Проект революции в Нью-Йорке

— Что за книга у нее в руке?

— Очевидно, полицейский роман: других в доме нет, да и вообще книг немного, так что она постоянно их перечитывает. Стены этой большой комнаты на первом этаже сверху донизу покрыты полками; но все или почти все пусты; мы продолжаем называть ее библиотекой по причине ее изначального предназначения. Не оборачиваясь, я тут же замечаю, глядя в зеркало, висящее над мраморным столиком, куда я каждый вечер кладу ключи по возвращении домой, что книга, прижатая к платью Лоры на высоте промежности и заложенная указательным пальцем, чтобы не потерять страницу, происходит не из нашего жалкого собрания. Обложка, чьи яркие и одновременно безжизненные краски вполне соответствуют жанровой традиции, совершенно мне незнакома, хотя все наши книги я знаю, можно сказать, наизусть, поскольку встречаю их почти повсюду: они валяются на столах и стульях, равно как и на полу, что всегда наводило меня на мысль, будто Лора читает их одновременно, перемешивая, таким образом, все хитроумные переплетения сюжета, искусно выстроенного автором, и изменяя, вследствие этого, ход событий в каждом томе по собственному разумению. Сверх того, она чуть не по сто раз на дню перепрыгивает с одного места на другое, много раз перечитывая отрывки, лишенные видимого интереса, и оставляя без всякого внимания главы, содержащие ядро расследования и определяющие тем самым значение всей интриги; усугубляется же это тем, что скверно склеенные книжонки не выдерживают подобного обращения: за долгие месяцы они утеряли где половинку листа, где целую страницу, а в некоторых не хватает даже целой тетради.

Но если новый (не с точки зрения внешнего вида, ибо по состоянию своему ничем не отличается от остальных) томик оказался в нашей библиотечке, это означает, что здесь кто-то побывал во время моего отсутствия. Сама Лора никак не могла выйти, потому что для вящей надежности я всегда запираю ее на ключ. Зато посторонний вполне способен использовать отмычку или полный набор инструментов, наподобие тех, что имеются у каждого квартирного вора или даже заказать новый ключ у слесаря, уверив того, что ему нужно войти в собственный дом и что он потерял свою связку сегодня ночью, отбиваясь от трех хулиганов в пустом вагоне метрополитена.

Итак, под удивленным взглядом человека в фетровой шляпе, по-прежнему стоящего на посту за углом здания напротив и слегка отступившего назад, чтобы следить за неожиданной сценой, не привлекая к себе внимания и вновь сунувшего машинальным жестом руки в черных перчатках в глубокие карманы плаща, сверкающего от дождя, появляется слесарь и непринужденно устраивается со своими инструментами на верхней ступеньке у самого порога, предварительно заглянув в маленькую записную книжку с обтрепанной обложкой, дабы удостовериться что номер дома соответствует цифре, названной клиентом, который не смог проводить вызванного им мастера до места, поскольку решил уладить еще одно срочное дело за те два часа, что заняла бы операция по изготовлению ключа — сообщить в ближайший полицейский комиссариат о нападении, жертвой которого он стал сегодня на рассвете.

Слесаря — старого, лысого и близорукого человечка — кажется, совсем не беспокоят мелкие капли, которые продолжают, хотя ливень уже закончился, падать ему на плечи и на блестящее темя. Он осторожно вставляет в скважину замка металлическую трубку, а затем начинает тихонько поворачивать ее, внимательно вслушиваясь, так что ухо почти касается двери, в еле слышные шорохи и щелчки, порожденные соприкосновением с зазубринами, чтобы определить их скрытые от глаз особенности. В самом деле, клиент, как почти всегда бывает в подобных обстоятельствах, не сумел описать, даже приблизительно, форму и расположение бородок утерянного ключа.

Теперь слесарь прикладывается к небольшому отверстию глазом; потом вновь начинает вводить туда другие трубки, которые тщательно подбирает в своем ящике для инструментов. Его, конечно, что-то беспокоит, ибо он опять заглядывает в скважину, пытаясь подсветить себе карманным электрическим фонариком удлиненной цилиндрической формы, чей светящийся округлый конец почти целиком закрывает таинственное и непонятное отверстие.

Однако, для осуществления задуманного, лампе следовало бы находиться на месте глаза, а это невозможно, поскольку в таком случае некому было бы и смотреть; поэтому слесарь вскоре отказывается от этого способа и вторично приникает к дыре, не прибегая более к искусственному источнику света. Тогда ему удается разглядеть, что с противоположной стороны отверстие ничем не загорожено и что в комнате, закрытой на ключ, горит лампочка — обстоятельство явно ненормальное, так как дом считается нежилым. И не лучше было бы в таком случае позвонить в дверь, чтобы — когда ее откроют — вынуть замок и без всяких проблем подобрать к Нему подходящий ключ.

Однако логичные размышления лысого человека на этом прерываются, ибо он приходит в необычайное возбуждение от зрелища, представшего по ту сторону двери, отчего не может продолжить анализ ситуации и последствий, из нее проистекающих… На полу лежит молодая девушка, крепко связанная по рукам и ногам, с кляпом во рту. Судя по смуглой коже и пышной шевелюре из длинных, шелковистых, блестящих волос синевато-черного оттенка, это, должно быть, метиска со значительной примесью индейской крови. Лицо с правильными чертами кажется красивым, насколько позволяет об этом судить кляп из белого шелка (платок, концы которого завязаны на затылке), растянувший углы рта и исказивший его. Руки связаны за спиной, и их почти не видно при этом положении тела. Лодыжки, положенные крест накрест друг на друга, стянуты толстой веревкой, которая потом несколько раз оборачивается вокруг слегка подогнутых длинных ног, врезается затем в бедра и живот, а выше вдавливает руку в бок несколькими перекрученными витками, болезненно впившись в тело, о чем свидетельствуют покрасневшие впадины и складки на самых уязвимых местах: груди, талии и бедрах.

Со всей очевидностью, здесь происходила борьба, во всяком случае, девушка, должно быть, отчаянно сопротивлялась своему пленению, поскольку ее ярко-красное платье скомкано и измято, но теперь также прихвачено путами. Юбка, правда, довольно короткая сама по себе, с одной стороны задралась выше промежности, обнажив большой участок кожи над кружевным чулком, корсаж же разодран сверху донизу, так что округлое плечо залито резким светом высокой лампы с китайским абажуром, стоящей на расположенном совсем рядом столе.

Именно к этому столу, изогнувшись, насколько позволяют веревки, пленница обращает взор широко раскрытых от страха глаз; впрочем, это может быть вызвано тем, что она лежит вполоборота. Создается впечатление, будто она пытается приподняться на локте, но без особого успеха, поскольку путы не дают ей даже шевельнуть рукой. Рядом на полу, в непосредственной близости от обнаженного плеча, застыл некий черный предмет неопределенной формы, похожий больше всего на дамскую перчатку маленького размера, обрезанную по основание ладони, со смятыми и растопыренными пальцами. Как уже было сказано, черноволосая девушка не обращает никакого внимания на это темное пятно, поскольку ее испуганный напряженный взгляд устремлен в диаметрально противоположном направлении: она неотрывно следит за выверенными движениями второго персонажа, находящегося в кадре.

Ибо за столом сидит человек в белом халате, с суровым лицом и седыми волосами, в очках со стальной оправой. И в облике его, и в позе есть нечто шаблонное, безличное, проникнутое чисто условными жестокостью и равнодушием; впрочем, подобное впечатление могло возникнуть от того, что он слишком поглощен своим занятием. В самом деле, в данный момент он набирает при ярком свете лампы, отбрасывающей желтое конусовидное пятно на его руки, некую жидкость (наркотический или снотворный препарат, возбуждающую сыворотку, яд замедленного или молниеносного действия) в шприц для подкожных инъекций, чей цилиндрический корпус с нанесенными на нем делениями и нацеленной вверх тонкой полой иглой держит левой рукой, тогда как большим и указательным пальцами правой медленно подталкивает вперед круглый стеклянный поршень. Из-под очков, искрящихся красивыми бликами, он наблюдает за уровнем жидкости с неослабным вниманием, из чего следует заключить, что правильная дозировка требует большой точности.

Ничто на картинке не позволяет определить характер, равно как и возможное действие бесцветной жидкой субстанции, которая вызвала такой ужас у молодой пленницы, что к ней пришлось применить подобные насильственные меры. Смысл эпизода совершенно теряется и вследствие того, что у книги отсутствует название, поскольку та часть обложки, где оно должно было фигурировать, оторвана наискось — случайно или же с определенной целью.

Я спрашиваю Лору, откуда взялась эта книга.

— Нашла здесь, — отвечает она, сделав неопределенный жест по направлению к пустым полкам за своей спиной.

И смотрит немигающим, неподвижным, отсутствующим взглядом.

— Странно, — говорю я, — никогда ее раньше не видел…

— Она лежала плашмя, в углу, на самом верху.

— Вот как… А почему вы решили заглянуть туда?

— Это получилось само собой.

— Но вы же не могли забраться туда без лестницы?

— Лестница не нужна. Я перелезала с полки на полку

Разумеется, она лжет. Я с трудом представляю себе неправдоподобную картину этого несуразного восхождения.

Впрочем, несмотря ни на что, это может быть и правдой. Когда я начинаю сбиваться на допрос, у нее всегда появляется эта манера говорить очень медленно, четко и как бы издалека, словно она отвечает во сне или ей подсказывает нужные слова некий голос, ни для кого, кроме нее, неразличимый. В то же самое время тон этот не допускает никаких возражений: чувствуется, что все утверждения свои она воспринимает как нечто самоочевидное, словно излагает единственное решение уравнения, о котором только что прочла в учебнике математики.

Я в свою очередь целиком погружаюсь в книгу, делая вид, будто меня заинтересовали приключения героев. Кажется, прекрасную метиску с кричащей обложки зовут Сара. Ей доверено три ужасающих секрета, тесно связанных между собою, и она поклялась никому их не раскрывать, поскольку одновременное их обнаружение неизбежно должно привести к непоправимой катастрофе как для нее лично, так и для всего мира. Она настолько страшится ненароком выдать хоть часть своей истории, которая превращается, в конечном счете, в навязчивую идею изнемогающего под этой тяжестью рассудка, что живет взаперти в собственном доме, куда приходит каждый вечер лишь один семейный доктор, взявший на себя заботу о ней после драматического исчезновения ее родных. Но она ничего не рассказывает и этому добродушному старику, которому весьма огорчительно видеть, что столь красивая девушка обрекла себя на полное затворничество. Итак, он принимает решение пригласить, не спрашивая разрешения у своей подопечной, психоаналитика без диплома — некоего доктора Моргана — и тот пытается на свой манер раскрыть прошлое пациентки, чтобы выявить причину непонятной тревоги, явственно ощутимой во всем ее поведении.

Несомненно, именно он представлен в облике человека в белом халате, а шприц в таком случае содержит эликсир истины, который — отчаявшись добиться успеха другими средствами — он готовится вколоть ей в верхнюю часть бедра, обнажив нежную плоть посредством веревок, наложенных прямо поверх платья. А ужас Сары в таком случае исходит от уверенности, укоренившейся в больном мозгу, что язык помимо воли выговорит запретную тайну, давно обжигающую ей губы. Внезапно меня неприятно поражает одна деталь: в книге мимоходом говорится, что у главной героини голубые глаза — но это совершенно не соотносится с цветом как кожи, так и волос девушки, изображенной художником на обложке.

Однако еще больше тревожит меня сейчас то обстоятельство, что темный предмет загадочных очертаний, напоминающий чернильное пятно на грубо раскрашенной картинке, оказывается вовсе не дамской перчаткой, как показалось мне вначале, а огромным пауком с мохнатыми лапками, ползущим к оголенному плечу и шее пленницы. Является ли это насекомое равноправным Участником опыта или же играет особую роль, поскольку никто еще не заметил его присутствия? (Уточняю: никто, кроме меня; Сара же и доктор Марган пребывают в неведении, ибо я, быстро пролистав книгу, обнаружил, что из их трех секретов, хранимых героиней, один известен читателю, второй — рассказчику, а третий — одному лишь автору книги). Анализируя все эти разнообразные предположения, я параллельно силюсь представить себе — без особого успеха — восхождение по библиотечным полкам, совершенное Лорой, как она утверждает, без какой бы то ни было цели; эта картина кажется мне все более и более невозможной в своей абсурдности, разве что девочку напугали гигантский паук или крыса: при звуке разбитого стекла в одном из окон в конце коридора она в панике скорее всего бросилась бы прятаться в шкаф или даже в туалет, но ни за что не стала бы карабкаться по библиотечным полкам…

В тот момент, когда я наудачу перелистываю книгу, надеясь найти страницу, соответствующую картинке на обложке, дабы оценить все обстоятельства, сопутствующие уколу и прояснить вопрос с соучастием или, напротив, враждебным вмешательством паука, влекущим за собой искажение заданной программы, мне попадается место, где рассказчик, переодетый полицейским, вторгается в квартиру молодой рыжей женщины, называющей себя Джоан.

Мужчина, остановившись в нескольких шагах от своей жертвы, с интересом рассматривает ее тело, полностью обнаженное, если не считать — как уже было сказано — туфель из зеленой кожи, черных чулок с кружевными розовыми подвязками и маленького золотого крестика… Однако здесь меня настигает угрызение совести: разданный текст кажется мне знакомым до мельчайших деталей (а не только в общих чертах, ибо это ничего бы не доказывало, поскольку аналогичные ситуации встречаются в большинстве романов, что продаются в дешевых книжных магазинах на Таймс-Сквер), это непреложно означает, что я держал в руках саму книгу, хотя и забыл, как выглядит обложка. Следовательно, незачем мучить Лору по поводу этого якобы недавнего приобретения. И я в очередной раз говорю себе, что она ведет здесь нездоровый и тягостный образ жизни, в которой нет развлечений, нет неожиданных поворотов, нет никакого будущего.

Уже давно она утеряла всякую реальную связь с внешним миром: с ним ее соединяют отныне лишь поддельные нити (это не относится, конечно, к обрывкам воспоминаний, самые жуткие из которых мне, надеюсь, удалось вытравить из ее памяти), возникающие, главным образом, из жалкого набора книг в библиотеке, из моих рассказов о повседневной жизни города, откуда я тщательно изымаю любое упоминание об операциях специфического характера, наконец, из наблюдений в определенные часы и с соблюдением всех мер предосторожности — иными словами, лишь слегка раздвигая занавески комнаты — за школьным двором во время перемен, где под защитой металлических решеток высотой по меньшей мере в шесть метров черные девочки играют, подобно всем детям, в таинственные и жестокие игры, имитирующие деяния взрослых.

Мне также следовало бы приложить больше усилий, чтобы развлечь свою маленькую пленницу, раз уж я принял решение спрятать ее (на какой срок?) у себя, оградив тем самым от неизбежного приговора и всего, что должно за ним последовать. Мало того, что Лора слишком скучает — в мое отсутствие она рискует совершить какую-нибудь чудовищную ошибку, которая погубит нас обоих. Но что же можно придумать? В любом случае, нужно раздобыть ей новую порцию полицейской литературы; выбор не представит никаких затруднений, поскольку этими книжонками, чьи обложки играют столь важную роль в пробуждении интереса у читателя, забиты все витрины специализированных магазинов. Я мог бы также приносить ей конфеты, эротические фотороманы, духи, журналы мод, комиксы, сигареты с марихуаной и — не исключено — установить телеприемник: цветные репортажи, вероятно, помогут чуть изменить атмосферу этого на три четверти необитаемого дома, который для нее стал тюрьмой; хотя бы в слабой мере они восполнят ущерб от преждевременно оборвавшихся занятий, поскольку девочка сумеет несколько расширить свой кругозор благодаря документальным фильмам об Африке или Дальнем Востоке.

Однако проблема с подругами по играм, увы, остается неразрешимой; впрочем, их можно было бы подобрать из числа молодых женщин — соответственно, они будут часто меняться — фигурирующих в списках на ликвидацию: нужно лишь, заманив их сюда под каким-нибудь предлогом, дать Лоре вдоволь наиграться с ними, держа под рукой все необходимое для умерщвления — здесь или в другом месте — не позволяя жертвам вступать в контакт с кем бы то ни было, будь то члены организации или нет. Если казни будут совершаться в нашем доме, Лора вполне могла бы приохотиться к ним, хотя бы в качестве зрительницы.

Я только что отметил для самого себя, что при случае следует вернуться к другому важному вопросу: хотелось бы дать более точное описание ее манеры выражаться, когда я спрашиваю о чем-нибудь или когда она рассказывает вечером, после моего возвращения домой, как провела день. В словах ее никогда нельзя обнаружить внятный смысл: несмотря на очевидное ее старание, они похожи на обрывки, ничем более не связанные между собой, что заставляет предположить наличие некоей законченной истории, существующей где-то, но только не в ее голове; и над этими отрывистыми фразами, кое-как сведенными вместе, всегда витает ощущение близкой, загадочной и вместе с тем неотвратимой катастрофы, которая уничтожит сложившийся хрупкий порядок.

Я же, устав все рассчитывать и предугадывать, в конце концов также начинаю ждать, что некое непостижимое еще событие в одно мгновение взорвет весь наш мир. И я возвращаюсь, вечер за вечером, к себе домой: кладу ключи на мраморный столик в вестибюле и медленно преодолеваю ступеньку за ступенькой, волоча ноги под грузом накопившейся усталости. И напряженно прислушиваюсь, не донесется ли еще какой-нибудь звук из ее комнаты. И если бы мне пришлось оправдываться в нарушении полученных приказов, ссылаясь на страсть, оказавшуюся сильнее меня, то я оказался бы в затруднительном положении, ибо с полной искренностью не смог бы утверждать, принесло ли мне это незаконное обладание больше удовольствий, нежели тревог. Но все сожаления и возвраты вспять уже ничего не могут изменить, ибо в это самое время начатое мною повествование продолжается в районе Гарлема, в слишком натопленной квартире на Сто двадцать третьей улице, где лже-полицейский в форме объявляет Джоан, что она приговорена к смерти параллельным трибуналом специальной юрисдикции и что, согласно установленным правилам, будет сначала подвергнута длительной пытке, дабы получить полное признание вины и все подробности, имеющие отношение к заговору. Впрочем, добавляет он, ему не терпится приступить к этому ответственному делу не только по приказу, но и по влечению души, ибо его, несомненно, ждет большое удовольствие, ведь военные сапоги и форменная рубаха вовсе не означают отсутствия человеческих чувств. И, разумеется, время не будет потрачено даром, даже в том весьма вероятном случае, если она сумеет рассказать лишь то, что уже известно органам правосудия.

Судя по всему, полицейский рассматривает свое последнее заявление как изысканный комплимент безупречной красоте жертвы, ибо сопровождает его легким Наклоном головы и торса — в несколько угловатой, но вполне светской манере. Не в силах оценить этот знак внимания при подобных обстоятельствах, молодая женщина, чьи руки по-прежнему подняты над рыжими волосами, рассыпанными по плечам в очаровательном (или вызывающем) беспорядке, отступает к стеклянной перегородке, и в ее непомерно расширенных зеленых глазах ясно читается испуг (или дикий страх, или це-пенящий ужас, и т. д.).

— Вижу, вы уже приготовили некоторые инструменты, — говорит он с тонкой улыбкой, не сводя автоматного дула с живота осужденной и одновременно указывая кивком на гладильный стол, где сверкают ножницы с остро заточенными лезвиями и уже начинает дымиться электрический утюг на шелковом платье.

Он думает при этом, что стол также может пригодиться, поскольку у него очень удобная удлиненная форма, а металлические ножки, разведенные в стороны, придают ему большую устойчивость; на них, впрочем надеты небольшие кожаные ремешки, которые, кажется, и предусмотрены для того, чтобы закрепить в неподвижном положении конечности. Полицейский даже спрашивает себя, могут ли они иметь еще какое-нибудь предназначение. Чуть не задав этот вопрос жертве, он забывает о нем, как только вновь обращает взор на обнаженное тело.

— Мы начнем с изнасилования, — произносит он. — Разумеется, я буду насиловать вас многократно в ходе допроса, в соответствии с нашими инструкциями, но мне хочется совершить первое соитие, не связывая вас. Этот телевизионный репортаж немного возбудил меня, хотя люди нашей профессии, можете мне поверить, и не такое видывали. Я заметил, когда стоял на балконе, что вам также понравились кульминационная сцена; следовательно, вы способны, хотя бы поначалу, с интересом воспринять то, что вам предстоит, и я рад за вас. (Ведь для меня, как вы понимаете, не слишком важно, получает ли удовольствие партнер, и я не возвожу это обстоятельство в фетиш). Итак, ложитесь вот сюда, на диван.

Нет, не так, колени подгибать не нужно. Вот теперь хорошо: повернувшись к стене. Обопритесь на запястья.

Голову запрокиньте: это гораздо красивее. Покачайте немного бедрами. Ляжки раздвинуть шире! И прогнитесь как можно сильнее. Вот так! Верно говорят, что у вас превосходное сложение; кожа очень гладкая и на вид, и на ощупь, а пахнет от вас просто замечательно. Впрочем, все это фигурирует в рапорте. Ну, милая шлюшка приступим? Чиниться незачем: не забывайте, что это всего лишь отсрочка, о сладости которой вы вскоре будете вспоминать с сожалением, хотя вас, кажется, шокируют мои легкие прикосновения и вы находите свою позу несколько неудобной.

Вот. Уже лучше. Теперь если не возражаете мы можем приступить к предварительному допросу. Когда вы все расскажете, начнутся пытки, чтобы проверить, правду вы сказали или нет. Не заставляя вас менять позу и не связывая, можно будет для начала из чисто эстетических соображений пустить немного крови на ваши белые ягодицы. Затем, когда мы займемся лицевой стороной (то есть, главным образом, сосками, лобком и, разумеется, влагалищем), предпочтительнее будет крепко привязать вас к столу. Я надеюсь, что к тому времени вы исчерпаете запас интересных сюжетов, поскольку мне придется включить телевизор на максимальную громкость с целью заглушить ваши крики, так что ответов ваших я уже не услышу.

Ах да, я забыл: в промежутке между двумя частями нашей программы вы приготовите мне выпивку и чего-нибудь перекусить: например, яичницу с ветчиной. Во время антракта вы проявите ко мне чрезвычайное внимание и предупредительность. Вы даже будете поддерживать светскую беседу за последней в жизни сигаретой: в ваших интересах продлить как можно дольше эту паузу. Затем, невзирая на то, удастся вам или нет добавить нечто новое под влиянием боли, я продолжу пытку вплоть до наступления смерти, как указано в вашем приговоре. Возражать бесполезно, и не стоит плакать: мольбы ягненка, говорит китайская пословица, лишь возбуждают тигра. Итак, вас зовут Джоан Робесон. Отвечайте, так будет лучше для вас: пока вы можете говорить, муки будут вполне терпимыми. Ваша фамилия Робесон?

— Да.

— Имя?

— Джоан.

— Инициалы?

— ДР.

— Возраст?

— Двадцать один год.

— Род занятий?

— Студентка.

— Что изучаете?

— Историю религий.

— Имеете ли другие дипломы?

— Да, два.

— Какие?

— По политической философии. И эстетике преступления.

— На какие средства живете?

— Я подрабатываю.

— Чем именно?

— Проституцией.

— Категория?

— Люкс.

— Работаете самостоятельно или в интересах фирмы?

— В интересах фирмы.

— Какой именно? Вам следует отвечать с большей живостью и охотой, чтобы не заставлять меня вытягивать из вас каждое слово. Помните о моих словах! И еще: старайтесь сохранить эту позу. Итак, в интересах фирмы…

— Джонсон лимитед. Простите меня.

— Очень хорошо. Но не вертитесь так, прошу вас. Вы довольны?

— Но… Чем именно?

— Разумеется, фирмой Джонсон!

— Да. Они соблюдают договор.

— Сколько вы получаете?

— От восьмидесяти до тысячи долларов за вечер. фирма берет себе пятьдесят процентов.

— Вероятно, у вас есть возможность утаивать часть доходов?

— Нет, я этого не делаю. Я играю честно. И в любом случае меня можно проверить по платежным карточкам. У нас очень жесткий контроль. Сейчас почти все автоматизировано: клиенты обычно оставляют чеки, помеченные таймером.

— Вероятно, это довольно сложно, учитывая разнообразие запросов и соответствующих тарифов?

— У нас есть перфорированные карточки со шкалой расчетов, которые вводятся в электронную машину.

— Вы уверены, что никогда не мошенничали?

— Клянусь, что нет.

— Хорошо. Мы вскоре увидим, не заставят ли вас переменить свое мнение тонкие кусачки из уставного набора инструментов или длинные иглы, прокаленные на огне. У вас, конечно, имеется газовая плита?

— Да, на кухне. Вопрос о моих гонорарах имеет такое важное значение?

— Значения не имеет ни один вопрос. Это просто дело принципа. Вы знаете наш девиз: „Истина — моя единственная страсть“. Эти слова выгравированы у меня на бляхе.

— Но ведь слишком мучительная пытка может, напротив, принудить ко лжи?

— Это случается довольно часто; можно сказать, всегда, если работать достаточно долго.

— Значит, вы не достигаете поставленной цели и только получаете удовольствие?

— Нет. Не пытайтесь сбить меня с толку этими псевдо-логическими аргументами. Вы, конечно, надеетесь, таким образом, избежать ожидающей вас судьбы. Подобные случаи предусмотрены, и с вашей стороны было глупо не подумать об этом. Предположим, вы сначала утверждаете одно, а затем нечто прямо противоположное: совокупность обоих ответов наверняка содержит истину, которую нужно только вычленить. Обладая такой уверенностью, остается предоставить математические расчеты электронной машине, куда будут помещены ваши показания. Кстати, именно по этой причине рекомендуется продолжать пытку как можно дольше: в конечном счете, каждое утверждение сопровождается тогда соответствующим отрицанием, что позволяет получить убедительный результат в ходе математического анализа. Вы поняли? Очень хорошо. Вернемся к Джонсон лимитед. Пятьдесят процентов, это слишком много. Возможно, вы предпочли бы работать на полицию?

— В той же сфере?

— Естественно. Судя по всему, у вас большие способности. Едва я начал оглаживать вас, как промежность увлажнилась.

— Наверное, это из-за фильма, где девушек насаживали на кол, или же от страха, или при виде полицейской формы. Что касается перемены места, я должна предупреждать об этом заранее. Кроме того, все зависит от предложенных вами условий.

— Мы можем без помех обсудить это во время паузы. Прежде всего, вам будет сохранена жизнь, что уже немало; но только после двух-трех часов пытки, положенных по инструкции: вы сможете хорошенько обдумать мое предложение, и я тоже не останусь в накладе. А пока расскажите мне о Бен Саиде.

— Вы с ним знакомы?

— Его имя несколько раз упоминается в рапорте.

— По моему мнению, это довольно жалкий тип.

— Чем он занимается в организации?

— Работает связным. Он всего лишь араб, как вам известно, но у нас не обращают внимания на цвет кожи.

— Вы сами еврейка?

— Вовсе нет: я негритянка из Пуэрто-Рико.

— Поздравляю вас, никогда бы не подумал. Итак, этот Бен Саид?

— Шеф приметил его во время стычки с конной полицией. Такому субъекту, как он, разумеется, не стоит тратить время в мероприятиях подобного рода; он ведь очень образованный: говорит на двадцати трех языках, включая гэльский и африкаанс.

— Но не на английском?

— Вы правы. Американскому революционеру совсем не обязательно знать этот диалект. Во всяком случае, нашей организации вполне хватает испанского… Сейчас вы делаете мне очень больно.

— Да. Это специально. В чем конкретно состоит его роль?

— Он связной. Я уже ответила на этот вопрос.

— Почему вы назвали его жалким типом?

— Ну, было множество всяких мелочей. Однажды его послали наблюдать за домом в районе Гринвича, где происходят странные вещи, хотя в принципе все это здание охраняется одним из наших агентов. Бен Саид явился туда в очень приметном облачении частного детектива, в резиновой маске, которая плохо села на лицо, в черных очках, чтобы прикрывать глаза. Полный классический набор: мягкая шляпа, надвинутая на лоб, непромокаемый реглан с поднятым воротником и прочее. Вырядившись таким образом, он встал на тротуаре напротив, просто выставив себя напоказ…

— Хорошо. Этот момент уже фигурирует в досье. Но один пункт вызывает у меня сомнение — является ли означенный человек действительно Бен Саидом. Можете ли вы привести какой-нибудь другой пример?

— Да нет же, это именно он! Вам нужно только присмотреться внимательнее, когда вы вернетесь сегодня вечером к себе домой. Под маской у него все так же нервически дергается левая щека, а на самой резине образовалась продольная ложбинка между скулой и крылом носа.

Поэтому ему постоянно хочется натянуть нижний край, чтобы складка разгладилась; но он боится, как бы не выдать себя этим жестом, а потому все время держит руки в карманах, отчего становится до смешного похож на шпика. Только что, перед тем как мы начали загружать Бьюик сигаретами, я приняла его издали за полицейского в штатском и чуть было не проехала мимо, вместо того чтобы остановить машину в условленном месте: я была убеждена, что наша затея провалилась. Лишь в самый последний момент, проезжая на малой скорости вдоль кромки тротуара, словно намереваясь подцепить клиента, я узнала Бен Саида. Выходя из машины, я немножко подшутила над ним, и он надулся, так что слова из него нельзя было вытянуть во время работы, как вы помните…

— Я просил вас привести другой пример в подтверждение мнения, сложившегося у вас об этом человеке, а не рассказывать глупые истории, имеющие отношение только к вам и достойные какой-нибудь продавщицы универмага или машинистки на почасовой оплате.

— Нет, нет, не надо, не делайте так. Это слишком больно. Простите меня. Вот увидите: я буду очень мила. Я сделаю все, что вы хотите. Я не стану говорить о таких вещах, раз они вас раздражают.

— Не вертитесь или я немедленно свяжу вас. И постарайтесь выдумать нечто более существенное и значительное.

— Да. Умоляю вас. Сейчас. Вот: вагон метро и сцена с троицей в черных куртках. Поздно ночью Бен Саид сидит в пустом вагоне, который на полной скорости мчится без остановок к одному из отдаленных районов — кажется, Бруклину. В этот час здесь всегда много хулиганов, переходящих через тамбуры по всему составу с целью устроить какое-нибудь бесчинство. Я сама несколько раз подвергалась изнасилованию на этой линии, когда возвращалась с работы. Это довольно неприятно, потому что в случае отказа они связывают руки за спиной и, поочередно овладев вами, подвешивают к багажной полке или сбрасывают через окно на пути, иногда продолжая удерживать вас на веревке, в то время как поезд продолжает путь, а машинист ничего не замечает, из-за чего срывается одежда, тело ужасным образом уродуется, кости ломаются, кожа сдирается с лица, и в результате на конечной остановке личность погибшей невозможно опознать. Несколько моих подруг умерли такой смертью. Однако, если уступаешь им добровольно, чтобы избежать подобной участи, то рискуешь вступить в конфликт с профсоюзом по поводу незаконных профессиональных услуг во внерабочее время. Штраф столь велик, что расплачиваться приходится до конца жизни; не говорю уж о том, что можно столкнуться с агентом-провокатором: это случилось с одной коллегой из нашей конторы… Нет, пожалуйста, не надо. Мне казалось, что вам понравится это отступление от темы. Я возвращаюсь теперь к Бен Саиду. Он сидит в углу, по ходу движения, в голове вагона, и из-за скрежета, всегда производимого этими поездами-экспрессами, не слышит, что с другой стороны в тамбур вышли трое молодых хищников, которые совещаются теперь за его спиной, как лучше приступить к делу. Это подростки: на вид им не больше пятнадцати лет, и все они примерно одного роста. Но если присмотреться, можно заметить среди них девочку, хотя ее костюм — брюки и черная кожаная куртка — ничем не отличается от одежды двух Других. Это хрупкая, но уже хорошо сформировавшаяся девушка-подросток, с изящной фигуркой и светлыми, коротко остриженными волосами. Сразу видно, что вещи ее не серийного производства и, по всей вероятности, дорогие: их отличает элегантный стиль, а сделаны они из мягкого и гибкого материала без чрезмерного блеска. Брюки, также из черной кожи, снабжены застежкой-молнией, равно как и куртка, раскрытая до ложбинки между грудями. В этих подземельях метрополитена так жарко, что молодежь как правило, не носит нижнего белья. Да, да, я продолжаю. У юношей, подобно девушке, светловолосых, лица с правильными чертами оба выглядят довольно привлекательно, несмотря на излишне развязную манеру поведения, чрезвычайную небрежность в одежде, сигарету, повисшую в углу рта, чересчур длинные волосы и т. п. Один из них особенно грязен; сверх того, на его джинсах, скорее серых, чем голубых, зияет прореха длиной в десять сантиметров, на левой штанине, в самом низу, как если бы он зацепился за колючую проволоку во время вооруженного ограбления; подошвы ботинок подвязаны шнурками, и их уже нельзя развязать, потому что оборванные концы завязаны узлом. Что до его манеры выражаться, она не свидетельствует о больших успехах в учебе.

Впрочем, создается впечатление, что командует здесь девушка. Она даже носит на левом плече нечто вроде золотой планки, при первом взгляде напоминающей узкий лейтенантский погон; вблизи становится понятно, что это прерывная линия из жирных прописных букв, образующих имя: Лора. У юношей же вышита красной нитью лишь одна начальная буква имени на правом кармане куртки, что помогает их различить, поскольку лицом и фигурой они, если не считать чрезмерной неопрятности одного, похожи, как близнецы. У грязного юнца это буква М, а у его братца — W. Полностью их имена фигурируют на пластинках, удостоверяющих личность: они пристегнуты к правому запястью толстой никелевой цепочкой, однако гравированная поверхность лицевой стороной обращена к коже.

План атаки разработан девушкой: решено отправить W — как более приличного на вид — в качестве приманки для одинокого усталого пассажира, чей костюм, однако, свидетельствует о солидном материальном положении и, разумеется, о весьма специфических наклонностях (в этот день Бен Саид, сняв непромокаемый плащ, облачился в пальто из верблюжьей шерсти и фетровую шляпу с жесткими полями). Тем временем второй юноша входит вместе с Лорой в соседний вагон также совершенно пустой. Девушка, полагая, что спутник непременно захочет воспользоваться этим обстоятельством, решает подбодрить его и, дождавшись более сильного толчка на повороте, мягко приваливается к мужской — хотя бы по внешним признакам — груди, обхватив мальчика за бедра под предлогом сохранения равновесия. Для партнера ситуация выглядит тем более заманчивой, что застежка молнии от резкого движения опускается по меньшей мере еще на двадцать сантиметров вниз, и куртка расходится до пупка, чья впадина в форме крошечного цветка угадывается между кожаными краями с металлическими зубчиками, которые образуют две стороны тонкого конуса из оголенного тела. Девушка действует столь непринужденно, рассчитанно и умело, что движение ее кажется совершенно случайным — либо, напротив, тщательно отрепетированным и доведенным до автоматизма. Юноша, явно не нуждаясь в пространных объяснениях, не дает себе труда разрешить эту проблему: решительно обхватив своего командира за талию разумеется, чтобы поддержать и не дать упасть — он другой рукой вынимает изо рта сигарету и тянется к губам девушки, оказавшимся на самой подходящей высоте. Почувствовав, что ему отвечают на поцелуй с жаром, с желанием, со страстью и проч., он роняет окурок на пол и запускает освободившуюся руку за пазуху партнерши.

Все, кажется, идет замечательно — ибо крошечный сосок уже поднимается (напрягается, удлиняется, утолщается, вытягивается, становится жестким, наливается семенем, входит в состояние эрекции, набухает и т. п.) под ласковым поглаживанием трех грязных пальцев, тогда как ниже слегка надувшийся треугольник мягкой черной кожи начинает тереться о грубую ткань испачканных штанов — как вдруг девочка, оторвавшись от губ Партнера, резко отступает на шаг назад, благодаря чему высвобождает одновременно и талию, и грудь, а затем с размаху бьет по щеке озадаченного юношу, дабы научить его соблюдать должную субординацию. И тут же, резким жестом оскорбленной невинности, поднимает до самой шеи толстое медное кольцо застежки-молнии, так что куртка герметично закрывается со скрипом раздираемой ткани, или свистом розги, хлестнувшей по обнаженному телу, или хрипом, рвущимся из горла под воздействием невыносимой боли, мягким шелестом раны, раскрывающейся под лезвием ножа, треском вспыхнувшей спички, внезапным потрескиванием загоревшегося кружевного белья или распущенных волос, или рыжего шелковистого руна в паху — этого вполне достаточно, продолжить можете сами.

Сжав зубы и застыв неподвижно в двух метрах от лица мальчика, нагнувшегося за потухшим окурком и вновь сунувшего его себе в рот, Лора с презрительной гримасой устремляет взор на изменившую форму ширинку тонких, слишком облегающих брюк. Улыбка превосходства, или отвращения, или удовлетворенного любопытства пробегает по сомкнутым губам и под опущенными длинными ресницами, а затем она произносит, старательно копируя кембриджский выговор: „О, Марк-Энтони, вы мне противны!“ В то же мгновение оба сообщника заливаются радостным детским смехом; затем, взявшись за руки и держась на пристойном расстоянии друг от друга, они проходят из одного конца вагона в другой, исполняя танец индейцев племени сиу.

Но секундой позже они вновь застывают друг против друга в напряженной позе. Юноша, видимо, успел разжечь свой окурок, потому что от него, как и прежде, поднимается тонкая, искривленная струйка дыма. Через какое-то время, даже не отлепив сигарету от угла рта, он посылает точный круглый плевок в окно, за которым проносятся пустынные, слабо освещенные перроны отдаленных от центра станций. Лора, уставившись в пятно густой беловатой слюны, начинающей ползти вниз, замечает по ту сторону стекла бесчисленные, одинаковые, расположенные на равном расстоянии друг от друга экземпляры гигантской афиши, которая через короткие интервалы возникает, повторяясь множество раз, на изогнутой стене, покрытой облупившейся белой плиткой: огромное лицо молодой женщины с черной повязкой на глазах и полуоткрытым ртом. Насколько позволяет скорость поезда, можно понять, что это превосходная репродукция цветной фотографии в пастельных тонах, чей рельеф изумительно выделяется на более темном фоне. Прямо под подбородком, нарисованном очень четко, прочитывается выведенное скорописью слово, которое только и поддается идентификации в тексте рекламы, вероятно, очень лаконичном: „Завтра…“ На последней афише, в самом конце перрона, чья-то искусная рука добавила, воспроизведя форму и внешний вид букв, но красным цветом вместо небесно-голубого, напечатанного типографским способом: „Революция“.

Затем вновь начинается туннель без света, и появляется бледное отражение фигуры юноши, которое перемещается параллельно вагону на грубо оштукатуренной стене, чуть возвышаясь над переплетением трех кабелей. Однако эта стена, столь близкая, что ее можно было бы коснуться, высунув руку в полуоткрытое окно вагона, вдруг начинает удаляться, а потом исчезает: свет от зажженных ламп состава не встречает больше никакого бокового препятствия, словно вагоны без пассажиров мчатся отныне в абсолютной пустоте ночи. Одновременно резко меняется характер всех звуков: скрежет колес по рельсам, грохот осей, скрип железных листов словно бы растворяются в пространстве, утеряв свою прежнюю агрессивность; однако, отражаясь от более высокого свода, выдающего, таким образом, незримое свое присутствие на высоте нескольких десятков или более метров, шум обретает невиданный прежде размах: воспарив ввысь и усилившись многократным эхом, удесятерившим его мощь, словно при посредстве множества громкоговорителей, он подавляет теперь своей рассеянной, но оглушительной, чудовищной силой, заполняя собой гигантское подземелье, вагон, уши, наконец, сам череп, этот последний резонатор, вбирающий молотоподобные удары и стоны металла в их наиболее концентрированном виде.

Я же в это самое время, под аккомпанемент визга и треска содрогающейся под моими стремительными шагами железной конструкции, по-прежнему продолжаю спускаться по бесконечной головокружительной металлической лестнице. На каждой площадке я на секунду останавливаюсь, чтобы заглянуть через поручни вниз, и вижу там отступившую еще дальше встревоженную безмолвную толпу, возможно, отделенную от меня уже многими сотнями метров, так что поднятые вверх лица напоминают теперь море из белых точек.

Тогда я закрываю книгу с разорванной обложкой и отдаю Лоре, бросив последний взгляд на иллюстрацию, точный смысл которой мне все еще не ясен; причем, у меня создается впечатление, что паук заметно приблизился к обнаженному плечу Но Лора внезапно начинает рассказывать мне о происшествии, отнявшем, как она говорит, большую часть ее послеполуденного времени. Несмотря на странно оживленный и даже веселый тон, она по-прежнему словно повторяет возникающие неизвестно откуда готовые фразы, значение которых осознает лишь по мере того, как произносит их. Итак, ей будто бы послышались какие-то шорохи у входной двери, и она незаметно подобралась к выходу, идя по стенке коридора: кто-то копался в замке. Вскоре она поняла, что имеет дело с маньяком, который не собирался открывать дверь, а просто подглядывал в замочную скважину: в самом деле, встав на цыпочки у притолоки и изогнувшись, чтобы заглянуть в прямоугольное окошко, защищенное снаружи толстыми спиралями железной решетки, она увидела лысый череп мужчины, согнувшегося в позе соглядатая, тогда как отверстия между завитками литой решетки давали ему прекрасную и гораздо более удобную возможность разглядеть, что происходит внутри.

Сначала Лора намеревалась проткнуть ему глаз вязальной спицей, но затем придумала нечто более забавное, воспользовавшись тем самым полицейским романом, что держит сейчас в руке. Оторвав верхнюю часть обложки, дабы название и имя автора не нарушали иллюзию, она подносит картинку прямо к крошечному отверстию, — ровно на такое расстояние, чтобы снаружи можно было разглядеть действующих лиц, но не края картона. Подготовившись должным образом, она зажигает свет, нажав на кнопку около двери и продолжая держать книгу совершенно неподвижно.

Слесарь в силу своей близорукости не замечает, что персонажи находятся слишком близко и что позы их абсолютно безжизненны. Он видит эту сцену в натуральную величину и гораздо дальше, чем на самом деле: ему кажется, будто она происходит в конце коридора. Не получившие логического завершения действия врача, все еще тщательно отмеряющего дозу, оставляют возможность надежду помочь несчастной жертве, которой собираются вспрыснуть в вену бензин. Соглядатай подоспел вовремя. Не давая себе труда всмотреться во все детали картинки, он со всех ног бросается бежать за подмогой, оставив ящик с инструментами на ступеньках.

Лже-Бен Саид, стоя за углом дома напротив, в недоумении спрашивает себя, чем вызвано столь необычное поведение и что мог этот человек увидеть в замочную скважину. Однако в его инструкциях нет и намека на то, что при подобных обстоятельствах следует оставить наблюдательный пост и самому разобраться, в чем дело: вполне возможно, что это просто ловкий трюк, и пока он будет тщетно всматриваться, силясь разобрать нечто несуществующее, из окна будет подан условный знак сообщнику. Поэтому он ограничивается привычным жестом: вынимает из внутреннего кармана маленькую черную книжку — уголки ее из искусственной кожи настолько обтрепаны, что видны нитки подкладочной ткани; затем, сняв обе перчатки и сунув их под левую подмышку, он составляет по следам свежих наблюдений, краткий отчет о случившемся, не забывая указать и точное время, для чего сверяется с секундной стрелкой своих наручных часов. От усилий написать исчерпывающий и одновременно лаконичный рапорт его левая щека дважды дергается в нервном тике. Тогда, будучи целиком поглощен фразой, которая ему не дается, он бессознательным движением кладет книжечку в карман и тут же, захватив большим и указательным пальцами дряблую кожу над и под подбородком, с силой тянет вниз в надежде справиться с мучающим его невольным подергиванием, что, однако, выглядит так, как если бы он пытался натянуть плохо севшую на лицо резиновую маску.

Лора, услышав топот ног испуганного соглядатая, скатившегося по ступенькам и побежавшего направо по тротуару, погасила свет и вновь подошла к застекленному смотровому окошку, чтобы следить за улицей. Но мужчина в черном плаще уже надел перчатки и засунул руки в карманы, поэтому она оставляет свой наблюдательный пост и делает несколько шагов по направлению к лестнице. Даже подобие улыбки не осеняет ее крепко сжатые губы и глаза, прикрытые длинными ресницами. Проходя мимо мраморного столика, она ритуальным жестом опускает связку воображаемых ключей и одновременно поднимает взор к большому зеркалу. С отсутствующим видом она смотрит пустым невидящим взглядом на уходящий вдаль сине-зеленый коридор, едва освещенный слабыми лучами, идущими из зарешеченного окошка на входной двери. Довольно долго простояв в полной неподвижности и безмолвии, она вполголоса произносит слова „морская капуста“, возникшие в ее голове неизвестно откуда.

Заметив в то же самое время собственное отражение, она пытается воспроизвести нервное подергивание щеки, в очередной раз подсмотренное ею у субъекта в черном непромокаемом плаще. Добившись вполне удовлетворительного результата, она начинает экспериментировать с мгновенным и продолжительным тиком различных частей лица. Затем выговаривает вслух еще два слова, чуть заметно повысив голос и с преувеличенным усердием шевеля губами: „Аксиальный секс“, после чего следует довольно продолжительная пауза, во время которой щека ее трижды дергается, а затем она выдыхает фразу, оставшуюся незаконченной, из того самого полицейского романа, что держит под мышкой левой руки: „… тело, лежащее на ступеньках алтаря, с семью кинжалами, торчащими вокруг рыжих курчавых волос в паху..“. Наконец, с прежними серьезностью и старанием, она отчетливо произносит: „Не забудь поджечь, Марк-Антуан“.

Тут она замечает в зеркале приоткрытую дверь библиотеки и, быстро повернувшись в сторону осязаемого предмета, направляется к комнате мягким беззвучным шагом, словно надеясь застигнуть кого-то на месте преступления. Но здесь никого нет, и убедиться в этом не составляет труда, поскольку нет также и мебели, если не считать пустых полок, занимающих все стены вплоть до потолка. Лора хватает книгу, которую сунула под мышку одновременно с черными перчатками Бен Саида, и с размаху забрасывает на самый верх, в дальний и темный угол, ибо свою роль та уже сыграла.

Девушка начинает медленно подниматься по лестнице, преодолевая ступеньку за ступенькой, стараясь почувствовать в своих молодых ногах усталость, накопившуюся после долгого дня несуществующей работы. Достигнув площадки второго этажа, нечаянно роняет ключи: сложный звук, произведенный ими при ударе об один из прутьев перил, а затем при падении на пол из искусственного мрамора, походит — или не походит — на отчетливый звон разбитого стекла в конце коридора, где убийца взламывает окно.

В конце коридора треснувшая оконная створка по-прежнему находится на своем месте, однако в толще стекла появилась звезда с четырнадцатью концами, расползшимися во все стороны, хотя ни один кусочек еще не выпал. Несколько концов — а именно, пять, или, может быть, шесть — замерли, не дотянув до рамы; возникает соблазн помочь им, нажав на центр звезды, но риск расколоть таким образом стекло слишком велик; тем более, что звяканье осколков, которые упали бы с внешней стороны на металлическую площадку лестницы, несомненно привлекло бы внимание шпика, стоящего на посту на тротуаре напротив.

Своей неподвижностью он напоминает сейчас восковую фигуру из музея истории преступлений. Лора, встав на четвереньки у окна-двери, смотрит на него уже довольно долго, поскольку линия ее взгляда идет через просветы между двумя блоками платформы. Конечно, было бы очень забавно заставить его поднять глаза, разбив стекло или сделав что-то другое, а потом, неторопливо приподнявшись сантиметров на пятьдесят, показать ему, как у самого основания платформы, между вертикальными прутьями поручней, возникает искаженная гримасой боли отрубленная голова.

Однако, меняя точку опоры, правая рука Лоры, случайно натыкается на один из кусочков стекла, упавших на пол. Поставив колено на самую середину плитки (место, выбранное с большим тщанием, дабы не порезаться), опершись подбородком о другое колено, чью гладкую, напряженную и скользкую кожу ласкают губы, девушка принимается осторожно собирать двумя пальцами и складывать по одному в углубление другой ладони тонкие прозрачные кинжальчики — так медленно и кропотливо, с такими предосторожностями и с таким благоговением, будто это алмазы.

Когда она встает на ноги и смотрит на уходящий вдаль коридор с бесчисленными дверями слева и справа, то не может вспомнить, какая из них ведет в ее комнату, куда ей, между тем, непременно нужно попасть, дабы спрятать в надежном месте стеклянные ножички, которыми она только что обзавелась. Все двери кажутся совершенно одинаковыми, и на вид их больше, чем всегда. Лора наклоняется к первой, пытаясь разглядеть через замочную скважину, что находится внутри, но не видит ничего и не смеет вглядываться долго из-за вязальной спицы маленького лысого человечка. Одним ударом она резко распахивает дверь, которая тормозит на резиновой прокладке и, подрагивая, ползет назад до середины проема. Комната пуста: ни убийцы, ни кровати, ни какой-либо мебели. Лора переходит к следующей.

На пятой двери она попадает в комнату, также лишенную всякой мебели, а, значит, чужую, но которая могла бы быть ее спальней, ибо точно так же выходит окнами на окруженный высокими решетками двор школы для девочек. Впрочем, возможно, это и есть ее комната? У школьниц перемена; сегодня их совсем мало всего навсего шесть, и они играют в жмурки. Как это бывает всегда, за очень редкими исключениями, здесь только цветные девочки в возрасте от двенадцати до четырнадцати лет. У одной из самых младших глаза завязаны бельм шелковым платком, и она движется вперед неуверенным боязливым шагом, приоткрыв рот и выставив вперед напряженные руки, которыми ощупывает пустоту перед собой, словно насекомое усиками-антеннами. Пятеро остальных окружили ее, держа длинные железные линейки с нанесенным на них квадратным сечением, которые, вероятно, входят в число тех предметов, что нужны ученицам на уроках геометрии. Однако сейчас они используют свое оружие скорее как бандерилью на корриде. Приближаясь и отступая, чтобы оставаться в двух-трех шагах от беззащитной подруги, то есть вне досягаемости ее рук, которые, впрочем, кажутся более пугливыми, нежели угрожающими, они медленно кружатся вокруг нее в некоем дикарском танце, безмолвно подпрыгивая и совершая округлые, широкие, ритуальные движения рукой, поднятой над головой: хотя в жестах этих трудно усмотреть какое-либо, пусть даже и символическое значение, они все-таки должны принадлежать к ритуалу некоего религиозного жертвоприношения. Время от времени то одна, то другая, подкравшись поближе, бьет линейкой несчастную девочку, открытую для любых ударов, преимущественно в самые чувствительные части тела и настолько точно, что жертва вздрагивает и порой даже потирает ушибленное место, чтобы смягчить боль.

Все происходит в абсолютной тишине; это монотонная, отлаженная, беззвучная до ватного ощущения игра; теннисные туфли на каучуковой подошве бесшумно ступают по цементному покрытию двора, а вся группа, находясь в неустанном кружении, постепенно перемещается вправо. По высоте решеток относительно параллелограмма двора Лора осознает свою ошибку: ее комната должна находиться этажом выше.

Итак, она возвращается, размеренно шагая по коридору, к лестничной клетке, где на секунду склоняется, держась за перила напрягшимися, прижатыми к груди руками, согнувшись почти горизонтально, слегка склонив голову и вслушиваясь в звуки, которые могли бы донестись снизу: скрежет ключа в замочной скважине, крадущиеся шаги, шелест книжных страниц. Затем она вновь начинает медленно подниматься со ступеньки на ступеньку, сжимая в левой ладони и обхватив растопыренными пятью пальцами круглые деревянные перила, убегающие вверх. Но, дойдя до площадки следующего этажа, она опять слышит несомненные, хотя и возникающие в воображении, разбуженном памятью, легкие удары, которые время от времени раздаются в этом месте — но в реальности они доносятся не отсюда, а из нежилых комнат последнего этажа, будто кто-то стучит костяшками пальцев по массивной деревянной двери, подавая условленный сигнал, выражая нетерпение или же сообщая шифрованное послание какому-то тайному обитателю дома.

Поэтому Лора продолжает свой легкий и размеренный, нарочито медленный подъем, проявляя чрезвычайную осмотрительность и ставя на сей раз на каждую ступеньку обе ноги, сначала левую, а затем правую, стараясь ступать совершенно беззвучно и едва касаясь перил большим и указательным пальцами, из опасения вызвать неожиданный скрип.

Поднявшись на самый верх, она сначала подходит — все тем же дремотным шагом паралитика — к окну-двери, выходящему на последнюю платформу внешней железной лестницы. Она убеждается, что человек в черном плаще (названный ею Бен Саидом по аналогии со второстепенным персонажем из полицейского романа в разорванной обложке) разговаривает теперь с двумя полицейскими в форме, в плоских фуражках, с кожаной портупеей и кобурой на бедре. Оба остановились у самой кромки тротуара, словно подчиняясь особому распоряжению, в силу которого им нельзя сойти с более темного асфальта мостовой. Они стоят в одинаковой позе, поставив одну ногу в желобок для стока воды, а другую на каменный бордюр, и потому напоминают — одинаковой одеждой, сложением, ростом-человека, увидевшего свое отражение в зеркале. Эта иллюзия усиливается благодаря портупее с кобурой, ибо у стоящего справа ремень на левом плече, а у стоящего слева — на правом.

И в самом деле, на незначительном возвышении, образованном бордюром, застыли рядом два разных сапога. Правая нога человека слева и левая нога человека справа располагаются строго параллельно и так близко, будто принадлежат некоему дополнительному персонажу, у которого левая нога находится справа, а правая — слева. Однако в реальности третьим выступает в этой сцене Бен Саид, который оставил свой пост за углом и подошел к сточному желобку, границе зоны с более гладким И более светлым асфальтом, чьим стражем является он сам. Его позиция прямо перед сапогами, поставленными как бы в зеркальном порядке, приводит к тому, что, В отличие от нормального положения при разговоре с одним собеседником, левый ботинок смотрит на левый же сапог, а правый ботинок — на правый сапог.

Вынув из карманов руки в черных перчатках, он указывает на правый конец улицы (иными словами, налево, хотя делает жест правой рукой), то есть по направлению к станции метрополитена. Поскольку Лора знает что вслед за этим он поднимет голову и уставится в окно, где находится она, сразу над металлической лестницей, то-в соответствии с уже известным ходом событий — делает резкий шаг назад, одновременно поворачиваясь всем телом к длинному коридору.

Чтобы упорядочить свои поиски, она поначалу старается считать двери, симметрично расположенные одна напротив другой с каждой стороны. Действует она спокойно и методично. С правой стороны имеется двенадцать дверей; однако с левой их оказывается тринадцать. Поскольку двери смотрят друг на друга, с каждой стороны количество должно быть равным: следовательно число пар увеличилось в промежутке между первым и вторым подсчетом. Лора начинает тогда осмотр пустых комнат, стараясь запомнить порядковые номера уже проверенных помещений. Теперь она идет быстро, хотя по-прежнему бесшумно. Открывает дверь справа, быстро окидывая взором голые стены, закрывает дверь, не выпуская из ладони фарфоровую ручку, отпускает ручку, поворачивается к двери слева и тут же ее открывает, вновь оглядывая голые стены, закрывает дверь, продвигается на двенадцать шагов вперед, открывает дверь справа, окидывает взором пол, стены, потолок и т. д.

На двадцать шестой комнате она замирает и мысленно прикидывает, что уже продвинулась, начиная с первой, на сто сорок четыре шага вперед. В коридоре, который по-прежнему уходит вдаль, кажется, осталось столько же, если не больше дверей. Да, намного больше, если приглядеться. Лора стоит, не шелохнувшись и подняв голову, прямо на осевой линии узкого прохода, что еще более подчеркивает безупречность билатеральной симметрии. Это длится, вероятно, довольно значительное время. Затем, все так же не двигаясь, она начинает кричать: протяжный долгий вопль, который, начавшись на низких и тихих тонах, мало-помалу набирает мощь, достигая, наконец, пароксизма, чтобы тут же оборваться, и потом она вслушивается в эхо, прокатившееся по огромному коридору.

Из одного его конца в другой ведет полоса прибитого к полу ковра ослепительной белизны, занимающего примерно третью часть белоплиточного пространства между двумя белыми стенами с множеством лакированных дверей. Теперь Лоре становится понятно, отчего были такими бесшумными ее шаги. Она продолжает идти по толстому ковру к следующим комнатам, протягивая руку к очередной фарфоровой ручке, но не завершает начатого движения, и пальцы, уже обхватившие воображаемую сферу, застывают в двадцати сантиметрах от сферы реальной.

Из-под двери появляется кровь, ручеек совсем свежей ярко-красной и густой крови. Это нечто вроде языка шириной в два пальца, чей слегка вздутый кончик медленно, но неуклонно ползет по белым плиткам к ногам Лоры. И именно сейчас она замечает, что, против всякого ожидания, у нее босые ноги. Но вот второй алый ручеек возникает рядом с первым, проникнув тем же манером в щель, разделяющую белое лакированное дерево и керамическую плитку. Потом, почти сразу же, из-под двери просачиваются третий и четвертый языки, обходя справа и слева два предыдущих, ибо текут быстрее и несут больше крови, хотя первый обогнал их значительно и вот-вот должен коснуться босой ноги Лоры, стоящей на плитках у самого края ковра, с которым соприкасается пятка, образуя полукруг, замкнутый прямой линией.

Лора осторожно убирает ногу, однако ее отпечаток остается на полу в виде красного оттиска с прекрасно прорисованным кожным узором и пятью овалами, обозначающими кончики пальцев. Между тем, струйка липкой жидкости, ползущая к большому пальцу, еще не преодолела последних нескольких сантиметров. Значит, нога ступила в кровь раньше? Лора поднимает глаза: фарфоровая ручка также окрасилась в красный цвет, равно как и внутренняя сторона ладони, которую она медленно поднимает вверх, чтобы получше рассмотреть, и застывает в этой позе.

В конце коридора, в самом низу, на улице, лже-Бен Саид опускает тогда руку, направленную в сторону станции метрополитена (ни один из полицейских, впрочем, даже не взглянул в том направлении), тогда как настоящий Бен Саид в своем желтом пальто из искусственной верблюжьей шерсти по-прежнему едет в поезде-экспрессе, пересекающем Бруклин, в пустом вагоне которого помимо него находится лишь светловолосый подросток, чья куртка из искусственной кожи украшена инициалом W, вышитым на кармане.

Мальчик развалился самым неподобающим образом: его широко расставленные ноги касаются пола с многочисленными грязными подтеками одними пятками, плечами же он уперся в деревянную скамью, расположенную напротив той, где занял место Бен Саид. Но последний сидит у окна, тогда как молодой негодяй пристроился с краю, так что рядом с ним, в пределах досягаемости его левой руки, находится небольшая дверь, позволяющая пройти в следующий вагон, ближе к голове поезда. Чтобы привлечь внимание этого обеспеченного пассажира, видимо, погрузившегося в свои мысли, W кладет ладонь на ручку, расположенную прямо за его плечом, и начинает играть задвижкой, раз за разом поднимая ее, а затем отпуская, причем она возвращается в горизонтальное положение со звучным щелчком, напоминающим передергивание затвора хорошо смазанной винтовки. Бен Саид проявляет легкие признаки раздражения (нечто вроде слабого нервного тика — у него периодически дергается угол рта и щека): в конце концов он поднимает глаза к двери, но ему хватает одного беглого, вполне, впрочем, бесполезного взгляда, ибо о происхождении неприятного звука догадаться было легко. Затем он снова устремляет пристальный взор на полы своего желтого пальто, заботливо разглаженные на коленях.

За его спиной, в другом конце вагона, за стеклом другой двери — то есть, практически, между двумя идентичными и параллельными стеклами, вставленными в двери двух соседних вагонов, соединенных узкой железной площадкой, шириной примерно в метр и огороженной металлическим поручнем с просветами (через который я вполне мог бы перегнуться во время спуска, чтобы в очередной ряд взглянуть на толпу, собравшуюся на улице, в самом низу..) — , эту сцену наблюдает Лора, которая начинает приходить в нетерпение, поскольку не понимает, отчего дело не движется. С расстояния в пятнадцать метров она подает знаки сообщнику, однако молодой W, плохо различая ее жесты и еще хуже выражение лица, не может уловить их значения: опасаясь пробудить подозрения Бен Сайда — хотя тот, поглощенный борьбой с нервным тиком, от которого у него дергается рот и щека, вновь упорно не сводит взгляда с собственных ляжек подросток старается даже не смотреть в сторону девушки, которая, полагая, что сигналы ее остались незамеченными, выражает недовольство все более и более нервическими взмахами рук, что делает их точную интерпретацию совсем затруднительной.

В этот момент поезд останавливается у пустынной станции, и Лора видит, как буржуа в желтом пальто одним прыжком поднялся со своего места. Еще более проворный W успел поднять горизонтально левую ногу и, не сгибая колена, уперся пяткой о край противоположной скамьи, чем преградил дорогу Бен Саиду. Три двойные Двери вагона открываются одновременно, приведенные в действие машинистом, сидящим в голове состава, при помощи устаревшей грохочущей системы автоматического управления. Но на перроне никого нет, равным образом никто не выходит из вагонов — по крайней мере, из тех, что находятся в непосредственной близости. Бен Саид, сделав безуспешную попытку оттолкнуть ногу молодого негодяя, решается прибегнуть к способу менее достойному, но более эффективному, а именно — просто перешагнуть через препятствие.

Едва ему удается совершить необходимое для этого движение, как подросток, сунув руку за пазуху куртки, достает из внутреннего кармана предмет, в котором пассажир без труда узнает нож с выстреливающим лезвием. Ошибиться невозможно, поскольку финка недолго остается закрытой: нажатием тренированного пальца приводится в действие пружинный механизм, и из костяной ручки выскакивает, угрожающе нацелившись на желтое пальто, блестящее, остроконечное, отточенное лезвие, произведя щелчок, отчетливо напоминающий звук падающей вниз задвижки на стеклянной двери несколькими мгновениями раньше. „Кретин“, тихо говорит Лора самой себе, именуя так не Бен Саида, а юного W, которому, в соответствии с выработанной заранее программой, надлежало использовать совсем другие средства убеждения, дабы уговорить своего визави остаться в вагоне.

Бен Саид, колеблется, посматривая то на нож, то на открытую дверь, то на перрон, так и оставшийся пустым; затем он исподтишка оглядывает подростка, чтобы определить совокупную степень его решимости, глупости и преступных наклонностей. К несчастью, на розовом детском лице не отражается ровным счетом ничего: ни каких-либо чувств, а также ни малейшего проблеска мысли. Двойные двери с протяжным скрипом едут навстречу друг другу, затем с резким стуком захлопываются, и Бен Саиду остается только сесть на свое место. Юноша, словно бы у него никогда не было намерения убить или припугнуть одинокого пассажира, небрежно снимает с лавки все еще напряженную ногу и опускает ее на пол, а потом начинает ковырять в зубах острием ножа — зрелище настолько невыносимое, что Бен Саид предпочитает вновь опустить глаза на желтые полы из синтетической ткани, которые тщательно разглаживает на коленях.

С прежним неторопливым тщанием W закрывает нож и засовывает его обратно, во внутренний карман кожаной куртки. Затем кладет левую ладонь на медную ручку за своим плечом и поднимает задвижку: та опускается на место с клацанием карабинного затвора, отчего Бен Саид вздрагивает всем телом. Он поднимается и, изумляясь неожиданной легкости своего предприятия, быстро делает шаг к центральному проходу, чтобы перейти в заднюю часть вагона. Он как раз успевает заметить в самом конце, за прямоугольным стеклом, хрупкую подвижную фигурку Лоры, которая тут же прекращает жестикулировать и бросается в сторону, на металлическую площадку, куда отважилась выйти на время остановки поезда на пустынной станции.

Состав, идущий теперь на большой скорости по изогнутому туннелю, сотрясается так неожиданно и резко, что Бен Саиду приходится держаться за вертикальные никелевые перекладины, предназначенные именно для этой цели. Вскоре еще более сильный рывок вынуждает его сесть, и он вновь занимает скамейку по ходу поезда, но уже в середине вагона. Он спрашивает себя, не свалилась ли вниз девочка, которая явно хотела перебраться в другой вагон, чтобы избежать преследования, возможно, со стороны сексуального маньяка, уже успевшего частично осуществить свой гнусный замысел, не упала ли эта тоненькая девочка в разорванном нижнем белье на пути вследствие тряски, несомненно, гораздо более ощутимой и опасной на узкой железной платформе, соединяющей два вагона.

Упомянутый маньяк, получивший от завсегдатаев этой линии романтическое прозвище „Вампир метрополитена“, впрочем, хорошо известен полиции, которая регулярно публикует отчеты о его преступлениях: он уже успел изнасиловать, а затем убить (иногда убить, а затем изнасиловать) двенадцать девочек тринадцати-четырнадцати лет, и это только с начала учебного года; ужасающие подробности этих злодеяний излагаются в рапорте с поразительной точностью и объективностью. Собственно, обыкновенные следователи никогда бы не смогли описать в деталях муки, перенесенные жертвами, учитывая, что обычно от них мало что остается, если бы сведения не поставлялись самим преступником. Это и в самом деле оказалось чрезвычайно удобным для всех, поскольку личность означенного субъекта была установлена давно: фамилия, имя, инициалы, различные адреса проживания, профессиональная деятельность и распорядок дня.

Он не был арестован, предан суду и казнен на электрическом стуле лишь потому, что является штатным агентом муниципальной сыскной службы; кроме того, он возглавляет отдел осведомителей в недрах одной террористической организации и руководит кафедрой криминальной сексологии, организовав нечто вроде вечерних революционных курсов. По этой причине он избирает свои жертвы среди дочерей банкиров с Уолл-Стрит, которые излишне мешкают с выплатой добровольных ежемесячных взносов в кассу организации. Статистические данные о смертности вследствие несчастных случаев среди девочек этого возраста показывают, что снисходительность городской полиции по отношению к маньяку, в сущности, наносит меньший урон, нежели морские купания, туристические маршруты в Скалистых горах, каникулы в Европе, необходимость переходить три улицы, чтобы вернуться из школы, а также масса других занятий, которые никто и не думает запрещать. Лишь одно обстоятельство покрыто тайной: каким образом попадают в метро в ночные часы эти дети, если за ними, как правило, очень бдительно присматривают и если в их распоряжении имеются роскошные автомобили, как с шофером, так и без, что позволяет им совершать все необходимые перемещения, не прибегая к помощи муниципального транспорта?

Вот и эта светловолосая девочка, только что подвергнутая экзекуции, была племянницей и единственной наследницей могущественного финансиста, о котором доминалось прежде: этот человек живет на Парк-Авеню, между Пятьдесят шестой и Пятьдесят седьмой улице, в квартире, оборудованной во вкусе миллиардера-авангардиста. Я уже излагал, в частности, историю красивой рыжей шлюхи, первоначально посланной к ему в качестве приманки, дабы добиться выплаты налога более гуманными средствами.

— Вы сказали, что девочка вышла на металлическую платформу между двумя вагонами во время остановки езда на предыдущей станции. Значит, в тот момент, когда Бен Саид встал со своего места, ее вовсе не преследовал сексуальный маньяк, которого вы, очевидно, только сейчас выдумали…

— Да нет же! Ее преследовали и даже более того, как [узнаете из моего рассказа. Но юноша в черной куртке, обозначенный в рапорте буквой W, не сумел этого понять. Ему представлялось, что своими резкими жестами, сначала изнутри другого вагона, а затем в промежутке между ними, девочка показывает, что именно следует предпринять в отношении пассажира в желтом пальто из верблюжьей шерсти. Ведь эти нервные движения рук и головы были такими быстрыми и неясными, что невозможно было уловить их смысл. В реальности же это являло собой беспорядочное смешение криков о помощи отчаянной борьбы с насильником. Равным образом, мальчик не заметил, из-за своей удаленной позиции и двух застекленных дверей, а также по причине очень слабого освещения на железной платформе между вагонами, что одежда девушки, разорванная от талии до колен, окровавлена и что кровью залиты как шея, так и правая рука.

— Что делал в это время другой подросток?

— Какой подросток?

— Тот, что обозначен в рапорте буквой М.

— М не пошел с ними в этот вечер. Он остался дома, чтобы посмотреть по телевизору познавательную передачу о черной Африке.

— Вы говорите, что жертва кричала. Однако ни Бен Саид, ни W не уловили никаких криков или шума борьбы.

— Конечно, нет! Эти старые поезда-экспрессы слишком грохочут, особенно на поворотах. Но вся сцена записана на кассете, которую Д.Робертсон прослушала в квартире ее дяди, как я уже имел случай указывать.

— Если не ошибаюсь, на этой ленте отсутствует грохот колес, равно как и металлический скрежет, только звуки борьбы — раздираемая ткань, прерывистое дыхание, стоны — и финальный вопль сброшенной на пути жертвы, тогда как левая нога ее остается привязанной к поручням тамбура.

— Вероятно, эту запись смикшировали. Или же было использовано специальное устройство, которое не реагирует на звуки, издаваемые металлическими предметами.

— В первый раз вы упомянули, что перед финальным криком звучали стоны совсем иного порядка, намекнув даже, что источником их служит плотское наслаждение. Могла ли реагировать таким образом молоденькая девушка, ставшая жертвой необычайно жестокого изнасилования и получившая ножевые ранения?

— Разумеется, это были стоны не жертвы, а убийцы. И если необходимы дополнительные доказательства случившегося, то, как обычно, остались следы и вещественные доказательства, обнаруженные на исходе ночи служащими муниципального транспорта: большие пятна крови на полу и боковых стенках вагона, найденные под скамейкой окровавленные обрывки черной одежды и белых трусиков школьницы, наконец, тонкая конопляная веревка, ничем не отличающаяся от прежних (один из составляющих ее жгутов ощутимо толще двух остальных вследствие заводского брака), которыми пользовался маньяк, чтобы связывать свои жертвы различным образом до, во время или же после операции.

Что до убийцы, то это не кто иной как М собственной персоной, о чем свидетельствует инициал. Он просто натянул на свое лицо маску подростка. Лора, к счастью для себя, сразу заподозрила неладное, услышав слишком хорошо поставленный голос лже-юноши, а присмотревшись внимательнее, заметила плохо севший край тонкой резины под правым ухом. Именно для того чтобы окончательно удостовериться, она, как уже было сказано, поцеловала мальчика. И чуть позже, желая посмеяться над ним, выкрикнула, убегая: „Не забудь поджечь, Марк-Антуан!“

И он стоит теперь за прямоугольным стеклом в самом конце вагона, пытаясь открыть небольшую дверь, что ему не удается сделать, поскольку Лора успела вынуть задвижку перед тем, как укрыться на железной платформе между вагонами. „Тупая скотина, — думает она, — на этот раз дело могло кончиться плохо“. Она рассматривает, поворачивая во все стороны, правую руку, залитую кровью: света вполне достаточно, дабы убедиться, что рана не представляет опасности. Затем она со всеми предосторожностями вторично заглядывает в вагон: человек в желтом пальто, снова усевшись, наблюдает за W, который, в свою очередь поднявшись, двигается к нему, но не решительной походкой отпетого хулигана, задумавшего припугнуть боязливого буржуа или же уверенным шагом человека, увидевшего старого знакомого, или просто одинокого пассажира, желающего подсесть к единственному спутнику, но, напротив, со всевозможными остановками, поворотами и возвратами, словно бы его влекли к себе большие окна, за которыми проносятся — с тем большей скоростью, чем ближе подходит к ним поезд — сводчатые стены подземелья, почерневшие и грязные, где в свете поездных огней вдруг возникают какие-то уступы и ниши, оборудованные для проблематичных пешеходов, значки и цифры, лишенные видимого смысла и предназначенные, очевидно, лишь для машинистов или заговорщиков, а также бесконечная лента тройного кабеля, чей жгут вьется на высоте одного метра от земли. Иногда подросток, внезапно ускоряя шаг, будто завидев что-то особенно интересное, на какую-то секунду перестает изображать нерешительную походку и безразличный взгляд, продвигаясь, таким образом, дальше, иными словами, ближе к Бен Саиду. Но, возможно, это объясняется резким и неожиданным потряхиванием вагона, когда трудно сохранить равновесие и рассчитать траекторию движения.

Между тем состав, не снижая скорости, проносится мимо нескольких второстепенных станций, где редкие пассажиры спят, развалившись на скамейках, в ожидании поезда со всеми остановками. Он тормозит теперь у перрона более крупной, хотя также малолюдной станции. Бен Саид, увидев ее название „Джонсон-Джанкшен“, быстро встает, намереваясь выйти, и занимает место перед центральной дверью, подстерегая момент, когда поезд окончательно остановится и будет приведена в действие система автоматического выхода. Молодой негодяй, подкравшись уже совсем близко, делает еще один шаг вперед, чтобы оказаться в непосредственной близости от двери; но при этом он поворачивается спиной, словно желая изучить предохранительное устройство, регулирующее скольжение раздвижной двери. На своего спутника он, судя по всему, не обращает ни малейшего внимания.

Странная вещь, едва состав замирает у перрона, слышатся характерные звуки, свидетельствующие, что система автоматического выхода нормально функционирует во всем поезде — и вот уже перед Бен Саидом проходят пассажиры, вышедшие из соседних вагонов, тогда как дверь, у которой стоит он, остается закрытой. Бен Саид тщетно дергает за медные ручки. Затем он бежит к двум другим дверям поочередно: все три намертво блокированы. На перроне, у крайней двери, топчется человек в белом халате, который также хочет войти и пытается, со своей стороны, повернуть ручки. Он обменивается с Бен Саидом жестами, выражающими бессилие; затем говорит что-то — всего пять или шесть слов — но ни один звук не проходит сквозь толстое стекло; одновременно с этим человек в белом халате, выставив вперед палец, властно показывает на центральную дверь, где стоит с видом полного безразличия подросток. Прежде, чем Бен Саид постигает смысл этих технических советов, пассажир с седыми волосами, пожав плечами, бросает свои безнадежные попытки и устремляется к предшествующему вагону, чьи двери, как им и положено, открыты. Он едва успевает подняться, как мертвенный лязг захлопывающихся дверей раздается по всей станции, и состав начинает стремительно набирать скорость.

Бен Саид вновь смотрит туда, куда, по-видимому, указывал ему незнакомец в медицинском халате; он видит тогда, как W неспешно вынимает лезвие ножа, которое вставил в щель предохранительной коробки, расположенной довольно высоко и слева от центральной двери. Значит, именно он блокировал механизм во всем вагоне, осторожно держа финку за рукоять из слоновой кости, чтобы не ударило током.

Бен Саид внезапно ощущает невероятную усталость. Он возвращается на то место, где сидел в самом начале сцены, в голове вагона. Мальчик также усаживается на скамейку напротив, рядом с небольшой дверью в тамбур, и принимается вновь играть с медной задвижкой над своим плечом, поднимая ее словно бы машинальным жестом, а затем отпуская, так что она падает вниз с резким щелчком.

Лора, которая уже отчаялась как-то форсировать события, ибо недотепа-сообщник притворяется, будто даже не видит нетерпеливых сигналов, подаваемых ею уже четверть часа, если не больше, принимает решение вмешаться. Она берется за медную ручку двери… и в этот Момент замечает за прямоугольным стеклом на другом конце вагона очень бледное лицо человека с седыми волосами, одетого в халат ослепительной белизны, который стоит, подобно ей, на другой соединительной платформе. На вид ему около шестидесяти лет; он рассматривает с хирургическим интересом руку юноши, лежащую в нескольких сантиметрах от него на внутренней задвижке. W не подозревает, что кто-то следит за ним прямо за его спиной, в полумраке тамбура. Что касается Бен Саида, то он окончательно углубился в созерцание собственных коленей.

Рассказчик же сразу узнал человека, внезапно явившегося на сцену: мертвенно-бледное лицо с усталыми чертами, тонкие губы, взгляд одновременно острый и утомленный долгим бодрствованием, очки в тонкой стальной оправе теперь видны гораздо лучше, поскольку новый персонаж почти приник к маленькому прямоугольному стеклу, благодаря чему можно различить пять или шесть пятнышек красно-коричневого цвета, величиной с горошину, на воротнике белого халата. Это — доктор Морган; он возвращается в свой подземный кабинет, после того как произвел укол, о котором уже шла речь. Однако Бен Саид не может узнать его, ибо не смотрит в ту сторону, окончательно углубившись в созерцание собственных коленей, окончательно углубившись в созерцание, окончательно… вся металлическая громада поезда вдруг начинает скрежетать, окончательно углубившись…

Возврат. Лора разглядывает свою руку, запачканную кровью. Света, идущего из двух смежных вагонов на маленькую платформу, вполне достаточно, чтобы убедиться: рана не представляет опасности. Итак, ей опять удалось ускользнуть от преследователей. Сегодня вечером она снова сумела разоблачить их переодевания и трюки. Она протягивает ладонь к фарфоровой ручке, но не завершает начатого движения… Из-под двери появляется кровь, ручеек совсем свежей, ярко-красной и густой крови. Это нечто вроде языка шириной в два пальца, чей слегка вздутый кончик медленно, но неуклонно ползет по белым плиткам к босым ногам Лоры.

Внезапно решившись, молодая женщина завершает прерванное движение и распахивает дверь настежь сильным толчком, отчего створка, содрогаясь, долго вибрирует. Белая рука застывает в воздухе, в зияющем проеме — настолько потрясает Лору зрелище, представшее перед ее широко раскрытыми глазами.

В вагоне ничего не изменилось: Бен Саид По-прежнему не сводит глаз с пола, тогда как W продолжает свое занятие, методично поднимая и отпуская задвижку, чьи сухие щелчки разрывают тишину, словно удары слишком звучного и чересчур медлительного метронома. По не вполне еще ясным для пассажиров причинам электрическое замыкание, саботаж, световой сигнал, заблокированный террористами, пожар в кабинете машиниста, труп девочки, обнаруженный на путях — состав неподвижно застыл в туннеле, между двумя станциями, и невозможно с точностью определить, сколько времени это продолжается. Лора, которая по-прежнему находится на платформе, соединяющей два вагона, напряженно прислушивается к тому, что может произойти, будь то рокот пламени, пулеметные очереди, сирена тревоги, вопль революции или глухой стук колес, возникающий издалека и постепенно набирающий мощь, переходя в невыносимо близкий грохот: это мчится на полной скорости состав, поскольку путь, согласно показаниям огней неисправного светофора, свободен — нацеленный на препятствие, невидимое до самого последнего мгновения из-за изгиба туннеля, он сейчас врежется в парализованный поезд, и тогда в огромной вспышке сольются воедино взрывающиеся моторы, налезающие Друг на друга вагоны, визжащие женщины, лопающиеся от жара стекла, искореженное железо, вырванные с корнем и разлетающиеся во все стороны скамейки.

Однако из туннеля доносится совсем рядом, почти на расстоянии вытянутой руки, лишь какое-то легкое поскрипывание, короткое и еле различимое дыхание, нечто неуловимое, но явственно присутствующе…

Встревоженная девочка замечает, что вдоль рельса, слабо поблескивающего в темноте, движется некое темное, продолговатое, плотное пятно. Вскоре оно достигает более светлого и открытого пространства между двумя вагонами, и Лора, оцепенев от ужаса, видит прямо перед собой серую, довольно крупную крысу, которая, застыв на месте и уставившись на нее крошечными черными глазками, поднимает к ней белесую морду с острыми зубами, словно хочет, втягивая в ноздри воздух быстрыми, короткими, слегка свистящими глотками, обнюхать эту свежую плоть, выбранную заранее в ожидании неизбежной катастрофы, которую улавливает своим звериным чутьем.

Пытаясь избавиться от наваждения, под чьим воздействием неизбежно придется перешагнуть через поручни, если остановка продлится хотя бы еще несколько секунд, девушка хватается за фарфоровую ручку, которая сама поворачивается в ее ладони, и открывает дверь настежь одним толчком: крыса здесь, она семенит по белым плиткам пола, неприятно поскрипывая коготками, вокруг окровавленного тела убитой девушки. Стало быть, Лора не ошиблась, почувствовав совсем рядом с собой крысу в ту ночь — возможно, это было вчера — когда ее заперли без света в пустой библиотеке на первом этаже.

Она так испугалась, что спряталась на самой верхней, пустой полке, куда вскарабкалась единым духом, благодаря чему и нащупала там, в темноте, полицейский роман с разорванной обложкой, который затем тщательно уложила, чтобы прочитать тайком, под съемную доску пола в своей комнате, в секретное углубление, где пестрый томик улегся рядом с коробком спичек, украденным однажды вечером из кармана ее стража, когда тот проник к ней с целью изнасиловать, а потом заснул усталым сном, настолько измучил его долгий день, заполненный утомительной слежкой и беготней по всему городу, а также рядом с парой острых ножниц, принесенных им после одной из обычных ночных экспедиций ей в подарок для вырезания картинок, а она сделала вид, будто потеряла их, и рядом с вязальной спицей из полированной стали, завалившейся в щель одного из ящиков комода, которую она извлекла с большим трудом, а затем долго затачивала о шероховатые плитки в коридоре, наконец, рядом с тремя стеклянными осколками, изогнутыми наподобие арабского кинжала и все еще запачканными ее собственной кровью с того дня, когда она глубоко порезала руку, вынимая их из разбитого окна-двери, что выходит на железную лестницу на последнем этаже ее тюрьмы.

Значит, в этой тюрьме, как и во всех тюрьмах, имеются крысы, и именно этим объясняются порой короткие, а иногда более продолжительные тихие поскрипывания что слышатся временами в необитаемых частях большого дома. И совсем недавно узница также не ошиблась, когда ей почудились более резкие звуки вкупе с отчаянными воплями боли, идущими из этой комнаты. В самом деле, убийство совершилось лишь несколько минут назад: тело кажется еще теплым в ярком свете так и не выключенных прожекторов; обрамленное рассыпавшимися в беспорядке светлыми волосами кукольное личико с открытыми голубыми глазами и неплотно сомкнутыми губами еще сохранило цвет розового фарфора. Лицо же это вне всякого сомнения принадлежит Клавдии, мимолетной подружке, которая провела в доме несколько часов, выпила за компанию с Лорой чашку чая и поиграла вместе с ней, вырезая маски из черной бумаги.

Обнюхав еще не загустевшую кровь, которая стекает на плиточный пол многочисленными ручейками разной Длины, расходясь затем направо и налево, крыса явно смелеет: она поднимается на хвосте и начинает неуверенно перебирать передними лапками по телу казненной; та лежит на спине в расслабленной, беспомощной позе, и разорванные окровавленные клочья длинной белой рубашки не столько скрывают, сколько подчеркивают прелестные формы ее тела. Волосатая тварь, которую, видимо, особенно привлекают раны от семи кинжалов, воткнутых в самую нежную плоть в верхней части бедер и в паху вокруг смоляных курчавых волос, отличается столь крупными размерами, что, стоя на задних лапах на полу, ухитряется обследовать иссеченную тонкую кожу от промежности до пупка, где из-под широкого клока легкой льняной ткани вновь выглядывает обнаженный живот, в этом месте оставшийся нетронутым. Именно сюда крыса вонзает зубы и начинает затем поедать внутренности.

Кажется, будто дрожь пробегает по телу жертвы, возможно, еще живой, и рот ее приоткрывается чуть больше. Пытаясь спастись от этого кошмара, Лора нащупывает узкий карман своего платья, не в силах отвести глаз от отвратительной сцены. С некоторым трудом ей удается извлечь маленькую капсулу, которую она без колебаний отправляет в рот.

Возврат. Лора не понимает, почему… Обнаженные бедра, одна нога подогнута в колене… Нет! Щиколотки теперь разведены в разные стороны при помощи конопляных веревок, наложенных в несколько витков и закрепленных за тяжелые литые подставки прожекторов; но одна из веревок плохо натянута, и колено слегка подогнулось. Нет! В ярком свете двух других прожекторов через широкую прореху, идущую от горловины рубахи до подмышки, видна очень длинная шея, округлое плечо и большая часть упругой груди, чья околососковая окружность будто выкрашена сепией. Веревка обхватывает также и руку, тремя витками, глубоко врезаясь в кожу и заломив назад локоть, конечно, чтобы соединить его с другим локтем; но его не видно, равно как и запястий с ладонями, скрытых за спиной, по всей видимости, связанных и зафиксированных на полу посредством какого-нибудь приспособления. Очевидно, что девушку привязали таким образом, чтобы дать ей возможность извиваться и уклоняться, но в строго рассчитанных пределах, лишь для того, чтобы насладиться смехотворным сопротивлением жертвы. На полу, примерно в тридцати сантиметрах от обнаженного плеча, валяется недокуренная сигарета, и дымок от нее тянется вверх в спокойном воздухе легкой и тонкой… На этот раз жертва действительно пошевелилась, сомнений быть не может: голова откинулась набок, подогнутое колено подтянулось выше, отчего веревка натянулась. Крыса… Нет! Нет! Возврат.

Лора не понимает, почему поезд застыл без движения в самой сердцевине туннеля, среди лязга визжащих тормозов и грохота железа. Во внезапно наступившей тишине она смотрит направо, а затем налево — на две небольшие двери, ведущие из тамбура в вагон. Но выйти можно только в одну, потому что в покинутом ею вагоне за стеклом по-прежнему стоит вампир из метрополитена, который пытается, к счастью, тщетно, справиться с задвижкой, чтобы вновь схватить свою добычу.

Итак, ей опять удалось ускользнуть от преследователей. Сегодня вечером она снова сумела разоблачить их переодевания и трюки. Она протягивает левую ладонь к медной ручке, чтобы пройти в другой вагон, но не завершает начатого движения: в самом конце прохода, за таким же точно стеклом в эту минуту появляется доктор Морган, зловещий преступный хирург со своим неподвижным и очень белым лицом, по которому его всегда можно узнать на страницах газет, хотя это, по всей видимости, маска. Вот они, эти тонкие губы, усталые черты, взгляд за очками в стальной оправе, одновременно острый и усталый после многих бессонных ночей; он почти прилипает к стеклу, чтобы не упустить из виду жертву, намеченную для экзекуции в сегодняшнем приказе, вокруг которой сжимается кольцо…

Поскольку и этот выход блокирован, Лора выпускает ручку двери и готовится перешагнуть через металлические поручни, чтобы убежать по путям, пользуясь тем, что поезд по какому-то чудесному совпадению еще не тронулся. Вглядываясь в темноту в надежде выбрать лучшее место для прыжка, она встречается взглядом с черными блестящими глазками крупной крысы, застывшей в угрожающей неподвижности. Эти отвратительные и опасные твари кишат в подземных галереях, что вполне нормально, поскольку сюда выходят отверстия городских стоков. Животное, появившись оттуда, кажется, специально поджидает ее, чтобы сожрать живьем или, в любом случае, покалечить, обезобразить, заразить холерой, чумой, сыпным тифом…

Повинуясь инстинкту, Лора бросает в звериную морду задвижку из желтой меди, которую так и держала в правой руке, после того как отомкнула зажим и вытащила ее из двери вагона, спасаясь бегством. В смятении своем она напрочь забывает, что решила использовать ее в качестве оружия, если будет настигнута насильником, чтобы нанести ему удар чем-нибудь более жестким, нежели ее хрупкие кулачки. Впрочем, этот жест отчаяния оказался совершенно бессмысленным: крыса подпрыгивает, оттолкнувшись всеми четырьмя лапами, дабы увернуться от неловко брошенного метательного снаряда, который падает на землю, не задев ее, а затем отхаркивает ядовитую слюну, целясь в противника, ставшего отныне безоружным — с намерением продемонстрировать собственную решимость. Девочка мгновенно осознает, что ловушка окончательно захлопнулась. Она с отчаянием смотрит на продолговатую остроконечную металлическую задвижку, с которой столь опрометчиво и неумно рассталась, тогда как несколькими секундами раньше еще питала надежду унести ее в свою комнату, чтобы уложить рядом с другими орудиями под съемной доской паркета.

У Лоры не остается времени спросить себя, какие же еще средства остаются в ее распоряжении, равно как и о том, что ожидает ее в случае неудачи. Прежде чем она успевает подыскать хоть какую-нибудь подходящую железку в ржавых сочленениях узкой платформы и поручней, обе небольшие двери одновременно распахиваются; она попадает в руки двух мужчин, и каждый из них ловким движением с силой хватает ее за запястье: слева доктор Морган, пересекший пространство вагона так, что ей ничего не удалось услышать или увидеть, хотя его массивная фигура должна была бы привлечь ее внимание, а справа — вампир метрополитена, которому, наконец, удалось повернуть язычок замка с помощью острых ножниц, оказавшихся (случайно?) сегодня вечером в его кармане, как уже было сказано.

Спокойная мощь обоих врагов, зажавших ее в двойные тиски, делает всякое сопротивление бесполезным, что оказывает успокоительное, в некотором смысле даже приятное воздействие на тело и душу. Быстрее, чем можно написать (думает Бен Саид, повернувшийся, не вставая с места вполоборота, чтобы лучше видеть эту сцену), девочку выволакивают на середину вагона, к центральной двери, которую в то же мгновение открывает молодой W, ловко просунув лезвие ножа в предохранительную коробку (что уже было им проделано в соответствии с личными планами на предыдущей станции с целью помешать нормальному функционированию механизма). Жертву принуждают спуститься на пути, причем оба стража держат ее так крепко, что она уже не чувствует своих рук. Всего пять или шесть шагов по еле заметной дорожке вдоль полотна, и все трое исчезают в углублении в стене, чей прямоугольный, отчасти сводчатый вход напоминает обычные укрытия — из тех, что время от времени встречаются в подземных галереях.

Дверь вагона тут же закрывается, и поезд немедленно трогается, дабы продолжить маршрут, прерванный заговорщиками для проведения этой операции, настолько стремительной, что машинисты ничего не заподозрили. Покинув свой командный пост, W произносит „Хоп!“ И направляется к банкетке в конце вагона, потирая при этом руки. Дойдя до лже-Бен Саида, он дружелюбно хлопает по плечу владельца длинношерстого пальто, отчего тот вздрагивает. Затем W усаживается напротив и спрашивает, обращаясь к человеку, выдающему себя за мелкого буржуа с гомосексуальными наклонностями, перед которым теперь незачем ломать комедию, утаивая сообщничество, в чем бы оно ни выражалось:

— Ну что, кропаем?

Бен Саид, с великим тщанием занося подробности увиденной сцены в записную книжку с потертой молескиновой обложкой, которую вытащил из кармана, дабы не терять времени, в самый момент ареста, бурчит в ответ что-то нечленораздельное и продолжает испещрять линованную страницу, медленно, но без помарок, крошечными отчетливыми буковками — их ровному построению почти не мешает подрагивание вагона поезда-экспресса.

W добавляет:

— Здорово они сцапали девчонку! — Бен Саид, издав точно такое же одобрительное ворчание, работу над текстом не прекращает. Он описывает сейчас, как Лора, по-прежнему зажатая между двумя гигантами, которые слегка завернули ей руки за спину, чтобы подавить в зародыше всякую мысль о сопротивлении, оказывается в коридоре, чей вход напоминает углубление, предназначенное для укрытия работников железной дороги, но приводит он, после долгого пути в полной темноте и нескольких поворотов, в комнату, похожую на куб, слабо освещенную голой лампочкой, свисающей на проводе с потолка. Пол, четыре стены и потолок облицованы той самой керамической плиткой, что была некогда белой и встречается повсюду на станциях и на переходах; однако тут она сохранилась в несколько лучшем состоянии. Из мебели здесь только стол из неструганого дерева и такие же стулья — старые и грязные, какие можно увидеть только на невзрачных кухнях южных штатов, реконструированных в павильонах для показа по телевидению.

М сразу же закрывает проход в коридор, толкнув тяжелую железную решетку, а затем, повернув торчавший в замке ключ, кладет его себе в карман, тогда как Морган, сев за стол, немедленно выдвигает ящик, откуда достает папку из красного картона и кладет ее перед собой. Дополнительными аксессуарами служат листок белой бумаги и золотая ручка с убирающимся вовнутрь пером, которую врач готовит к работе столь тщательно, как если бы это был шприц для инъекций. М усаживается на другой стул, стоящий чуть в стороне, у стены. Девочка, которую они, едва заперев входную решетку, выпустили, отбежала в самый дальний от преследователей угол; там она присела на корточки, вжимаясь в стену, словно надеясь пройти сквозь нее, и обхватив коленки руками. Она сразу увидела, что здесь нет дивана, на котором ее могли бы изнасиловать, и это испугало ее еще больше. Кроме стола и стульев в этой комнате находится еще только железная клетка, типа клетки для хищника, кубической формы, диаметром примерно в полтора метра; прутья, расположенные на расстоянии десяти-двенадцати сантиметров, совершенно идентичны прутьям входной решетки — иными словами, проскользнуть между ними не смог бы даже ребенок.

Доктор Морган, закончив свои приготовления, издает тихий продолжительный свист, звучащий почти на одной ноте. Из темноты мгновенно возникает крупная серая крыса — возможно, та же самая, что несколькими мгновениями раньше появилась на путях — и бежит к решетке, просунув пока одну только голову между двумя вертикальными прутьями. Никто в комнате не шелохнулся, но Лора не сводит глаз с животного, тогда как мужчины, по всей видимости, не обращают на него никакого внимания.

Доктор вновь свистит, на сей раз в убыстренном ритме, и крыса, прыгнув через горизонтальную поперечину, семенит мелкими шажками по направлению к Лоре, однако на середине комнаты останавливается, поскольку свист прекратился. Очевидно, она выполняет приказы хирурга, а тот наблюдает за реакцией юной пленницы, щуря усталые глаза за очками со стеклами миндалевидной формы сейчас он даст животному сигнал броситься на нее. Лора уже ясно представляет себе этот прыжок, но тут серия более низких и более медленных звуков изменяет первоначальные намерения крысы, заставляя ее отступить, а затем и исчезнуть за решеткой коридора, откуда она пришла. Морган снимает очки левой рукой и согнутым указательным пальцем правой очень долго трет, один за другим, свои глаза. Затем он убирает очки во внешний карман халата на левой стороне груди, вынимает из правого внешнего кармана другую пару, внешне неотличимую от первой, открывает красную папку и, делая вид, что изучает какие-то документы, обращается к пленнице, не давая себе труда взглянуть на нее.

— Итак, — произносит он медленно, очень утомленным голосом, — ты все поняла. Если станешь неправильно отвечать во время допроса, будешь отдана на съедение этой крысе и еще нескольким ее сородичам, которые начнут обгладывать тебя в самых нежных местах, отгрызая маленькие кусочки, дабы не вызвать преждевременной смерти. Это, естественно, продлится несколько часов. Если же, напротив, ты будешь хорошо отвечать на вопросы, мы просто привяжем тебя к рельсам, перед самым появлением поезда-экспресса, и, таким образом, ты избавишься от мучений. Выбор за тобой.

Затем, после небольшой паузы, прерываемой лишь шелестом просматриваемых страниц, он приступает к допросу:

— Стало быть, твое имя Лора Гольдштюкер, ты дочь Эммануэля Гольдштюкера, который…

— Не дочь, а племянница, — поправляет Лора.

— Дочь, — повторяет Морган, — это написано на первой странице твоего досье. Не цепляйся к словам.

— Племянница, — говорит Лора. — Мой отец был убит в Камбодже во время тридцатидневной войны. В рапорте это должно быть отражено.

Морган, явно раздосадованный этим возражением, склоняется над папкой, чтобы просмотреть различные бумаги, написанные от руки или отпечатанные на машинке. Наконец, он выпрямляется, зажав в руке прямоугольник очень толстой пожелтевшей бумаги (нечто вроде формуляра) и помахивая им перед собой, словно адвокат на уголовном процессе.

— Вот! — восклицает он с торжеством. — Через год твой дядя удочерил тебя.

— Нет, — упорствует Лора. — Я отказалась.

— Тебе было пять лет, — говорит доктор, — как же ты могла отказаться? Это невозможно, ты просто тянешь время. Если мы будем вникать в подобные истории, то никогда не кончим. Итак, повторяю: ты дочь (приемная) Эммануэля Гольдштюкера, президента фирмы „Джонсон лимитед“, который на два месяца задержал выплату взносов. По этой причине тебя сегодня утром приговорили к смерти.

— Хорошо, — кивает Лора, — вы хотите получить выкуп? Сколько?

— Ты не понимаешь: я же сказал, что тебя приговорили к смерти. Это не подлежит обжалованию. Завтра твоему дяде-отцу пришлют небольшой сувенир на память о тебе, а вечером наш инкассатор заглянет в его квартиру Если он и тогда не заплатит, экзекуции будет подвергнута его красивая рыжая шлюха, Джоан Робесон, однако ее ожидают более сложные и жестокие пытки: наш судебный исполнитель Бен Саид как раз сейчас занят составлением этой обширной программы, которая будет приложена к посылке. Быть может, это не окажет должного воздействия на Э.Г. Но в любом случае пригодится для завтрашней операции.

— Вот как! — взрывается Лора, не помня себя от ярости. — Значит, решили начать с меня, а эту дрянь оставить про запас? Так я и думала: старому маразматику она дороже, чем я! Меня используют, чтобы показать ему серьезность угрозы в отношении его драгоценной бляди… Только этого никогда не будет!

— Ты ошибаешься, — произносит доктор, — судя по рапорту, все именно так и будет. Впрочем, вполне возможно, что старому Гольдштюкеру дороже молодая любовница, нежели девочка твоего склада, от которой можно ждать одних только неприятностей. Но это не единственная причина установленной нами очередности. Джоан, как было сказано, принадлежит к нашей организации; поэтому мы принесем ее в жертву лишь тогда, когда все средства и в самом деле будут исчерпаны.

— Если она работает на вас, — говорит Лора, — значит, она абсолютно ничем не рискует.

— Вовсе нет, — говорит хирург, — подумай сама: если мы ее пощадим, Гольдштюкер что-нибудь заподозрит; однако мы никак не можем позволить, чтобы он догадался о том, какую роль она играла при нем вот уже почти полгода. Следовательно, ей придется, если в этом возникнет необходимость, покориться ужасной судьбе, которую готовит ей Бен Саид. Поскольку он втайне влюблен в нее, то программа обещает быть захватывающей.

— Чем же это можно будет доказать?

— Рапортом. Ты забываешь, что документация ведется безупречно, а малейшие отступления от истины пресекаются безжалостно.

— В таком случае, на вашей совести много мертвецов, — говорит Лора, не особенно надеясь разжалобить своего палача столь банальными утверждениями.

— Преступление есть составная часть революции, — возглашает доктор. — С помощью трех метафорических деяний — изнасилования, убийства и поджога негры, нищие пролетарии и трудящиеся интеллектуалы будут освобождены от цепей рабства, а буржуазия избавится от своих сексуальных комплексов.

— Буржуазия также будет освобождена?

— Естественно. Причем без массовых жертвоприношений, так что количество убитых (принадлежащих, кстати, в основном, к женскому полу, всегда избыточному в сравнении с мужским) покажется очень небольшим на фоне грандиозных свершений.

— Но зачем вам пытки? — На то есть четыре главных причины. Прежде всего, это самый убедительный довод, чтобы заставить раскошелиться банкиров-гуманистов. Затем, будущему обществу нужны святые. Что делали бы христиане без святой Агаты, святой Бландины и красивых гравюр, изображающих их мучения? В-третьих, это нужно для фильмов, которые приносят нам большой доход, если не жалеть средств на кварцевые прожекторы, современные камеры, цветные пленки и звукозаписывающие устройства… За хорошие постановки иностранные телевизионные компании платят очень щедро… Рассуди сама, ведь отдав тебя на съедение крысам, согласно приговору суда, и засняв это на пленку от начала до конца, со всеми подробностями и с крупными планами, фиксирующими выражение лица, мы получим двести тысяч долларов от немецких заказчиков! Чтобы заключить сделку, нам пришлось предварительно послать им подробнейший сценарий, а также двенадцать твоих фотографий — из них шесть в обнаженном виде и в различных ракурсах, для чего потребовалось незаметно установить несколько автоматических фотокамер в твоей ванной комнате.

— Это будет эротическая программа?

— Не обязательно. Существует серия „Познавательные Индивидуальные преступления“; ее создатели стремятся достичь катарсиса путем удовлетворения невысказанных желаний современного общества. Ты понимаешь, что означает слово „катарсис“?

— Естественно! Вы принимаете меня за идиотку?

— Извини… Кроме того, есть фильмы, которые придерживаются в запасниках спекулянтами с целью заработать на максимальной исторической достоверности. Ты легко можешь представить, какую ценность имели бы для любого университета, готовящего докторов исторических наук, оптико-магнитные записи казни Робеспьера, Жанны д'Арк или хотя бы убийства Авраама Линкольна, хотя большинство наших постановок гораздо выразительнее и артистичнее.

Лора, действительно, успела обнаружить плохо замаскированные фотографические аппараты в стенах своей квартиры, особенно в спальне, туалете и ванной; полагая, что это дело рук обыкновенного соглядатая, например, дяди, она в течение недели забавлялась тем, что строила рожи перед объективами и принимала самые соблазнительные позы. Теперь она сожалеет о своем легкомыслии. Никогда не следует оказывать людям услугу даром. И она говорит, чтобы еще немножко оттянуть неизбежное:

— Вы сказали о четырех причинах. А назвали только три.

— Ну и удовольствие, разумеется, об этом также не надо забывать… Однако мы все болтаем, болтаем, а дело не движется. Я бы послал тебя в аптеку, чтобы ты купила мне сэндвич с мясом и лимонад, настоянный на кокаине. Да боюсь, ты заблудишься в этих темных коридорах, и мы больше не увидимся. Ну-с, продолжим: сколько тебе лет?

— Тринадцать с половиной… Можно еще один вопрос? Если я на все отвечу правильно, что скажут ваши немецкие заказчики? Вам будет грозить процесс за нарушение контракта.

— Какая ты наивная! — восклицает доктор с доброй улыбкой. — Я всегда могу решить, что ты отвечала плохо. Это зависит только от меня. К тому же, есть такие странные вопросы, на которые и ответить толком нельзя; не говоря уж о том, что никакой установленной формы здесь не существует… Так… столица Мэриленда… сколько секунд содержит день… о чем мечтают девушки… куда выходят окна… на все это ты уже ответила… А! Вот начинается другое: где и когда ты впервые встретила молодого W?

— На пляже, этим летом.

— Когда вы решили устроить засаду Бен Саиду?

— Тому типу в желтом пальто?

— Конечно. Не строй из себя дурочку.

— Когда увидели, что он входит в вагон. Правда, теперь мне кажется, что он тоже был в сговоре. Как бы то ни было, мы охотимся на этой линии уже неделю, и он не первый, кого заставили проехаться до конечной остановки.

— Что же происходит на конечной?

— О, ничего особенного: мы их слегка припугиваем и забираем деньги, чтобы купить кассеты.

— Чистые?

Девочка издает короткий принужденный смешок, словно пансионерка, застигнутая врасплох воспитателем:

— Нет, до чистых, как вы их называете, нам нет никакого дела. За те же деньги можно купить кассету с записью, а если она не понравится, так ее стирают.

— Записи какого рода вы предпочитаете?

— Забавные.

— А поточнее?

— Стоны, вздохи, сдавленные крики, ну и все такое… Или звук шагов на металлической лестнице, разбитое вдребезги стекло, скрипящий шпингалет окна, а затем тяжелая поступь по коридору в направлении моей комнаты, дверь которой медленно поворачивается на петлях, а я прячу лицо под простыней. И чувствую, как на меня наваливается сильный мужчина… Именно в этот момент я начинаю кричать. „Заткнись, идиотка, — шепчет он, — или тебе будет больно“, и тому подобное.

— В своем рассказе вы дважды или трижды употребили слово „возврат“. Что, собственно, оно означает?

— Отдельное слово?

— Да, между двух точек. Это привлекает внимание, поскольку вы обычно правильно строите фразы, хотя и злоупотребляете повторами.

— По-моему, это ясно. Оно означает, что возобновляется то, что было прервано по той или иной причине…

Вы можете по-прежнему говорить мне „ты“, меня это нисколько не обижает.

— По какой именно причине?

— А по той, умник, что невозможно разом сказать обо всем: всегда наступает момент, когда история забегает вперед, возвращается назад или отпрыгивает в сторону, или разветвляется; тогда говорят „Возврат“, чтобы люди знали, о чем идет речь.

— Не сердись, — тихо произносит доктор, и в голосе его вновь звучит непомерная усталость. — Я понял. Но ты должна была это сказать, потому что в рапорте должно быть указано все.

— Зачем?

— Не думай, что этот рапорт предназначается только для лингвистов. О чем шла речь?

— О сцене изнасилования.

— Ах, да… Для чего тебе понадобилось воровать эти жалкие доллары для покупки кассет, когда ты можешь получить дома сколько угодно денег.

— Деньги, которые дают родители, не настоящие. Они гладкие и ничем не пахнут, разве что типографской краской. Это новенькие банкноты, и родители, должно быть, сами их печатают. А заработанные деньги мятые, потертые и немножко липкие из-за прикосновения потных рук. Их приятно держать в руках, и запах у них хороший, когда вынимаешь бумажку из кармана, чтобы положить на прилавок порнографического магазина на Таймс-Сквер.

— Но ты же не зарабатываешь, а воруешь!

— Это один из способов зарабатывать, точно так же как выклянчивать милостыню, продавать пакетики с марихуаной или заниматься разными вещами со стариканами. Все это оплачивается теми же деньгами, настоящими, которые ходили по рукам, стали грязными и хорошо пахнут, как гаванские сигареты, французские духи, беговые лошади, старые бензиновые зажигалки и трусики, прежде чем их постираешь.

— Не отвлекайся, пожалуйста. Продолжай историю, которая происходит на конечной станции метро.

— Мы выходим, как обычно. W дружелюбно держит ПОД РУКУ Бен Саида, которому кажется, что это вполне безобидная мелкая шпана: сейчас он даст мальчику пять долларов, чтобы провести вдвоем полчаса, занимаясь извращенной любовью в укромном месте. Мы с М следуем за ними сзади, примерно в двадцати метрах, наблюдая за ходом операции. Припоминаю, что в коридоре, ведущем к выходу, висела афиша с рекламой нового чистящего средства фирмы Джонсон.

— Там, где девушка плавает в луже крови, в комнате с современной меблировкой, на ковре из белого нейлона?