Приключение петиметра

III

Когда Иванъ Парамоновичъ проснулся, уже звонили къ обѣднѣ и праздничный гулъ стоялъ въ чистомъ, морозномъ воздухѣ. Утро новаго года было ясно, солнце такъ и горѣло, искрясь и сверкая на разрисованныхъ морозомъ стеклахъ оконъ. Иванъ Парамоновичъ приподнялъ голову съ пуховыхъ подушекъ своей громадной, будто даже и не для людей сдѣланной кровати, занимавшей чуть-что не полкомнаты, дико оглядѣлся и остановилъ взглядъ на стѣнныхъ часахъ, стрѣлки которыхъ показывали пять минутъ десятаго.

«Ахти мнѣ — вотъ заспался!.. Грѣхъ-то какой!» — прошепталъ онъ, осѣняя себя крестнымъ знаменіемъ.

Голова его была тяжела, во рту чувствовалась горечь и сухость. Онъ свѣсилъ ноги съ перины и сталъ припоминать, сначала смутно, а потомъ все яснѣй и яснѣй, обстоятельства и подробности вчерашняго вечера. Наконецъ, онъ вспомнилъ все — и ударилъ себя рукой по лбу.

«Что жъ это я, безпутный, надѣлалъ?!. Петиметръ… вѣдь, это не въ сонномъ видѣніи — наяву было… съ пьяныхъ глазъ я того петиметра сцапалъ, въ домъ приводовъ и въ чуланъ заперъ… Вѣдь, онъ, поди, и по сіе время тамъ… можетъ, со страху Богу душу отдалъ. И кто онъ таковъ?.. Теперь въ отвѣтѣ буду… засудятъ… въ Сибирь… на каторгу… Господи, не попусти!.. А можетъ, все сіе мнѣ только померещилось?..»

Съ этой слабой надеждой захватилъ онъ свою одежду и отыскалъ въ карманѣ ключъ. Сомнѣній не оставалось — петиметръ въ чуланѣ.

Наскоро одѣвшись, Иванъ Парамоновичъ вышелъ изъ спальни, быстро соображая планъ дѣйствій. Но не успѣлъ онъ принять какого-либо рѣшенія, какъ столкнулся съ Ефимычемъ, мозглявымъ старикашкой, самымъ своимъ довѣреннымъ приказчикомъ, жившимъ у него въ домѣ. Надо сказать, что Иванъ Парамоновичъ вотъ ужъ лѣтъ десять какъ вдовѣлъ и была у него единственная дочь, хорошенькая Маша. Послѣ смерти жены онъ взялъ къ себѣ въ домъ свою сестру, старую дѣвицу, весьма разумную и во всякомъ дѣлѣ искусную. На рукахъ этой старушки выросла и воспиталась Маша. Тетка пріучила дѣвочку ко всевозможнымъ рукодѣльямъ, соленьямъ и вареньямъ, обучила ее грамотѣ и письму, а когда, около года тому назадъ, Машѣ минулъ шестнадцатый годъ, старушка, будто исполнивъ задачу своей жизни, взяла да и померла. Съ тѣхъ поръ всѣ ея обязанности по дому раздѣлили между собою Ефимычъ и Маша. Маша отличалась не одной красотою, но и разумностью, и добрыми, нравомъ. Отца она любила; только всегда робѣла передъ нимъ и не могла слышатъ его криковъ; когда же онъ, въ рѣдкихъ случаяхъ, возвращался домой нетрезвый, она тряслась со страху и пряталась отъ него куда попало, пока онъ не проспится. Держалъ онъ ее въ большой строгости, рѣдко выпускалъ изъ дому, всячески оберегалъ отъ разныхъ петиметровъ и амурниковь. Жизнь была Машѣ не больно веселая — иной разъ, съ тоски да скуки, по часамъ она слезами заливалась. Знала она, какъ и всѣ въ Москвѣ знали, про богатство отцовское, да что проку слыть милліонщицей, когда приходится жить въ скучномъ, всегда запертомъ домѣ, вдали отъ всего, что радуетъ и веселитъ дѣвичье сердце…

Ну, такъ вотъ, столкнулся Иванъ Парамоновичъ съ Ефимычемъ и сразу увидѣлъ, что на Ефимычѣ лица нѣту.

— Еще что? — растерянно произнесъ Планъ Парамоновичъ.

— Да ужъ и не знаю, батюшка, какъ сказать твоей милости… такое дѣло… — запинаясь и трясясь началъ Ефимычъ.

— Что? что? Говори!..

— Марья-то Ивановна, нѣтъ ее… весь вечеръ дома была, ворота на запорѣ… сторожа… никакъ не могла выйти… нынче вотъ съ утра и нѣтъ ее… какъ иголка пропала… И постели не примята… не повѣрилъ Малашкѣ — самъ ходилъ смотрѣть… не примята постеля, не ложилась Марья Ивановна…

— Что ты?! что ты!.. Врете вы всѣ… Какъ такое быть можетъ! Куда ей пропасть? — гаркнулъ Иванъ Парамоновичъ, даже хорошенько и не понимая, а вѣрнѣе — стараясь не понимать того, что ему возвѣстилъ Ефимычъ.

Дочь убѣжала изъ дому! Съ такимъ горемъ, съ такимъ срамомъ онъ бы и не справился. Но быть того не можетъ, не должно быть — и нѣтъ. Врутъ… пустое… дочь… А тамъ петиметръ запертъ! Блѣдный, на себя не похожій, совсѣмъ ошеломленный, кинулся Иванъ Парамоновичъ во вчерашнюю горницу, подбѣжалъ къ дверцѣ чулана, дрожавшей рукой вложилъ ключъ, отворилъ дверцу, заглянулъ въ чуланъ — и отступилъ, но вѣря глазамъ своимъ.

Изъ чулана вышли: сначала нарядный петиметръ въ бѣломъ парикѣ съ косицей, а за нимъ — а за нимъ… Маша.