Пробуждение Оракула

Глава 4. Тихое счастье по имени «семья»

Прошло три месяца. Три календарных месяца, которые в субъективном времени Анны растянулись в целую эпоху мирного, светлого существования. Они не перевернули ее мир с ног на голову — они мягко, но неумолимо поставили его на место, выровняли по оси, заданной твердой рукой Максима. На то самое место, где должно быть покойно, тепло, безопасно и… предсказуемо.

Она все еще работала в студии, все еще сражалась с причудами состоятельных клиентов, убеждая их, что фиолетовый бархат в сочетании с сусальным золотом — это атавизм, а не признак хорошего вкуса. Но теперь это не было для нее бегством от реальности в чужие, идеально спроектированные миры. Это была просто работа, профессия, которая приносила доход и даже удовольствие, но не определяла больше всю ее жизнь. Ее жизненное пространство постепенно, но верно перемещалось в другое измерение — измерение, центром которого был Максим.

Их отношения со стороны могли бы показаться странными, даже скучноватыми для любителя страстей. Они не были похожи на бурный, полный неожиданностей роман. Это было скорее медленное, уверенное, неотвратимое врастание друг в друга, как врастает в землю корень дерева. Максим никогда не давил, не требовал постоянного внимания, не устраивал сцен ревности или выяснений отношений. Он просто был. Стабильной, незыблемой константой в ее прежде таком хаотичном и травмирующем мире. Его присутствие было похоже на прочный тыл, о который можно опереться спиной, зная, что он не подведет.

Однажды вечером, в одну из редких, почти драгоценных ночей, когда у него не было «ночных дежурств» или «внезапных учений», они сидели у нее на кухне, в ее старой, но теперь такой уютной квартире. Анна что-то чертила на планшете, делая пометки для нового проекта — редизайна кафе. Максим, сидя напротив, с невероятной концентрацией и аккуратностью чинил сломавшуюся дверцу кухонного шкафчика, которая годами висела криво. Тишина в комнате была теплой, живой, наполненной не пустотой, а глубинным смыслом совместного бытия. Вдруг он отложил отвертку, положил ее на стол с тихим, но отчетливым щелчком.

— Анна.

— М-м? — она оторвалась от экрана, встретившись с его взглядом. Его серые глаза в свете настольной лампы казались темнее, серьезнее обычного.

— Давай поженимся.

Она уронила стилус. Пластиковый стержень с глухим стуком покатился по столу и упал на пол. Она сидела, не в силах пошевелиться, уставившись на него, не веря своим ушам. Никакой подготовки, никакого романтического ужина при свечах, никакого кольца в бокале шампанского или коленопреклоненной позы. Просто констатация факта, произнесенная тем же ровным, немного глуховатым тоном, каким он когда-то сказал: «Через полчаса буду» или «Вам нужны нормальные ботинки».

— Ты... это серьезно? — наконец прошептала она, чувствуя, как у нее перехватывает дыхание.

— Я всегда серьезен, — он не сводил с нее своих спокойных, изучающих глаз. — Я тебя люблю. Ты меня любишь. Мы оба не дети и не подростки, чтобы играть в долгие ухаживания. Зачем тянуть? Смысл?

В его железной, солдатской логике была неопровержимая, кристальная простота. Да, она его любила. Любила той новой, зрелой, глубокой любовью, которая росла не на вспышках страсти и гормональном угаре, а на фундаменте уважения, абсолютного доверия и этой удивительной, молчаливой близости, когда слова были просто не нужны.

— Но... как? Где? Когда? — растерянно выдохнула она, все еще не в силах прийти в себя.

— Завтра с утра заедем в ЗАГС, подадим заявление. Через месяц распишемся. Только самые близкие. Ира с Сашкой, пара моих друзей. Никакого пафоса, банкетов и пьяных криков. Нам это не нужно.

И она вдруг с поразительной ясностью поняла, что это именно то, чего она хочет на самом деле. Без шума и пыли, без лживых улыбок малознакомых родственников и коллег, без стресса и вымученного сценария. Просто начать жизнь вместе. Официально. Как муж и жена.

— Да, — сказала она, и ее голос, к ее собственному удивлению, прозвучал твердо и уверенно. — Да, давай.

Он кивнул, словно и не ожидал другого ответа, подошел, взял ее лицо в свои грубые, шершавые от работы ладони и поцеловал. Это был не страстный, жадный поцелуй, а глубокий, нежный, полный безмолвного обещания и тихой, сдержанной радости. Поцелуй-печать. Поцелуй-клятва.

— Хорошо, — сказал он, отпуская ее. — Теперь я могу это сделать.

Он достал из кармана своих штанов маленькую, потертую бархатную коробочку. В ней, на темном бархате, лежало не ослепительное бриллиантовое чудо, а простое, но невероятно элегантное кольцо из матового белого золота с небольшим, но очень глубоким темно-синим сапфиром.

— Это... прабабушкино, — сказал он, с неожиданной бережностью беря ее руку и надевая кольцо на безымянный палец. Оно пришлось ей идеально, впору, словно было сделано именно для нее. — Она прожила с прадедом пятьдесят три года. Пережила с ним войну, эвакуацию, голод. Говорила, что этот камень хранит мир в доме и верность в сердце.

Анна смотрела на сапфир, в котором, как в глубоком ночном небе, переливались отсветы кухонной лампы, и чувствовала, как по ее щеке скатывается тяжелая, круглая слеза. Это было совершеннее, чем любое, самое дорогое бриллиантовое кольцо от Артема. Оно было наполнено историей, смыслом и той самой надежностью, что исходила от самого Максима.

--

Их свадьба была такой же, как и их отношения — тихой, искренней, лишенной показухи и по-настоящему семейной. Они расписались в небольшом, уютном, почти домашнем ЗАГСе в подмосковном городке, куда Максим почему-то знал дорогу. Со стороны Анны были, конечно же, Ира и Сашка. Ира не могла сдержать слез умиления и все время шептала на ухо: «Я же говорила, что он твоя судьба! Настоящий мужчина!». Со стороны Максима присутствовали двое его «друзей по работе», которых он представил как Виктора и Олега. Это были такие же подтянутые, немногословные мужчины с внимательными, все фиксирующими глазами. Они были вежливы, поздравили их коротким, суховатым «Счастливо», но держались обособленно, и Анна поймала себя на мысли, что они скорее наблюдают за происходящим, анализируют, чем искренне празднуют.

Но это мимолетное наблюдение не испортило дня. Потом они все поехали в небольшой загородный домик, который Максим снял на выходные. Была простая, но вкусная еда, которую привезли с собой, шампанское, душевные тосты и заразительный смех Иры. Виктор с Олегом просидели весь вечер в углу, тихо беседуя о чем-то своем, а потом уехали первыми, сославшись на срочные «рабочие моменты».

Поздно ночью, когда гости разъехались и они остались одни в тишине загородного дома, Максим взял ее на руки, как перышко, несмотря на ее смущенные протесты, и отнес в спальню. Их первая брачная ночь не была бурей страстей и диких воплей. Она была медленным, бережным, почти благоговейным исследованием друг друга, полным тихих, шепотом произнесенных слов, нежных, узнающих прикосновений и такой глубокой, почти мистической близости, что Анне порой казалось, будто стираются невидимые границы, и они сливаются в одно целое, в единый организм. Она засыпала, прижавшись ухом к его мощной груди, под мерный, убаюкивающий, как шум океана, стук его сердца.

Они не поехали в традиционное свадебное путешествие. У Максима как раз намечалась «важная и ответственная командировка». Анна даже не расстроилась. Она была настолько счастлива самим фактом их соединения, что не нуждалась в дополнительных атрибутах. Они перевезли ее нехитрые пожитки в его квартиру. Квартира Максима, в которую она попала впервые, поразила ее своим почти монастырским аскетизмом. Минимум мебели, все строго, функционально, никаких безделушек, картин или фотографий. Никаких следов прошлой жизни, как будто он жил здесь, не оставляя следов. Как будто он ждал именно ее, чтобы этот дом, наконец, стал по-настоящему жилым.

Она постепенно, не спеша, начала менять пространство, наполняя его светом, текстурами, своими эскизами на стенах, горшками с живыми цветами на подоконниках. Максим не возражал. Напротив, он с молчаливым, одобрительным интересом наблюдал, как его казарменный, стерильный быт превращается в уютное, теплое гнездышко. Иногда он возвращался домой и приносил ей какой-нибудь подарок — не броский и дорогой, а практичный и нужный. То красивую, дизайнерскую настольную лампу для работы, то набор дорогих профессиональных кистей, которые она сама себе не решалась купить, то просто ее любимый сорт сыра, который она однажды обмолвилась, что любит.

Его работа по-прежнему оставалась для нее загадкой, серой, непроницаемой зоной в их общем пространстве. Он уезжал рано утром, возвращался поздно вечером, иногда его не было по нескольку дней. На ее осторожные вопросы он отвечал уклончиво и лаконично: «учения», «совещания», «проверка объектов». Она научилась не спрашивать лишнего. Его любовь, его ежедневная, подкупающая своей искренностью забота были столь очевидны и весомы, что любые подозрения или ревность казались ей кощунственными по отношению к нему.

Однажды ночью она проснулась от того, что он кричал во сне. Не слова, а гортанные, полные животного ужаса и отчаяния звуки. Он метался по кровати, его тело было напряжено, как струна, лицо искажено гримасой нечеловеческой боли. Она испугалась, осторожно, чтобы не напугать его еще больше, тронула его за плечо.

— Максим? Максим, милый, проснись! Это сон!

Он резко сел, как пружина, его глаза дико блестели в темноте, в них читался ужас и непонимание. Дыхание было частым, прерывистым, как у загнанного зверя. Он смотрел на нее, не видя, не узнавая, потом взгляд прояснился, и в нем появилось бесконечное облегчение. — Анна... — он выдохнул ее имя, и в этом звуке было столько тоски и боли, что у нее сжалось сердце.

— Кошмар? — тихо спросила она, садясь рядом и обнимая его.

Он лишь кивнул, с силой провел рукой по лицу, смахивая невидимый пот. Она притянула его к себе, прижала его голову к своей груди, как ребенка. — Все хорошо, я здесь. Все уже прошло. Все хорошо.

Он обнял ее так сильно, что у нее на мгновение захватило дух, и долго просто сидел так, прижавшись к ней, словно ища в ней спасения и защиты от терзавших его демонов. Больше они об этом не говорили. Но после той ночи она поняла, что за его стальной выдержкой и каменным спокойствием скрываются глубокие, незаживающие раны и демоны, о природе которых она могла только догадываться. И это знание не испугало ее, а наполнило новой, щемящей нежностью и желанием защитить его. Она хотела быть его пристанью, его тихой гаванью, где он мог бы укрыться от тех бурь, что бушевали в его душе.

--

Прошло еще полгода. Их жизнь текла плавно, как полноводная река. Однажды утром Анну скрутила такая адская, внезапная тошнота, что она едва успела добежать до ванной комнаты. Сначала она списала все на несвежий ужин или легкое отравление. Но когда приступы тошноты стали повторяться с пугающей регулярностью, а к ним добавилась странная, непреодолимая сонливость, обострившееся до болезненности обоняние и странные гастрономические капризы, в голове у нее, наконец, щелкнуло.

С замиранием сердца она купила тест в первой попавшейся аптеке и с трепетом наблюдала, как в окошке одна за другой проявились две яркие, недвусмысленные полоски. Она сидела на краю ванны, сжимая в дрожащих пальцах пластиковую полоску, и плакала. Плакала от переполнявшего ее счастья, от страха перед неизвестностью, от осознания грандиозности и необратимости происходящего.

Она не стала устраивать театральный сюрприз с запеканием кольца в пироге или загадочными намеками. Когда Максим вечером вернулся домой, усталый и немного замкнутый, она просто молча поставила тест перед ним на стол в прихожей, туда, где он обычно клал ключи и телефон.

Он посмотрел на тест, потом перевел взгляд на нее. Его обычно невозмутимое, контролируемое лицо дрогнуло. В его глазах что-то сложное и стремительное промелькнуло — шок, мгновенная растерянность, и наконец — такая всепоглощающая, такая безоговорочная и чистая радость, что Анна снова расплакалась, не в силах сдержать переполнявшие ее эмоции.

Он медленно подошел, опустился перед ней на колени, прямо в прихожей, и прижался лицом к ее еще плоскому животу. — Правда? — его голос был глухим, сдавленным от нахлынувших чувств. — Правда, — она запустила пальцы в его короткие, колючие волосы, чувствуя, как дрожит его мощное тело.

Он не сказал больше ничего. Он просто держал ее за талию, прижимаясь к ней, и его плечи слегка вздрагивали. Когда он поднял на нее лицо, его глаза были влажными. Она никогда не видела его плачущим.

— Я буду охранять вас, — прошептал он с той простой и страшной серьезностью, с какой дают присягу. — Обоих. До последнего своего вздоха. Никто и никогда вас не тронет.

И она знала, что это не просто красивые слова, сказанные в порыве эмоций. Это была клятва, данная самому себе. Солдата. Мужа. Отца. Клятва, которую он был готов подкрепить собственной жизнью.

Беременность стала для Анны новым, удивительным и прекрасным этапом. Максим окружил ее тройной, почти параноидальной заботой. Он установил в квартире современную систему видеонаблюдения и датчиков движения «на случай, если что-то случится, когда меня нет». Он сам, несмотря на ее протесты, ходил за продуктами, сам готовил, тщательно следя за сбалансированностью рациона, сам мыл полы, не позволяя ей поднимать ничего тяжелее чашки чая. Он читал книги о беременности, родах и уходе за новорожденным с таким сосредоточенным, суровым видом, словном изучал тактико-технические характеристики нового оружия или боевой устав.

Он стал еще более молчаливым, если это было возможно, но его прикосновения, его взгляды говорили красноречивее любых слов. Он мог часами сидеть рядом с ней на диване, положив свою большую, теплую ладонь на ее растущий живот, затаив дыхание, чувствуя, как шевелится их ребенок. И он разговаривал с ним. Низким, бархатным, удивительно нежным голосом, который Анна слышала только в эти моменты.

— Я твой папа, — говорил он, склонившись к животу. — Я научу тебя всему, что знаю сам. Будь сильным. Будь смелым. И всегда защищай свою маму.

Иногда, засыпая рядом с ним, прислушиваясь к его ровному дыханию, Анна ловила себя на мысли, что ее навязчивые, яркие сны об альтернативных реальностях с Артемом почти полностью прекратились. Те редкие, смутные сны, что приходили, были светлыми, безмятежными, наполненными чувством глубокого покоя. Она видела себя, Максима и маленькую, еще неясную фигурку где-то на зеленом лугу, под ласковым, теплым солнцем. Это и было счастье. Простое, ясное, как горный хрусталь, и такое же прочное.

Роды были долгими, трудными и изматывающими. Максим не отходил от нее ни на шаг. Его спокойствие в этой бушующей стихии боли и хаоса было гипнотическим, почти сверхъестественным. Когда она, измученная многочасовыми схватками, кричала, что больше не может, что у нее нет сил, он брал ее за руку и смотрел ей прямо в глаза, заставляя сосредоточиться на нем.

— Ты самая сильная женщина, которую я знаю, — говорил он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Ты справишься. Ты уже почти у цели. Я с тобой. Я всегда буду с тобой.

И она, глядя в его ясные, уверенные глаза, находила в себе силы сделать еще один рывок, пережить еще одну схватку. И когда раздался первый крик их сына — пронзительный, яростный, полный жизни — Максим заплакал. Молча, по-мужски, сжав губы, но слезы текли по его жестким, иссеченным морщинками щекам непрерывным потоком. Он собственноручно, своими твердыми, умелыми руками перерезал пуповину, а потом долго, не отрываясь, смотрел на сына, которого акушерка положила ей на грудь.

— Егор, — тихо, но четко сказал Максим, глядя на сморщенное, красное, невероятно прекрасное личико. — Пусть будет Егор. В честь моего деда. Он прошел всю войну от первого до последнего дня и вернулся домой. К семье. К жизни.

— Егор, — прошептала Анна, касаясь пересохшими губами горячего, бархатистого лобика сына. Имя легло на сердце сразу, легко и навсегда, как будто всегда там и было.

--

Первые месяцы жизни с малышом были временем сумасшедшей, изматывающей усталости и одновременно — временем абсолютного, запредельного, ни с чем не сравнимого счастья. Максим, к ее удивлению, взял кратковременный отпуск и стал ее главной опорой и незаменимым помощником. Он пеленал, кормил Егорку из бутылочки сцеженным молоком, укачивал его по ночам, когда тот не давал спать своим криком. Он делал все с той же солдатской собранностью, эффективностью и при этом с невероятной, трогательной нежностью.

Анна с умилением и легким изумлением обнаружила, что ее грозный, немногословный и суровый на людях муж, дома, наедине с сыном, превращался в самого нежного и заботливого отца. Он мог часами возиться с Егоркой, строить ему смешные рожицы, бормотать какие-то нежные, бессмысленные глупости и смотреть на него с таким обожанием, что у нее заходилось сердце. Этот контраст между «внешним» и «домашним» Максимом растапливал в ней последние льдинки недоверия и сомнений. Она видела, как он смотрит на них с сыном, когда думал, что она не видит, и в его взгляде было то, ради чего стоило жить, терпеть и бороться, — безусловная любовь, преданность и та самая, обретенная наконец цель.

Однажды ночью, когда Егорка наконец уснул после долгого укачивания, они сидели на кухне, пили травяной чай и молча смотрели на монитор радионяни, где в голубоватом свете мирно посапывал их сын, закутанный в мягкую пеленку.

— Спасибо тебе, — тихо сказала Анна, кладя свою руку на его лежащую на столе ладонь.

— За что? — он накрыл ее руку своей большой, теплой ладонью, поглаживая костяшки пальцев своим шершавым большим пальцем.

— За все. За то, что нашел меня тогда, в метель. За то, что не испугался моих слез и моей сломленности. За то, что не сдался и не отпустил. За него... — она кивнула в сторону монитора.

Он перевел взгляд с экрана на нее. В его глазах, как всегда, стояла та самая, запрятанная на самое дно усталость, но теперь в ней был и мир, и какое-то новое, глубокое спокойствие. — Это я должен благодарить тебя, Анна. Ты дала мне все. Дом. Семью. Сына. Причину... оставаться человеком. В самых сложных обстоятельствах.

Эта фраза снова, как когда-то, зацепила ее, вызвав легкую тревогу. «Оставаться человеком». Что он имел в виду? В каких «сложных обстоятельствах»? Но задавать вопросы в этот момент умиротворения и тишины не было ни сил, ни желания. Она просто прижалась к его сильному, надежному плечу, вдыхая его родной, простой и такой любимый запах — кожи, мыла и чего-то неуловимого, что было просто им.

Она смотрела на спящего Егорку, на сильное, спокойное, освещенное мерцанием монитора лицо мужа и думала, что ее жизнь, наконец, обрела тот самый, единственно верный вариант, ту самую ветку реальности, о которой она когда-то лишь безнадежно мечтала в своих снах. Все прошлые боли, предательства, странные, изматывающие грезы — все это было нужно, все эти ступени вели ее сюда. К этому тихому, настоящему, выстраданному счастью по имени «семья». К ее мужу. К ее сыну. К ее дому.

Она не знала, не могла даже в страшном сне предположить, что в эту самую минуту, в кромешной темноте за окном их кухни, в неброской, темной машине, припаркованной в дальнем, неосвещенном углу двора, сидел человек. Он смотрел в мощный бинокль на освещенное окно их квартиры, видя две смутные фигуры за столом. Достал блокнот и, прикрыв фонариком, сделал аккуратную пометку: «Объект «Сирена». Состояние стабильное, эмоциональный фон позитивный. Эмоциональная связь с агентом «Вулкан» укреплена, подтверждена рождением потомства. Риски нестабильности и отклонения от прогнозируемого сценария минимизированы. Этап 3 «Интеграция» считаю завершенным. Готовность к Этапу 4 — «Стабилизация долгосрочная».