Приключения Джека Баллистера. Отто Серебряная Рука

Предисловие

Одной из наиболее серьезных проблем, с которыми сталкивались плантации Вирджинии в ранние колониальные времена, была необходимость иметь достаточное количество рабочих рук для обработки почвы и выращивания табака, предназначавшегося для английского рынка.

Некоторые плантаторы в Вирджинии владели тысячами акров богатейшей в мире земли, пригодной для выращивания табака – огромными участками девственной территории, где бесценный суглинок был открыт дождю, воздуху и теплому небу; щедро плодородный суглинок, только и ждущий обработки, чтобы превратиться в огромные табачные состояния для блестящих владельцев. Все, что требовалось, – это человеческий труд, чтобы копать землю, сажать, рыхлить, выращивать и готовить табак для продажи, ведь не было и сотой доли необходимых рабочих рук, чтобы возделать ожидающую почву, готовую в любое время принести тысячи бочек табака, и вопрос заключался в том, где и как можно было получить рабочую силу.

Самым простым и быстрым решением вопроса, по-видимому, был ввоз рабов-негров из Африки.

Введение рабского труда началось с первых дней существования этих провинций. Сотни кораблей перевозили через океан африканских негров, которых отправляли копать и рыхлить землю на табачных полях, а работорговля между западным побережьем Африки и Северной и Южной Америкой стала регулярной.

Но оказалось, что привезенные африканские рабы годились только для выполнения самой простой и грубой работы. Это были бедные, невежественные дикари. И пока их не отправили на плантации, они ничего не знали о труде, которым занималось цивилизованное человечество. Когда им велели копать землю, они копали, но трудились, не понимая, зачем и почему. Они делали только то, что им приказывали хозяева или надсмотрщики, и больше ничего. Кроме этого, их можно было научить очень немногому или вовсе ничему, потому что те дикари не только напоминали детей, неспособных что-либо освоить, но в большинстве случаев даже не умели произнести ни слова на языке своих хозяев и не могли понять, чего от них хотят. Они годились лишь для того, чтобы трудиться так, как могло бы трудиться бессловесное животное, а не так, как могли работать белые люди.

Таким образом, на плантациях Вирджинии все еще не было того осмысленного труда, который могли применить при обработке почвы только белые люди, труда, когда работник понимал, что нужно копать землю или делать что-то другое, если это требуется. Поэтому использовались все средства, чтобы доставить на плантации Вирджинии мужчин и женщин из Англии.

Во второй половине семнадцатого века в колонии начали прибывать те иммигранты, которые впоследствии превратили нашу великую страну в то, чем она стала сейчас. Но из этого потока иммигрантов самые лучшие и самые умные не поехали в Вирджинию или другие южные области. Они обосновались в Новой Англии или Пенсильвании, а не в южных областях. Там, на Севере, любой человек мог построить себе ферму, расчистив для нее место среди густых зарослей. В Вирджинии почти вся земля принадлежала крупным табачным плантаторам. Поэтому в прежние времена только самых бедных и невзыскательных из этих белых мужчин и женщин можно было заставить отправиться туда, поэтому на Юге на них был гораздо больший спрос, чем на Севере.

Определенный класс иммигрантов того времени назывался искупителями, или слугами искупления, потому что они должны были своим трудом возместить стоимость переезда через океан – из Англии в Америку. По прибытии в Новый Свет они продавались на несколько лет – семь, восемь, девять, десять, в зависимости от обстоятельств, – и деньги, полученные от такой продажи, выплачивались капитану корабля или торговцу, который перевозил их из Старого Света в Новый. Таким образом, они погашали долг и, следовательно, возвращали себе доброе имя.

Те, кто прибывал таким образом из Англии, как правило, были самыми бедными и жалкими ее жителями – нищими, изгоями, преступниками – несчастными, готовыми на все, чтобы вырваться из своего окружения в новую жизнь, где, как они надеялись, их ждет что-то лучшее.

Тысячи таких людей были отправлены через океан на плантации в Вирджинии и на другие плантации, где, какими бы бедными и несчастными они ни были, спрос на них становился все больше и больше по мере того, как невозделанная земля становилась все более и более пригодной для разработки.

С каждым годом за таких слуг платили все более высокие цены, и, наконец, перевозимые кораблем искупители (при условии, что путешествие через океан было быстрым и на борту не случалось заразных болезней) стали едва ли не самым прибыльным грузом, экспортируемым из Англии.

Когда перевозка слуг стала настолько выгодной, вербовщики, поставлявшие их торговцам или капитанам судов, зачастую, исчерпав другие средства, прибегали к похищению людей, чтобы удовлетворить спрос.

В течение первой половины прошлого века[4] тысячи мужчин, женщин и даже детей были похищены в Англии и отправлены в Америку, возможно, чтобы никогда не вернуться, а возможно даже, что о них никогда ничего больше не будет известно. В те дни словами «Вот изловит тебя похититель!» пугали детей и девушек на всех побережьях Англии.

Глава I Американский торговец

Езекия Типтон занимался торговлей более сорока лет. Он отправил в Америку сотни слуг, они были для него таким же грузом, как чай, тонкое сукно, книги или шелковые ткани.

Возможно, он не всегда добросовестно выяснял, откуда взялись некоторые из слуг, которых он перевозил. С годами он стал благоразумен и редко приобретал слугу у вербовщика, если точно знал, что вербовщик похитил этого человека. Но когда у него не было полной уверенности, он не старался разузнать побольше о том, что его не касалось. Он либо брал выставленного на продажу слугу, либо не брал, но не интересовался тем, как вербовщик заполучил этого человека или тем, хотел или не хотел человек переселиться в колонии.

Одно время ходили разговоры о трех мужчинах, которых Езекия отправил в Южную Каролину. Голландский капитан привез их в гавань на своем люггере. Он сказал, что мужчины хотели эмигрировать, и Езекия, корабль которого должен был отплыть в Чарльстон, выразил готовность заплатить за них капитану, если тот не запросит слишком много. Двое из мужчин были одурманены выпивкой, а у третьего на голове была окровавленная повязка, а на теле ссадины и синяки, словно его били дубинкой. Это было явное похищение, тем не менее, Езекия заплатил голландцу за этих людей и отправил их прямо на корабль. На следующее утро Езекия посетил корабль, и, когда его уже везли к берегу, один из них, протрезвев, перегнулся через леер и сверху выкрикивал проклятия вслед старому торговцу, клянясь, что когда-нибудь обязательно вернется в Англию и убьет его.

– Думаешь, ты под защитой, – кричал он вслед удаляющейся лодке. – Погоди, пока через год не ощутишь мой нож в своей спине, слышишь? Уж тогда ты не будешь чувствовать себя в безопасности.

Гребцы ухмылялись и подмигивали друг другу. Старый Езекия неподвижно сидел на корме, не обращая внимания на угрозы и проклятия, которые продолжались до тех пор, пока капитан корабля не сбил кричавшего с ног, и крики затихли.

Этот случай вызвал, как уже было сказано, много разговоров.

В 1719 году с февраля по ноябрь Езекия Типтон отправил в американские колонии или на плантации более пяти десятков слуг.

Однажды в начале марта компания из девятнадцати человек, добровольно вызвавшихся эмигрировать в Вирджинию, была доставлена из Лондона в Саутгемптон, чтобы попасть на бриг «Арундел». Их разместили в «Золотой рыбке», а утром старый торговец отправился их осмотреть. Мужчины выстроились в ряд вдоль стены постоялого двора, и старик, полузакрыв глаза, расхаживал взад и вперед перед шеренгой, вглядываясь в каждого человека, в то время как несколько новоприбывших смотрели на него с каким-то вялым интересом. Он, казалось, был не очень доволен. Их было всего девятнадцать вместо двадцати одного. Агент объяснил, что, когда он писал из Лондона, их было двадцать один, но один ночью сбежал, а другой не захотел подписывать бумаги.

– Это был, – говорил агент, – самый прекрасный юноша шестнадцати – восемнадцати лет, какого вы когда-либо видели. Но его мать, думаю, это была мать, приходит в последнюю минуту в слезах и уводит его, так сказать, у нас из-под носа.

Езекия что-то пробурчал в ответ, прохаживаясь вдоль ряда ухмыляющихся мужчин, оглядывая их. Большие узловатые пальцы старика сжимали потрескавшийся и пожелтевший набалдашник трости из слоновой кости, которой он постукивал по камням двора.

– Этот человек, – ворчливо сказал он надтреснутым голосом, тыча тростью в худощавого малого, стоящего в ряду, – этот человек – зачем ты его привез? Как ты думаешь, сколько он заработает в Вирджинии? Ручаюсь, что у меня не найдется пятнадцати гиней.

– Ну, мастер Типтон, – сказал агент, посматривая на листок бумаги, который он держал в руке, – вот тут вы сильно ошибаетесь. Может быть, этот человек стоит больше, чем любой из них. Он искусный цирюльник и лекарь, и к тому же хороший человек и знает свое дело. Только подумайте, мастер Типтон, сколько он может стоить в качестве личного слуги кого-нибудь из плантаторов Вирджинии.

Старик хмыкнул и медленно покачал худой головой из стороны в сторону.

– Я скажу вам, в чем дело, мастер Докрей, – сказал он через некоторое время, – они не идут ни в какое сравнение с теми, что были в прошлый раз, – и их всего девятнадцать, а должно было быть двадцать один.

Агент ничего не ответил, и старик некоторое время продолжал осмотр. Он больше ничего не сказал и вскоре повернулся и пошел на постоялый двор, чтобы получить бумаги. Агент последовал за ним. И на этом проверка окончилась.

И, наконец, знакомя вас со старым Езекией Типтоном, нужно сказать, что он был редким скрягой. Глядя, как он ковыляет по улице в пальто табачного цвета, вытертом на швах, кое-где аккуратно залатанном и заштопанном, можно было, пожалуй, принять его за доброго школьного учителя, стесненного в средствах, но уж никак не за одного из богатейших людей графства, каким он слыл. В Саутгемптоне о нем ходило очень много историй, многие из них, были сомнительными, но некоторые – истинными. Одна из таких историй заключалась в том, что по воскресеньям, ближе к вечеру, старик входил к себе в комнату, закрывал дверь на засов и рассыпал по полу золотые монеты, затем раздевался и купался в своем желтом богатстве, словно принимал ванну. Другая история заключалась в том, что дома у него на чердаке стояло три железных сундука, и каждый был привинчен к полу железными болтами. Один сундук был полон испанских дублонов, второй – французских луидоров, третий – английских гиней. Торговцы Саутгемптона говорили, что получить по счетам у Езекии Типтона труднее, чем у кого-либо другого.

Глава II Джек Баллистер

Джеку Баллистеру в то время было немногим больше шестнадцати, и после смерти отца он уже более двух лет жил у своего дяди Типтона.

Отец Джека был викарием Сталбриджа почти девятнадцать лет, так что Джек, пока не приехал в Саутгемптон, не видел ничего, кроме части Уилтшира, непосредственно окружавшей Сталбридж, и дома викария Сталбриджа. Другими обитателями дома викария были старая Джанет, экономка и дочь фермера, помогавшая по дому, да старый Джайлс Кобб, который время от времени приходил поработать в саду.

Надо сказать, в воспоминаниях Джека об этом саде всегда было какое-то особое очарование. Некоторые из его самых ранних воспоминаний были о том, как он играл там на солнце, в то время как старый Джайлс, сутулый и сгорбленный, склонялся над своей работой, вырывал сорняки, копал и что-то сажал на коричневых суглинистых грядках. Там была живая изгородь из тиса и два пчелиных улья, стоявших под вишневым деревом, и два-три парника, в стеклянной поверхности которых отражались облака и теплое небо над головой. В этом запутанном, цветущем пространстве всегда было множество цветов, птиц и теплого желтого солнечного света, и в последующие годы, посещая старый дом викария, Джек первым делом отправлялся в сад. Сад казался знакомым и в то же время незнакомым. Он производил впечатление запущенного и неухоженного. Птицы пели на деревьях за изгородью, но ульи с соломенными крышами исчезли. Тем не менее ему ничего не стоило представить, что старый сутулый Джайлс в рабочем халате может в любой момент войти в ворота, катя перед собой свою скрипучую тачку.

Джеку не было и четырех лет, когда умерла его мать. Ему казалось, что он помнит ее, но, возможно, ее образ, не был реальным воспоминанием, а лишь впечатлением от рассказов о ней Джанет. И все же он думал, что действительно сохранил ее образ в воспоминаниях о событиях раннего детства, – большая, нежная, темная фигура в черном с белым платком или шалью на плечах. Ему казалось, что он помнит особый аромат, который витал в складках ее платья, похожий на запах лаванды из старого сундука, где Джанет хранила постельное белье. Это воспоминание о матери, возможно, было всего лишь образом, сложившимся из рассказов о ней, но, как уже было сказано, ему казалось, что это было реальное, живое воспоминание. Не всегда можно сказать, где в этих разрозненных фрагментах воспоминаний раннего детства заканчивается фантазия и начинается память.

Джеку казалось, что та же самая фигура присутствовала в памяти о том времени, когда он, маленький мальчик, упал со ступенек и разбил подбородок. Ему казалось, что это она утешала его, напевая, пока скребла ножом хрустящую половинку яблока и кормила его мякотью. Джанет говорила, что он упал только через год после смерти матери, но ему казалось, что несчастный случай связан именно с присутствием матери, он чувствовал, что, возможно, Джанет ошибается, а его собственные воспоминания о таком незначительном событии верны.

Он часто думал о своей матери, как и всякий сирота, ощущая, как ему ее недостает, и ему казалось, что, если бы она была жива, он бы очень любил ее, а жизнь его была бы намного приятнее.

Джанет часто рассказывала о ней. По ее рассказам выходило, что его бабушка взяла в семью его мать маленькой девочкой и воспитывала вместе со своей собственной дочерью, которая теперь стала леди Арабеллой Саттон. Джанет говорила, что она была скорее компаньонкой, чем горничной. Из таких давних историй, которые дети с таким удовольствием слушают, Джек чаще всего просил Джанет рассказывать ему о большой семейной ссоре, которая произошла, когда его отец сказал остальным, что он и Энн Типтон собираются пожениться. Джанет, по мере того, как проходили годы, все больше и больше приукрашивала эту историю, воображение подсказывало ей новые детали.

– В самом деле, – могла она сказать, – вы бы видели, как он стоял перед вашей бабушкой, такой важный, скрестив руки на груди. «Баллистер, мадам, – говорит он, – может жениться, на ком захочет».

Джек не мог представить своего отца действующим лицом подобной сцены, а еще меньше поспешно скачущим в Саутгемптон, когда мать отправили домой из Грэмптон-Холла.

От людей он знал, что его отец был большим ученым. Викарий всегда был молчалив и озабочен, иногда погружен в книги, иногда что-то деловито строчил пером, по полу была разбросана куча бумаг, а парик сдвинут набок с гладкого круглого лба. Иногда он ходил взад-вперед по садовым дорожкам, сцепив руки за спиной, наклонив голову вперед и уставившись в землю. Он особенно любил ходить так, когда обдумывал план какой-нибудь новой брошюры. Джек не мог себе представить, что человек, так поглощенный своими книгами и исследованиями, мог оказаться героем любовного романа. К тому же он всегда казался Джеку очень, очень старым. Трудно было представить романтический эпизод в этой увядшей, сухой жизни.

До приезда в Сталбридж Джанет была одной из приживалок у других Баллистеров.

– Это благородные люди, – иногда говорила она, – и держат головы высоко, как сам герцог Ньюкасл. – Иногда она говорила Джеку, что, если бы его отец не настроил против себя всю свою семью, он мог бы стать епископом, как знать. – Я приехала в Сталбридж только ради твоей матери, бедняжки, – сказала она. – Но она любила меня, а я любила ее, вот я и приехала.

Джек почти не помнил то время, когда отец не учил его латыни и греческому. Одним из его первых воспоминаний было то, как его, совсем маленького мальчика, отец учил греческому алфавиту. Он почти ничего не знал, кроме двух языков, и вряд ли его отец считал, что стоит изучать что-то еще. Джек однажды нечаянно услышал, как викарий говорил старому сэру Томасу Хардингу: «Сэр, я сделаю из мальчика лучшего ученого в Англии». Эти слова запечатлелись в памяти Джека, как иногда в детстве запоминаются обрывки разговоров. Однако этому обещанию не суждено было сбыться, потому что викарий умер, когда Джеку было всего четырнадцать, и, оставшись без надзора, он в последние два года в Саутгемптоне ни разу не был в школе, не заучивал по шесть слов за урок, не прочитал ни одной страницы по-гречески или по-латыни, за исключением одного-двух раз, когда мистер Стетсон из любопытства заставил его прочитать несколько отрывков по-гречески.

Отец Джека никогда не говорил с ним ни о матери, ни о других родственниках. Его дядя Типтон приезжал из Саутгемптона незадолго до смерти отца, и это был единственный раз, когда Джек видел кого-то из своих родных.

Осенью, незадолго до того, как отец Джека умер, к дому викария подъехал посыльный верхом на лошади, в больших сапогах, в зеленой с алым ливрее, и передал пакет Джанет, которая вскоре принесла его викарию, который сидел в обшарпанном кабинете с деревянными панелями и писал посреди разбросанных кругом бумаг. Викарий сунул перо в рот и взял пакет, а Джек наблюдал, как он сломал большую красную печать и начал читать письмо, время от времени хмурясь, то ли от усилия прочесть написанные слова, то ли от смысла самих слов. Кончив читать, он отложил письмо в сторону и продолжил писать с того места, на котором его прервали. Посыльный, привезший письмо, ушел не сразу. Джек то и дело слышал звяканье его уздечки или шпор, а время от времени – звуки его насвистывания, пока он нежился на теплом солнечном свете снаружи. Затем послышался разговор – голоса Джанет и посыльного, – и вскоре в кабинет вошла экономка, чтобы сказать, что посыльный хочет знать, когда он сможет получить ответ. Викарий поднял глаза с тем озадаченным видом, который всегда появлялся у него, когда его прерывали.

– Эх! – сказал он. – Эх! Ну что тут сказать? Ответ? Какой ответ? – затем, вспомнив: – Ах, да, ответа не будет. Вы можете сказать ему, что никакого ответа не будет.

И посыльный вскоре с топотом ускакал туда, откуда приехал.

Письмо лежало там, где его оставил викарий, до следующего полудня, и Джек, движимый любопытством, сумел прочитать часть его. Оно было от его двоюродной бабушки леди Дины Уэлбек. Она писала, что очень больна, что просит викария навестить ее перед смертью, и что все должно быть прощено. Викарий не поехал, то ли потому, что больше не думал о послании, то ли потому, что не захотел возобновлять переписку со своей семьей. Письмо лежало до тех пор, пока викарий не оторвал от него длинную полоску, чтобы зажечь свечу в соседней комнате, а на следующий день исписанный лист исчез.

Через некоторое время после смерти леди Дины Уэлбек в дом викария было доставлено еще одно сообщение, длинное и объемистое. Викарий прочел его, но никак не отреагировал. Потом пришло еще одно письмо и еще одно. Последнее письмо викарий даже не открывал несколько дней. Он был очень занят работой над брошюрой, и письмо валялось на письменном столе, пока однажды утром Джанет не сунула его викарию в руку.

– Эх! – сказал он, как бы внезапно увидев мир вокруг. – Что это такое! Что это?

Он взял письмо и рассмотрел его.

– Ну, это письмо должно было быть передано мне три дня назад, – сказал он.

– Так оно и было, хозяин, – отозвалась Джанет, – но вы его не читали.

– Разве? – сказал отец Джека, а затем сломал печать и прочитал письмо. Но по-прежнему никак не отреагировал.

Без сомнения, семья викария давно бы вернула его в свое лоно, если бы он этого захотел. За прошедшие девятнадцать лет он сильно отдалился от них. За это время вся враждебность – по крайней мере, со стороны семьи – исчезла. Между викарием и его братом сэром Генри не было никакой близости, но и никакой вражды, они едва были знакомы.

Некоторые из писем были написаны сэром Генри, и после того, как они остались без ответа, баронет отправил в Сталбридж грэмптонского адвоката. Адвокат и викарий долго сидели взаперти, и когда они наконец вышли из кабинета, викарий был очень зол. Это был единственный раз, когда Джек видел его таким.

– Они могут оставить все себе! – говорил он громким голосом. – Они могут оставить все себе! Я же сказал, что ничего этого не хочу. Все, чего я хочу от них, – чтобы они оставили меня в покое, как я их оставил. Я уже сказал, что мне не нужны ни их деньги, ни что-либо из того, что им принадлежит. Они могут оставить все себе.

Джек высунулся из верхнего окна на солнечный свет, глядя вниз на их головы. Их голоса доносились до него очень отчетливо.

– Но, сэр, – сказал адвокат, – разве вы не заботитесь о благополучии собственного сына?

– Сэр, – ответил викарий все так же громко, – я полагаю, это не ваше дело. Я сам позабочусь о благополучии своего сына. Я говорю вам, любезный, что те, кто послал вас, могут оставить все деньги себе. Мне от них ничего не нужно, и мой сын ничего от них не возьмет.

– Но, сэр, – сказал адвокат, – вы забываете, что деньги были оставлены вам лично. Принимая их, вы ничего не отнимаете у своих родственников. Они не были оставлены вашему брату, это не подарок от него или от кого другого, они не принадлежат никому, кроме вас. Ваша семья даже не может получить их от вас без судебного разбирательства, и вы не можете не забрать их.

– Я могу не забирать их, – воскликнул викарий.

– Сэр, сэр! – сказал адвокат. – Прошу вас, успокойтесь, сэр. Пожалуйста, подойдите к делу разумно. Вот эти деньги…

– Не желаю больше ничего слушать, – воскликнул викарий, – только повторяю вам, что не возьму ни фартинга.

Тут адвокат вышел из себя.

– Сэр, – сказал он, – должен сказать вам, что вы самый неразумный человек, какого я когда-либо встречал.

Викарий выпрямился во весь рост.

– Сэр, – сказал он, – вы забываетесь и не помните, с кем говорите. Вы забываете, кто я, сэр. Вы можете думать обо мне все, что вам заблагорассудится, но вы не можете высказывать свое мнение обо мне. Кто вы такой, любезный, чтобы так разговаривать с Джеймсом Баллистером?

Он повернулся на каблуках и вернулся в дом, захлопнув дверь.

Джек, все еще высунувшись из окна, увидел, как незнакомец некоторое время стоял в нерешительности, затем повернулся, медленно вышел за ворота, сел на лошадь и уехал.

Зимой викарий умер, и Джек уехал жить в Саутгемптон.

Возможно, одним из самых горьких в жизни Джека Баллистера был первый вечер после приезда в свой новый дом. Его дядя велел открыть гостиную, словно желая оказать честь его приезду. Джек около часа просидел на жестком неудобном стуле, почти ничего не говоря, просто сидя при тусклом свете свечи. Старый Езекия пытался завести разговор, но беседа не клеилась. Он сидел, моргая при отблеске свечи, и словно пытался придумать, что бы еще сказать, а Джек, молчал, слишком несчастный и подавленный, чтобы говорить. Он был очень рад, когда наконец ему позволили лечь в постель и полностью отдаться роскоши горячих слез, одиночества и тоски по дому.

В ту ночь ему казалось, что он никогда больше не будет счастлив, но уже на следующее утро он обнаружил, что проснулся, чтобы по-новому взглянуть на жизнь. В свежем солнечном свете нового дня все снова казалось ярким и веселым, и, закончив свой скромный завтрак, он вышел на улицу и спустился к гавани, полный интереса к новой обстановке. Гавань и корабли, стоявшие на якоре, показались мальчику, до тех пор жившему далеко от моря, чудесными. В то утро в гавани на якоре стоял большой боевой корабль с высокой кормой, и его покатые палубы, откуда доносился отдаленный бой барабана, казалось, кипели бурлящей жизнью, время от времени освещаемой искрами солнечного света, сверкавшими на наклонных стволах мушкетов. Пока Джек стоял и смотрел, он забыл, каким одиноким чувствовал себя прошлой ночью.

Через несколько недель он полностью погрузился во все эти новые обстоятельства и слился с ними, и вскоре он обнаружил, что оглядывается на свою прежнюю жизнь в Сталбридже как на нечто навсегда ушедшее. Все, что осталось – это память о нескольких эпизодах.

Удивительно, с каким изяществом жизнь вписывается в новые обстоятельства, настолько быстро свыкаясь с ними, что вот они уже и не кажутся новыми.

После первого официального приема в затхлой душной гостиной старый Езекия, казалось, счел выполненным свой долг перед племянником. После этого Джеку разрешили ходить куда заблагорассудится и делать что пожелает. Старик разговаривал с мальчиком редко, сухо и сдержанно. Старая Дебора, экономка, время от времени посылала его с поручениями, но, за исключением таких небольших требований, у него не было никаких связей с новым домом, разве что это было место, где он мог поесть и переночевать.

Почти все свое время он проводил, слоняясь по набережной, потому что ему бесконечно нравилось находиться около больших кораблей и грубых моряков, которые рассказывали о причудливых далеких странах – о том, что побывали в Калькутте или Шанхае, на Ямайке, в Америке или Бразилии, так Джек мог бы рассказать только о том, что видел на острове Уайт. Они говорили о Карибском море или об Индийском океане, как он мог бы говорить о проливе Солент.

Он часто заводил знакомство с этими моряками, знакомство, которое становилось, можно сказать, близким за те два-три дня, что они находились в гавани.

В то время он жил праздной, бесцельной, бесполезной жизнью. Иногда, возможно, когда он выполнял какое-нибудь мелкое, пустяковое поручение старой Деборы, его внезапно охватывало и давило чувство тошнотворного стыда за свое бесполезное существование. Казалось, внутренний голос, голос совести, говорит: «Тьфу на тебя! Такой большой, здоровенный, неповоротливый парень, как ты, и ходишь по улицам с горшочком дрожжей!» Обычно, когда раздавался голос совести, он удовлетворялся тем, что отвечал собственным внутренним голосом: «Ну, это вина дяди Езекии. Если бы он только поручал мне настоящую работу – да я бы с радостью ее выполнял».

Мистер Стетсон, приходской священник, иногда общался с ним почти как эхо этого внутреннего обвиняющего голоса.

– Очень жаль, Джек, – говорил он, – что такой большой, крепкий парень, как ты, живет в праздности. Если нет ничего лучшего, почему ты не изучаешь свои книги?

И Джеку было довольно неловко, возникало тяжелое чувство невыполненного долга.

Он часто ходил ужинать в дом священника. Там он чувствовал себя более непринужденно – не таким неуклюжим, как обычно. Кроме того, он искренне наслаждался вкусными блюдами, потому что в доме его дяди Дебора кормила довольно скудно. На ужинах в доме священника обычно подавали маринованный имбирь и тонкое сладкое печенье, и Джек иногда ухитрялся сунуть пару печенек в карман, чтобы погрызть после возвращения домой.

Иногда, особенно если присутствовали гости, старый добрый пастор настаивал на том, чтобы поговорить с Джеком о его дяде баронете, или о леди Дине Уэлбек, или о его тете леди Арабелле Саттон.

–Действительно,– говорил он,– бедный отец Джека был очень образованным человеком, очень образованным человеком. Его брошюра об апостольском преемстве была лучшей из написанных во время полемики. Мне кажется, что для человека невозможно быть таким зрелым ученым, если в его жилах не течет хорошая кровь, такая как у Баллистеров или, скажем, у меня. Почему бы и нет? Конечно, из крыжовника не выходит такое же хорошее вино, как из смородины. Мой собственный отец часто говорил мне: «Эндрю, не забывай, что в твоих жилах течет кровь Роджера Стетсона».

Джек всегда чувствовал некоторую неловкую скованность, когда ректор говорил таким образом. Ему почему-то было стыдно, и он не знал, куда смотреть и что отвечать.

Иногда мистер Стетсон заставлял его читать вслух по-гречески.

– Вы бы слышали, как он читает «Лягушек», – мог он сказать и сунуть книгу Аристофана в не очень приветливую руку Джека. Джек небрежно читал страницу или две, в то время как пастор сидел, улыбаясь и постукивая кончиками пальцев по столу.

– В тебе есть задатки прекрасного ученого, Джек, – говорил он, – и очень жаль, что твой дядя Типтон не посылает тебя учиться. Я поговорю с ним об этом, когда придет время.

И пастор несколько раз говорил со старым Езекией о его племяннике. Как-то он возвращался вместе со старым торговцем из церкви и чуть было не вошел в гостиную. Но из таких разговоров ничего не вышло.

– Эй! – сказал старик. – Учиться? Для чего ему учиться? Ну, ну! Я разберусь с этим и подумаю.

Тем дело и кончилось.

Еще одним человеком, с которым подружился Джек, был адвокат Бертон. Однажды, когда Джек, насвистывая, шел по улице, маленький адвокат выбежал из своей конторы и крикнул ему вслед, чтобы он остановился.

– Мастер Джек! Мастер Джек! Задержитесь немного, – крикнул он. – Мастер Джек Баллистер! Мне нужно сказать вам пару слов. – Он выбежал с непокрытой головой и запыхался от спешки и своего крика. В руке он держал распечатанное письмо. – Как вы думаете, молодой джентльмен, – сказал он, все еще слегка задыхаясь, – от кого я получил известие? Разумеется, от вашего дяди сэра Генри Баллистера. Он написал мне, спрашивая о вас – как вы, что вы делаете и как с вами обращается мастер Типтон. Что мне ему сказать?

– Ну, вы можете сказать ему, – ответил Джек, – что у меня все очень хорошо.

Это было началом знакомства Джека с адвокатом Бертоном. Несколько раз после этого маленький адвокат говорил ему, что сэр Генри писал о нем.

– Мне кажется, у него есть намерение, – сказал адвокат, – узнать конкретнее о том, что ваш дядя Типтон делает для вас. В самом деле, он очень подробно расспрашивал меня. Я знаю, что написать ему, потому что говорил о вас с мастером Стетсоном, и он сказал мне, какой вы прекрасный ученый. Но послушайте, мастер Джек, если вам когда-нибудь понадобится совет, приходите ко мне, сэр Генри посоветовал мне вам это сказать.

Джек стоял и слушал маленького человечка с чувством глупого удовлетворения. Было очень приятно, что его знатный родственник помнит его.

– Что ж, я очень признателен за все это сэру Генри, мастер Бертон, и вам тоже, – сказал он. – И если когда-нибудь мне понадобится ваш совет, я приду к вам так же легко, как вы позволили мне это сделать.

Идя по улице и размышляя над тем, что сказал адвокат, он почти пожалел, что у него нет какой-то определенной причины пожаловаться на своего дядю Езекию, чтобы обратиться за помощью к сэру Генри и адвокату. Как было бы здорово, если бы сэр Генри встал на его сторону! Он представил себе разговор с дядей Езекией, в котором мог бы сказать: «Сэр, вы не должны так обращаться со мной, ибо я говорю вам прямо, что теперь есть те, кто встанет на мою сторону против вас, и что вам придется иметь дело не просто с бедным осиротевшим мальчиком». Подростки любят создавать в своем воображении такие глупые сцены и счастливые разговоры, которые никогда не случаются. Иногда такие фантазии кажутся настолько похожими на реальность, что, подобно Джеку, почти забываешь, что на самом деле они вряд ли произойдут. Но вскоре пришло время, когда Джек в самом деле обратился к адвокату и когда он действительно пришел к взаимопониманию со своим дядей.

Той весной у молодого корабельного мастера по имени Дэн Уильямсон была лодка, которую он хотел продать. Она наполовину принадлежала его брату, который умер прошлой осенью, и Дэн, который был из тех, кто всегда нуждался в деньгах, очень рассчитывал выручить за лодку немного монет. Самым большим желанием Джека было иметь собственную лодку. Ему казалось, что лодка Дэна для него самая подходящая. Он с острым и живым восторгом думал о том, как славно было бы владеть лодкой Дэна. И потом, она была такой дешевой. Если бы лодка принадлежала ему, он бы выкрасил ее свежей краской и назвал «Чайкой». Если бы он только мог получить двадцать фунтов от своего дяди Езекии, он мог бы не только купить лодку, но и добавить новый комплект парусов.

Он так часто говорил с Дэном о лодке, что в конце концов мастер начал верить, что сможет продать ее Джеку.

– Это самая дешевая лодка, – говорил Дэн, – которую когда-либо выставляли на продажу в Саутгемптоне.

– Я не разбираюсь в этом, – сказал Джек, – но я верю тебе, что это хорошая лодка.

– Отлично! – сказал Дэн. – Сегодня это лучшая лодка в Саутгемптоне, и, к тому же дешевле грязи у тебя под ногами. Тебе лучше купить ее, потому что другого такого шанса у тебя в жизни не будет.

Джек покачал головой.

– Я не сомневаюсь, что это хорошая лодка, Дэн, – сказал он, – но как купить лодку не имея денег? У меня их нет, и взять неоткуда.

– Ну, – сказал Дэн, – конечно, это очень плохо. – И, немного помолчав, продолжил: – Вот что я тебе скажу: пойдем со мной, и я покатаю тебя на ней, тогда ты сам увидишь, до чего она хороша.

– Я пойду с тобой, – сказал Джек, – но я не могу ее купить. Жаль, но не могу.

Потом они вместе отправились в мастерскую, где Дэн держал лодку.

Джек помог Дэну поставить мачту. Затем они вывели лодку. Когда парус наполнился, Дэн положил руль к ветру, направив лодку под корму барка, стоявшего на якоре на небольшом расстоянии от берега. Вахтенный на палубе, подвыпивший матрос, шея у которого была обмотана шерстяным чулком, стоял, глядя поверх кормы барка и вниз на них, когда они проплывали мимо. Джек посмотрел на возвышающуюся над ним громаду. Название барка – «Пророк Илия» – было написано большими жирными буквами поперек кормы. На одной стороне была изображена голова пророка с длинной бородой. Под кормой судна слышался шум воды. Затем они вышли в широкую, сверкающую гавань, теплый воздух мягко обдувал их.

– Посмотри, как она идет по ветру, – сказал Дэн Уильямсон. – Я уверен, что мог бы пойти прямо против ветра, если бы захотел. Вот что, Джек, у тебя не будет другого такого шанса получить, что ты хочешь.

– Может, не будет, а может, будет, – сказал Джек. – Все равно я ее не куплю, потому что у меня нет денег.

– Нет денег! – сказал Дэн. – Да если бы у меня было столько денег, сколько принадлежит тебе, я бы бросил строить лодки и прожил бы джентльменом всю жизнь. Почему бы тебе не пойти и не попросить прямо и честно у твоего дяди Типтона восемнадцать фунтов? Ведь деньги твои собственные, а не его. Почему бы тебе не попросить его?

– Попросить его? – спросил Джек. – И что это даст? Просьбы бесполезны. Деньги, конечно, мои, но я не могу взять из них ни пенни, пока не достигну совершеннолетия.

– В любом случае, не повредит спросить его, – сказал Дэн. – Возьми румпель, и посмотри сам, как она идет.

Джек взялся за румпель, и некоторое время они плыли молча. Потом Дэн снова заговорил.

– Знаешь, Джек, на твоем месте я бы пошел прямо к мастеру Бертону, и спросил бы его об этом. Что ты говорил как-то вечером в «Золотой рыбке»? Разве ты не сказал, что он велел тебе прийти к нему, если тебе понадобится что-нибудь, чего твой дядя Типтон тебе не позволит, и что он сказал, что твой другой дядя, лорд, даст тебе это? Ну, тогда почему бы тебе не пойти к нему и не попросить восемнадцать или двадцать фунтов? Ведь то, что ты сказал, было правдой?

– Ну, да, правдой, если уж на то пошло, – сказал Джек.

– Вот видишь, – кивнул Дэн.

Джек немного помолчал, потом добавил:

– Вот что я тебе скажу, Дэн, может быть, ты не поверишь, но это правда. Я сегодня же пойду к мастеру Бертону и спрошу его насчет того, о чем ты говоришь.

Однако на самом деле он не питал никакой надежды на то, что сможет получить от своего дяди Езекии двадцать фунтов.

Сойдя на берег, он сразу же направился прямо к дому маленького адвоката.

Маленький человечек был в своем кабинете – душном маленьком логове, пахнущем затхлым табачным дымом и уставленном пыльными ящиками с потертыми книгами в желтых переплетах и жестяными коробками.

Адвокат сидел посреди окружавшего его беспорядка, как маленькая серая мышка. У него были черные глаза-бусинки, длинный нос и худое, обветренное лицо.

Он слушал, помаргивая маленькими черными глазками, как Джек излагал свое дело.

– Что касается вашего состояния, мастер Джек, должен сказать вам прямо, что оно с таким же успехом могло бы быть заперто на церковной колокольне, хотя могло бы сейчас принести вам пользу. Оно под замком по завещанию вашего отца, крепко и прочно, словно в шкатулке, и ваш дядя хранит его для вас.

– Значит, я не могу получить совсем ничего из моих денег? – спросил Джек.

– Ну, нет, я этого не говорю, – сказал маленький адвокат. – Это может оказаться трудным делом, и все же, в конце концов, я сумею получить их для вас. Я скажу вам, что делать, мастер Джек. Идите к своему дяде и попросите прямо и ясно, сколько вам нужно. Сколько вы хотели получить?

– Ну, скажем, двадцать фунтов, – сказал Джек.

– Тогда напрямую попросите у него двадцать фунтов, а если он откажет, возвращайтесь ко мне, и я посмотрю, что смогу для вас сделать. Сэр Генри просил меня слегка присматривать за вами, я так и сделаю.

Глава III Джек и его дядя

Джек, следуя совету адвоката, решил в тот же вечер попросить деньги у дяди, но когда дошло до дела, оказалось, что это очень трудно. Они сидели вместе за скромным ужином, и полное незнание старым скрягой того, что Джек собирался сказать, делало это почти невозможным. Наконец он внезапно заговорил.

– Дядя Езекия, – сказал он.

Старик резко поднял голову, словно испугавшись звука голоса Джека. Он не произнес ни слова, но сидел, глядя на Джека, как бы приглашая его продолжать.

– Дядя Езекия, – повторил Джек. Он не знал, какими словами сформулировать то, что нужно сказать, но продолжил: – Я хочу… поговорить с вами о деле.

– Ну! – сказал старик. – О деле! Деле! А что ты имеешь в виду… под делом?

– Мне нужны, – сказал Джек, – деньги, чтобы кое-что купить. Сегодня я ходил к мастеру Бертону, и он сказал, что мне лучше прийти к вам и попросить вас об этом. – Постепенно Джек становился смелее, привыкая к звуку собственного голоса. – У Дэна Уильямсона есть лодка на продажу, – продолжил он. – Он хочет за нее восемнадцать фунтов, и если бы у меня было двадцать фунтов, этого было бы как раз достаточно, чтобы снарядить ее так, как я хотел бы. Я пошел и поговорил с мастером Бертоном, и он сказал, что мне лучше прийти к вам и попросить у вас денег.

Старик тупо уставился на Джека, его худая челюсть отвисла от безмолвного удивления.

– Как? Что все это значит? – спросил он, наконец обретя дар речи. – Двадцать фунтов! Думаю, ты с ума сошел. Двадцать фунтов! Какое дело Роджеру Бертону до того, дам ли я тебе двадцать фунтов, хотелось бы мне знать? Ты не получишь ни фартинга, я тебе скажу. Мастер Бертон, в самом деле! Какое ему до этого дело?

Некоторое время он сидел, глядя на Джека, а затем медленно возобновил прерванный ужин.

Откинувшись на спинку стула, засунув руки в карманы брюк, Джек смотрел через стол на своего дядю. Его сердце переполняло чувство разочарования и гнева. Он и не ожидал многого, но теперь, когда дядя отказал ему, разочарование было очень горьким. Он наблюдал за дядей, пока тот молча продолжал есть.

– Хорошо, – сказал он наконец, – тогда я знаю, что мне делать. Я вернусь к мастеру Бертону. Он сказал, что, если вы откажете, мне надо будет вернуться к нему. Он говорил, что сэр Генри Баллистер писал ему обо мне, спрашивая, как вы обращаетесь со мной и что вы для меня делаете, и еще он сказал, что если вы не дадите мне то, о чем я прошу, я должен вернуться к нему, и он напишет сэру Генри об этом, и тот посмотрит, нельзя ли что-нибудь для меня сделать.

Старый Езекия снова поднял глаза.

– Сэр Генри Баллистер? – спросил он. – О чем он писал Роджеру Бертону, хотел бы я знать! Какое он имеет к этому отношение? Ведь не он твой опекун, не так ли? Я твой опекун и хранитель твоих денег. Что касается сэра Генри Баллистера, то он имеет к этому не больше отношения, чем человек на Луне.

Затем он снова принялся за еду, и снова Джек сидел, молча наблюдая за ним. Через некоторое время Езекия закончил свой ужин, гоняя жирную подливку по тарелке острием ножа. Затем отложил нож и вилку, отодвинул тарелку и встал из-за стола.

– Очень хорошо, – сказал Джек, прерывая молчание, – мы разберемся с этим делом. Я скажу вам, что собираюсь сделать. Я сам напишу сэру Генри Баллистеру и расскажу, как вы со мной обращаетесь. Вы не даете мне ни фартинга на расходы, а что касается того, что я ваша плоть и кровь – что ж, я с таким же успехом мог бы быть собакой в этом доме, как и вашим родственником. Вы храните все мои деньги и пользуетесь ими как своими собственными, и при этом не говорите мне и шести слов за месяц. – Джек был несколько удивлен собственной смелостью. Но теперь ему уже казалось легче высказать все, что было у него на уме. – Я не позволю ни вам, ни кому другому обращаться со мной, как с собакой, – сказал он.

– Да я ведь разговариваю с тобой, – сказал Езекия, останавливаясь в дверях. – Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? – добавил он. – Разве я не даю тебе все, что ты хочешь из еды и питья и не беру с тебя за это ни фартинга? Чего еще ты хочешь? Ты самый неблагодарный племянник, какой только может быть, раз так со мной разговариваешь.

Затем он вышел за дверь и пошел по темному коридору, и было слышно, как он вошел в кабинет и закрыл за собой дверь. Джек снова принялся за свой ужин. Ему было очень горько, и он очень сердился на старика.

Поэтому он долго сидел и ел в тишине, нарушаемой только Деборой, которая время от времени гремела на кухне кастрюлями и сковородками. Вдруг Джек услышал, как снова открылась дверь кабинета, и звук шагов дяди, возвращающегося по коридору. Он подошел к двери, и стало слышно, как его пальцы нащупывают в темноте защелку, а затем резкий щелчок, когда она была поднята. Дверь открылась, и вошел старик. Он постоял немного, а затем направился к столу, за которым сидел Джек. Встал, опершись обеими руками о стол. Джек не знал точно, чего ждать. Он отпрянул, потому что первая мысль, пришедшая ему в голову, была о том, что старик хочет наброситься на него.

– Послушай, Джеки, – сказал наконец старый Езекия, – я подумал о тех двадцати фунтах, про которые ты говорил. Что ж, Джеки, ты получишь эти двадцать фунтов, получишь.

– Что вы имеете в виду, дядя Езекия? – спросил Джек.

– Ну, – сказал Езекия, – я имею в виду то, что сказал. Ты получишь эти двадцать фунтов, Джеки. Я думал об этом и о том, что ты сказал, и я собираюсь дать тебе то, что ты хочешь. Я не могу дать тебе деньги прямо сейчас, потому что двадцать фунтов – это большие деньги, а у меня их не так много, чтобы дать тебе все сразу. Но я дам их тебе через некоторое время, обязательно дам, Джеки. Я дам их тебе – дай-ка подумать – я дам их тебе в следующий понедельник. Тебя устроит?

– Ну да, устроит, – сказал Джек, – если вы в самом деле имеете в виду то, что говорите.

– Да, – сказал старик, – именно так, но не говори больше ничего Роджеру Бертону, ладно? Просто приходи ко мне, когда тебе что-нибудь понадобится, а к нему не ходи. Я хочу быть для тебя хорошим, добрым дядей, Джеки, правда, – и он протянул худую, дрожащую руку и коснулся Джека, который инстинктивно отстранился. – Правда, Джеки, правда, – сказал старик, чуть ли не скуля в своем старании быть ласковым. – Но не пиши про меня сэру Генри Баллистеру, хорошо, Джеки?

– Я не буду писать ему, если вы будете обращаться со мной прилично, – сказал Джек.

– Да, да, – сказал старик, – я намерен это сделать, Джеки, я так и сделаю. Только не разговаривай больше с адвокатом Бертоном. Я дам тебе эти двадцать фунтов. Я дам их тебе в… в следующий понедельник. Обязательно.

Затем он повернулся и снова ушел. Джек сидел и смотрел ему вслед. Он чувствовал себя очень неловко. Он не мог понять, почему старик так внезапно сдался. И совсем не верил, что тот уступил и даст ему то, о чем он просил. Несмотря на слова дяди, он был уверен, что от него отделались пустым обещанием, которое не будет выполнено.

Глава IV Капитан Баттс

Вечером следующего дня несколько мальчишек собрались в конце пристани перед складами Езекии Типтона. Они бросали камешки в воду. Джек направился вдоль причала к мальчикам, все они были моложе его.

– Ну, если это все, что ты можешь, – сказал Джек одному из них, – то ты конечно, не мастер. Посмотри, как я сейчас попаду вон в тот якорный буй.

Бриг вошел в гавань днем и теперь стоял на якоре на некотором расстоянии от берега. Паруса были наполовину зарифлены и безвольно свисали с рей. Матросы мыли палубы, с берега было видно, как они там возятся, и время от времени из шпигатных отверстий вырывался поток грязной воды.

От брига собиралась отчалить лодка. Вскоре кто-то перелез через борт судна и сел в лодку, затем ее оттолкнули. Джек перестал бросать камешки и смотрел. Лодка шла прямо к причалу, где стояли они с мальчиками. Вот она завернула за корму шлюпа, который стоял у самого конца причала, и скрылась из виду. Джек спрыгнул с причала на палубу шлюпа и подошел посмотреть, кто был в лодке. Она подплыла к корме шлюпа, и двое мужчин удерживали ее на месте, схватившись за цепи. Они посмотрели на Джека и других мальчиков, глазевших на них сверху у леера шлюпа. На корме лодки было двое мужчин. Один как раз собирался подняться на борт шлюпа, другой сидел неподвижно. Тот, кто все еще сидел на своем месте, был в вязаной шапочке, наполовину надвинутой на уши. Он держал во рту трубку, а в ушах у него были золотые серьги. Другой, тот, кто собирался подняться на борт шлюпа, явно был капитаном брига. Он был невысоким и коренастым, в грубом морском плаще с большими карманами с клапанами и медными пуговицами. Один из карманов оттопыривал короткий пистолет, латунная рукоятка которого торчала из-под клапана. На нем были парусиновые бриджи, стянутые на талии широким кожаным ремнем с большой плоской латунной пряжкой. Его лицо и короткая бычья шея, насколько Джек мог видеть, были покрыты красно-коричневым загаром, а щеки и подбородок заросли двух-трехдневной щетиной. Он встал в лодке, положив руку на леер шлюпа.

– Кто-нибудь знает, где живет мастер Езекия Типтон? – спросил он хриплым, дребезжащим голосом.

– Ну да, я знаю, – сказал Джек. – Это его пристань, а я его племянник.

– Тогда, – сказал мужчина, – я бы хотел, чтобы ты проводил меня к нему.

Джек повел его по мощеной улице к дому своего дяди и время от времени оборачивался, чтобы получше разглядеть.

– Откуда вы приплыли, капитан? – спросил он.

– Из страны, где никто не лезет не в свое дело, – отрезал тот своим дребезжащим голосом. – А сам-то ты откуда взялся, парень?

Джек поначалу не нашелся, что и ответить.

– Ладно, – кивнул он, – не хотите отвечать вежливо, и не надо.

После этого они шли молча до самого до дома. Джек заглянул в кабинет, но Езекии там не было.

– Если вы пройдете в гостиную, – сказал он, – я пойду и скажу ему, что вы здесь, хотя и не знаю, кто вы.

С этими словами он открыл дверь и провел капитана в темную гостиную. Здесь всегда пахло сыростью, плесенью и заброшенностью, а камин выглядел холодным и темным, как будто там никогда не горел уютный огонь.

– Скажи мастеру Типтону, что его хочет видеть капитан Баттс с «Арундела», – сказал незнакомец, откладывая в сторону шляпу с потускневшим золоченым шнуром и вытирая плешивую голову уголком красного шейного платка. Все это время он как-то странно оглядывался по сторонам, разглядывая незнакомое окружение.

Вдалеке слышался стук ножа и вилки о тарелку, и Джек, следуя на звук, прошел по коридору в соседнюю комнату, где за ужином сидел Езекия.

– В гостиной человек, – сказал Джек, – который хочет вас видеть. Он говорит, что его зовут капитан Баттс с «Арундела».

Езекия смотрел на Джека, пока тот говорил. Он немедленно отложил нож и вилку, отодвинул стул и встал. Джек последовал за ним в гостиную. Он стоял за дверью, заглядывая внутрь. Когда мастер Типтон вошел, незнакомец встал, протягивая старому торговцу с Америкой большую коричневую волосатую руку с твердой, ороговевшей ладонью.

– Как поживаете, мастер Типтон? – произнес он дребезжащим голосом. – Я очень рад вас видеть.

– Что ж, в таком случае, мастер капитан Баттс, – сказал Езекия, неохотно подавая ему вялую руку, – я тоже очень рад вас видеть – больше, чем вы меня, потому что я ждал вас три дня назад и задавался вопросом, где же «Арундел». В «Золотой рыбке» девятнадцать слуг, которых должны были забрать вчера утром. Их проживание в гостинице обходится в десять пенсов в день за каждого. А как вы думаете, кто за это платит?

– Ну-ну, мастер, – сказал посетитель, – я не виноват, что меня не было здесь вчера. Виноваты ветер и течение, так что предъявляйте им счет за то, что вы потеряли. Мы не можем плыть без ветра, правда? и не можем плыть против течения, верно? Что касается людей, то чем скорее у меня окажутся документы на допуск и люди на борту, тем лучше. Прилив начинается в восемь часов, и если поднимется ветер, а на то похоже, что ж, я уйду с уходом воды.

Мастер Езекия огляделся. Джек все еще стоял в дверях.

– Иди поужинай, Джеки, – сказал он, а затем встал и закрыл дверь, и Джек вернулся в столовую.

Все время, пока Джек сидел за едой, старая Дебора, не переставая, ругала его за то, что он так поздно пришел.

– Вот ты вечно так, – говорила она, ее голос становился все пронзительнее. – Ты всегда опаздываешь и думаешь только о себе.

– Нет, я не всегда опаздываю, – возразил Джек. – Вчера я не опоздал ни на завтрак, ни на ужин.

– Но ты вообще не пришел домой к обеду, – продолжала Дебора, – а я все берегла для тебя еду, и картошка размякла в духовке и уже никуда не годилась.

– Мне не хотелось обедать, – сказал Джек. – Я поел на пристани.

– Ну, – сказала Дебора, – ты мог как опоздать, так и вообще не прийти, поэтому я все ждала тебя, пока все это не высохло и не пропало, да, пропало, а какие-нибудь бедняги этой еде были бы рады.

В промежутках между ее ворчанием Джек слышал отдаленный рокот голоса капитана Баттса в кабинете.

В сумерках кухня становилось все темнее и темнее, и Джек едва мог разглядеть еду на тарелке.

– Хорошо бы ты принесла свечу, Дебора, – попросил он, – а то я ложку мимо рта пронесу.

– Свечу! – сказала Дебора. – Если бы ты пришел к ужину вовремя, тебе не понадобилась бы свеча. А теперь обходись без нее.

– Ладно, – сказал Джек, – неважно, я уже закончил есть.

– Ну, если закончил, сходи к насосу и принеси воды.

Джек взял ведро и ушел. Он отсутствовал долго, уже была почти ночь, когда он, спотыкаясь, вернулся на кухню, расплескивая воду по ступенькам и полу.

– Ну, – сказала Дебора, – я уж думала, ты никогда не вернешься. Твой дядя спрашивал о тебе. Он сейчас в кабинете и хочет видеть тебя.

– Очень хорошо, – сказал Джек, – если бы я знал, то, может, поторопился, а может, и нет.

В кабинете он обнаружил капитана Баттса, сидящего за высоким столом, перед ним стояла бутылка старого ямайского рома Езекии. Они просматривали какие-то бумаги, и капитан, несомненно, щедро угостился ромом. От него сильно пахло спиртным. Он склонился над столом, подперев подбородок кулаками. Он посмотрел на Джека своими проницательными серыми глазами из-под кустистых бровей.

– Это тот самый мальчик? – спросил он. Езекия, сидевший напротив, молча кивнул.

– Подойди-ка сюда, парень, – сказал капитан Баттс, подзывая Джека. Джек медленно двинулся вперед. – Значит, с тобой трудно справиться? Родственничек! Если бы ты оказался на борту «Арундела» на несколько дней, я бы с тобой справился.