим туалетным столиком, пока Нина наносила сладкое миндальное масло, чтобы завить короткие волосы подруги блестящими золотистыми, рыжими, каштановыми локонами. Цвет, который она никогда не могла определить.

– А если и так?

– Наверное, я завидую. Мне бы тоже хотелось.

Нина попыталась поймать ее взгляд в зеркале, но Ханна не поднимала глаз от целого батальона притирок, лосьонов и пудрениц на столике.

– Это была твоя идея, помнишь?

– Да, но я забыла, как сильно все это ненавижу.

– Что тут ненавидеть? – удивилась Нина. – Шелк, бархат, драгоценности.

– Тебе легко говорить. А я чувствую себя еще более неправильной, чем обычно.

Нина не могла поверить в то, что услышала. Она вытерла руки от масла, а затем присела на скамью.

– Ты больше не неловкая маленькая девочка, Ханна. Почему ты не видишь, какой великолепной девушкой ты стала?

Ханна взяла в руки одну из маленьких баночек с блеском.

– Ты не понимаешь.

– Не понимаю. – Нина забрала баночку из ее пальцев и развернула Ханну к себе. – Закрой глаза. – Ханна послушалась, и Нина нанесла крем сначала ей на веки, а потом и на скулы. Он придавал коже легкий перламутровый блеск, отчего казалось, что Ханна облита солнечным светом.

– Знаешь, когда я единственный раз почувствовала себя красивой? – спросила Ханна, по-прежнему не открывая глаз.

– Когда?

– Когда перекроила себя, чтобы стать похожей на солдата. Когда мы обрезали мои волосы.

Нина сменила блеск на баночку с розовым бальзамом.

– Но ты не выглядела как ты.

Глаза Ханны распахнулись.

– Нет, выглядела. Первый раз. Единственный раз.

Нина макнула большой палец в бальзам и нанесла его на нижнюю губу Ханны, плавными движениями распределяя по нежному рту.

– Знаешь, я ведь могу отрастить волосы, – призналась Ханна и провела рукой по одной стороне головы. Рыжевато-каштановый локон скользнул по уху девушки.

Нина уставилась на него.

– Ты – сильная портниха, Ханна.

– Я тренировалась. – Она вытащила из выдвижного ящичка маленькие ножницы и отрезала локон. – Но мне нравится, какие они сейчас.

– Тогда оставь все как есть. – Нина забрала ножницы у Ханны, скользнув пальцем по ее костяшкам. – В брюках, в платьях, с обрезанными волосами или с косами до пояса, ты никогда не сможешь стать некрасивой.

– Ты правда так считаешь?

– Правда.

– Я никогда не видела твоего настоящего лица, – сказала Ханна, вглядываясь в Нинины черты. – Ты скучаешь по нему?

Нина не была уверена, что ей ответить. Долгое время она вздрагивала каждый раз, видя себя в зеркале, замечая бледно-голубые глаза, шелковистый водопад прямых светлых волос. Но чем дольше она изображала Милу, тем легче ей это давалось, так, что иногда ее это даже пугало. Кем я буду, когда вернусь в Равку? Кто я сейчас?

– Я начинаю забывать, как выглядела, – сказала она. – Но можешь поверить, я была великолепна.

Ханна взяла ее за руку.

– Ты такая и есть.

Дверь распахнулась, и влетела Ильва в сопровождении горничных, заваленных платьями.

Ханна и Нина вскочили со скамьи, глядя, как горничные сваливают груды шелка и кружева на кровать.

– О, Мила, ты творишь чудеса! – воскликнула Ильва, увидев сияющие щеки Ханны. – Она похожа на принцессу.

Ханна улыбнулась, но Нина заметила, как сжались ее кулаки. Во что же мы себя втянули? Праздник Сердцевины мог принести им все, чего они хотели, – доступ к Вадику Демидову, шанс обнаружить любовные письма королевы Татьяны. Но то, что на первый взгляд казалось прямой дорогой, теперь все сильнее напоминало лабиринт. Нина подняла янтарный завиток, который Ханна уронила на столик, и сунула его в свой карман. «Что бы ни случилось, я найду выход, – поклялась она. – Для нас обеих».


Представление Дев проходило в главной бальной зале дворца, расположенной совсем недалеко от их апартаментов на Белом острове. Нина уже бывала здесь, правда, в другой личине, под видом девушки из пресловутого «Зверинца». Дело было во время Рингкаллы, шумной вечеринки, полной всевозможных увеселений. Сегодняшнее мероприятие было намного более сдержанным. Знатные семьи заняли все альковы[3]. Длинный светло-серый ковер протянулся через всю залу к гигантскому фонтану в форме двух танцующих волков, а затем взбегал на помост, где разместилась королевская семья. Собравшиеся там Гримьеры походили на коллекцию прекрасных кукол – все светловолосые, голубоглазые и изящные. Они любили заявлять о наличии хедьютской крови, и свидетельством тому могли служить смуглая теплота кожи короля и густые кудри младшего принца. Мальчик дергал мать за изящную руку, а она смеялась над его проделками. Он имел здоровый и цветущий вид. О наследном принце сказать того же было нельзя. Принц Расмус, долговязый и болезненный, казался почти зеленым на фоне алебастрового трона, на котором сидел подле отца.

Из высокого островерхого окна Нина видела окружавший Белый остров блестящий ров, покрытый тонкой корочкой льда. Сам ров опоясывал круг зданий – посольский сектор, тюремный сектор и сектор дрюскелей, – все защищенные предположительно неприступной стеной Ледового Двора. Говорили, что столица строилась в виде колец священного ясеня Джеля, но Нина предпочитала смотреть на нее глазами Каза: как на круги мишени.

Девушки, участвующие в Сердцевине, собрались со своими родителями в задней части залы.

– Они все на меня глазеют, – заявила Ханна. – Я слишком стара для всего этого.

– Нет, ничего подобного, – возразила Нина. Сказать по правде, большинство девушек действительно казались на пару лет моложе и совершенно точно все они были ниже.

– Я похожа на великаншу.

– Ты похожа на королеву-воительницу Джамелию, спустившуюся со льдов. А все эти девочки с их жеманными улыбками и блондинистыми кудряшками похожи на недопеченный пудинг.

Ильва рассмеялась.

– Мила, какие недобрые слова.

– Вы правы, – согласилась Нина, а затем едва слышно продолжила: – Зато точные.

– Ханна? – Миловидная девушка в бледно-розовом платье, с огромными бриллиантами, подошла к ним. – Не знаю, помнишь ли ты меня. Я была в монастыре два года назад.

– Брина! Конечно, я помню, но я думала… Что ты здесь делаешь?

– Пытаюсь найти мужа. Я путешествовала со своей семьей с тех пор, как покинула монастырь, поэтому чуть опоздала со всем этим.

Ильва улыбнулась.

– Тогда вы можете быть опоздавшими вместе. Сейчас мы вас оставим, но будем ждать после церемонии.

Нина подмигнула Ханне, а затем они с Ильвой присоединились к Бруму, который беседовал с каким-то генералом и пожилым дрюскелем по имени Редвин, который учился с Брумом в молодости. Это был злобный сухарь без чувства юмора, и его попытки изображать горькое смирение бесконечно веселили Нину. Она наслаждалась, ведя себя при нем как можно более нелепо.

– Разве все это не великолепно, Редвин? – воскликнула она восторженно.

– Если вы так считаете.

– Разве они все не прелестны?

– Я не заметил.

Было похоже, что он с радостью кинулся бы с обрыва, лишь бы не проводить с ней лишней минуты. Девушкам следует развлекаться при любой возможности.

Брум передал Нине бокал с тошнотворно сладким пуншем. Если его и беспокоило поражение фьерданцев под Нежками и Уленском, он умело это скрывал. «Было бы здорово пристрелить лису на первой же охоте, – заявил он, вернувшись с фронта. – Но зато теперь мы знаем, на что способны равкианские войска. В следующий раз они не успеют подготовиться».

Нина тогда лишь улыбнулась, кивнула и подумала про себя: «Посмотрим».

– Трудно, наверное, наблюдать, как другие женщины разгуливают в шелках и купаются во внимании? – спросил Брум низким, напрягающе-интимным тоном.

– Нет, если речь о Ханне. – Прозвучало немного резко, и она почувствовала, как напрягся стоящий рядом Брум. Нина прикусила язык. Иногда покорность давалась ей труднее, чем обычно. – Она – добрая душа и заслуживает всех радостей и удовольствий. К тому же, вся эта роскошь не предназначена таким, как я.

Брум расслабился.

– Ты к себе несправедлива. Ты была бы очень хороша в шелке цвета слоновой кости.

Нина пожалела, что не может покраснеть по команде. Ей пришлось ограничиться робким смешком и потупленным взглядом.

– Дворцовая мода намного больше подходит фигуре Ханны.

Нина ожидала, что Брум отмахнется от разговоров о моде, но вместо этого сальный блеск в его глазах сменился расчетливым выражением.

– Ты не ошибаешься. Ханна расцвела под твоей опекой. Я и не думал, что она может составить приличную партию, но ты все изменила.

У Нины внутри все сжалось. Возможно, она действительно ревновала. При мысли о Ханне, просватанной за какого-нибудь знатного отпрыска или военного, у нее желудок узлом завязывался. Но что, если Ханна сможет быть здесь счастлива? Счастлива рядом с семьей, рядом с любящим мужем? Что, если она наконец-то получит одобрение, которого так жаждала? Кроме того, вряд ли у них с Ниной может быть какое-то общее будущее, раз уж Нина собирается всеми правдами и неправдами прикончить ее отца.

– У тебя такое свирепое лицо, – заметил Брум, усмехаясь. – Куда унесли тебя твои мысли?

К твоему непрерывному унижению и скорой смерти.

– Надеюсь, она найдет кого-нибудь достойного ее. Я желаю Ханне только лучшего.

– Как и мы. И нам, пожалуй, следует заказать пару новых платьев и для тебя.

– О, нет, не нужно!

– Я так хочу. Станешь со мной спорить?

«Я бы столкнула тебя в море и сплясала джигу, пока ты тонешь». Но Нина подняла на него глаза, широко распахнутые и блестящие глаза молодой женщины, польщенной вниманием, которое ей оказывает великий человек.

– Никогда, – выдохнула она.

Глаза Брума неспешно прогулялись по ее лицу, шее и опустились ниже.

– Возможно, мода и отдает предпочтение стройным, но мужчин мало заботит мода.

Нине захотелось немедленно вылезти прочь из этого тела, но она уже знала правила игры. Брума не интересовала красота или желанность. Его волновала только власть. Мысль о том, что она – его жертва, замершая под его взглядом, как замирает безобидный зверек под лапой волка, приводила его в возбуждение. Ему доставляло удовольствие предлагать Миле подарки, которые она не могла себе позволить воображать ее благодарность.

Так почему бы не позволить ему это? Все что угодно, чтобы добыть сведения о Вадике Демидове, помочь гришам, освободить свою страну. Расплата не за горами. Она не собиралась прощать Бруму его преступления, особенно учитывая, что он стремился совершать новые. Какими бы ни были ее чувства к Ханне, она намеревалась увидеть Брума мертвым и сомневалась, что Ханна сможет простить ей это. Пропасть была слишком велика. У шуханцев было выражение, которое ей всегда нравилось: Yuyeh sesh. Презирай свое сердце. Она будет делать то, что должна.

– Вы слишком добры ко мне, – льстиво сказала она. – Я этого не заслуживаю.

– Позволь мне самому судить об этом.

– Начинается! – радостно воскликнула Ильва, совершенно не подозревая об авансах, которые ее муж раздает в каком-то ярде от нее. Но так ли это? Может быть, она просто радуется, что Брум обратил своем внимание в другую сторону. А может быть, она так долго смотрела на поступки мужа сквозь пальцы, что это давно стало привычкой.

Нину ее вмешательство обрадовало. Благодаря этому у нее появился шанс рассмотреть толпу в бальной зале, пока девушки, одна за другой, подходили к фонтану в центре, где их встречал наследный принц. Принц Расмус был среднего для фьерданца роста, с золотыми длинными волосами, но его худоба, вместе с угловатым, остроскулым лицом, производили жутковатое впечатление. Ему лишь недавно исполнилось восемнадцать, но хрупкое телосложение и неуверенность движений делали его похожим на подростка, на молодой саженец, еще не привыкший к тяжести своих ветвей.

– Принц болен? – тихо спросила Нина.

– С первого дня своей жизни, – с отвращением процедил Брум.

Редвин покачал седеющей головой.

– Гримьеры – род воинов. И лишь Джелю известно, как они породили такого слабака.

– Не говорите так, Редвин, – попросила Ильва. – Он перенес ужасную болезнь, будучи совсем ребенком. То, что он выжил, – настоящее чудо.

На лице Брума застыло непреклонное выражение.

– Было бы большим милосердием дать ему умереть.

– Вы пошли бы за этим мальчишкой в бой? – спросил Редвин.

– Нам, возможно, придется, – ответил Брум. – Когда старый король упокоится с миром.

Но от Нины не укрылся взгляд, которым он обменялся со своим боевым товарищем. Мог ли Брум подумывать о заговоре против принца?

Пытаясь скрыть свой интерес, Нина обратила все внимание на процессию девушек. Когда каждая из них достигала фонтана, она опускалась в реверансе перед королевской семьей, взиравшей на всех с высоты помоста, а затем еще одним реверансом приветствовала принца. Принц Расмус брал оловянный кубок с подноса в руках у слуги, окунал его в фонтан и протягивал девушке, которая делала большой глоток воды Джеля, прежде чем вернуть кубок, снова приседала в реверансе, а затем возвращалась назад тем же путем, каким пришла, – тщательнейшим образом следя, чтобы не повернуться спиной к семейству Гримьер, – и там уже ее встречали семья и друзья.

Этот странный маленький ритуал должен был означать, что Джель благословил начинающийся сезон балов и празднеств. Но монотонное шествие лишь частично привлекало внимание Нины. Все остальное было отдано толпе. Ей не потребовалось много времени, чтобы найти того, кто, по ее мнению, мог оказаться Вадиком Демидовым. Он стоял рядом с помостом, среди избранных, и Нина с гневным потрясением разглядела на нем голубую с золотом перевязь, украшенную равкианским двуглавым орлом. Маленький Ланцов. Он был невероятно похож на портреты, виденные ей в залах Большого дворца. Может, даже чересчур похож. Неужели они нашли гриша-портного, чтобы сделать мальчишку похожим на отца Николая? И если дело в этом, тогда кто же он на самом деле? Нина собиралась подобраться к нему как можно ближе, чтобы выяснить это.

Ее взгляд скользнул дальше и столкнулся с другим. Глаза, смотревшие на нее в упор, были настолько темными, что казались двумя черными провалами. По телу Нины пробежала дрожь. Она заставила себя проигнорировать пронизывающий взгляд Апрата, сосредоточиться на разглядывании толпы, словно самый обычный любопытствующий. Но ей казалось, будто сердце сжала холодная рука. Она знала, что священник находится при фьерданском дворе, что он заключил союз, чтобы поддержать Вадика Демидова, но почему-то оказалась не готова встретить его здесь. «Ему никоим образом не удастся узнать тебя», – убеждала она себя. И все же взгляд, прожигавший ее, казался всезнающим. Оставалось лишь надеяться, что такое пристальное внимание связано с ее отношением к семейству Брумов.

Тонкие пальцы Ильвы впились в Нинину руку.

– Наша очередь! – шепнула она взволнованно. Ханне следующей предстоял путь по проходу. – Ее платье идеально.

Оно было именно таким – чудесный наряд с высоким воротом, расшитый медными бусинами и длинными нитями розоватого речного жемчуга, идеально подошедший к цвету кожи и волос Ханны. Ее остриженная голова производила шокирующее впечатление, но ее было решено не прятать под шарфом или головным убором. В сочетании с роскошным платьем и аскетичной красотой черт лица Ханны эффект получился сногсшибательным. Она походила на статую, отлитую из жидкого металла.

В ожидании возвращения предыдущей девушки Ханна принялась оглядывать залу, явно с трудом сдерживая панику. Нина не была уверена, что Ханна сможет ее разглядеть в такой толпе, но сосредоточилась на том, чтобы мысленно отправить подруге каждую частичку своей силы.

Легчайшая улыбка скользнула по полным губам Ханны, и она поплыла вперед.

Ulfleden, – произнесла Ильва. – Ты знаешь, что это означает?

– Это хедьютский? – спросила Нина. Она никогда не изучала этот диалект.

Ильва кивнула.

– Это значит «волчья кровь». Среди хедьютов это комплимент, а здесь скорее наоборот. Когда ребенок растет необычным или странно себя ведет, обычно говорят «его место с волками». Это вежливый способ дать понять, что он не вписывается.

Нина сомневалась, что это можно было назвать вежливостью, но выражение очень подходило Ханне, которой всегда было лучше под вольным небом.

– Но теперь Ханна нашла свое место здесь, – с гордостью заметил Брум, следя за тем, как изящно шагает дочь по серому ковру.

Когда она дошла до фонтана, принц Расмус протянул ей оловянный кубок и улыбнулся. Ханна приняла его, сделала глоток. Принц закашлялся, прикрыв лицо рукавом, – и не смог остановиться.

Королева подскочила с трона, немедленно принявшись звать на помощь.

Принц пошатнулся. К нему кинулась охрана. На губах королевского отпрыска была кровь; брызги ее осели на бусинах платья Ханны. Она подхватила его, и ее колени подогнулись, после чего они вместе осели на пол.

Загрузка...