Призраки русского замка

1. Эхо войны

Март 1993 года не запомнился бы ничем завсегдатаям пивной «У Жерара» в Манге, если бы по городу не разнесся слух о возвращении из Америки Мориса де Бриана. Слух принес Роже Помье, работавший садовником в «Шато рюс» («Русском замке»), как прозвали загородную дачу посольства России во Франции. До войны этим замком владели де Брианы. Роже был единственным французом, которому удалось туда устроиться, еще когда над «Шато рюс» развевался советский красный флаг. Злые языки утверждали, что для этого он даже вступил в коммунистическую партию и прочитал все книжки Михаила Горбачева. Это теперь старик попритих, а то раньше всегда приходил в бар с газетой «Юманите»[1] и время от времени зачитывал ее вслух.

Окружной комиссар Жан Клод Бросс, заглянувший к Жерару после работы, чтобы пропустить стаканчик пастиса, прислушивался вполуха к болтовне стариков в пивной. На такой мельнице слухов, как заведение «У Жерара», вполне можно было бы открыть филиал следственного отдела комиссариата. Здесь знали все, а если не знали, то догадывались. С первых дней того марта Бросс расследовал убийство владельца местной антикварной лавки. В самом убийстве было несколько загадок, которые Бросс никак не мог разгадать. По словам дочери убитого, в его лавке из всех драгоценностей похитили только один старинный гарнитур – золотой перстень с сапфирами и бриллиантами в виде креста крампоне, древней свастики с загнутыми влево концами. И еще одна загадка – антиквара пристрелили из автомата Калашникова АК-47. А это оружие преступный мир во Франции практически не использует. О таком убийстве Бросс вынужден был поставить в известность даже французскую контрразведку. И в Манг пожаловал сам полковник ДСТ Жюль Готье, агенты которого все еще по инерции следили за кем-то в «Русском замке», как и в советские времена. Готье посмотрел результаты баллистической экспертизы и сказал: «По нашей линии сведений о поставках автоматов Калашникова во Францию пока не было. В „Шато Рюс“, насколько я знаю, оружейного магазина нет. В русском посольстве тоже. Откуда АК-47 здесь мог взяться? Скорее всего, с Ближнего Востока, куда русские поставляли его годами в Ирак, сирийцам и палестинцам. Там это самое популярное оружие. Так что поищите его владельца среди ваших арабов». Бросс поблагодарил за совет, но все его поиски подозреваемого в арабской общине Манга ничего не дали.

От стариков в пивной Жерара тоже было мало пользы. Они уже перестали обсуждать убийство антиквара и переключились на де Брианов. Для них история этой семьи была частью их жизни, и Бросс так часто слушал их рассказы, что иногда ему казалось, будто и он с самого своего рождения жил на этих берегах Сены где-то между Лимом и Мангом. До войны «Русский замок» назывался «Шато Бельвю» и занимал площадь в десять гектаров. Сам замок, возведенный еще в Средние века, занимал не так уж и много места. Генерал де Бриан получил его в собственность во времена Наполеона, после египетского похода, и построил рядом двухэтажный дворец в стиле «Версаль». Во времена Реставрации генерал усердно служил Бурбонам, а при Луи-Наполеоне – Второй Империи, отчего «Шато Бельвю» становился только прекраснее…

Когда во Францию вошли немцы, де Бриан-старший, который был генералом еще в Первую мировую, застрелился, не пережив позора оккупации. А его сын Люсьен де Бриан, ровесник века и известный историк, наоборот, стал настоящим «коллабо»[2]. В его замке поселился военный комендант округа Дитрих фон Штаунберг. В «Шато Бельвю» то и дело устраивали шумные приемы, на которых супругов де Бриан не раз сфотографировали в компании с гестаповскими начальниками, генералами вермахта и вишистами. Все это потом использовал суд как вещественные доказательства их сотрудничества с нацистами. Де Бриан был не простым «коллабо». В его замок приезжали гости даже из Берлина, и вместе с ним они посещали старинный храм в центре Манга.

Говорили, будто в 1941 году в Манг по пути в Париж заезжал со своей свитой сам Гитлер. Вроде бы он наградил де Бриана-младшего большим железным крестом за его книгу, которая называлась «Путь свастики». В ней де Бриан написал что-то такое про общие расовые признаки и про единый исторический праарийский корень французов и немцев. В доказательство этого он приводил, помимо всех прочих фактов, и фотографии мозаичной крыши храма в Манге, где четко различается черная свастика, или, как ее называют французы, «croix gammée», на золотом фоне. Свастику там видно и по сей день. Ее никто и после войны трогать не стал. А де Брианов после войны арестовали и судили. Их замок в 1944 году конфисковали и поставили на торги. Вот тогда его и купили русские для загородной дачи своего посольства в Париже. Де Брианы вскоре после этого вышли на свободу и не раз пытались доказать свою невиновность. Но если бы Люсьену де Бриану и простили его болтовню про свастику, – обычно завершали свой рассказ завсегдатаи Жерара, – то уж все гнусности его сынка Жан-Жака – никогда.

В начале 1944 года, когда Жозеф Дарнан[3] начал создавать отряды своей «милиции» в оккупированной зоне, Жан-Жаку де Бриану исполнилось всего двадцать лет. Но это уже был звереныш отпетый. На Гитлера он молился. Дарнан назначил Жан-Жака командиром отряда милиции в Манге и Лиме. Долго он, правда, позверствовать не сумел, но крови на нем немало. В конце войны он вместе с Дарнаном удрал в Италию и там сошелся с какой-то итальянской фашисткой, у которой от него родился сын Морис. После войны им удавалось некоторое время скрываться, но потом итальянцы из красных партизан его поймали и не то повесили, не то пристукнули как бы в драке. Итальянка ненадолго его пережила. Она привезла внука Люсьену де Бриану, но ее скоро арестовали во Франции за старые дела и выдали Италии. Там в тюрьме она и сгинула. Отвечать за всех пришлось де Бриану-старшему. После эпюрации[4] он в Манг наезжал редко, жил под Парижем в богатом пригороде Нейи, так что деньги у него были, и вместе с женой воспитывал внука. Никто в Манге не знал, кем стал Морис. Но «У Жерара» после недолгих дебатов решили, что яблоко от яблони недалеко падает, и если Морис не фашист, то уж лепеновец[5] наверняка. Самый большой ажиотаж у стариков вызвало сообщение «коммуняки» Роже о том, что Морис вроде бы выиграл за деда очередной процесс, и у посольства России теперь отберут «Русский замок». Так это в действительности или нет, никто не знал, но Роже поверили на слово, и Жерар даже налил ему стакан пива за счет заведения.

2. Готье изучает историю

Когда комиссар Бросс позвонил ему по поводу убийства антиквара, полковник Готье решил, что это хороший повод заехать в Манг. Он там не был почти два года. В первых числах марта 1991 года из Москвы во Францию приехал Василий Ващенко, первый комендант «Русского замка», и агенты Готье повели его еще в аэропорту, а затем сели ему на хвост в Париже. Там он задержался недолго, переночевал в посольстве и на следующее утро выехал на машине в Манг. За Ващенко числилось немало грехов, и, если бы не перестройка, его никогда бы не пустили во Францию.

Но времена переменились, и, несмотря на протесты ДСТ, МИД Франции все же выдал Ващенко визу. Тем более что официально он уже давно не работал в КГБ, а трудился, несмотря на свой преклонный возраст, в ЦК КПСС в мирном хозяйственном управлении, через которое тайно финансировались «братские» коммунистические партии. Официально Ващенко приехал по приглашению сына, и это только насторожило всех в ДСТ. Его сын работал в советском посольстве вторым секретарем, а на деле трудился в резидентуре КГБ и занимался промышленным шпионажем. В ДСТ прекрасно знали, кто такой Ващенко-младший, но поймать его с поличным было нелегко. Отца он поселил в Манге и по субботам и воскресеньям ездил вместе с ним на рыбалку на местные карьеры. Наружное наблюдение показало, что Ващенко-старший провел большую часть своего отпуска в Манге, регулярно выезжал на рыбалку на старые карьеры и даже искал грибы на окрестных холмах, поросших густым лесом, где когда-то укрывались партизаны Анри Боле, а теперь прятались в папоротниках крепкие подосиновики и лисички. Ни с кем из прежних знакомых Ващенко-старший встреч не искал. Это было установлено точно. Да и вообще он как-то избегал появляться в ресторанах и пивнушках Манга. Лишь изредка выходил на рынок, а в основном сидел на территории «Русского замка», где после своих рыбалок коптил или жарил на мангале рыбу.

Вряд ли кто узнал бы его в Манге. Никому и в голову не могло прийти, что этот высокий седой старик с остатками былой офицерской выправки был когда-то резидентом Смерша во Франции. Готье мог рассказать о полковнике Ващенко немало. Но даже столько лет спустя после окончания войны еще нельзя было раскрыть все карты…

…Весна 1944-го была тревожной. В Манге на центральной площади гестаповцы повесили 18-летнюю Элен Корбье и ее 15-летнего брата Жюля за «терроризм». Ребята не успели уйти с отрядом «маки» после взрыва немецкого склада с горючим и скрывались в старой церкви, а их кто-то выдал. Жители Манга принесли к виселице цветы, зажгли свечи и стояли на площади молча, пока не стемнело. Немцы понимали, что французы теперь уже совсем не те, что в первые годы оккупации, и сами старались поменьше рисковать, предоставляя арестовывать подозрительных и недовольных «милиции», которой в Манге командовал Жан-Жак де Бриан. Элен с Жюлем выследил именно он. К толпе на площади перед виселицей немцы отнеслись вроде бы спокойно и никому не мешали молиться и ставить свечки. Но потом пришла милиция с де Брианом во главе. Он начал орать, чтобы все разошлись по домам. Народ стал было уже расходиться, но тут кто-то крикнул де Бриану: «Ты за все это ответишь, выродок!» И тут началось. Первую очередь дал сам де Бриан, а потом уже и его милиция принялась палить по безоружной толпе без разбора…

Через неделю после этой расправы маки из отряда Анри Боле подожгли ночью казарму милиции и перестреляли с десяток выскочивших оттуда в одних трусах «легионеров» де Бриана. Утром после этого подорвался на мине полковник Кригель, заместитель коменданта округа фон Штаунберга. Де Бриан свирепствовал, расстреливая по всему округу заложников и захваченных маки, но остановить волну Сопротивления такими методами уже не могли ни его хозяева, ни тем более он сам. Фон Штаунберг запросил подкрепление, но ему ничего не смогли предложить, кроме роты власовцев. В один из майских дней 1944-го к «Шато Бельвю» подъехали пять грузовиков с солдатами в форме вермахта, но с бело-красно-голубыми флажками на рукавах. «Русские коллабо», как их тут же окрестили в Манге, заняли оборону по всему периметру замка де Брианов. В августе, когда де Голль вошел в Париж, к нему на помощь пошла дивизия Леклерка. Манг ей было не миновать. Бои были недолгими. И хотя немцы разрушили все мосты на Сене, Леклерк навел понтоны и быстро смял оборону фон Штаунберга, а самого «фона» партизаны повесили, прежде чем тот успел сдаться в плен. Власовцев партизаны перебили наполовину, когда брали замок, а оставшихся в живых заперли до суда и следствия отдельно от пленных немцев в «Шато Бельвю».

В досье ДСТ на Василия Ващенко, которое запросил Готье, отмечалось, что через две недели после освобождения Манга в замке де Брианов появились первые советские офицеры. Одним из них и был полковник НКВД Василий Ващенко. В поле зрения французской контрразведки он попал, когда впервые появился в Алжире в конце 1943 года вместе с бывшим советским послом при режиме Виши. Посол выступал уже в новой роли – представлял СССР при Французском комитете национального освобождения де Голля, признанном в Москве за союзника.

Ващенко попал в Алжир прямо с фронта. Выбор пал на него, видимо, потому, что до войны он успел выучить не только немецкий, которым владел в совершенстве, но еще французский и английский. 24 августа 1944 года, на следующий день после освобождения Марселя, он высадился на юге Франции вместе с группой связи с де Голлем. Оттуда через Монпелье, Ним и Лион он дошел до Парижа уже как сотрудник «советской миссии по репатриации». Незадолго до того де Голль договорился со Сталиным, что русские передадут такой же французской миссии всех попавших к ним в плен французов. Французов оказалось не так уж и много – в сорок пятом почти все волонтеры из французской дивизии СС «Карл Великий» полегли в Померании, и лишь единицы выжили при штурме Берлина русскими. В основном в ГУЛАГе оказались французы, взятые в плен в 1942–1944 годах. «Советских» же репатриантов оказалось куда больше.

Франция и другие союзники по договоренности со Сталиным обязаны были передать русским, всех тех граждан СССР, которые попали в плен и всех тех, «кто в ходе войны перешел на сторону противника». Этой репатриацией занимались люди из Главного управления контрразведки Смерш Наркомата обороны, которое подчинялось лично Сталину. Он, кстати, и дал название этой службе. В НКВД был свой Смерш, который занимался перебежчиками и «бывшими» уже на территории СССР. Ващенко работал там с первых дней. К 1944 году в свои двадцать четыре года он уже был подполковником, что для КГБ было ростом весьма значительным. Даже в Смерше его побаивались: Ващенко был человеком легендарной смелости, но и скорым на расправу, причем, как всегда, жестокую – власовцы живыми от него не уходили.

Во Франции одной из задач подполковника Ващенко была сортировка советских военнопленных, которых там оказалось немало. Многих гитлеровцы уничтожили сразу же после того, как закончилось строительство стартовых площадок ФАУ-2 в Бретани. Сотнями гибли узники во время американских бомбежек Северной Франции. Уйти в маки удавалось единицам – без знания языка и местности беглые советские военнопленные становились легкой добычей вишистской милиции и гестапо. И все же в истории Французского Сопротивления остались русские, украинские, армянские имена. Даже знаменитый виадук в Ниме разминировали под обстрелом немцев двое «русских маки». Куда больше в Сопротивлении оказалось русских дворян и неродовитых эмигрантов, которые советскую власть не принимали, но воевать против нее вместе с гитлеровцами не пожелали, ушли в подполье, как Мать Мария, Вика Оболенская, Кирилл Радищев, если назвать лишь имена известные. Даже многие офицеры Белой армии шли к де Голлю, а не к Петену. Но были и другие. Помимо власовцев немецкую форму надели остатки «Дикой дивизии», казачьи сотни Шкуро и Краснова. Разобраться, кто есть кто, в те дни, когда еще шла война, было нелегко. У кого-то из «русских коллабо» действительно руки были по локоть в крови, а кто-то, попав в плен, а затем надев немецкую форму из малодушия, из надежды спастись, кроме охраны складов, никаких боевых действий не вел.

Бывало и так, что молодые русские парни, бежав из плена и попав в маки, влюблялись во француженок, заводили свои партизанские семьи. Они не особенно задумывались о том, что с ними будет после окончания войны. Смершевцы должны были возвратить на Родину и их. И не одной француженке пришлось ждать после войны своего партизанского мужа по 35–40 лет. Случалось, что и их дети только уже в зрелом возрасте узнавали от матерей на их смертном одре, от кого же они…

Для Василия Ващенко, который занимался этой «сортировкой соотечественников» во Франции, нюансов не было. «Моя задача вас отправить на Родину, – говорил он всем попадавшим в его руки „русским“, даже если это были белоэмигранты с нансеновскими или французскими паспортами. – А Родина разберется». Он прекрасно знал, что Родина «разбиралась» практически со всеми, кто служил немцам, сразу же, как те пересекали ее границу: смертный приговор был им вынесен заранее. И поэтому, когда надо было, точно так же поступал и сам, прежде всего с власовцами, красновцами и с «дикарями», как на жаргоне Смерша именовали калмыков, черкесов, чеченцев, ингушей, лезгин и прочих кавказцев из «Дикой дивизии». Время было лихое. И французские власти на местах, где немало было коммунистов, ребят из «маки», смотрели на все эти дела с репатриацией русских сквозь пальцы еще довольно долго и после войны. По всей Франции только в первые месяцы после ее освобождения с августа 1944-го по февраль 1945-го партизаны отправили на тот свет, по разным подсчетам, от десяти до ста тысяч «коллабо». Тут уж было не до учета русских. Да и то, что сама по себе существует такая немыслимая для статистического учета вилка, и есть свидетельство того, что законы войны были куда сильнее Кодекса Наполеона.

В эту полуофициальную статистику Ващенко внес и свою лепту. По его рапорту французским властям остатки роты власовцев в Манге в количестве сорока трех человек были репатриированы в СССР в декабре 1944 года. Однако ни в одном списке лиц, покинувших территорию Франции в 1944 году, фамилии этих «репатриированных» не значились. Попытки ДСТ отыскать их следы в Манге после войны закончились ничем, если не считать полицейского протокола допроса некоего господина Егора Степановича Серапионова, есаула Войска Донского, который перешел на службу к немцам и скрывался в подземельях «Шато Бельвю» после освобождения Манга. По его словам, «красный офицер Ващенко» устроил в этом замке концлагерь для пленных власовцев и белых офицеров. И тех и других немцы в последние дни оккупации Франции использовали в охране подземелий замка и рытье какого-то подземного хода, где работали русские военнопленные. Всех военнопленных по приказу немцев расстреляли власовцы. Когда закончились бои за замок, шести белым офицерам, среди которых был и сумевший затем сбежать есаул Серапионов, удалось укрыться в пещере рядом с замком. Кто-то, однако, их выдал Ващенко, не выдержав пыток (слова эти были подчеркнуты дважды). В результате все пленные власовцы и белые офицеры из «Шато Бельвю» были расстреляны Ващенко в декабре 1944 года прямо в замке…

На протокол допроса Серапионова два года спустя была кем-то наложена резолюция: «Свидетель ненадежен. В мае 1945 г. был помещен в психиатрическую больницу г. Древ. Скончался в этой больнице в октябре 1945 г.». В досье Ващенко оказалась копия протокола допроса Люсьена де Бриана в комиссии города Манга по эпюрации. Де Бриана просили ответить, куда делись из его замка принадлежавшие ему ценные картины, серебряные и золотые сервизы, а также его знаменитая коллекция свастик из золота и драгоценных камней. Де Бриан ответил, что ничего о судьбе своих сокровищ не знает. На повторный вопрос ответил, что русский офицер Ващенко уже допрашивал его в присутствии французских властей и даже ударил его, добиваясь ответа на тот же самый вопрос.

Эта фраза была кем-то подчеркнута и рядом с ней поставлен вопросительный знак. В конце протокола была приписка: «Скрывает местонахождение своих богатств, пытается скрыть свои преступления, клевеща на наших советских товарищей. Снисхождения не заслуживает». И стояла подпись: Анри Боле.

Анри Боле на первых же послевоенных выборах стал мэром Манга и затем занимал эту должность несколько сроков подряд. Именно с его помощью была оформлена покупка «Шато Бельвю» русскими. Сделка была заключена непосредственно Василием Ващенко как представителем посольства СССР во Франции. Он работал уже в Париже, числясь советником и одновременно – сотрудником советской миссии по репатриации. С ним была его жена, которая и родила ему в мае 1946-го сына Николая. В том же году полковник Ващенко был назначен комендантом «Шато Бельвю».

На экране появился еще один снятый сканером документ, датированный 1946 годом. Озаглавлен он был так: «Акт передачи старинных произведений искусства и драгоценных изделий, обнаруженных в тайниках замка „Шато Бельвю“ в ходе работ на загородной базе отдыха Посольства СССР, городу Мангу». К акту было приложено благодарное письмо мэра Манга Анри Боле и заметка из газеты «Юманите» об открытии в Манге музея, где выставлены конфискованные у коллаборациониста де Бриана ценные картины и старинные изделия, найденные теперь, как писал, не скрывая своего восторга, автор, уже в «Русско…