Происшествие

ЧАСТНОЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ

Секретарь судебного заседания, очень тоненькая девушка с модной копной волос, поднялась из-за своего бокового столика и баском, неожиданным для ее хрупкого тела, сказала:

— Встать, суд идет!

Судьи вышли из совещательной комнаты, гуськом поднялись по ступенькам на помост, сели в кресла с высокими спинками: посередине судья Архипова, немолодая, с уставшим лицом и небрежно заколотыми седеющими волосами; по обе стороны от нее народные заседатели — аккуратненькая, вся тщательно отмытая учительница Туркина и токарь Ходыкин в новом костюме и модном галстуке, с лицом до чрезвычайности добродушным.

Архипова привычно окинула взглядом зал — как всегда на слушании дела о взыскании алиментов, он был почти пуст.

На передней скамье — две женщины. Одну из них Архипова тотчас узнала — истица Кольская. Она смотрела прямо перед собой, и лицо ее было, пожалуй, растерянным. Рядом с ней, вероятно, подруга. Архипова давно заметила, что женщины в таких случаях часто приходят в суд с подругами, а мужчины с приятелями — никогда.

В углу на задней скамье, у самой двери — мужчина в вельветовом костюме. Лицо напряженное, губы презрительно поджаты. Ответчик, определила Архипова.

Чуть поодаль от него сидели три молодых парня, попали они сюда явно случайно, просто убивали время в ожидании своего дела, по которому, скорее всего, их вызывали в качестве свидетелей.

В самом центре зала удобно расположились две старушки, любительницы острых ощущений, которые они находили в судейских баталиях по делам о разводах, разделе имущества и взыскании алиментов. Лица их Архиповой были хорошо знакомы, хотя за двадцать лет работы судьей она так и не смогла понять, что интересного находят они в многочасовых судебных заседаниях, когда один и тот же факт изучается со всех сторон. Лучше б ходили в кино или читали детективы, считала Архипова, там сюжеты развиваются куда стремительнее.

Архипова открыла папку и будничным голосом сказала:

— Слушается дело о взыскании алиментов с гражданина Чугунова в пользу его сына. Истица Кольская, прошу вас встать.

Кольская встала. «Нервничает», — определила Архипова. Подруга Кольской, как бы подбадривая, быстро погладила ладонью ее безвольно опущенную руку.

— У меня ребенок, мальчик, — тихо сказала Кольская. — Вот от него. — Она качнула головой в сторону Чугунова. — Я прошу суд о взыскании алиментов.

— Вашему ребенку еще нет месяца, — мягко заметила учительница Туркина. — Закон запрещает расторгать браки, пока ребенку не минет год. Ваш муж пьет? Почему вы решили взыскать алименты через суд? — Туркина знала, как легко уязвимо самолюбие мужчин, сейчас озлится этот Чугунов на алименты, и все. А так ведь еще и помириться могут, ребенок все-таки. Хотя, если пьет…

— Он мне не муж, — с горечью ответила Кольская. — Собирались расписаться, но он раздумал и только усыновил ребенка.

— Ах так, — растерянно пробормотала Туркина. — Понятно! — А про себя подумала, что тем более не надо торопиться с алиментами. Раз усыновил, значит, первый шаг сделан, а там — терпение и ласка, — глядишь, и женился бы. Впрочем, может быть, он женат? Нет, непохоже, иначе они не сидели бы в разных углах. Все-таки странная ситуация: обычно, бросив женщину, которая ждет от него ребенка, мужчина всячески открещивается от него: не мой, и все тут. А уж если решается на столь серьезный шаг, как официальное признание себя отцом, то чаще поступает так из любви к женщине, с которой по тем или иным причинам не может связать свою судьбу. И такие пары в суде всегда сидят рядышком. Почему же у этой Кольской такая неприязнь к Чугунову? Обида? Туркина внимательно поглядела на истицу: не такая уж молоденькая, чтоб терять голову от любви, — лет тридцать пять, наверное, хотя выглядит недурно и сложена прекрасно.

— Вы холосты, ответчик? — спросила Архипова.

Чугунов стремительно встал, уронил свой плоский «кейс», нагнулся, поднял, распрямился.

— Извините… Да, я холост. Точнее, разведен. Был женат, и от первого брака у меня дочь.

— Алименты платите?

— Нет… То есть я плачу, но исполнительного листа у меня нет. Я просил бы учесть при исчислении суммы алиментов, что у меня двое детей.

— Гражданка Кольская! — обратилась Архипова к Кольской. — В своем заявлении вы пишете, что Чугунов не оказывает материальной помощи дочери от первого брака.

— Не оказывает, — вспыхнула Кольская.

— Это неправда! — возмутился Чугунов. — Зачем же я буду врать? Вы можете спросить у моей бывшей жены.

— Спокойнее, ответчик, спокойнее, — устало сказала Архипова. — Суд в данном случае не может полагаться на устные показания. Вам необходимо представить документ, что вы оказываете материальную помощь.

Ходыкин тихонько пошевелился в своем кресле. Он не понимал, чего горячится этот малый — ответчик. Ну нет у него сейчас документа, а завтра бывшая жена подаст на алименты, и суд сразу пересмотрит процент помощи новорожденному. Ходыкин вообще не любил дела о разводах и алиментах, он относился к семейным отношениям по-старинному строго, порицал легкомыслие в этом вопросе, полагая, что брак должен заключаться на всю жизнь.

— Кстати, — спросила Туркина, — где вы работаете, ответчик?

— Во внешнеторговом объединении.

— Кем?

— Заместителем начальника отдела.

— Вы работаете в одной организации с истицей?

Чугунов кивнул. Впервые в жизни он находился в суде. Вызов сюда для него был полной неожиданностью. Усыновив ребенка, он считал, что выполнил свой долг, и чувствовал себя чуть ли не героем. Он не бросил Ларису в беде, что, может быть, сделал бы другой на его месте, а добровольно нацепил на себя хомут отцовства хотя бы в материальном отношении. Он собирался написать заявление в бухгалтерию о том, чтобы ей переводили ежемесячно четверть зарплаты, и знающие люди объяснили, что на двух детей надо платить тридцать три процента, из которых Ларисе полагается половина, то есть шестнадцать с половиной процентов. В свое время Чугунов обещал Ларисе помогать и не понимал, зачем она обратилась в суд. Ведь раз он усыновил мальчишку, так это и ежу понятно, что тем самым он брал на себя определенное обязательство, а не просто на память себе записал в паспорт ребенка.

Но поведение Ларисы, вопросы судьи, ее недоверие обескураживали его. Он чувствовал, что выглядит сейчас каким-то мелким, лживым, каким не был на самом деле, и все вызывало в нем острую неприязнь к судье, женщине с поблекшим лицом, в темной вязаной кофте. Чугунов вызывающе сказал:

— Да, мы с Кольской работаем вместе. А какое это имеет отношение к делу? И почему вы мне не верите?

— Почему вы решили, что вам не верят? Просто суду нужны документы.

— Пожалуйста, — Чугунов достал из кармана пиджака паспорт, быстрым шагом пересек зал и положил его перед судьей на стол. — Вот отметка, что у меня есть дочь. Пожалуйста.

Токарь Ходыкин взял паспорт, полистал, снова положил на стол, сказал, ни к кому не обращаясь:

— Девять лет девочке… Небольшая еще.

— Видитесь с ней? — спросила учительница Туркина.

— Нечасто, — помолчав, ответил Чугунов. Стоило ли рассказывать, что встречи эти всегда проходят с осложнениями.

— А ваша дочь знает, что у нее родился братик? — снова спросила Туркина.

— Н-нет… И потом, ей рано знать такие вещи.

— Какие же? — вдруг заинтересовалась Туркина. — Вы что, считаете, что в факте рождения второго ребенка есть что-то компрометирующее?

— Вы неправильно меня поняли, — совсем растерянно сказал Чугунов. На самом деле ему и в голову не приходило сообщать такие вещи дочери. Он вообще их как-то не соединял в целое. Свою дочь и ребенка Кольской.

— И давно вы развелись? — спросила судья Архипова.

— Достаточно давно. Семь лет назад, — проговорил Чугунов и зачем-то глупо добавил: — Не сошлись характерами.

— Вот как! — тонко улыбнулась Туркина. — Судя по всему, ваш брак длился недолго. И что же, все эти годы вы жили холостяком?

Чугунову вдруг начало казаться, что его раздевают, сняли пиджак, галстук, рубаху, и он стоит перед всеми неопрятный, в несвежей майке, которую забыл утром сменить.

— Почему же холостяком? — подала голос Кольская. — Он был опять женат.

«Зачем она, — подумал Чугунов. — Неужели она считает, что я могу врать про Марианну?»

Судья Архипова встрепенулась и пододвинулась ближе к столу, старушки зрительницы зашептались, оглядываясь на Чугунова, а подруга Кольской погладила ее руку.

— Вам сколько лет? — спросила Архипова. — Тридцать два? Вольно, однако, живете.

Чугунов вспыхнул.

— В конце концов, почему вы вмешиваетесь в мою личную жизнь? — грубо сказал он. — Ваше дело определить сумму алиментов.

— Сумму определять нечего. По закону — двадцать пять процентов от зарплаты. У вас нет исполнительного листа на другого ребенка. А вот что касается личной жизни, то не такая уж она личная. За небольшой в общем-то срок — три семьи, и все поломаны. Двое детей без отца. Так ли уж это лично? Вот истица сказала, что вы обещали жениться на ней, а потом раздумали. Что за несерьезность!

— Неправда, я не собирался на ней жениться. У нас и разговора об этом не было. Мы взрослые люди, было увлечение. И все. Но раз ребенок… В конце концов, я ж согласен помогать ему.

— Ваше согласие не требуется, — сухо промолвила Архипова.

— Как не требуется? Я усыновил ребенка. Без моего согласия это сделать было б невозможно…

…Так же гуськом судьи спустились с помоста и удалились в совещательную комнату. Старушки начали шептаться, все время оглядываясь на сидевшего сзади Чугунова. Парни, воспользовавшись перерывом, торопливо ушли. А Чугунов, очень красный, смотрел на правильный профиль Ларисы Кольской и испытывал к ней чувство, близкое к омерзению. Он не понимал, зачем она обратилась в суд, если он, усыновив ребенка, тем самым принял на себя обязательство материальной помощи. Неужели она считает его за такого подлеца, который добровольно не даст ни копейки?.. А Кольская сидела неподвижно, очень прямая, и глядела перед собой. Подруга все гладила ей руку и шептала:

— Не волнуйся! Главное — спокойствие. Вот гад-то. Это ж надо!

Почему «гад», что «надо», ни та, ни другая объяснить не смогли бы. Ведь совершенно ничего не изменилось в Анатолии Чугунове за последние несколько месяцев с той поры, когда Лариса бегала на свидания и оставалась у него ночевать.

В совещательной комнате судья Архипова села за свой письменный стол, учительница Туркина — в кресло возле него, а токарь Ходыкин примостился на широком подоконнике и вопросительно поглядел на Ольгу Дмитриевну Архипову.

— Ладно уж, курите, — улыбнулась она. — Только форточку откройте. Беда с вами, куряками.

— Директор нашей школы, — заметила Туркина, — категорически запретил учителям курить в школьном здании, так как это дурно влияет на детей.

Она сидела в кресле пряменькая, аккуратная, вся очень чистенькая — живой пример положительности.

— Двух детей сиротами оставил, — задумчиво сказал Ходыкин. Он прожил с женой душа в душу двадцать лет, был примерным отцом и в этом видел одно из своих предназначений на земле. На заводе ему часто приходилось сталкиваться с молодежью, и опыт убедил его, что чаще всего неблагополучные дети вырастают в семьях без отцов. — Нехорошо. А женщина, истица эта, ничего себе с виду. И чего он ее бросил? Ведь ребенок родился… Какую уж жар-птицу ему надобно? — И Ходыкин вздохнул.

— Распущенность! — коротко прокомментировала Туркина, достала из сумочки пилку и стала подпиливать ногти. Она не умела сидеть без дела. И если б это было удобно, то во время ничего не значащих допросов в зале заседания Туркина проверяла бы за судейским столом школьные тетради или, в крайнем случае, вязала. Однако такое было невозможным, поэтому она очень активно вела себя в качестве народного заседателя, что раздражало судью Архипову, так как порой это уводило в сторону рассмотрение вопроса.

Архипова автоматически писала вводную часть судебного решения и думала о женщине, оставшейся в зале, которая будет теперь всю жизнь одна маяться с ребенком. Она жалела ее. Думала Архипова и о Чугунове. «Летун, мотылек, — решила она. — Жен как перчатки меняет. С одной не ужился, с другой, а с третьей и пробовать не стал…»

— Такие люди, как Чугунов, подают очень плохой пример обществу, особенно молодежи, — заметила Туркина, словно подслушав мысли судьи, и довольно оглядела аккуратно отточенный ноготок. — Ему тридцать два года, а он уже сменил три жены.

— Нехорошо, — согласился Ходыкин и осторожно выпустил дым в форточку.

Архипова положила шариковый карандаш на стол.

— Вы правы… Значит, так: по исполнительному листу будем взыскивать двадцать пять процентов. Если мать первого ребенка тоже подаст на алименты, сумму пересмотрим. Согласны?

— Безусловно. Но я уверена, что первому ребенку он не платит ни копейки, — спокойно произнесла Туркина. — Есть очень гордые женщины… Мать одного моего ученика принципиально отказалась от алиментов. «Нам, — говорит, — от подлеца подачек не надо». Хотя я лично с ней не согласна.

— Да, вы правы, — снова сказала Архипова, имея в виду не последние слова Туркиной, а поведение Чугунова. — Образ жизни Чугунов ведет какой-то, ну, — она запнулась, подбирая слова, и Туркина тут же подсказала:

— Ветреный, я бы отметила. Я ж говорю, дурной пример. По-моему, надо вынести частное определение и послать к нему в партийную организацию. Пусть приглядятся. Уверена, что на службе об этом ничего не знают.

— Ну как не знают, если истица и ответчик работают вместе, — засомневался Ходыкин.

— Уверена, что не знают, кто отец ребенка Кольской. Женщины ведь очень горды.

— Хм, — произнес Ходыкин.

— Вынести частное определение? — задумчиво спросила Архипова.

— Конечно! — убежденно воскликнула учительница. — Надо же ставить хоть какие-то препоны против распущенности. Конечно, никто не может заставить жениться насильно. Но пусть коллектив знает, что за тип находится среди них. Поразительная легкость нравов! — Туркина покончила с ногтями, спрятала в сумочку пилку, достала оттуда отутюженный, сверкающий белизной носовой платок, очки, стала протирать стекла.

— Пожалуй, верно. Столько бед от безотцовщины, — промолвил Ходыкин и закурил новую сигарету.

— Значит, вынесем частное определение по Чугунову? — спросила Архипова. — Все за это? Единогласно. Что ж… Заслужил…

Лариса Кольская отпуск всегда брала в мае и проводила его в Крыму, в Алуште. Там жила знакомая старушка, которая за умеренную плату сдавала ей комнату со столом. Старушка жила в большом пятикомнатном собственном доме и, в сущности, держала маленький пансионат на несколько человек.

Кольская не любила свою службу: однообразные бумаги нагоняли скуку. Она, правда, отлично знала немецкий язык, все, что положено, делала в срок, но ничего лишнего. Лариса была на хорошем счету у начальства, потому что большего от человека, занимавшего ее небольшую должность, и не требовалось. Главное — исполнительность.

Жизнь протекала однообразно. С работы Кольская ехала домой, съедала заботливо приготовленный матерью ужин, потом или садилась к телевизору, или заваливалась на диван с романом на немецком языке и грызла что-нибудь вкусненькое. Подруг у нее было немного, иногда они ходили друг к другу в гости, но чаще висели на телефонах. Раньше у нее были кое-какие увлечения, которые так и не кончились замужеством. Последний роман Ларисы был с женатым человеком, где все обстояло очень сложно, и с тех пор мужчины ее не особенно интересовали, потому что, обжегшись, по поговорке, на молоке, дуют и на воду. В общем, судьба всех одиноких женщин, которые в свое время не успели или не сумели выйти замуж.

В начале апреля, когда Кольская начала готовиться к отпуску, а собиралась она всегда весьма обстоятельно, хозяйка пансионата в Алуште сломала ногу, попала в больницу и сообщила, что на этот раз принять Ларису не сможет. Правда, она прислала адрес своих знакомых, у которых можно снять комнату, но этот вариант был для Ларисы подобен коту в мешке. Она огорчилась, потому что любила комфорт и жить у кого попало опасалась. О своих затруднениях она рассказала сослуживцу Котикову, очень толстому человеку в больших роговых очках и с пушистыми, цвета спелой ржи усами. Внешность Котикова никак не импонировала его должности старшего инженера, скорее он походил на директора какого-нибудь международного банка. Котиков погладил свои золотые усы, подумал и сказал:

— Поезжай в пансионат. Сейчас не сезон, путевку запросто достанешь.

— В пансионат? — задумчиво переспросила Кольская.

— Точно. Ты Толю Чугунова из отдела комплектования знаешь?

— Ну?

— Позвони ему, он тоже собирался в отпуск и говорил мне, что купил путевку в пансионат. Узнай, где.

— Мне неудобно, — сказала Кольская. — Я с ним почти не знакома. Позвони ты, а, Котиков?

Толстый Котиков снял трубку, набрал номер, поговорил минуту и сообщил, что в месткоме путевок навалом, надо только скорее туда побежать. Кольская побежала и купила путевку по чисто случайному совпадению в тот же самый пансионат, куда собирался Чугунов.

До сих пор Чугунов и Лариса Кольская находились в довольно официальных отношениях, здоровались, встречались, обменивались парой слов о погоде, если оказывались вдвоем в лифте. Вот и все.

В пансионат Кольская приехала через день-другой после Чугунова, они столкнулись в вестибюле, сначала сдержанно поздоровались. Потом Чугунов, словно спохватившись, сказал любезно:

— Как замечательно, что и вы здесь!

— Почему «замечательно»? — удивилась Кольская и как-то по-новому поглядела на Чугунова, который сам не знал, почему замечательно. Просто так сказал.

— Я пока сижу за столом совершенно один. Хотите, садитесь со мной, веселее будет.

— Спасибо, с удовольствием.

Отдыхающих в пансионате было немного, и все больше люди пожилые. Было довольно скучно, поэтому Чугунов и Кольская много бродили вдвоем по окрестностям, которые, надо заметить, были очень живописны. Естественно, что между ними возник легкий флирт, который так, наверное, ничем бы и не кончился. Но за день до отъезда Чугунова у Ларисы был день рождения, ей стукнуло тридцать четыре, правда, она не сказала Чугунову сколько, она вообще считала, что после тридцати свой возраст женщине надо скрывать. Чугунов неизвестно где в этом маленьком городишке добыл прекрасный букет тюльпанов, и эти тюльпаны совершенно потрясли Кольскую, потому что почудился ей какой-то намек в этом исключительном, как ей казалось, внимании к ней. Хотя Чугунов поступил бы так, даже если на месте Кольской была совершенно уродливая и старая каракатица. Просто он был галантен. Вечером они пошли в местный ресторанчик, пили шампанское и танцевали. Лариса была очень хороша в сиреневом вечернем платье. А потом, когда возвращались в пансионат, в темной аллее Чугунов обнял ее за талию и осторожно поцеловал. У себя в комнате Лариса никак не могла уснуть, все думала о Чугунове, о сегодняшнем вечере, об этом поцелуе. Почему он ее поцеловал? С этим глупым вопросом она и уснула.

А в последние два дня лил дождь, носа нельзя было высунуть, Лариса с Чугуновым сидели в холле и играли с соседями по столу в карты. Лариса изредка вскидывала глаза, ловила взгляд Чугунова, и он ей заговорщицки подмигивал.

Чугунов уехал раньше, а Кольская оставшиеся дни не прожила, а промучилась, так скучно оказалось без него в пансионате.

Вернувшись в Москву, она, едва поздоровавшись с родителями, бросила чемодан, позвонила лучшей подруге Галке и помчалась к ней рассказывать о том, что произошло.

Хотя ничего особенного не случилось, Галка слушала с горящими глазами.

— Ты знаешь, я думаю, он влюбился в тебя. Нет, что думаю! Точно говорю! Точно! — говорила Галка. — Тюльпаны! В наше время! Да нет, с какой тогда стати.

— Такой букет, ты не представляешь!

— А почему бы нет? — рассуждала Галка. — Ты говоришь, он разведенный?

— Да…

— Знаешь, лучшего мужа тебе не найти… — Сама Галка выскочила замуж в восемнадцать лет. Муж ее был художник, который почти все время проводил в своей мастерской, дочку воспитывали ее родители, поэтому Галка, несмотря на наличие семьи, была совершенно свободна и могла уделять время заботам об одиноких подругах.

— Он, знаешь, удивительный, — бормотала Лариса, — умный, внимательный, веселый.

— Прекрасно!

— Да, но я на два года старше…

— Подумаешь!

— Я не сказала этого, ну, что я старше.

— Господи, да кто считает! Не упускай случая. В тебя такой мужик влюбился… Надо как-то укреплять отношения.

Лариса едва дождалась утра, когда можно будет идти на работу и увидеть Анатолия. Оделась и накрасилась в тот день она особенно старательно. Она немножко волновалась, потому что не знала, как все-таки сложатся теперь отношения. Одно дело на отдыхе, другое на работе. Ведь, в сущности, кроме этого поцелуя в аллее, между ними ничего не было. Но нет, Лариса надеялась, что он тоже увлекся ею.

И действительно, в тот же день Анатолий позвонил ей.

— Как доехала? — весело спросил он. — Родители в добром здравии?

— Все нормально! А как ты?

— Ничего! Приехал в свою пыльную берлогу, попросил у соседей кусочек хлеба, попил чайку да и баюшки-бай.

— Бедный!

— Ничего, я привыкший. Вчера немного прибрал квартиру, а сегодня хочу сделать продовольственные запасы.

«Значит, сегодня мы не встретимся», — разочарованно подумала Лариса. И сказала:

— Хочешь, я тебе помогу?

— Спасибо, не откажусь. Только, может, я оторву тебя от каких-нибудь дел? Стирать, парить, жарить…

— Это делает мама. Жди меня у выхода после работы.

— Договорились!

Лариса положила трубку, быстро оглядела сослуживцев, не слишком ли бурно проявила она радость. Нет, все сидели, склонившись над бумагами и счетными машинками, для всех ее разговор — обычный разговор. И тут Лариса подумала, что, пожалуй, отношения с Чугуновым не надо афишировать. Неизвестно, как все сложится, а сплетникам только дай повод для разговоров. И потом, Чугунов все-таки заместитель начальника отдела, а она рядовая сотрудница. И еще эта разница в возрасте.

Ровно в шесть Лариса вышла из комнаты, особенно тщательно попудрившись и поправив прическу.

Толстый Котиков заметил ее старания и посмеиваясь сказал:

— Хороша, хороша, прямо как с витрины.

За сегодняшний день Лариса выслушала кучу комплиментов от сослуживцев. Она действительно посвежела за время отпуска, но главное — это было ее внутреннее взволнованное состояние.

Спустившись в вестибюль, Лариса увидела, что Чугунов уже ждет ее. Он был одет в вельветовый костюм, который Лариса видела на нем впервые. Мелькнула мысль, что костюм этот надет для нее. Кольская издали улыбнулась, помахала рукой. Они вышли на солнечную майскую улицу.

— Сразу в гастроном, — сказала Анатолий, — займем позицию.

Когда портфель был наполнен, Чугунов, чуть помявшись, сказал:

— Если у тебя нет других дел, хочешь, поедем ко мне, поужинаем.

Лариса, счастливо улыбнувшись, кивнула.

Они взяли такси и через двадцать минут стояли в прихожей квартиры Чугунова. Она, как всякая однокомнатная квартира, была невелика и довольно спартански обставлена, только необходимое, ничего лишнего. Дом Чугунова совсем не походил на квартиру Кольской, заставленную тяжелой старой мебелью.

— У тебя славно, — сказала Лариса.

— Я вчера все вымел и вымыл.

— Хозяйственный…

— Вполне, — серьезно ответил Чугунов. — Иди в комнату, включай телевизор и смотри, а я приготовлю ужин.

— Ну вот еще! У тебя фартук найдется?

Фартук нашелся, очень даже кокетливый, Лариса ревниво подумала: для кого это в доме хранится такой хорошенький фартук, — но ничего не сказала.

Лариса была единственной и поздней дочерью в семье, и родители тряслись над ней, выполняли все ее капризы. Мать никогда не допускала ее до хозяйства и до сих пор стирала ее колготки и лифчики. Поэтому Лариса почти ничего не умела делать, но она постаралась не показать свою неумелость и, кажется, преуспела в этом. Тем более что ей пришлось лишь нарезать хлеб да поставить на стол приборы. Яичницу Анатолий пожарил сам, отварил макароны, натер сыр.

Потом они поужинали за маленьким столом, сидя рядом на диване.

У Анатолия нашлась бутылка коньяка, и они немножко выпили…

— Кто ж тебе все делает в доме? — спросила Лариса. — Неужели сам?

— Конечно. Я, кстати, прекрасно готовлю. В семейной жизни мне не везет, вот и приноровился.

— Ты очень страдал, когда развелся с женой? — спросила Лариса. Ей хотелось услышать: «Нет, я не любил ее, я тебя люблю». Но Чугунов ответил смеясь, пожимая плечами:

— Представь себе, не помню. Как во сне все было. После развода думал, что больше никогда не женюсь, буду вечным холостяком.

— Но почему?

— А никто не нравился. А потом вдруг раз — и женился на Марианне. Она только окончила школу и провалилась в институт.

— Ты любил ее?

Чугунов не ответил на этот вопрос:

— Она через год от меня убежала.

— Как убежала? — ахнула Лариса.

— Заскучала со мной.

— Как может быть с тобой скучно? — льстила Лариса.

— Еще как. Я домосед, а она танцевать хочет, красоту и наряды показывать. Очень славная она — Марианна. И очень красивая, — рассказывал Чугунов с улыбкой, чуть посмеиваясь над собой. — Тебе что приготовить — чай или кофе? Кофе я отлично делаю.

— Хвастун, — засмеялась Лариса.

Ночевать домой она не вернулась. Она не думала о том, хорошо или плохо она поступила, морально ли ее поведение. Все это было чепухой, потому что она была счастлива. Она так долго была одна, и так нравился ей Анатолий.

В конце концов, ей ведь шел уже тридцать пятый год. Она была свободна, он тоже.

Лариса приезжала к Чугунову почти каждый день, иногда оставалась ночевать, иногда возвращалась домой. Все было хорошо, если б не точила ее неизвестность. Ни разу не сказал ей Анатолий «люблю», ни разу не заговорил о будущем. Она ждала месяц, полтора, но сам он ни о чем не заговаривал.

Как-то повелось с самых первых дней, что, когда они приходили после работы к Чугунову, Лариса усаживалась в кухне на табурет, а он готовил ужин. После ужина ему хотелось завалиться на диван с книжкой или сделать кое-какие переводы, которыми он прирабатывал, но Лариса была здесь, требовала внимания, ласки. Со временем ее общество стало для него тягостным, он злился, что она сидит, как гостья, на кухне и никогда сама не возьмется за стряпню. Но Лариса за свою жизнь так привыкла, что ее обслуживают, что не видела несуразности того, что Чугунов готовит, а она ест.

Поссорились из-за пустяка. Обсуждали какой-то служебный вопрос, поспорили, и Лариса вдруг грубо сказала:

— Ты просто подхалимничаешь перед Скомороховым, поэтому у тебя всегда только его мнение правильно.

— Я подхалимничаю? Как ты смеешь так говорить?

— Это не я говорю, это все говорят!

— Ах так? — Чугунов в сердцах бросил в раковину кастрюлю, которую мыл. — Если ты считаешь, что я подхалим, зачем ты общаешься со мной?

— Дура! Вот и общаюсь! — Было за Ларисой такое свойство, что в ссоре она теряла чувство меры и могла наговорить бог весть что.

— Можешь не общаться, — холодно сказал Чугунов.

— И не буду! — Она вскочила с табуретки, выбежала в переднюю, схватила сумку, выскочила на лестницу.

Впрочем, плевать было Ларисе на Скоморохова, а Чугунову на то, что говорят все. Ссора могла возникнуть по любому другому поводу, потому что каждый из них ощущал неудовлетворенность другим. Они были совсем разные, и интересы у них были разные. Чугунову нравилась Лариса, но он совсем не собирался жениться, вообще не собирался. Однако он был не монахом и считал для себя дозволительной связь с женщиной, с которой ему хорошо. Что будет дальше, он не загадывал.

Лариса же злилась, потому что находилась в каком-то двойственном положении. Практически она почти живет у Чугунова, но дома ей приходится врать, придумывая небылицы о заболевших подругах, за которыми она якобы ухаживает. Чугунов прекрасно знает, что она вынуждена постоянно обманывать родителей, но делает вид, что это его не касается. Казалось бы, все ясно, им хорошо друг с другом, так чего же тянуть, почему не пожениться им сейчас.

Однако ни тот, ни другой еще не понимали толком, что лодка их любви уже дала большую трещину, хотя порой их еще тянуло друг к другу.

Лариса на следующий день не позвонила Чугунову, думала, что он придет мириться первым. Но он не пришел. И не позвонил. Она несколько раз выбегала в коридор, надеясь, что встретит его случайно, но судьба не была к ней милостива.

Несколько дней она все же выдерживала характер и вдруг узнала, что Чугунов вместо заболевшего Скоморохова, у которого он был заместителем, срочно вылетел в командировку.

Лариса кляла себя за глупо вырвавшиеся слова, знала за собой эту несдержанность, со сколькими подругами из-за этого рассорилась, но после драки руками маши не маши. Самое ужасное то, что она оказалась беременной. Посоветоваться, кроме Галки, было не с кем.

— Анатолий знает? — деловито спросила Галка.

— Нет… И вообще мы поссорились.

— Это ерунда, помиритесь.

— Он в командировке.

— Вообще-то, — сказала Галка, — в таких делах ссору затягивать нельзя. Надо сразу мириться. Мы с Вовкой тут же миримся. — Подумала и добавила: — Правда, мы не ссоримся.

— Я думала, он позвонит… Ведь все было хорошо. И он, по-моему, так привязан ко мне. Каждый день видимся, и он всегда внимательный, ни до чего мне дотронуться не дает. Все сам и сам.

— Хороший будет отец и муж, — глубокомысленно сказала Галка.

Теперь подруги виделись каждый день, обсуждали и обсуждали проблему, хотя, пока Чугунов не приехал, обсуждать, в сущности, было нечего, просто толкли воду в ступе.

Если б Ларисе не казалось, что Чугунов ее любит, если б ей не хотелось выйти за него замуж, все было бы ясно: надо делать аборт, потому что родить ребенка без мужа — такая безумная мысль не приходила в голову ни Ларисе, ни Галке.

Но Лариса хотела выйти замуж и надеялась, что ребенок ускорит это событие.

Ничего не подозревавший Чугунов вернулся из командировки в пятницу под вечер, открыл ключом дверь своей квартиры, вошел в душную прихожую, поставил чемодан на пол и побыстрее побежал в комнату открывать балкон, чтоб впустить свежий воздух. И тут позвонила Лариса.

— Как ты съездил? — спросила она так, словно никакой ссоры между ними не было.

— Нормально, — холодно ответил Чугунов.

— А что делаешь?

— Только вошел.

— А! — сказала Лариса и замолчала.

— Как дела на работе? — спросил Чугунов для того, чтоб что-то спросить.

— Все в порядке, — ответила Лариса. Она не знала, как держать себя, потому что было непонятно, сердится на нее Чугунов или уже забыл о ссоре.

— Ну ладно, — сказал Чугунов, помолчав. — Ты извини. Я только вошел, даже не переоделся. Всего доброго.

— Пока! — сказала Лариса и положила трубку.

Чугунов по характеру был мягок и незлобив и, честно говоря, совсем забыл об их ссоре, а уж если быть абсолютно точным, он и о Ларисе почти не вспоминал. Большую часть своей мужской самостоятельной жизни он, уж так сложилось, прожил в холостяках. Были у него встречи, надо сказать, сам он не очень их искал, просто женщины к нему липли. Были, естественно, и расставания. Его ли бросали, он ли бросал, Чугунов, пожалуй, не мог бы объяснить. Как правило, это были уставшие от одиночества женщины, которые прибивались к нему, как бездомные кошки, и были благодарны за нежность и тепло. А Толя Чугунов был добрый малый, ласковый, любил делать подарки. Что еще надо одинокой женщине, которая или отчаялась выйти замуж, или страшится потерять свободу.

Когда Чугунов встретил Ларису в пансионате, у него и в мыслях не было поухаживать за ней. И тюльпаны он подарил ей в день рождения, и в ресторан повел вовсе не потому, что затеплилось у него к Ларисе какое-то влечение. Просто он считал само собой разумеющимся доставить человеку радость в день рождения.

В аллее после ресторана он обнял ее и поцеловал просто так.

И потом, когда после отпуска она предложила ему помочь купить продукты, он смалодушничал, не отказался, а когда вышли из магазина, ехать ее провожать с тяжелым портфелем было как-то глупо, он и пригласил к себе. А уж дальше случилось что случилось.

От ссоры Чугунов быстро остыл, и, если б не командировка, их отношения, наверное, какое-то время еще продолжались, но в командировке, занятый делами, он совсем не думал о ней, даже подарок забыл купить, что было ему, в общем-то, не свойственно. А когда обнаружил эту свою забывчивость, понял, что никаких больше чувств к Ларисе не ощущает.

Звонок ее даже удивил его. Положив трубку, Чугунов понял, что видеться с ней ему не хочется. Все ушло.

И потом, разве можно забыть Марианну? Юную Марианну, красота которой казалась неправдоподобной. Она была так красива, что никто не замечал ее совершенно детской глупости. Никто, кроме Чугунова. Он жалел ее, он готов был для нее на все. Когда она, восемнадцатилетняя, согласилась выйти за него, несмотря на десять лет разницы между ними, он чуть не умер от счастья. Но через год она ушла к сверстнику, с которым любила гонять по окрестностям на велосипедах.

— Ты прости, — сказала она, — не сердись! Мне скучно с тобой, ты все-таки такой старый, Толя!

— Мне двадцать девять, Марианна! Какой же я старый?

Он плакал, когда она ушла. Может, это и смешно, что Анатолий Чугунов всхлипывал, утирая слезы кулаком, но что было, то было. Из песни слов не выкинешь.

В понедельник Лариса позвонила Чугунову в конце рабочего дня.

— Я б хотела тебя увидеть. Ты сегодня свободен?

Вечер у Чугунова был свободен, и, хотя ему очень хотелось соврать, что идет к кому-нибудь на день рождения, он не стал этого делать.

— Подожди меня у выхода. Хорошо? — попросила Лариса.

— Хорошо, — согласился Чугунов и подумал: «Приглашу ее поужинать в летнее кафе, домой звать не хочется».

Чугунова на несколько минут задержал Скоморохов, и когда он пересекал вестибюль, Лариса уже стояла у дверей. На ней было красное индийское платье почти до пят, а на голове тонкая кружевная шляпа из австралийской соломки.

Лариса сразу взяла его под руку, ласково заглянула в глаза.

— Ну как? — спросила она.

— Тебе очень идет эта шляпка.

— Шляпки идут всем. Слава богу, что они входят сейчас в моду.

— Хочешь, поужинаем в открытом кафе? — спросил Чугунов.

Лариса чуть поморщилась.

— Там невкусно. Может, лучше поедем к тебе?

— В квартире очень жарко. Дышать совершенно нечем. Лучше в кафе.

— Неужели ты не соскучился по мне? — шепнула Лариса.

Чугунов сделал вид, что не расслышал.

В кафе им повезло: нашелся отдельный столик, в меню оказалась окрошка, а что еще желать в такую жару? Лариса задавала какие-то вопросы, Чугунов отвечал односложно, и, когда официантка поставила перед ними тарелки, они молча стали есть. Покончив с окрошкой, Лариса сказала:

— Сейчас я бы еще арбуз съела.

— Для арбузов рано.. Хочешь мороженое?

Лариса покачала головой.

— Нет. После мороженого пить хочется.

Чугунов расплатился с официантом. Они вышли из кафе, побрели по истекающей зноем улице.

— Если хочешь, поедем ко мне, — сказал Чугунов. Ему было как-то неловко перед Ларисой.

Жара была такая, что все время хотелось пить. Чугунов достал из холодильника формочку со льдом, набросал в стакан кубики, долил холодной воды. Лариса сидела на подоконнике. Она взяла у него из рук стакан, глотнула ледяную воду.

— Знаешь, Толя, у меня будет ребенок, — сказала она.

Чугунов приподнялся с дивана и снова сел.

— Ребенок? Ты уверена?

— Да, — Лариса кивнула, взяла сигарету, стала прикуривать. Курить она не умела, спички ломались, она очень нервничала. — Я была у врача.

У врача Лариса не была, просто и так сомневаться не было причин.

— Ты понимаешь, Толя, если я сделаю аборт, у меня никогда больше не будет детей.

Если бы это говорила сейчас Марианна, он плакал бы от восторга, он бы стоял перед ней на коленях, он умолял бы ее родить ребенка. Но перед ним сидела Лариса, и он не представлял себе, зачем ему ребенок от Ларисы, совсем, как выяснилось, чужой ему женщины.

— Понимаешь, Толя, — повторила Лариса. — Никогда больше в будущем не будет у меня детей.

Чугунов про себя удивился: «О чем она говорит? О каком будущем? Ведь ей тридцать четыре года. Уже сейчас поздно заводить ребенка». Но от этой мысли ему стало немного стыдно, ведь он был добрым парнем.

Так как Чугунов молчал, Лариса сказала:

— Я решила оставить ребенка… И потом, поздно делать аборт… Что ты думаешь?

— Не знаю, — с трудом произнес Чугунов слова, которые произносят мужчины на всей планете, когда узнают от женщины, которая перестала интересовать, что вскоре станут отцами.

— Не знаю, — повторил Чугунов. — Поступай, как считаешь нужным.

— Ты не против? — Глаза Ларисы набухли слезами. Совсем не таких слов ждала она. Она надеялась, что он скажет: «Какой вопрос! Мы немедленно поженимся, и будет у нас маленький Чугунчик!»

Чугунов молчал и молчал. Потом спросил:

— Хочешь кофе? Я сварю.

— Свари! — ответила Лариса, а сама лихорадочно думала: «Я все делаю не так, совсем не так. Ведь он же любит меня. Он просто растерялся. Не может быть, чтоб не любил, он был так предупредителен…»

Когда Чугунов поставил перед ней чашечку с кофе, Лариса, мягко улыбаясь и глядя на него блестящими глазами, сказала:

— А вообще не держи это в голове, Толенька. Я же сама так решила.

И он тоже, ее утешая, сказал:

— Все обойдется.

После этого довольно неясного объяснения Лариса задумалась. Аборт, конечно, сделать было можно, но этот еще не родившийся ребенок был ее последней надеждой не остаться одинокой.

Конечно, можно родить без мужа, сейчас это даже стало своего рода модой. Пока родители живы, у нее есть семья, хотя они, конечно, старенькие, на восьмой десяток перевалило. А так у нее все же будет ребенок. И женщина с ребенком — это всегда престижнее, чем женщина без ребенка. А может быть, у Толи появится чувство к ребенку, и он женится, тогда, о, тогда совсем хорошо, — так лихорадочно думала Лариса. Но это была внешняя нить ее рассуждения, была еще внутренняя, совершенно подспудная: она хотела выйти за Чугунова замуж. Именно замуж. Но это было такое тайное желание, что не то что лучшей подруге — она самой себе в этом не признавалась. Да, она хотела быть счастливой, хотела иметь мужа — разве было что-то зазорное в ее желании?..

Лариса рассказала обо всем матери, та разахалась:

— Ларочка, никакого аборта, вырастим. О чем разговор! Конечно, вырастим.

Подруга Галка сказала:

— Оставляй! Женится! Никуда не денется. В одной организации все-таки служите.

Она была цинична эта Галка, но Ларису почему-то приободрили эти слова.

Если попытаться одним словом определить состояние Чугунова после объяснения с Ларисой, то, пожалуй, можно сказать, что ему было стыдно.

Стыдно перед Ларисой, что не нужен ему этот ребенок, что пропал у него всякий интерес к ней, причем не тогда, когда он узнал о ребенке, а еще до этого. Стыдно за собственную мягкотелость — ну на что она сдалась ему тогда, эта Лариса, зачем он пригласил ее к себе?.. Шашни на работе, зачем это?

Вообще Чугунов был противен сам себе. Он попросился в какую-то долгую командировку на Урал, просто чтоб отойти от этой истории.

Вернувшись, он встретил Ларису в коридоре, поговорил о том о сем две минуты, о встрече вне работы не заикнулся, а Лариса не посмела.

Она жила теперь в каком-то лихорадочном состоянии — все мысли, чувства, желания ее были прикованы к Анатолию Чугунову, но она не видела с его стороны ни малейшего жеста навстречу ей.

— Надо что-то делать, — говорила Галка, — надо как-то наладить отношения.

— Но как? — восклицала Лариса. — Я не могу унижаться! Не могу навязываться!

— Угомонись. В конце концов, он отец твоего ребенка. Он же не отказывается!

— Еще бы!

— Позвони ему домой.

— А что я скажу? Два месяца не звонила, и вдруг — здрасте.

— И дура, что не звонила. Позвони, попроси какую-нибудь книжку. Звони сейчас же.

Они сидели после работы в Галкиной квартире, пили чай, и телефон стоял тут же, на столе, потому что Галке непрерывно звонили какие-то подруги и друзья.

— Звони, — приказала Галка, и Лариса покорно сняла трубку.

Потом она ужасно была благодарна Галке, что та ее заставила позвонить. В тот раз она попросила достать какую-то книгу, после позвонила просто так, а дальше стала звонить почти каждый вечер, хотя разговоры не очень клеились.

И вот наступил день, когда Лариса сказала:

— Знаешь, а малыш уже ножками бьется. Я почему-то уверена, что это будет мальчик. А можно я дам ему твое отчество? Анатольевич.

— Естественно…

Потом Лариса долго анализировала их разговор и поняла в конце концов так, что как порядочный человек он женится на ней, когда родится ребенок. Это совершенно успокоило ее, и она рассказала об этом Галке. Но подруга не была склонна так благодушествовать, как Лариса.

— Что значит женится, когда родится ребенок? А почему не сейчас? В чем дело?

— Ну я не знаю, — защищалась Лариса. — А вдруг что-нибудь случится и будет выкидыш?

— Не по-ни-маю, — чеканила по слогам Галка. — Не понимаю. Ты обязана все выяснить. Как же иначе?

— Да перестань, он порядочный человек.

— Почему же он тебя избегает?

— Ой, ты же знаешь, какие мужики странные.

— Вообще-то да, — соглашалась Галка.

Надо сказать, что Чугунов постепенно начал просто ненавидеть Ларису. Он понимал: неспроста она звонит ему вечерами, и ему стало очень трудно сдерживаться и быть с ней мягким и доброжелательным. Он уже не видел в ней ничего симпатичного — и ходит некрасиво, выворачивая ступни, и улыбается как-то чересчур угодливо, и красится чрезмерно. Все ему казалось дурным в Ларисе.

Самое большое, что он мог сделать для Ларисы, — это усыновить ребенка. Он будет помогать ему, ребенку, но брать Ларису в жены?

Чугунов мучился и в конце концов все рассказал Игорю Скоморохову. Тот сразу посерьезнел.

— М-да! — сказал он задумчиво. — А ты ведь влип, старик! И по-крупному.

— Считаешь? — спросил Чугунов.

— А что ты думаешь, она тебя так просто оставит?

Чугунов пожал плечами. Теперь он уже ничего не знал.

— Что ты ей обещал?

— Сначала ничего. Потом — дать ребенку свою фамилию, чтоб ей не стыдно было.

— Стыд! Смешно, право. Она небось не молоденькая, знала, на что шла.

Чугунов промолчал. Он не любил обсуждать такие вопросы.

— Да. — Скоморохов почесал ухо, что делал, когда какое-то событие озадачивало его. — В другом месте не нашел кралю? Обязательно на работе надо?

— Я ж объяснил тебе, как случилось.

— Аморальный тип ты, Чугунов, вот что я скажу.

Как Лариса и предполагала, она родила сына. Мальчик был удивительно похож на нее.

— Счастливенький, значит, — сказала акушерка. — Если мальчик в мать, это всегда счастливенький.

Чугунов приехал за ней в больницу, привез розы. Увидев цветы, Лариса улыбнулась чуть виновато:

— Говорят, что мальчик похож на меня. — Ей казалось, что Чугунову было бы приятнее, если бы ребенок походил на него.

Чугунов неожиданно умело взял ребенка на руки, приподнял кружевную пеленку, и губы его тронула какая-то очень мягкая, совсем незнакомая Ларисе улыбка. Он всегда любил и жалел слабых и беззащитных.

У Ларисы он побыл всего несколько минут и заторопился на работу. У дверей спросил:

— Тебе уже можно выходить?

— Да.

— Тогда завтра в загс. Я вечером позвоню.

Лариса закрыла за ним дверь. Все! Она победила! Терпением, напористостью она победила! Нет, Чугунов увидит, что не ошибся, женившись на ней.

— Мама, — сказала Лариса, — завтра мы с Толей едем в загс.

— Ну и слава богу. И слава богу, доченька.

А вечером позвонил Чугунов и сказал:

— Не забудь справку из роддома!

— Зачем?

— Как зачем? Пока это единственный документ у мальчонки, что он существует. На пальцах я его, что ли, буду усыновлять?

— Ах да, справку, — потухшим голосом сказала Лариса. — Хорошо. Знаешь, ты не заезжай за мной, я сама доберусь. Значит, в 11 часов.

Чугунов не понял, отчего у нее сделался такой вялый, бесцветный голос. Он помнил ощущение, которое охватило его, когда он взял на руки крохотное, невесомое тельце, какая-то горькая жалость пронзила его, и он обрадовался этому чувству, боялся его потерять, — потому что хотел усыновить мальчонку вот с этим хорошим чувством. «Может, привяжусь, — вдруг подумал он. — Ведь Марианны больше не будет, а одному до гробовой доски жить тоже не сахар». Так он подумал, не всерьез, просто так.

Лариса в загс опоздала, лицо ее было холодно, она едва кивнула Чугунову.

— Ты что такая? — удивленно спросил он. — Что-нибудь случилось?

Она не удостоила его ответом, села пряменько, расстегнула воротник искусственной, под норку шубки. Чугунов пожал плечами и тоже замолчал. Доброе чувство к ребенку, с которым он шел сюда, начало постепенно улетучиваться.

— Я решила назвать мальчика Николаем, — сказала наконец Лариса, — в честь папы.

— Твое право, — вздохнул Чугунов.

— Конечно, мое! — с вызовом заметила Лариса.

— Да что с тобой?

— А с какой стати тебя вдруг заинтересовало мое состояние?

— Я тебя чем-нибудь обидел?

— О нет! Ты сплошное благородство! Герой! Даже усыновляешь собственного ребенка.

— Я не понимаю тебя!

— Куда уж нам в калашный ряд со свиным-то рылом.

Такую Ларису Чугунов, пожалуй, видел впервые. Разве что во время той давней ссоры? Но и тогда она все-таки не была такой… Он так и не подобрал слова, чтобы определить, какой. Неприязнь, которая накапливалась в Чугунове все это время, захлестнула его, и он еле сдерживал себя, но, к счастью, их позвали.

— Следующий!

Они вошли…

Надо сказать, что о том, что Лариса Кольская беременна, в объединении не знали буквально до последнего дня. И когда за неделю до декретного отпуска она зашла к своему начальнику с заявлением, он тупо уставился на нее. Он знал, что Кольская не замужем, и как-то не слыхал, чтоб она выходила замуж, но ведь женщины теперь стали совершенно независимые, и ничего удивительного, что они рожают детей без мужей, просто для себя. Правда, Кольская с точки зрения Василия Петровича Лопатина не была похожа на человека, который хочет для кого-то жить. Скорее всего, она любила жить для себя. Но всяко бывает, можно и ошибиться в человеке, хотя, честно говоря, Лопатин в людях редко ошибался.

Лопатин расспросил Ларису о здоровье, на что она коротко ответила, что не жалуется.

— Ну вы молодцом, — заметил Лопатин, подписывая заявление. — Если нужна какая помощь, без церемоний.

— Спасибо, — ответила Лариса, — пока ничего не надо. А уж что дальше…

Никто в отделе не подступил к ней с расспросами, от кого ребенок. Близких подруг у нее не было, а остальные в душу не лезли. Лариса, честно говоря, думала, что Лопатин спросит об этом, и она после долгих раздумий решила в этом случае сказать правду. В конце концов, теперь уже скрывать нечего, все равно все узнают… Но он не спросил.

Объединение терялось в догадках, строя всевозможные предположения об отце ребенка. Тому, что ее видели несколько раз выходящей с работы с Чугуновым, значения никто не придавал. Смешно было думать, что у людей возник роман после почти десятилетней совместной работы.

— Надо же, какая скрытная, — удивлялся толстый Котиков, поглаживая усы, — чуть ли не за одним столом сидим, и ни словечка. И потом, эти современные платья — балахон балахоном, даже непонятно, полная женщина или худая…

Поэтому частное определение народного суда в адрес Чугунова, которое получил генеральный директор Алексей Иванович Казаньев, было, банально выражаясь, громом среди ясного неба.

Алексей Иванович перечитал документ, но так и не понял, что читает. За все годы существования их учреждения (а Казаньев работал здесь с первого дня) сюда не поступал ни один судебный документ. Никогда здесь не было ни одного персонального дела, ни одного скандала, ни одного партийного выговора. Даже брошенные жены ни разу не приходили жаловаться на неверных супругов. Очень строго подбирались здесь кадры, очень много внимания уделялось воспитанию высокого морального облика сотрудников. И вдруг — частное определение в адрес Чугунова, молодого, очень перспективного экономиста, на которого Казаньев возлагал большие надежды.

Осмотрев документ зачем-то на свет и вздохнув, Алексей Иванович вызвал к себе по селектору заведующего отделом комплектования Скоморохова и секретаря партбюро Геннадия Ивановича Щетинина. Скоморохов и Щетинин вошли одновременно, так как кабинеты их находились хоть и в разных концах коридора, но на равном расстоянии от кабинета генерального директора.

— Садитесь, — сказал Казаньев и показал руками на два кресла, стоявшие друг против друга возле его письменного стола. — Что нового?

Нового, естественно, ничего не было, так как расстались они всего полчаса назад после небольшого совещания.

— Так. — Генеральный директор побарабанил пальцами о стол. — Так. Я бы попросил вас, Игорь Васильевич, — кивок в сторону Скоморохова, — и вас, Геннадий Иванович, — кивок в сторону Щетинина, — попросил бы высказать ваше мнение об Анатолии Алексеевиче Чугунове.

Генеральный потому и сидел в кресле генерального столько лет, что был человеком не только умным, но и очень осторожным и дипломатом. Он прекрасно понимал человеческую психологию: если он сейчас сообщит им о частном определении, то это еще бабушка надвое сказала, что они выскажутся совершенно объективно. Человек инстинктивно страшится ошибок. Сам он относится к Чугунову положительно, но ведь частное определение суда — это не жалоба покинутой женщины, это штука посерьезнее.

Щетинина генеральный директор нередко просил высказать свои соображения по поводу того или иного сотрудника, поэтому тот вопросу не удивился и как работника охарактеризовал Чугунова весьма положительно.

— Это я все знаю, — отмахнулся директор. — Личные качества?

— Личные? — Геннадий Иванович улыбнулся. — Добродушный, отзывчивый, хороший шахматист, много читает. Я бы сказал, очень порядочный парень. Один недостаток — холост.

Это генеральный знал, но удивился.

— Холост? Что так?

— Был женат на умопомрачительной красавице, но уж очень на молодой. Честно говоря, мы никак не могли понять, зачем он на ней женился. Такую не в жены брать, а в витрине выставлять.

У генерального возникло множество вопросов по этому поводу. Все то, что говорил Щетинин, он тоже знал, но в столе у него лежало частное определение народного суда. И поэтому генеральный перевел взгляд на Скоморохова.

— Я могу повторить все то, что сказал Геннадий Иванович. По работе у меня никаких претензий нет. Даже наоборот, — он так быстро и прекрасно усвоил дело, что вполне может самостоятельно руководить отделом. А личные качества? Если человек никому не делает зла, соответственно и не имеет врагов, — это, я думаю, тоже говорит в его пользу.

— Не всегда так бывает, что у человека, не делающего зла, не бывает врагов. Чаще наоборот. А добро он делает?

— Конечно, — воскликнул Скоморохов.

Генеральный печально покивал головой.

— Так, так. А добро меж тем наказуемо. Не слыхали такую вредную поговорку? Короче говоря, Чугунов наш просто голубой ангел, только вот крыльев нету. Так?

«Почему он так подробно расспрашивает о Чугунове? — думал Скоморохов. — Повышение? Но у нас сейчас нет ни одной вакансии. Может, переманивают куда Чугунова? Да нет, он сказал бы. Между нами вроде секретов нет. — И вдруг обожгло: Лариса? Но что может сделать Лариса! Написать генеральному письмо? О чем? Что не женился? Смешно жаловаться взрослой женщине. И потом, с такими письмами обычно обращаются в партийную организацию. — Может быть, сказать о Ларисе? Нет, не имею права, это дело их двоих».

— Так, — сказал генеральный. — Еще у меня один маленький, очень маленький вопросик: почему Чугунов развелся с восхитительной красавицей?

— Почему вас это интересует? Она что, за рубеж сбежала? — засмеялся Щетинин.

— Этого я не знаю, — твердо сказал генеральный. Иногда чувство юмора ему отказывало.

— Бросила она его, — сообщил Скоморохов. — Или, как сам Чугунов выражается, «убежала».

— Почему? Чугунов — завидный мужик.

— Ну молодая очень… Глупая. В другого влюбилась.

— А это чья версия? — спросил генеральный. — В смысле что она его бросила, а не он ее. И почему все-таки бросила?

— Ну это, Алексей Иванович, что-то уж очень личное. Мало ли как: не сошлись характерами. Поди разберись, кто виноват, когда двое разводятся. Я считаю, обе стороны виноваты. Брак — дело серьезное, а в наше время, если честно говорить, отношение к нему легкомысленное. Например, в 77-м году по статистике в стране из ста заключенных браков распалось 46, а в Риге — 56. — Щетинин очень увлекался статистикой. Можно сказать, что это было его хобби.

— Статистику вы мне в качестве оправдания или утешения приводите? — сухо спросил генеральный.

— К слову, — ответил Щетинин обидевшись. И замолчал.

— Ну ладно, — сказал генеральный, — карты на стол! — Достал из стола «частное определение» и протянул Щетинину.

Суть частного определения сводилась к тому, что гр. Чугунов А. А. в свои тридцать два года был уже дважды женат, от одного брака имеет ребенка, вот теперь от фактического (уже третьего) брака имеет еще одного ребенка и что суду представляется, что моральный облик данного гражданина, поскольку он является членом партии, не совсем соответствует нормам. Поэтому учреждению, где он работает, а также партийной организации следует обратить на это внимание.

— Так, — сказал Щетинин. Он был совершенно растерян (и даже не пытался это скрыть), что было ему, человеку очень сдержанному и собранному, совершенно не свойственно.

Скоморохов не сказал ни слова, лишь подумал: «Ну Кольская, ну дает! А он-то, зачем довел до этого, идиот. Лучше б женился. И мне ни слова об этом суде. Да и я хорош, ни разу и не спросил, как дела. Но про частное определение надо было сказать, и не мне, а Щетинину и в тот же день. Теперь каша заварится! Вот дурак!»

Генеральный вздохнул, оглядел Скоморохова и Щетинина и спросил:

— Так что будем делать?

Щетинин покрутил головой.

— Нехорошо получается… Честно говоря, я про этот его первый брак как-то забыл. Он же к нам уже разведенный пришел.

— А что за человек Кольская? Я ее что-то совсем мало знаю. Как Лопатин ее характеризует? — Он обернул лицо к Щетинину.

— Трудолюбива, исполнительна, хороший работник. Ей года тридцать четыре. Живет со стариками родителями. Вообще скромная женщина.

— Чугунов — порядочный, Кольская — скромная, а ребенок родился, — грубо пошутил генеральный. — А теперь серьезно. Вы знаете, как я дорожу кадрами, разбрасываться ими не люблю. К Чугунову как к работнику я до сих пор относился очень хорошо. Но то, что он позволил себе разводить амуры на работе, меня настораживает. Я не знаю, какие амуры он заводит на стороне. Усыновление ребенка — шаг серьезный, это ему плюс, но почему дело приняло такой оборот в суде? Хочешь не хочешь, а эту бумагу мы должны обсудить на партийном собрании…

Нора Ивановна Старцева, заместитель Лопатина, непостижимым образом все новости узнавала первой.

В 12 часов только три человека — генеральный директор Казаньев, секретарь партбюро Щетинин и начальник отдела Скоморохов знали о частном определении. В 12 часов 45 минут об этом знала и Старцева. Она влетела в кабинет Скоморохова, плюхнулась в кресло и сказала:

— Нет, что делается! Что делается? Я всегда подозревала, что Кольская — это штучка! Чересчур тиха. Это надо — такого парня подловила.

— О чем ты, Нора? — Скоморохов изобразил непонимание.

— Не прикидывайся! Я все знаю! Нет, зачем Чугунову понадобилась эта глиста? Ни кожи ни рожи. Скажи мне — зачем? — Сама Старцева была дамой пышных форм и, вероятно, поэтому не выносила худых женщин. Впрочем, если говорить по правде, она никаких женщин не выносила.

— А ты спроси у Чугунова, — посоветовал Скоморохов.

— Может быть, тебе она тоже нравится? — спросила Старцева. — Ладно, шутки в сторону… Я на стороне Чугунова. Я его буду грудью защищать.

Скоморохов покосился на необъятный бюст Норы Старцевой и, усмехнувшись, подумал, что это, пожалуй, для Толи неплохая защита.

— Дай сигарету. — Старцева закурила и быстро продолжала: — А Кольская не юная девушка, в ее возрасте таким образом замуж не выходят.

— Хорошо, Нора, — мягко сказал Скоморохов. — Мы с тобой потом обсудим этот жгучий вопрос. Сейчас у меня дела. Только прошу: не звони по коридорам. Не надо. Придет время — все узнают.

— Ты же знаешь, что я — могила, — сказала Старцева и побежала разносить новость дальше. К концу дня ее знали все. Страсти закипели.

Но напрасно думала Нора Ивановна Старцева, что ее мощная грудь сумеет заслонить Чугунова. Пожалуй, она была единственной женщиной в коллективе, которая взяла сторону Чугунова. Остальные осуждали, клеймили его, а жалели бедную Ларису Кольскую, которая будет теперь всю жизнь маяться одна с ребенком, как маялось большинство разведенных женщин, служивших в объединении. А их было немало. Старший экономист Мирра Скавронская, красивая женщина с огромными скорбными глазами, которая в незапамятные времена развелась с мужем-пьянчужкой и по причине его пьянства не получала от него алименты на двоих детей, возглавила женское движение в защиту Кольской.

В холле, куда ходили покурить из комнат, где курить запрещалось, Скавронская проводила небольшие летучие митинги.

— Я что хочу сказать, — говорила она. — Вот мы без конца повторяем: эмансипация, эмансипация. Но есть предел. Как бы ни была эмансипирована женщина, все равно она нуждается в помощи. Даже эмансипированную женщину нельзя бросать.

Или:

— Я что хочу сказать: Чугунов безусловно порочный человек! Двух женщин бросил… Вы помните эту хорошенькую девочку, его жену? Бросил! Ему нужны постоянные перемены. И эта дурочка Ларка поверила в его любовь. Я что хочу сказать? Верить мужчинам нельзя совершенно, ни единому слову. Развесила Ларка уши и теперь осталась с ребенком.

Или:

— Я что хочу сказать? Мужчины, понятное дело, будут его выгораживать, но наш долг, долг женщин, не позволить восторжествовать несправедливости!

Скавронская ошибалась: отнюдь не все мужчины были за Чугунова. Многие из них были примерными семьянинами, история с Кольской казалась им некрасивой, тем более что подробностей никто не знал, а частное определение, что ни говори, документ серьезный.

Осуждал Чугунова толстый Котиков, который засиделся на должности старшего экономиста и давно ждал, когда появится вакансия заместителя начальника отдела. Если Чугунова из-за его неблаговидного поведения уберут, то, кроме Котикова, на его место назначать некого. Разве только варяга пригласят! Но, впрочем, генеральный директор варягов не любил, он предпочитал кадры выращивать в объединении, считал, что так вернее, потому и принимал на работу только молодых, предварительно тщательно выяснял их возможности. Котиков был на стороне Ларисы, но оттого, что он мечтал о повышении, не считал себя вправе выступать на собрании против Чугунова, боялся, что кто-нибудь сочтет его позицию корыстной.

Скоморохов в конце рабочего дня попросил Чугунова задержаться и, когда все ушли, спросил:

— Почему ты, дегенерат несчастный, никому ни словечка не сказал об этом частном определении?

Чугунов молчал, опустив голову и разглядывая пустую поверхность стола.

— Ну почему?

— Я не могу тебе, Игорь, объяснить: с одной стороны, оно мне представлялось полной нелепостью, а с другой — мне показалось нечестным прийти и сказать: знаете, вам пришлют такую бумажку, где написано, что я аморальный тип, так вы не верьте…

— М-да… — Скоморохов поднялся со стула и стал ровными шагами ходить от окна к двери и обратно со сложенными за спиной руками. Была у него такая привычка, когда он начинал злиться. — Что значит нечестно? А это красиво, когда приходит бумажка, а ты знаешь о ней и молчишь…

— Не знаю, — уныло сказал Чугунов. — Я не знаю… Я вижу только одно, что я законченный дурак.

— Дурак, — подтвердил Скоморохов. — Отрицать это трудно. На черта тебе понадобилась эта Лариса? Зачем ты разрешил ей рожать?

— Как же я мог запретить? Я ж не муж ей.

— Он маленький, он не знает! — Скоморохов резко остановился посреди комнаты. — Именно потому, что не муж, мог запретить. Сразу сказал бы: делай аборт, я на тебе не женюсь. И все было б в порядке. Она же не из тех, кто рожает ради того, чтоб иметь ребенка. Иначе она не дала бы тебе его усыновить…

— Ну почему? Просто хотела, чтоб у ребенка был отец.

— Отец! — передразнил Скоморохов. — Ей повязать тебя, дурака, надо было. Сейчас ведь не прежние времена, когда в метриках прочерк ставили. Зачем ты вообще с ней связался? Зачем?

— Откуда я знал, что так получится?

— Дурак! Слушай, да женись ты на ней, и все обойдется.

— Я не хочу. Она мне стала противна. Я думал, что, может быть, привяжусь к мальчонке, переборю себя… Честно тебе говорю, думал, не жить же век одному. Но теперь этот суд всю жизнь будет стоять между нами. Я вообще не понимаю, зачем она ходила в суд…

— Ну ладно… Что с тебя взять? Готовься к худшему. Бабы наши тебя в клочья разорвут. Скавронская все время митингует: одна Нора за тебя. Пошли по домам, что ли?

— Пошли. — Чугунов поднялся, положил бумаги в свой кейс, и они вышли в пустой, полутемный, в интересах экономии электричества, коридор.

Лариса не сразу сказала матери, что судебное заседание о взыскании алиментов завершилось частным определением в адрес Чугунова. А когда сказала, Валентина Петровна переменилась в лице.

— Ой, Лара, как нехорошо-то, — сказала она. — Зачем же человеку зло делать?

— А что он мне хорошего сделал? Обманул!

— Так-то оно так… Но ты ведь, Лара, знала, что жениться он не хочет. Мы ведь сразу решили: и не надо, вырастим сами. От ребенка-то знаешь сколько радости. Нас с Колей не станет, а у тебя опора на старости лет будет.

— Знаешь, мама, тебе хорошо говорить, ты всю жизнь за мужем живешь, а я одна. — И Лариса заплакала. Мать тихо погладила ее по волосам.

— Ну что ж делать-то? Не плачь. Не плачь, доченька. Раз уж судьба такая вышла.

— Да за что же? Я ведь тоже хочу быть нормальной женщиной, чтоб меня любили… Судьба! За что?

— Ну век наш такой. Половина женщин — одиночки. Не плачь. А то молоко пропадет.

— Черт с ним, — в сердцах вскричала Лариса. — Иногда думаю: что я наделала? Зачем послушалась вас с отцом и оставила этого ребенка?..

— Тихо, тихо, — Валентина Петровна легонько сжала дочери плечо. — Тихо! Грех такие вещи говорить. И правильно сделала, что оставила. Все хорошо будет. Успокойся. А ребенка мы с Колей вынянчим. Силенки, слава богу, еще есть. Успокойся. Ну вот и хорошо.

Но хорошего ничего не было, потому что Лариса страдала. Услышав о частном определении, она в первый момент просто возликовала: мстительное чувство к Чугунову было удовлетворено. Но потом, раздумывая об этом, Лариса уже не радовалась. Она вдруг поняла, что это «определение» разверзло между ней и Анатолием пропасть, которую не перешагнуть, что теперь уже она не сможет снять трубку и позвонить ему просто так.

Она подала заявление в суд, потому что хотела унизить его, отомстить за то, что он не женился на ней. Умом Лариса понимала, что он ее не любит, но сердце отказывалось понимать это. Лариса мучилась, металась, она сама загнала себя в какой-то капкан, выхода из которого не находила.

Конечно, если посмотреть на Ларису со стороны, то ее следует пожалеть, как надо пожалеть любую одинокую нашу современницу. В кипучем двадцатом веке у каждого человека есть наверняка сотни знакомых людей, и в таком немалом количестве сплошь и рядом мужчина и женщина не могут найти себе пару. А ведь прежде каждый знал всего несколько десятков и редко встречались холостяки и холостячки. Но прошлое не вернешь, и сегодня одинокая женщина — реальность, от которой никуда не денешься. А самой природой женщина создана для того, чтобы вить гнездо и продолжать род человеческий.

Предрешать, как пойдет собрание, на котором будет обсуждаться дело Чугунова, генеральный директор, конечно, не мог, но некоторое представление обо всем происходящем он составил. Подчеркиваю — лишь некоторое, потому что точное представление вряд ли могли бы составить даже главные герои — Лариса Кольская и Анатолий Чугунов.

Казаньев допускал, что и хороший человек может неудачно жениться, и даже два раза, не став от этого подлецом и аморальным типом. Он не только допускал, но был даже уверен, что холостой тридцатидвухлетний мужчина не живет монахом. Но он категорически не одобрял людей, которые заводили романы с сослуживцами. Потому что, если честно говорить, внебрачная связь это все-таки пока аморальное явление, и уже если без этого не обойтись, не надо тащить аморалку на службу. Так полагал Казаньев о Чугунове. И то же самое он думал о Кольской. Он никак не одобрял ее и считал (мужчина все-таки), что раз уж пошла на такие отношения, никак не должна была доводить дело до рождения ребенка, если Чугунов не женился на ней. Более того, он считал (опять как мужчина 1920 года рождения), что у женщин вообще не должно быть добрачных связей. Конечно, думал Казаньев, можно попробовать заставить Чугунова жениться на Кольской, тогда столь блестяще начавшаяся карьера его не будет подорвана. Но, с другой стороны, они могут вскоре развестись, и это уж будет совсем плохо.

А в принципе Казаньеву очень не хотелось терять Чугунова как работника, хотя репутация его как человека сильно пошатнулась в его глазах.

Партийное собрание началось в четыре, надеялись закончить в шесть, но оно продлилось до девяти.

Первой выступила Мирра Скавронская. Она подняла к небу свои неправдоподобно огромные глаза, вздохнула и сказала:

— Я что хочу сказать: все мы знаем, конечно, товарища Чугунова как талантливого, я не боюсь этого слова, талантливого работника. Мы знаем, сколько средств он сэкономил нашему государству благодаря своей находчивости на переговорах с фирмами. На это глаза закрывать не надо. Я что хочу сказать? Но мне не нравится его находчивость в повседневной жизни. Смотрите, как находчиво женился, сделал ребенка, бросил, снова женился, снова бросил, а потом уже решил вовсе не жениться, просто так детей по белу свету пускать. Как же можно такому человеку доверять? Я вижу в этом крайнюю степень аморальности. Вы все знаете мою горькую судьбу…

Все знали, потому закричали «да, да, знаем», так как Мирра о своей горькой судьбе могла говорить до бесконечности.

— Так вот, — продолжала Скавронская. — Вот от таких людей, как мой бывший муж и как Чугунов, и горбятся наши женские спины. (Спина у Скавронской, надо сказать, была прямая, как натянутая струна.) И я считаю, что он заслуживает самого сурового взыскания. — Она помолчала и твердо добавила: — С внесением.

На смену Скавронской ринулась Старцева. Выпаливая по сто слов в минуту, она вылила на Скавронскую ушат грязи, из которого получалось, что это Мирра довела мужа до пьянства. Потом обрушилась на Кольскую, которая — подумать только! — спуталась с человеком, который уже дважды был женат, и поэтому совершенно ясно, что она на всех вешалась.

И после этого без всякой логики заявила:

— Толя Чугунов — честнейший человек и добрейший парень. Кольская изо всех сил старалась его женить на себе. Не вышло — теперь мстит. Все же на моих глазах было! — выкрикнула она, и даже толстый Котиков замер от такой наглой лжи. — Да! Я считаю, что суд подошел к личности Чугунова предвзято и эта грязная бумажка…

— Но, но, — постучал по столу председательствующий Щетинин. — Выбирайте выражения, Нора Ивановна.

— Пожалуйста, — мило улыбнулась Старцева. — Я считаю этот документ необоснованным, ничего аморального Толя Чугунов не совершал. Он усыновил ребенка. Ну а жениться на Кольской — это уж извините!

И она села, победоносно оглядев окружающих. После нее выступил председатель месткома, который вяло говорил, что да, конечно, Чугунов, хороший работник, но и Кольская неплохой и что вообще надо разобраться. Но тут слово взял Котиков, которого так возмутило выступление Старцевой, что он забыл о своем намерении молчать.

— С коммуниста спрос особый, — сказал Котиков. — Считайте, что я это большими буквами произнес. И вам, Нора Ивановна, как многодетной матери стыдно так выступать.

Чугунов сидел, затравленно улыбаясь. После этого уж никто не искал доводов в его оправдание, разговор постепенно переходил в более серьезное русло — в степень ответственности человека, имеющего партийный билет…

На следующий день после партийного собрания Лариса Кольская, красная и растрепанная, сидела перед судьей Архиповой.

— Вы загубили мне жизнь… Зачем вы послали частное определение к Чугунову на работу?.. Оно совершенно неправильное… Я не права… Я теперь поняла.

— Что поняли? — сухо спросила Архипова.

— Он теперь никогда не простит меня… — Лариса уже плакала, некрасиво хлюпая носом.

Архипова с жалостью смотрела на нее.

— Если он вас любит…

— Да нет же! Нет! — крикнула Лариса. — Но хоть была надежда…

ЗАЯВЛЕНИЕ

Перестройка, ускорение! Какие звонкие слова! Ирина Васильевна повторяла их, и ей казалось, что буква «р» перекатывается между зубами, словно крохотный мраморный шарик. Какую речь она произнесет в ближайшем собрании! В заветный блокнотик уже выписаны подходящие цитаты, набросаны тезисы. Ирина Васильевна любила выступать перед аудиторией: когда она говорила, то казалась себе значительной, умной, всевидящей. Впрочем, такой ее воспринимали и многие из тех, кто слушал ее впервые.

Она сидела в низком кресле, покойно вытянув красивые ноги, и пилочкой подправляла ногти, которые держала в идеальном порядке, хотя лаком не пользовалась.

В голове ее бродили неясные, но приятные мысли: кажется, она скоро достигнет цели, к которой стремилась последнее время. Конечно, это не предел ее желаний. Она была тщеславна, и единственное место, которое могло бы удовлетворить Ирину Васильевну, было, как она сама совсем не в шутку говорила, место Первой Дамы королевства. Неважно, какого. Главное — быть первой и чтоб никто и пикнуть не смел против ее желаний или приказов. Эта жажда быть первой родилась давно, так давно, что она забыла, когда, а скорее всего, и не хотела помнить.

В десятом классе… Да, в десятом классе в зимние каникулы случилась эта история. В школе Ирина Васильевна ничем не выделялась, уроки учила аккуратно, но до отличницы не дотягивалась.

В тот год в их городе гастролировали московские артисты, и они всей школой пошли на концерт. Ее место оказалось рядом с мальчиком из параллельного класса. Он давно нравился ей, но до сих пор случай не сводил их вместе. Все первое отделение, она, кокетничая, шептала: «Изумительно, да, Толя?», «Правда, Толя?», «Погляди, Толя!»

Толя хмурился и отвечал невпопад. Когда наступил антракт, она решила предложить соседу пойти в буфет, выпить лимонада, но не успела. Толя как-то сразу исчез, а во втором отделении его место оказалось пустым. Она вся извертелась, пытаясь понять, куда подевался мальчик. В конце концов решила, что он опоздал и его не пустили в партер.

После концерта она увидела Толю в раздевалке и устремилась к нему, пробиваясь через толпу. И когда почти приблизилась, замерла, вдруг услышав:

— А почему ты на свое место не сел?

— Она такая противная!

Ирину мальчики не заметили. А она выскочила из театра с щеками, горевшими, словно от пощечины.

До сих пор Ирина Васильевна о своей внешности не задумывалась, ей как-то и в голову не приходило, что она некрасива. В этот вечер, запершись в ванне, она долго разглядывала свое узкое лицо с близко посаженными друг к другу глазами какого-то неопределенного цвета: не серые, не зеленые, не карие…

В тот вечер она возненавидела весь белый свет: подруг, учителей, родителей! В тот вечер она и решила, что докажет всем! Что? Ах, в тот момент она и понятия не имела, что надо доказывать! Но в дневнике замелькали пятерки. Она потребовала от родителей, чтоб ей сшили новое платье и купили модные туфли. В ней как будто внезапно родились упорство и тщеславие.

Новое платье обнаружило, что она хорошо, даже очень хорошо сложена. И с тех пор, независимо от моды, она носила плотно облегающие юбки и блузки с низким вырезом.

Окончив школу, Ирина поступила в строительный институт, где девушек можно было пересчитать по пальцам. Дело в том, что она решила как можно скорее выйти замуж, да так, чтоб все «закачались». И тут ей подвернулся Матвей Короедов, самый видный парень в вузе. Он был старше Ирины, прошел всю войну, и когда она поступила на первый курс, учился на последнем. Жил Матвей в общежитии.

Как-то попросила его Ирина помочь ей с чертежами, привела домой, накормила досыта, а потом, вместо того чтоб заниматься чертежами, кокетничала, демонстрируя красивые колени и большое декольте домашнего платьица. Матвей влюбился. Коленки и декольте тут, конечно, были ни при чем, — она была юна, свежа, а в этом возрасте разве бывает кто-то уродлив? Это только мальчик Толя по молодости лет вынес столь категорическое суждение.

Вскоре Ирина стала Короедовой и, как потом выяснилось, сделала весьма блестящую партию. Не каждой красотке выпадает такая удача. Мало того, что Матвей был хорош собой, он, окончив институт, быстро пошел в гору. Но характер у Ирины Васильевны был крут: дома она полностью «подмяла» мужа, и он ходил у нее, как говорится, «по струнке». Работать инженером-строителем Ирина Васильевна не стала. «Грязно», — заметила она. И Матвей устроил ее в заводскую многотиражку. С тех пор Ирина Васильевна стала называть себя журналисткой. Звучало красиво, но работа ей не нравилась — приходилось переписывать какие-то заметки рабкоров, а она сама писала не лучше их. С ней никто не считался, и была она там чем-то вроде девочки на побегушках.

Постепенно она, конечно, кое-чему научилась, хотя с работой в многотиражке примириться никак не могла.

— Если б ты была партийная, — заметил как-то Матвей, — то, может быть, удалось бы устроить тебя в городскую газету.

Так как Ирине Васильевне очень хотелось выбраться из скучной многотиражки, она горячо взялась за общественную работу, суть которой сводилась главным образом к речам, которые она произносила на всякого рода собраниях. Звонкий голос, к месту приведенные цитаты, мысли, которые она утром позаимствовала из передовой «Правды» и выдавала за свои собственные, за выношенную точку зрения, сделали свое дело. Когда Ирину Васильевну принимали в партию, все выступавшие на собрании характеризовали ее как активного борца за дело, человека, горячо пропагандирующего все новое.

Ирина Васильевна не считала себя карьеристкой, — в тот момент она не была таковой, в то время она видела себя человеком, у которого есть в жизни цель. Конечно, цели бывают разные: одни ее видят в том, чтоб делать свое дело лучше, и тем самым утверждают себя как личность. А движение по служебной лестнице — лишь способ работать еще плодотворнее. Для других главное — кресло, именно оно позволяет самоутвердиться.

На сегодняшний день целью Ирины Васильевны было именно кресло. Впрочем, желать его она стала не так уж давно.

Многие годы Первой Дамой своего королевства она была благодаря Матвею, достигшему высокого положения и ставшему начальником областного стройтреста. Руководители всех рангов зависели от него и кланялись в пояс: строить всем надо, а ресурсов не хватает.

И перед Ириной Васильевной все вертелись. Только и слышалось: «Ирина Васильевна! Ах, Ирина Васильевна!» Это вполне тешило ее тщеславие.

Несмотря на некрасоту, а может быть, именно поэтому Ирина Васильевна лет до сорока, пока не начала полнеть, выглядела довольно пикантно и пользовалась у мужчин некоторым успехом.

Из многотиражки ей удалось перейти в городскую газету, однако работа в ней у Ирины Васильевны не заладилась: произносить речи она умела, а вот писать статьи, редактировать так и не научилась. Главный редактор, знавший, чья она жена, ее не трогал, а сослуживцы критиковали постоянно. В конце концов Матвей устроил ее на областную студию телевидения, и это оказалось то, что надо. Человеком Ирина Васильевна была грамотным, что к чему соображала, — этого для работы редактором было достаточно. Так что она оказалась не хуже других. Ирина Васильевна успокоилась.

Лет восемь назад Матвей тяжело заболел, сказались фронтовые раны. Несколько месяцев он провалялся на больничных койках, и за это время Ирина Васильевна сделала небольшое открытие: ее должность редактора без поддержки мужа стоит немного. Лично с ней никто не считался. Поэтому, когда на телевидении образовалась вакантная должность заведующего отделом, она как следует надавила на Матвея, а он в свою очередь тоже на кого-то. В результате Ирина Васильевна Короедова сделала шаг вверх по служебной лестнице. К этому времени ей стукнуло сорок пять. Она долго колебалась, прежде чем решилась на этот поворот в своей служебной биографии. Дело в том, что Ирина Васильевна особенно перенапрягаться на работе не любила. А новый круг обязанностей — новые заботы. Решилась потому, что образ Первой Дамы никогда не меркнул в ее воображении.

Ирина Васильевна отложила пилочку, осмотрела ногти и, сладко потянувшись, поглядела на часы. Ложиться спать было еще рано, читать не хотелось, телевизор ей опротивел давно. С Матвеем после его выхода на пенсию она почти не разговаривала. Этот его поступок она восприняла как личное оскорбление: тюфяк, тряпка. Намекнули, что не справляется, так он, вместо того чтоб доказать обратное, сразу же после шестидесятилетнего юбилея ушел на пенсию.

Ох, какой скандал она ему тогда закатила! А он молчал и только моргал виновато серыми поредевшими ресницами. Потом поглядел на нее странным взглядом и сказал устало:

— Тридцать с лишним лет прожил с тобой и только теперь понял, что ты подлая дура.

Она задохнулась тогда от гнева и выплеснула ему в лицо остывший чай, который стоял перед ней на столе. Матвей поднялся и вышел из комнаты.

Странно, что до сих пор она не может ему простить не слова «подлая дура», а взгляд, каким он тогда окинул ее.

Как она рыдала в тот день, и не зря. Все переменилось очень скоро. Раньше председатель комитета по телевидению и радиовещанию Виктор Викторович Жуков ручку ей при встрече целовал. Командировка в Москву? Пожалуйста! В Ленинград, чтоб перенять опыт? Ради бога!

А персональная «Волга» мужа, которая утром подкатывала за ней к подъезду дома, а вечером к телецентру? А теперь, значит, топай, Ирина Васильевна, как все, ножками, толкайся в переполненных автобусах. Телецентр на одном конце города, а квартира в престижном районе — на другом. Но что автобус! Автобус, в конце концов, можно пережить, главное, что изменилось, — это отношение окружающих. Раньше ее фамилия Короедова была равнозначна словам «Сезам, откройся». А теперь еще переспрашивают: «Как, как? Ах, Короедова!» Не сразу она это почувствовала. Сначала на одном из собраний ее не выбрали в президиум. Тогда она подумала, что что-то перепутали. В другой раз, когда она выступала, председатель постучал карандашом по графину и кивнул на часы, напоминая с регламенте.

Ей — о регламенте! Но все это, конечно, мелочи. Председатель хоть ручку больше не целовал, но относился к ней неплохо, а с главным редактором они давно дружили домами.

Настоящие неприятности начались, когда главный ушел на пенсию. Нового назначили сразу же, его Виктор Викторович Жуков переманил из соседней области. Смирнов была его фамилия, Алексей Петрович Смирнов, невысокий, очень подвижный человек с негромким голосом.

Прежний главный редактор Ирину Васильевну всегда ставил в пример. Его вполне устраивал ее стиль работы. Он терпеть не мог крикунов с идеями и желанием перевернуть мир. Сам он перевертывать мир не собирался, дожидаясь пенсии, чтоб переехать за город и на своем садовом участке предаться любимому занятию — огородничеству. По образованию он был агроном, но судьба забросила его на телевидение, так же как инженера-строителя Ирину Васильевну Короедову.

Впрочем, это довольно частое явление, что журналистикой занимаются люди самых разных профессий.

Отношения со Смирновым у Ирины Васильевны сразу не сложились — с первого же разговора о работе отдела. Ей не понравилось, что он чего-то все выспрашивал, выуживал какие-то идеи, предлагал нововведения, которые должны были сильно осложнить жизнь Ирины Васильевны как заведующего отделом. Лично у Ирины Васильевны идей не было никаких, и никогда не было. Ее вполне устраивал установившийся стиль работы, но она, конечно, не стала сообщать об этом Смирнову. Идеи Ирина Васильевна высказывала только на собраниях, и то в общем виде. Но на собрании они звучали вполне прогрессивно.

После встречи со Смирновым по какому-то пустячному вопросу пошла советоваться к Жукову, надеясь выяснить, не изменилось ли его благожелательное к ней отношение. Оказалось, не изменилось, и, как она поняла, в обиду ее давать он не собирался.

— Алексей Петрович — реформатор, — благожелательно улыбаясь, заметила она, — только трудно все сразу.

— Конечно, — согласился Виктор Викторович. — Все надо делать, как следует обдумав, постепенно…

Алексей Петрович Смирнов не очень охотно согласился на предложение Жукова стать главным редактором. Телевидение в области, где он работал раньше, было чуть ли не лучшим в республике, коллектив подобрался творческий, он вовсе не был уверен, что стоит менять синицу, которую держал в руках, на журавля в небе соседней области. Уговорила его жена, которой очень хотелось быть ближе к часто болеющим родителям. А старики жили именно в том городе, куда его приглашали на работу.

Алексей Петрович вовсе не был реформатором и прожектером, он обладал большим опытом, умел делать дело и видел, что хозяйство ему досталось не из лучших. Он начал работать с желанием если не перевернуть мир, то хотя бы сделать ярче то, что возникает на экранах в часы, отведенные областному телевидению. Очень скоро он понял, что коллектив не готов к переменам.

Его заместитель новшеств боялся как черт ладана, из четырех заведующих отделами его идеи поддержали только двое: Новожилов и Троицкий. Но постепенно климат начал меняться, молодежь потянулась к новому, а за ними кое-кто постарше. И все же Смирнову было трудно, потому что его заместитель каждое дело, которое попадало к нему в руки, спускал на тормозах. Но в один прекрасный день он вошел в кабинет Алексея Петровича. Выглядел он, словно собрался на прием, — в черном костюме и ослепительно белой рубашке. Смирнов поглядел на него удивленно, а он улыбнулся и торжественно сообщил:

— Все, Алексей Петрович! Разбегаемся. Вы — хороший человек, и я, смею надеяться, хороший человек, но бежать в одной упряжке нам тягостно. Ухожу в журнал — там поспокойнее. Ухожу без обиды.

— Ну и прекрасно! — совсем не дипломатично сказал Смирнов, обладавший не очень приятной для окружающих манерой говорить то, что думал. — Только, ради бога, не считайте меня хамом. Вы правы, мы очень разные люди. Я буду рад, — торопливо добавил он, — если в журнале вам окажется лучше. Я вовсе не хотел вас выживать.

Так они и расстались, обменявшись на прощание весьма дружеским рукопожатием.

Когда весть об уходе заместителя главного редактора разнеслась по редакции, Ирине Васильевне пришла в голову мысль, что это место надобно занять ей. Работает она давно, опыт есть, — не боги же горшки обжигают.

Как она ругала себя теперь, что поздно спохватилась. Когда Матвей был в силе, получить эту должность ей было раз плюнуть. Матвею никто ни в чем не отказывал.

Кроме власти должность заместителя давала право на персональную пенсию. Пусть местного значения, но персональную.

Что-либо решив, Ирина Васильевна тут же упорно начинала воплощать свое решение в жизнь. Дело она затеяла непростое и поэтому трудолюбиво начала плести паутину интриг, которые должны были привести ее в желаемое кресло. Очень кстати возникли эти новые слова: «перестройка», «ускорение». Какой замысловатый огород можно городить вокруг этих слов! Пока еще разберутся, где слова, а где дело!

«Старею, — думала Галина Петровна, непрерывно глядя в зеркало на свое лицо. — Ста-рею… Да, старею, и ничего невозможно сделать. Ничего! Лицо в морщинах, щеки обвисли… А мне сорок восемь… — думала она, — всего сорок восемь? Или уже сорок восемь?»

Она вышла из ванной, погасила свет, заглянула в комнату, поправила на сыне сползшее одеяло. В кухне села за стол, открыла книгу. Детектив… В последнее время она читала только детективы, они помогали отвлечься от тревожных мыслей, которые стали одолевать ее.

Позвонил телефон. Звонок междугородной станции. Она сняла трубку.

— Да!

— Галка, ты как? — спросил Олег. Слышимость была прекрасная, словно не из Москвы звонил, а из соседнего подъезда.

— Нормально, — ответила Галина Петровна.

— Что Алик?

— Спит.

— Ты не в духе?

— Почему? Все нормально.

— Я выслал тебе сегодня деньги.

— Хорошо.

— Ну, спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — проговорила Галина Петровна и положила трубку…

…Все нормально… А как иначе? Разве его интересуют ее проблемы и заботы? Давным-давно не интересуют… Да и тогда, в той, другой их жизни, о ее делах он спрашивал скорее из вежливости. Так теперь ей кажется. Олег — отрезанный ломоть. Впрочем, если быть точной, то отрезанный ломоть она, Галина Петровна. Олег ее отторг от себя, своей жизни. И ничего нельзя ни соединить, ни склеить.

Теперь она его уже не любила. Совсем не любила. Может быть, ненавидела? Нет, вряд ли. Просто в сердце была пустота. Осколки льда, которые кололи, кололи… Как она завидовала тем, кто счастлив, кому хорошо: до сердечной боли, до темноты в глазах, до ненависти — вот как завидовала!

Но она была неглупа, никто и не подозревал о том, что в ее сердце бушевали злость и ненависть. Лицо ее всегда было спокойно, голос ровен.

…Это случилось, когда ей исполнилось тридцать лет. Свой юбилей она пышно отпраздновала 26 апреля и после этого, как обычно, взяла отпуск на десять дней и уехала за ранним загаром в Сухуми. Она всегда в это время отправлялась в Сухуми, потому что считала, что солнце там жарче, чем, например, в Сочи, куда ездила отдыхать в сентябре.

Она возвращалась шоколадной мулаткой, посвежевшей, и ощущение собственной красоты наполняло ее ни с чем не сравнимой радостью. Пожалуй, больше всего на свете она любила себя, свое лицо, голос, полуулыбку.

Именно в тот год на сухумском пляже Галина Петровна познакомилась с Олегом. Вечером они пошли в ресторан, танцевали, пили вино, смеялись. Олег сразу сообщил, что женат и у него два сына, что работает в Праге в советском торгпредстве, а сейчас у него отпуск, и приехал он «побарахтаться» в море.

Олег был высок ростом, светловолос, остроумен, и Галина Петровна, пожалуй, увлеклась им, хотя понимала, что между ними всего лишь банальный курортный роман, который никак не может иметь продолжения.

Когда Галина Петровна уезжала, Олег сказал:

— На будущий год на этом же месте, в это же время. Идет?

— Идет, — засмеялась Галина Петровна, приняв его слова за шутку. Вспоминая потом эти прекрасные десять дней в Сухуми, она жалела, что больше они не повторятся. Каково же было ее изумление, когда, приехав в Сухуми через год, увидела на пляже Олега. Он легко поднялся со скамьи и улыбаясь неторопливо пошел навстречу. И сердце ее дрогнуло: значит, любовь? Пожалуй, с этого и начался их настоящий роман. С тех пор все отпуска они проводили вместе. Олег вернулся из Чехословакии, работал в Москве и время от времени приезжал на выходные к Галине Петровне. Иногда она ездила в Москву.

Галина Петровна жила этой любовью, встречами с Олегом, все остальное в ее жизни казалось относительным, второстепенным.

Они говорили обо всем, но никогда о его жене и сыновьях. Из гордости Галина Петровна не заводила об этом разговора, не спрашивала, что будет дальше. Как-то в самом начале их знакомства Олег бросил фразу, что, когда сыновья вырастут, он будет свободен. Галина Петровна поняла это так, что после этого Олег разведется с женой и женится на ней. И терпеливо ждала.

Она не знала, как Олегу удается отдыхать без жены, исчезать иногда из дома в выходные дни… «Что-то, наверное, придумывает», — думала Галина Петровна. Постепенно она создала себе образ его жены как тихой, безответной женщины, готовой терпеть все, чтоб не потерять красивого мужа и не остаться одной с детьми. Когда они познакомились, младшему сыну Олега было тринадцать лет, старшему — пятнадцать. Галина Петровна почему-то решила, что Олег оставит семью, когда младший справит свое восемнадцатилетие.

Однако наступил этот год, а в их отношениях ничего не изменилось. Самой заводить разговор Галине Петровне не позволяла гордость. Она ждала и надеялась, надеялась и ждала. Порой беспричинно на нее накатывалось то отчаяние, то злость.

Годы шли, бежали, а она все оставалась старой девой. Эти жестокие слова Галина Петровна услышала случайно — три сотрудницы редакции, не заметив ее, говорили о ней: «Старая дева, вот и злобствует…» Она поняла, что это о ней, все женщины в их редакции были или замужем, или разведены.

Как завидовала Галина Петровна тем, у кого были мужья! Как угнетала ее мысль о неустроенности ее жизни! Как ненавидела она самодовольную Ирину Васильевну Короедову, ее сытое лицо, ее постоянное напоминание о своем влиятельном муже!

Если б только Ирина Васильевна знала об этом! Ведь она считала Галину Петровну приятельницей.

День, в который Галине Петровне исполнилось сорок лет, был самым черным в ее жизни. С тех пор как она познакомилась с Олегом, день ее рождения они праздновали в Сухуми. Однако в этот раз ему предстояла командировка, и взять отпуск не удалось. Договорились, что Галина Петровна прилетит в Москву. В последние дни она себя скверно чувствовала и пошла к врачу. Оказалось, беременна. Такое случалось не раз.

— Дайте мне направление на аборт, — попросила она врача. Та что-то быстро писала в «историю болезни» и, не поднимая глаз, сказала:

— Я бы, Галина Петровна, не советовала вам это делать. Аборт вам никак не показан — надо родить.

«Я не замужем!» — чуть было не крикнула Галина Петровна, но взяла себя в руки и спокойно сказала:

— У меня очень плохие отношения с мужем.

— Вот и наладятся! — добро улыбаясь, проговорила врач. — Дети всегда укрепляют семью. Поверьте.

Галина Петровна вышла из кабинета и села на стоящий рядом с дверью стул. Ноги у нее подкашивались. Немного посидев, вдруг с надеждой подумала: а вдруг в самом деле наладятся и Олег наконец решится.

Когда Галина Петровна приезжала в Москву, Олег, встретив ее, чаще всего отвозил на дачу какого-то своего приятеля, на которой, судя по всему, никто не жил. Иногда ему удавалось убраться в ней к ее приезду. Но чаще всего это приходилось делать самой Галине Петровне. Она с удовольствием бралась за веник, тряпки, готовила еду — чувствовала себя хозяйкой.

Но на этот раз дом был вымыт, прибран, стол накрыт, в вазах стояли тюльпаны и нарциссы. На тахте, небрежно разбросанное, лежало цветастое кимоно.

— Ты ведь мечтала о кимоно? — спросил Олег, бережно целуя Галину в глаз. — Такое?

— Такое, — счастливо засмеялась Галина Петровна.

— Меряй! — приказал Олег.

Кимоно очень шло Галине Петровне. Она быстро сделала высокую прическу «под японку», подвела карандашом глаза, отчего они стали еще более раскосыми. И, чуть подумав, воткнула в волосы тюльпан.

…Утром Галина Петровна проснулась раньше, встала, надела кимоно, поправила прическу, подкрасилась и стала варить кофе. Разлив его по чашечкам, поставила на поднос, понесла в комнату.

— Доброе утро, — сказала Галина Петровна.

Олег потянулся и, открыв глаза, пробормотал:

— Чудо, как хорошо пахнет кофе!

— Соня! — улыбнулась Галина Петровна и присела на краешек кровати, поставив поднос на колени. — Я сделала, как ты любишь, с шоколадом.

Когда Галина Петровна вчера вечером вошла в дом, увидела букеты цветов, она почему-то уверилась, что все будет хорошо. Совершенно уверилась и успокоилась. Да и как могло быть иначе? — думала она. Ведь они вместе уже десять лет, дети у него взрослые.

Олег выпил кофе. Она, улыбаясь, отобрала у него чашку и, поставив на поднос, сказала:

— У нас новость…

— Да? Какая?

— Я беременна. Только знаешь, Олег, врач сказал, что делать аборт нельзя.

— Рожай! Вырастим!

Галина Петровна почувствовала, как заколотилось у нее сердце: вот оно, долгожданное предложение. Дождалась!

— Мы поженимся? — спросила Галина Петровна, уверенная в его ответе.

Олег внимательно поглядел на нее, вздохнул.

— Не обижайся, Галка. Но пока это невозможно.

— Ты не любишь меня? — Она чувствовала, что глаза ее наполняют слезы.

— Зачем ты все упрощаешь? Я не могу развестись. У нас в министерстве на это очень плохо смотрят. Мне сорок пять — это много, чтоб начинать все сначала. И потом, где мы будем жить в Москве?

— Ты можешь переехать ко мне, — проговорила Галина Петровна.

— И что я буду делать в твоем городе? Работать продавцом в магазине?

Галина Петровна ничего не ответила. Она очень побледнела, у нее мелко задрожали пальцы. Но лицо словно окаменело.

— Ну что ты, Галка, — Олег тронул ее за плечо. — Все будет нормально. Родится малыш, я буду тебе помогать. Я же люблю тебя, все будет по-прежнему. — Он хотел притянуть ее к себе, но она нетерпеливо сбросила его руки. Ей хотелось закричать, ударить его или убежать, чтоб больше никогда не видеть его сытую, спокойную, красивую рожу. Но ничего этого она не сделала.

— Не сердись, Галчонок! — проговорил Олег, снова протягивая к ней руки. — Ну что я буду делать без работы?

Галина Петровна не ответила, хотя ей многое хотелось сказать ему, но если б она это сделала, порвались бы их отношения в тот же миг и навсегда. А она даже в эту катастрофическую для нее минуту не лишилась способности мыслить трезво. Она понимала: Олега терять нельзя, он должен помогать ей, когда родится ребенок… А там все может наладиться.

Мальчика Галина Петровна назвала Олегом и отчество дала отцовское. Она еще надеялась, что, может быть, Олег передумает и женится на ней. Но хотя Олег ежемесячно присылал пятьдесят рублей, приезжать он стал все реже и реже, а выбраться к нему в Москву для Галины Петровны стало теперь невозможным. Совместный отдых тоже кончился. Теперь свои отпуска Галина Петровна проводила вместе с сыном в пансионате матери и ребенка по соцстраховской путевке, добыть которую всякий раз было непросто.

В жизни Галины Петровны начался новый нелегкий этап: носить звание матери-одиночки было для нее унизительным. И пришлось для окружающих создавать новый свой образ: одинокая женщина, не встретившая достойного спутника, решила родить и одна растить ребенка, серьезная женщина нашла в себе мужество создать свою семью. Никто ведь не знал, что она десять лет путалась с женатым мужчиной, надеясь отбить его у жены и выйти замуж. Она в конце концов настолько вжилась в придуманный ею образ, что порой туманно намекала, что ребенка она не родила, а взяла брошенного младенца в роддоме.

Сослуживцам же она постоянно говорила, как трудно ей жить с ребенком на небольшую зарплату. Все жалели ее, и когда появилась возможность — назначили заведующей отделом. Деловые качества Галины Петровны тут были ни при чем, учли ее материальные затруднения. Председатель Жуков обладал добрым сердцем и питал к Галине Петровне некоторую сердечную слабость.

Однако работать было трудно, так как должности своей она не соответствовала. И Галина Петровна, чтоб держаться на плаву, стала потихоньку постигать школу интриг.

Она знала, что кое-кто из кумушек шушукается за ее спиной. Что ни говори, но даже наше столь передовое современное общество в факте внебрачного рождения ребенка продолжает видеть некую распущенность женщины. Но Галина Петровна так много говорила о детях и беспокойном долге матери, что вскоре многие (особенно мужчины) стали видеть в ней чуть ли не святую. В конце концов ее выбрали партгруппоргом, и она почти удовлетворилась. Но когда ушел заместитель Смирнова, Галина Петровна решила, что может претендовать на его место. Укрепить свое материальное и особенно общественное положение ей было очень нужно. Помощь Олега — его добрая воля! В любую минуту он может ее прекратить.

Не в пример Ирине Васильевне, Галина Петровна на собраниях выступала крайне редко, чаще она беседовала с кем-либо с глазу на глаз, доверительно, с сожалением, даже с некоторой горестью говорила о недостатках и недочетах сослуживцев. Тех, кто ей мешал или кому она завидовала, она умела чернить потихоньку, как бы между прочим, как бы невольно проговариваясь. Поэтому и получилось, что порядочнее и чище Галины Петровны вроде бы и нет никого. Так думал председатель Жуков, так полагал и предшественник Смирнова. Сам Алексей Петрович пока приглядывался — он не сразу составлял мнение о человеке, какое-то время вынашивал его.

Утром того дня, когда Ирина Васильевна полировала ногти, а Галина Петровна с тоской разглядывала в зеркале свое стареющее лицо, Алексея Петровича Смирнова пригласил к себе председатель.

— Ну как? — спросил Жуков, когда Смирнов уселся в кресло, стоявшее рядом с письменным столом. — Осваиваете?

Ему нравился Смирнов.

— Приглядываюсь.

— Трудно?

— Трудно. Даже очень трудно. И заместителя уже пора назначить. В текучке мне даже оглядеться и подумать некогда.

— Насчет зама я и хочу поговорить с вами, Алексей Петрович. Есть две кандидатуры.

— Даже две?

— На выбор! — засмеялся Виктор Викторович. — Короедова и Ильюшина. Обе дамы во всех отношениях приятные, — пошутил он. — Сам я предпочел бы Ильюшину, моложе, очень сдержанная. Но если вы остановите свой выбор на Короедовой, противиться не стану, опыта у нее побольше.

Смирнов удивленно поглядел на Виктора Викторовича.

— Вы что, серьезно, Виктор Викторович?

— Не понимаю вас, — Жуков нахмурился.

— Ни одна из этих приятных дам не подходит.

— Вы что, против женщин?

— Не против. Против конкретных: Ильюшиной и Короедовой.

— Интересно, — разочарованно произнес Жуков. — Чем же они вам не подходят? Обе давно работают, пользуются уважением.

— Одной сорок восемь, другой пятьдесят два.

— Кто возраст женщины считает? Это не повод.

— Я смотрел их личные дела, — сообщил Смирнов. — Ильюшину назначили заведовать отделом в сорок два, Короедову — в сорок пять лет. Значит, они раньше себя никак не проявили. Их багаж — старый сундук с нафталином. А сейчас нужны люди со свежими мыслями, идеями.

— Почему вы считаете, что у них нет никаких идей? — спросил Жуков.

— Я здесь уже несколько месяцев, но ни одной идеи из них выжать мне не удалось. Толкут воду в ступе. Им совершенно не нужны наши искания, перестройка. Они еле-еле тянут как заведующие. Если провести серьезную аттестацию, самое большее, на что они способны — рядовой редактор, и не из лучших. Да бог с ними, — вдруг рассердился Смирнов. — Если вы настаиваете на этих кандидатурах, я здесь не останусь. Бессмысленно.

— Ну уж! Разгорячились, — проворчал Жуков. — Давайте не торопясь. У вас тоже есть кандидатура?

— Есть. Сергей Алексеевич Дмитриев.

— Кто это?

— Спецкор областной газеты.

— А! Этот Дмитриев! — несколько удивился Жуков. — Я знаю его. Но он же молодой совсем!

— Ну и что? Тридцать один год. Думает современно, образован, коммуникабелен, прекрасный журналист. И справедлив. Остальному научится.

— Ты даешь! — Жуков впервые назвал Смирнова на «ты». Но сказал он так с некоторой долей восхищения. — Что ж, давай попробуем. Только назначим пока исполняющим обязанности.

— Нет, — сказал Смирнов. — Никаких и. о. Если не получится, он сам уйдет. Дмитриев человек очень высокой порядочности.

Один бог знает, откуда становится третьему лицу известно, о чем наедине разговаривали двое. Но вот каким-то образом становится.

Галина Петровна Ильюшина знала, что Жуков будет рекомендовать ее в заместители. Точнее, не знала, а предполагала, так как он говорил с ней об этом, не прямо, конечно, а намеками. Знала она также, что Ирина Васильевна тоже рвется на это место. По глупости она сама сказала об этом Ильюшиной и попросила поддержать ее. Галина Петровна, конечно, обещала, заметив, что лучшей кандидатуры она себе и представить не может. А потом в разговоре со Смирновым как бы вскользь заметила, что Короедова человек чрезвычайно эмоциональный и иногда это идет во вред делу. В другой раз намекнула, что Ирина Васильевна не всегда последовательна: на словах одно, на деле другое. Все это она говорила доброжелательно, как бы делясь заботами партгрупорга.

Она знала, что Смирнов из ее слов сделает вывод: Ирина Васильевна не очень принципиальный человек. Разговоры свои со Смирновым Галина Петровна вела неспроста — если на Жукова кто-нибудь нажмет по поводу Короедовой, то Смирнов будет против нее.

В тот день перед вечером к Галине Петровне забежала секретарь Жукова Леночка, с которой она водила дружбу, чтоб иметь дополнительную информацию о событиях в редакции, и сообщила, что Смирнова вызывал председатель, а после их разговора Жуков попросил соединить его с корреспондентом областной газеты Сергеем Дмитриевым и велел ей принести бланк анкеты.

— Зачем, а? Как ты думаешь, Галка? — спросила Леночка. — Может быть, он его к нам на работу взять хочет?.. Но у нас же ни одной вакансии нет. Правда, Покатова собирается на пенсию. Да она сто лет собирается. Ты ничего не слышала?

Новость Галине Петровне не понравилась. С Дмитриевым она не была знакома, но его острые статьи в газете читала постоянно. Его и в центральной прессе печатали.

Весь вечер она ломала голову: зачем Дмитриев понадобился Жукову? Наконец не удержалась и позвонила секретарю партбюро Артему Ноеву, с которым была на дружеской ноге. Он-то и поддерживал ее кандидатуру на должность заместителя главного редактора. Разговор она начала, конечно, не с этого.

— Хочу посоветоваться, Артем, — сказала она. — Я тут обдумываю праздничную программу…

Она, конечно, и думать не думала ни о какой праздничной программе, но высказала ему кое-какие соображения самого толкового своего сотрудника как собственные, хотя считала их несколько смелыми. Но сейчас все говорят о перестройке, ускорении, любые завиральные идеи слушают и обсуждают, надо же показать, что она тоже печется о деле.

— Чересчур, пожалуй, — засомневался Артем. — Но надо покумекать. А с главным не говорила?

— Он так занят. Один на двух стульях.

— Думаю, недолго ему осталось сидеть на двух стульях. Вопрос почти решен…

Галина Петровна молча слушала.

— Да, — продолжал Артем. — Должен огорчить тебя, Галина… С твоей кандидатурой ничего не получилось…

— Почему? — спросила Галина Петровна.

Артем замялся.

— Видишь ли, — наконец проговорил он. — Хоть до пенсии тебе еще далеко, но все же хотели человека помоложе.

Этого удара Галина Петровна не ожидала: «Стара!» Она почувствовала, что сейчас расплачется, что-то торопливо пробормотав, положила трубку. Но плакать было нельзя. Нельзя было распускаться. Она вынула из ящика стола флакон с таблетками валерьянки, высыпала на ладонь три штуки, сразу проглотила.

Значит, Дмитриев! Выскочка Дмитриев! И Смирнов хорош! А Жуков, Жуков, — вот лицемер! Злоба душила ее. Зависть душила к этому щенку Дмитриеву. Мальчишка и уже заместитель главного… Нет, так она этого не оставит…

…Номер Короедовой Галина Петровна набрала после долгих раздумий.

— Не спишь, Ирина? — спросила она.

— Одиннадцатый час — детское время. Хоть и устала сегодня, раньше двенадцати не усну. Работаешь как каторжница, и все равно никто не ценит.

— Это верно, — согласилась Галина Петровна. — У меня плохие новости.

— Да?

— Смирнов не хочет брать тебя заместителем.

— А Жуков? — быстро спросила Ирина Васильевна.

— Жуков… Что он может сделать, если Смирнов против.

— Так, значит… А причины не знаешь?

— Возраст… Представляешь? А так как Жуков не хочет брать варягов, то он предложил меня…

Ирина Васильевна побледнела. Этого еще не хватало!

— Но меня он тоже отверг, — бесстрастным голосом продолжала Галина Петровна. — По той же причине. Представляешь? В его глазах мы старушки.

— А кто же будет? — нервно спросила Ирина Васильевна.

— Не знаю… Наплачемся мы с этим Смирновым.

— Еще чего! — гневно воскликнула Ирина Васильевна. — Мы что, пешки, молчать будем? Лично я молчать не буду! Не то время!

— Не горячись, Ира… Надо осмотреться…

Дмитриев в редакции освоился быстро, и большинство сотрудников сошлись в мнении, что мужик он головастый, соображает все с ходу, может дать дельный совет, попусту не вяжется, а если с чем-то не согласен, то убедительно докажет почему.

Однако Короедова и Ильюшина не могли простить ему, что он, как каждая считала, занял ее место. И Смирнову они этого не простили. Надо сказать, что Ирина Васильевна так и не узнала, что Галина Петровна тоже мечтала сесть в это кресло, и была убеждена, что подруга переживает за нее.

Примерно через неделю после того, как Дмитриев пришел в редакцию, состоялось партийное собрание, и Ирина Васильевна произнесла очередную речь о проблемах перестройки и ускорения. Дмитриев с интересом слушал ее. У него появились кое-какие идеи об изменении некоторых форм работы в ее отделе, и он решил, что Ирина Васильевна поддержит его. Но когда поделился с ней своими мыслями, то натолкнулся на такую глухую стену непонимания, что даже растерялся.

— Но так же интереснее, живее, доходчивее, Ирина Васильевна! — воскликнул Дмитриев.

— Вы прожектер, Сергей Алексеевич, — насмешливо ответила она. — Вы не знаете специфику нашей работы. Ничего не получится.

Ирина Васильевна впала в любимый ею поучительный тон. Это был ее способ и обороны и нападения.

А Дмитриев, глядя на ее самодовольное лицо, вдруг подумал словами мальчика Толи: «Какая противная!» И тут же устыдился своей мысли. Его новая должность не позволяла ему поддаваться личным чувствам, и он во всем старался быть объективным. Однако от своих идей он не отступился и одну из них подбросил ребятам из другого отдела, которые быстро воплотили ее в жизнь, вторгнувшись тем самым в сферу деятельности отдела Короедовой.

В областной газете появилась небольшая заметка, положительно оценивающая новую передачу. В редакцию пришли письма от зрителей, которые тоже хвалили ее.

Однако на летучке Ирина Васильевна от передачи не оставила камня на камне.

— Под видом перестройки товарищ Дмитриев невесть что тащит на экран, — сказала она. — Эта передача — наш позор. Такого безобразия я просто не помню.

— А заметка в газете? — спросил Коля Новожилов, заведующий тем отделом, который подготовил передачу.

— Заметка! — Ирина Васильевна пожала плечами. — Мы что, не знаем, как это делается? Слава богу, не дети. Товарищ Дмитриев к нам откуда пришел? Из той же самой газеты, которая хвалит передачу. Так чего же стоит эта заметка?

Дмитриев сидел красный как рак, не зная, куда девать глаза. Не таким представлял он свой дебют на телевидении. «Неужели действительно все так плохо? Неужели я ничего не понимаю? — растерянно думал он. — Но ведь Смирнов похвалил, а он соображает. И на просмотре не было ни одного критического замечания. И газета «по дружбе» хвалить бы не стала».

— Так всегда бывает, когда берешься не за свое дело, — продолжала Ирина Васильевна, — Я, например, не понимаю, почему Николай Новожилов обратился к нашей тематике. Свои бы проблемы решали. Сюжет назвали «Как мы отдыхаем». Нужное дело. Ну и показали бы театралов, туристов, самодеятельность, грибников. А пьяницы тут при чем? А вытрезвитель? А очереди в винный магазин? А мальчики-токсикоманы? Все это дурно пахнет и уж никак не работает на перестройку! Это пожива для наших врагов! Вот, мол, как мы отдыхаем: в вытрезвителях. Безыдейная передача!

Передачу поругали еще несколько человек — в основном сотрудники Короедовой. «Странно, — подумал Смирнов, — с какой стати все они так дружно смотрели эту передачу в рабочее время?»

— А кто-нибудь еще видел? — спросил он. Больше никто не видел, и защищать передачу, кроме Смирнова, было некому.

После летучки Смирнов попросил Дмитриева остаться.

— Ну? — спросил он, когда дверь его кабинета закрылась за последним сотрудником.

— Зря я поддался вашим уговорам и ушел из газеты, — расстроенно сказал Дмитриев. — Я газетчик. Телевидение, видимо, не для меня.

— Не раскисайте, Сергей Алексеевич. Я вас считаю бойцом. Передача хорошая и нужная. А Короедова есть Короедова. Сама делать не захотела, а раз сделал кто-то другой — надо забросать его камнями и грязью. Самомнение у нее непомерное. А умения работать — на грош. Супруга бывшего большого начальника. Честное слово, никак не могу понять, почему ее назначили заведующей отделом?

Дмитриев усмехнулся:

— Чего ж тут непонятного? Сами же говорили — муж был большим начальником.

— Ладно, не будем сплетничать. Я считаю, что начало положено, надо его развивать.

Дмитриев пожал плечами.

— Алексей Петрович, в первую минуту, когда Короедова начала выступать, я как-то растерялся. Я не против критики, но конструктивной. У нас в газете знаешь как иногда критиковали — пух летел. Но по делу. А здесь… Я знаю: передача получилась. Но работать в такой обстановке критиканства? Ведь, по сути, какая разница, кто сделал? Важно, чтоб было сделано, и хорошо!

— Правильно, — кивнул Смирнов. — С критиканством надо бороться. А отступать перед демагогией — последнее дело.

В конце дня Галина Петровна зашла в кабинет к Артему Ноеву. Он сидел за столом и что-то искал в ворохе фотографий. Увидев ее, приветливо улыбнулся.

— Что новенького?

Галина Петровна неопределенно пожала плечами.

— Совещание сегодня было у главного…

— Интересное?

— Как сказать… — Она присела на диван, стоявший у стены напротив. — Мне кажется, что Смирнов переоценивает свои возможности, единолично принимая спорные передачи. Ум хорошо, а два лучше.

— Что за передачи? — Ноев отодвинул от себя фотографии, достал сигареты, протянул Галине Дмитриевне. Она покачала головой. Артем закурил.

— Сама я не видела, но Короедова утверждает, что передача «Как мы отдыхаем» имеет идеологические просчеты. Передача новаторская, вроде бы в духе перестройки. Но, мне кажется, принимать такие вещи нужно в более широком составе.

— Так один и принимал?

— Не один, а с Дмитриевым и отделом Новожилова. Но что Дмитриев понимает? Тем более идея передачи его!

— Ты сказала об этом Смирнову?

— Конечно, — кивнула головой Галина Петровна, хотя и в мыслях не держала давать какие-либо советы Смирнову. Зачем ей портить с ним отношения? А если возникнет разговор, то Смирнов не сможет доказать, что она с ним не беседовала на эту тему. И все будет выглядеть так, как будто он против гласности и коллегиальности.

Галина Петровна еще не очень четко представляла себе, как строить отношения со Смирновым и Дмитриевым. Пока она держалась нейтрально, открыто против не выступала, но остро завидовала Дмитриеву и ненавидела Смирнова за то, что он отверг ее кандидатуру.

— Ну и что? — спросил Ноев.

— Посмотрим, — неопределенно заметила Галина Петровна.

Скандал разразился недели через три на собрании, где Смирнов делал доклад по итогам работы. Алексей Петрович главным считал дело, а словам значения не придавал. Говорил он всегда без бумажки. Закончив, сказал:

— У нас много недостатков, которые предстоит изжить. Пока мы в начале пути. И хочется вот на что обратить внимание: в последнее время с некоторыми сотрудниками у меня были неприятные разговоры о размерах гонорара, высказывались обиды, что в некоторых случаях я его уменьшаю. Да, товарищи! Иногда уменьшаю, иногда повышаю. Я исхожу из качества работы. Уверяю, что стараюсь быть справедливым, так что не надо в любом случае требовать оплату «по потолку», не надо заниматься рвачеством.

Когда Смирнов сел, слово попросил Зайчиков, белобрысый очкарик из отдела Ильюшиной.

— Алексей Петрович, а почему вы мне заплатили гонорар по минимуму?

— Вы на два часа опоздали на съемку, за что я объявил вам выговор.

— Но передачу-то мы сделали, и ее хвалили на летучке.

— Прекрасная была передача, — бросила Короедова. — Просто прекрасная. А обвинять нас в рвачестве — это… Это уж дальше некуда. Дальше — предел!

Она гневно поднялась со стула.

— Вы, Алексей Петрович, так много говорили в своем докладе о человеческом факторе, а свели в конце концов к обвинению коллектива в рвачестве. Это не по-партийному, Алексей Петрович.

Если Ильюшина еще обдумывала линию своего поведения, то Короедовой она была ясна. Надо любыми путями свалить Смирнова, а Дмитриев тогда уйдет сам, кресло станет свободным и должно достаться ей. Умишко у Короедовой был небольшой, но искусством демагогии она владела великолепно и интриговать умела. Она пришла к мысли, что действовать надо вместе с Галиной Петровной. Если Смирнову придется уйти, Жуков больше варягов искать не станет и скорее всего сделает главным редактором Ильюшину. Тем более что к ней с уважением относится секретарь партбюро Артем Ноев, да и сам Жуков. Из разговоров с Виктором Викторовичем она сделала вывод, что он не совсем одобряет ту крутую перестройку, которую затеял Смирнов. Жуков, конечно, за перестройку, но хотел бы, чтоб она шла потихоньку-полегоньку, чтоб и овцы были целы и волки сыты. Ирину Васильевну перестройка интересовала только в одном плане — смена руководства. Она выступала на всех собраниях и летучках и критиковала все, что исходило от Смирнова, Дмитриева и тех, кто их поддерживал.

Сначала ее слушали внимательно и некоторые делали выводы не в пользу руководства. Но, хоть и гласит поговорка, что кашу маслом не испортишь, это не совсем так. Если масло класть в кашу без меры, то количество перейдет в качество и будет уже не каша с маслом, а масло с кашей. Критические выступления Ирины Васильевны постепенно перешли в свою противоположность. К ним уже не прислушивались, а откровенно смеялись. Если даже она была права, ее слова считали критиканством.

Но Смирнову смешно не было. Перед каждым собранием у него теперь начинало болеть сердце, домой он приходил весь измочаленный. Не было даже сил поговорить с женой, заняться с дочкой, что прежде он делал с большой охотой.

Алексей Петрович не знал, как страстно рвалась Короедова в кресло его заместителя, и поэтому никак не мог понять, почему она постоянно норовит укусить его, растоптать, унизить. Сам он был человек незлобивый, за постами не гонялся. Ему предлагали, а он отказывался или соглашался в зависимости от того, интересовала ли его предлагаемая работа и по плечу ли она ему. До сих пор его коллеги к нему всегда относились доброжелательно, и сейчас Смирнов не мог разобраться в причинах предвзятости к нему со стороны Короедовой. Жаловаться Алексей Петрович не любил и не умел, пытаться избавиться от Ирины Петровны считал неблагородным. Подчас хотелось все бросить и уйти с телевидения, но, подумав так, он стыдился своего малодушия.

На одной из летучек Короедова расхвалила передачу, которую подготовил Зайчиков.

— Я с вами не согласен, — заметил Алексей Петрович. — Передача наша экран не украсила.

После летучки Зайчиков пошел к нему объясняться.

— Я не понимаю, что вам не понравилось, — начал он заносчиво.

— Все от начала до конца штампы. И я проявил мягкотелость, что позволил дать ее в эфир.

— Вы придираетесь ко мне. Зрителям понравилось.

— Из чего вы сделали такой вывод?

— Когда не нравится, то тут же начинаются звонки.

— К сожалению, мы приучили зрителей к низкому уровню.

— Это оскорбление, — закричал Зайчиков. — Я профессионал и разбираюсь.

— Каждый художник имеет право на ошибку, — попытался пошутить Смирнов.

Но Зайчиков уже распалился.

— На вас невозможно угодить. Все, что я делаю, вам не нравится. С вами невозможно работать, сплошное самодурство.

— Я не держу вас, — вспылил Смирнов.

— Ах, вот как! — прошипел Зайчиков и выскочил из кабинета, со всех сил хлопнув дверью. А Алексей Петрович достал трубочку с валидолом и сунул таблетку под язык. Зря он сказал эти слова: «Я не держу вас!»

Уже через несколько минут разгневанный Зайчиков доложил о стычке с главным своей начальнице Короедовой, естественно, несколько сгустив краски. Особенно возмутили его слова «Я не держу вас», которые, на его взгляд, содержали угрозу увольнения.

Расставшись с Зайчиковым, Ирина Васильевна отправилась к Галине Петровне сообщить новости.

— Ну вот, — заключила она. — Дождались… Сколько же можно терпеть его самодурство! Теперь ведь время другое. Теперь многих руководителей не назначают, а выбирают.

И она со значением посмотрела на Галину Петровну. Та слушала молча, кивая время от времени.

— Надо жаловаться, — решительно заявила Короедова. — Писать.

— Пожалуй, ты права, — задумчиво проговорила Галина Петровна. Конечно, ей как партийному руководителю все эти вопросы следовало бы обсудить на партгруппе. Однако она опасалась, что большинство поддержит Смирнова, а не ее. Если же они напишут письмо, то потом она может сказать, что пыталась поговорить со Смирновым наедине, но он не внял ее словам. Как он докажет, что разговора-то и не было.

— Я думаю, — заметила Короедова, — надо писать прямо в обком, — памятуя, что секретарь обкома неплохо относился к ее Матвею.

— Ну уж сразу в обком, — запротестовала Галина Петровна. — Я думаю, достаточно заявления в партбюро.

— Ни в коем случае! Ты напрасно веришь, что Артем тебя поддержит. Он будет вести себя так, как велит Жуков. А у Жукова положение сложное. Он хоть и не одобряет смирновские нововведения, но, с другой стороны, ведь именно он пригласил Смирнова к нам. Не очень ему приятно будет расписаться в собственной некомпетентности.

— Возможно… Возможно, так. Хорошо. Обратимся в райком партии.

Короедова недовольно покачала головой.

— Полумера. Впрочем, есть возможность в случае чего пожаловаться выше.

Заявление писали целую неделю, оставались по вечерам на работе. Получилось оно длинным, на шести страницах. Вначале шли цитаты из работ Ленина, из постановлений Пленумов и решений съезда. Слова «перестройка», «ускорение», которые так нравились Ирине Васильевне, она писала с наслаждением. Ее вдохновляли призывы к демократизации, которые не сходили со страниц газет, ведь они позволяли, на ее взгляд, не подчиняться безропотно приказам руководства, а обсуждать их. Впрочем, свои приказы сотрудникам отдела она не позволяла обсуждать. Но это так, к слову.

Далее в письме приводились факты некомпетентности Смирнова, неумение руководить редакцией. Слова, сказанные им Зайчикову: «Я не держу вас», — не цитировались, было сказано просто «угрозы уволить неугодных», и вообще отношение к Зайчикову — акт мести Короедовой за ее честные критические выступления. Слова о рвачестве расценивались как глумление над коллективом. Передача «Как мы отдыхаем» подавалась как факт идеологической близорукости. Упоминалось о том, что Дмитриев, пользуясь служебным положением, привлек в качестве автора передачи свою родственницу. Положительные заметки в областной газете в адрес телевидения каждый раз специально организовывались Дмитриевым. В заявлении отмечалось также, что в последнее время на телевидении появилось много скучных, серых передач. Некоторые даже назывались и подтверждались письмами, которые Галина Петровна взяла в отделе писем. (Если честно говорить, то эти письма были инспирированы Короедовой, но об этом никто не знал, даже Галина Петровна.)

Все это доказывало, что Смирнов и Дмитриев не справляются с новыми требованиями.

А в конце была «клубничка». Это был личный вклад Ирины Васильевны Короедовой. Смирнов и Дмитриев — земляки. Оба родились в городе Козельске. Это и объясняло столь странный взлет карьеры молодого спецкора.

Когда письмо было написано и отредактировано, Галина Петровна самолично отпечатала его на машинке.

Прочитав его, Короедова самодовольно сказала:

— Впечатлительно! Очень убедительно, — и подписалась. Ильюшина тоже свою подпись поставила.

Потом показали письмо Зайчикову, его недавно приняли в партию, и Ирина Васильевна полагала, что будет неплохо выглядеть, что будут подписи и молодых, и более опытных. Зайчиков прочитал и с чувством пожал руку Короедовой.

— Правильно, — сказал он возбужденно. — Я обеими руками за!

— Подписывайся! — скомандовала Короедова и подвинула бумагу к нему поближе.

— Зачем? Вы же подписались!

— С тобой не соскучишься, — вздохнула Ирина Васильевна. — Письмо ведь коллективное.

— А кто еще подпишется кроме вас с Галиной Петровной?

— Мы еще ни с кем не разговаривали, — Ильюшина начала злиться.

— Нет, подожду, — покачал головой Зайчиков. — Если все подпишутся, тогда и я. А так сразу схарчит.

— Тебя давно надо было схарчить, — проворчала Ирина Васильевна. Она злилась на себя, что не переговорила с Зайчиковым раньше, а сразу показала ему заявление.

История жизни Зайчикова на телевидении была поистине драматичной. Библиотекарь по образованию, он как-то предложил передачу о старых книгах. Передача получилась, пришло много писем, и в это время в редакции образовалась вакансия. Бывают иногда такие срочные вакансии: кто-то уволился, кто-то заболел, а у кого-то из-за этого отпуск срывается. В такой момент, крайне редкий в жизни редакции, берут первого, кто подвернется. Подвернулся Зайчиков.

Уже через несколько месяцев выяснилось, что Зайчиков совершенно неспособен к журналистскому делу. Его переводили из отдела в отдел, каждый заведующий старался от него избавиться. Последнее место его пребывания было у Короедовой. Толку от него не было почти никакого, и когда у Ирины Васильевны лопнуло терпение и она решила ставить о Зайчикове вопрос ребром, в редакции появился Смирнов. В очередной раз Зайчиков провалил передачу, и Смирнов, ничего не зная о незадачливой его судьбе, объявил ему выговор. Этот выговор в другое время Короедова приветствовала бы двумя руками, но в новой ситуации она повернула дело иначе: травля Зайчикова.

Подходить к каждому сотруднику с предложением подписать заявление, в котором критиковались действия руководства редакции, было рискованно. Поэтому Короедова и Ильюшина говорили с сослуживцами намеками, выясняя их отношение к Смирнову и Дмитриеву. Однако желающих жаловаться на них открыто не нашлось. Ильюшина была расстроена. Не поторопились ли?

— Шкурники, — сказала Ирина Васильевна, — никакой гражданской смелости.

Галина Петровна ничего не ответила. Она очень опасалась, что письмо всего с двумя подписями будет выглядеть недостаточно убедительным.

— Может, не стоит посылать, а, Ира? — неуверенно проговорила она. — Все-таки мы задумывали его как коллективное.

— Ну уж нет! Не отступлюсь! Одна пошлю, если ты… если тебе отказывает мужество. — Она привыкла настаивать на своем и не терпела противоречий.

— Не в этом дело, — поморщилась Галина Петровна. — Давай тогда припишем, что под письмом подписались бы многие, но боятся расправы за критику.

— Неглупо! — согласилась Ирина Васильевна. — Еще надо добавить, что это заявление — акт нашего гражданского мужества. И что мы просим его считать выражением мнения всего коллектива.

Как хитрая и неглупая Галина Петровна, потеряв всякую осторожность, решилась выступить в роли борца, понять трудно.

Галина Петровна всю жизнь свое мнение держала при себе, высказывала лишь то, что нужно. Она вообще была скрытная настолько, что умудрилась сохранить почти в тайне от всех свой многолетний роман с Олегом Дорошевичем, человеком, занимавшим значительный пост в системе внешней торговли.

В общем-то знали, что у Ильюшиной роман с каким-то человеком из Москвы, но кто он, было никому не ведомо. Галина Петровна не распространялась на эту тему, от прямых вопросов отделывалась шуточкой. Надеялась, что придет срок, и Олег женится на ней и увезет в Москву. Вот тогда она всем утрет нос. Вот вам и старая дева. А эта глупая курица, Короедова, треснет от зависти, что Галина ее переплюнула. А то вечно «муж», «ах, муж!», «машину подали». Ох, как радовалась она, когда Короедова вдруг «ушли» на пенсию и Ирке стало нечем больше задаваться!

Скорее всего Галина Петровна поступилась привычной осторожностью и пошла ва-банк, потому что знала: это последняя карта. Кроме того, ходили разговоры о введении аттестации, а она боялась, что для нее это момент небезопасный. Она прекрасно понимала цену обвинениям, которые содержало их заявление, любой факт можно повернуть и так, и этак. Однако сейчас время перемен, и эта тяга к переменам, к правде может сработать.

А если не сработает, ну что ж! Тронуть ее тогда никто не посмеет, потому что это будет выглядеть как гонение за критику. А перед аттестацией и это немаловажно.

Секретарша Лена пропела в трубку:

— Алексей Петрович! Вас Виктор Викторович вызывает! Срочно.

Смирнов поднялся, провел ладонями по волосам, приглаживая вихры. Волосы у него непослушно вились и всегда как-то легкомысленно торчали в разные стороны.

— Садитесь, Алексей Петрович, — кивнул Жуков, когда Смирнов вошел к нему в кабинет. — Как настроение?

— Нормально.

— Неприятности. — Жуков поморщился. — В райком партии поступило заявление на вас и на Дмитриева.

— Давно ждал, — усмехнулся Смирнов.

— Даже так? Почему?

— Не всем нравится то, что делаю. Это естественно.

— А вам не кажется, что иногда берете чересчур круто?

— О нет! Напротив! Боюсь, что порой слишком мягок. И если что мне мешает, то моя мягкотелость.

Жуков недоверчиво покачал головой.

— Перестройка — это не рубка голов. В заявлении, которое поступило в райком, вас обвиняют в грубости, непрофессионализме, в кумовстве…

— Даже в кумовстве? — усмехнулся Смирнов. Заныло сердце, но при Жукове глотать таблетку было неудобно.

— Оказывается, вы с Дмитриевым земляки… Оба из Козельска…

Смирнову показалось, что этот факт особенно неприятен Виктору Викторовичу. И это было действительно так. Жукову Смирнов нравился, он доверял ему, верил в его порядочность. Но то, что он взял себе в заместители земляка и не предупредил, что знает Дмитриева не только по газете, а с детства (ведь Козельск небольшой городишко, там все друг с другом знакомы), — в этом он увидел какую-то недобросовестность, что ли…

— Меня увезли из Козельска на десять лет раньше, чем родился Дмитриев!

— Какое это имеет значение?

— Большое. Я вообще-то калужанин. Отец был военный, а на лето часто в Козельск выезжали. Там я и родился. А больше в тех местах бывать не доводилось.

Жуков облегченно засмеялся.

— Лихо задумано! А я, по правде говоря, огорчился, что вы это от меня скрыли. А взятки берете?

— Беру. И, как водится, борзыми. Знаете, Виктор Викторович, если все там на таком же уровне, то это просто смешно.

— Нет, — Жуков постучал по столу кончиком карандаша. — Не смешно. Скорее страшно. Вас не интересует, кто написал это письмо?

— А я и так знаю.

— Даже знаете?

— Ну, скажем, догадываюсь. Короедова, Зайчиков, Охряпкина, Дымкова.

— Ошибаетесь.

— Больше?

— Меньше. Письмо подписали Короедова и Ильюшина.

Смирнов удивленно поглядел на Жукова.

— От Ильюшиной я этого не ожидал.

— Почему? Руководитель парторганизации вас обвиняет, а не тетка на базаре.

— Именно потому что руководитель. Она по должности своей должна прежде всего поговорить со мной и Дмитриевым… Однако Ильюшина все время молчала.

— Разве?

— Что «разве»?

— А разве она не говорила с вами обо всем этом?

Смирнов покачал головой.

— Ни лично, ни на собраниях не выступала. Всегда держалась… ну как бы сказать? Нейтрально, пожалуй. Я думал, что она умнее.

— А она не глупа. Райком назначил комиссию по проверке заявления. С понедельника начнет работать.

Сердце у Смирнова болело так, что ему показалось: сейчас он потеряет сознание. Огромным усилием воли заставил себя подняться со стула, на ватных ногах дошел до двери. И уже в приемной, прислонившись к притолоке, дрожащей рукой достал из кармана трубочку с нитроглицерином.

Неожиданно позвонил и прилетел из Москвы Олег Дорошевич. Всего на несколько часов — самолетом сюда и самолетом обратно. Они не виделись почти год.

Алику Олег привез игрушки, конфеты. Галине Петровне протянул флакон французских духов.

— Спасибо, — холодно поблагодарила она и положила коробочку на сервант. — Почему так неожиданно и всего на несколько часов? Что-нибудь случилось?

— Я уезжаю, Галя, — сказал Олег, снимая пиджак и вешая его на спинку стула. — На несколько лет за границу. Слушай, покорми меня, я голодный как черт!

— Я не успела ничего особенного приготовить. Сейчас поставлю чайник. Грибной суп будешь?

— Все равно. Алик в школе?

— Конечно. Сегодня же суббота.

— Я приехал с ним попрощаться.

Галина Петровна быстро глянула на него. Она не могла понять, любит ли он мальчика. Что ее он больше не любит, поняла давно. А вот как он относится к сыну? Видятся они раза два в год: какая тут может возникнуть привязанность? Кто он для Алика? Так, чужой дядя. Она теперь очень жалела, что научила сына звать Олега папой. Когда он был мал, все это было мило, но, став старше, мальчик постоянно пристает с вопросами, почему папа не живет с ними.

А несколько месяцев назад Алик прибежал домой в слезах. В каком-то ребячьем разговоре он сказал, что ему папа тоже купит велосипед. А соседская девчонка ему заметила:

— Не ври, у тебя нет папы. Твоя мама — одиночка!

Пришлось в утешение сыну сочинить историю, что они с папой разошлись и он уехал в другой город, но Алика любит по-прежнему.

Галина Петровна накрыла на стол, налила в тарелку суп, села напротив. Олег ел с жадностью, потом, наслаждаясь, выпил чашку очень крепкого кофе. Галина Петровна сварила ему именно такой, какой он любил, хотя делала это с ненавистью. До сегодняшнего дня какая-то крохотная надежда еще теплилась в ней…

Покончив с кофе, Олег закурил и, благодушествуя, поглядел на Галину Петровну.

— Куда же ты едешь? — спросила она.

— Во Францию. В отпуск приеду лишь через год и поэтому привез тебе деньги. — Он пошарил в карманах пиджака, висевшего сзади на спинке стула, достал конверт, положил на стол.

— Здесь тысяча рублей.

Галина Петровна поглядела на конверт и поняла, что больше она никогда его не увидит, больше он не приедет. Сама сумма — тысяча рублей — убедила ее в этом. Олег откупается от нее, от прошлого. А что может она ему предъявить? Какие претензии? Драться надо было тогда, когда родился Алик. Надо было обратиться в его партийную организацию, заставить его жениться. Или хотя бы поломать ему карьеру. Но тогда она еще верила в силу его привязанности к ней.

Получилось наоборот, — она его теперь бессильно ненавидела, а он, как ей казалось, чувствовал себя благодетелем, этаким героем на белом коне.

В дверь позвонили. Галина Петровна пошла открывать.

— Алик, — сказала она, впуская сына в прихожую. — У нас гость. И тебя ждет много подарков.

Алик вбежал в комнату и остановился нерешительно на пороге.

— Ну здравствуй, — сказал Олег и пошел к нему навстречу. — Как ты вырос, однако.

— Здравствуй, — сказал мальчик, отчужденно глядя на Олега. Слово «папа» он произнести почему-то не решился…

В самолете, глядя на редкие, плывущие навстречу облака, Олег думал о Галине Петровне и Алике. Думал о том, что зря он поехал в чужой, в сущности, дом, к давно ставшей чужой женщине и к так и не ставшему ему близким мальчику. Он, конечно, не сомневался в том, что Алик был его сын, слишком много своих черт он видел в его облике.

В свое время Галина Петровна ему очень нравилась, пожалуй, он даже любил ее. Сейчас это чувство забылось и он жалел, что затянул в свое время свой роман с нею, допустил, что она родила ребенка. В то же время он чувствовал какую-то неясную вину перед ней, и это мешало ему окончательно порвать с ней. Теперь он надеялся, что удастся. Отчасти, поэтому он и согласился на длительную командировку.

Главным в его жизни была работа, только она и интересовала его по-настоящему. А встречи с Галиной Петровной были своего рода разрядкой, отдохновением.

Роман их был необычен — отдых у моря, короткие поездки друг к другу, все это каждый раз сулило новизну, и, главное, отношения их были необременительными, такая своего рода игра в любовь.

Когда родился Алик и исчезла возможность встречаться так, как раньше, у Олега пропал интерес к Галине Петровне. Это случилось в первый же его приезд. Малыш всю ночь не спал, Галина вскакивала к нему то перепеленать, то покормить. Он поглядел утром на ее лицо и вдруг обнаружил, что она постарела, обрюзгла.

Сейчас в самолете он думал о том, что больше никогда уже не приедет в этот город. И странно — чувства вины он больше не испытывал.

В эту ночь Галина Петровна уснуть не смогла. Уложив сына спать и убирая с пола разбросанные мальчиком игрушки, она увидела под столом конверт, подняла его. Наверное, Олег выронил его, доставая из кармана деньги.

Галина Петровна открыла конверт, в нем лежала фотография, сделанная, видимо, в шутку в духе старых семейных портретов. В одном кресле сидел Олег, в другом — женщина, лицо которой показалось Галине Петровне странно знакомым. Сзади стояли два молодых человека, один из которых был похож на Олега, другой на женщину.

Жена, поняла Галина Петровна. Как-то неприятно у нее сжалось сердце. Так вот она какая! Ничего особенного. Обычное лицо. Но почему же она так знакома? Галина Петровна вдруг поняла и резко, как бы оттолкнув от себя, бросила фотографию на стол. Это же Ирина Васина, киноактриса! Галина Петровна десятки раз видела ее в кино и по телевизору. И тут она поняла, почему Олег никогда не ходил с ней в кино. Никогда! Ни одного раза. И никогда не говорил, кто его жена, вообще ничего не говорил.

В первый момент мелькнула торжествующая мысль: ты Васина, а Олег предпочитал все-таки меня, никому не известную провинциалку! Предпочитал? А с чего это она взяла? Во Францию он едет, однако, не с Галиной Петровной, а с ней, с женой.

Галина Петровна взяла фотографию и начала медленно-медленно рвать ее на мелкие кусочки: раз — раз — раз! Потом положила их в пепельницу и подожгла. А когда остались мелкие обугленные кусочки бумаги, спустила их в унитаз.

Зависть… Нет! Чувство, которое испытывала Галина Петровна к этой женщине, было сильнее зависти. Она-то думала, что он женат на какой-то безответной замарашке и она, Галина Петровна, для него королева. Она думала, что его жена безответное существо, цепляется за него руками и зубами и больше всего на свете боится потерять мужа, прощая все. И испытывала при этом сладкое злорадство!

А оказывается, королевой была Ирина Васина, а Галина Петровна так, игрушка для досуга.

Она вдруг вспомнила: все их встречи планировал Олег, она лишь приноравливалась к его свободному времени, которое, видимо, зависело от распорядка жизни его жены.

«А теперь откупился, откупился», — утирая слезы фартуком, думала Галина Петровна. Желание мести распирало ее. То она решала написать Васиной, сообщить, что у нее от Олега ребенок, то позвонить ему и наговорить гадостей. А впрочем, куда позвонить, куда написать? У нее нет ни адреса его, ни телефона. Всегда звонил Олег. Был дан ей на всякий случай телефон его брата, но она, кажется, ни разу им не воспользовалась и вообще этого брата в глаза не видела.

Ах, чем теперь себе поможешь, как отомстишь!

Комиссия райкома партии состояла из двух человек: Катерины Ивановны Строговой, директора библиотеки, и Вахтанга Вахтанговича Гигунца, заместителя секретаря парткома металлоремонтного завода.

Появились они в понедельник и просили показать передачи, которые упоминались в заявлении. Потом они долго разговаривали с Жуковым, Смирновым, Дмитриевым, Короедовой, Ильюшиной и многими другими сотрудниками. Работала комиссия ровно неделю.

Редакция была в напряжении, и если комиссия работала, то состояние сотрудников следовало бы определить так: они жужжали. В кабинетах, коридорах, студиях обсуждался вопрос: что будет? Большинство не понимало, зачем Ильюшина и Короедова, делая из мухи слона, льют напраслину на главного и его заместителя. Редакция разделилась на два лагеря: в одном были Галина Петровна, Ирина Васильевна, Зайчиков и еще четыре-пять сотрудников, в другом — все остальные.

В следующий понедельник Катерина Ивановна и Вахтанг Гигунц встретились в райкоме, чтоб написать справку о работе по проверке заявления.

— Ну что? — спросила Катерина Ивановна, закуривая.

Вахтанг поморщился, отгоняя от лица струйку дыма. Он не курил, не любил табачный дух и никак не мог понять, как мужчины целуют курящих женщин.

— Что? — сердито спросил Вахтанг.

— Как будем писать? По пунктам обвинения?

— Какие обвинения? — вскипел Вахтанг. — Сплошное вранье! Донос — вот как это называется. А в древности это называлось еще точнее — ябеда, наговор.

— Это уж ты, Вахтанг, перехлестываешь. Дыма без огня не бывает. А потом, кое-какие факты все же подтвердились.

— Ладно, — воинственно сказал Вахтанг. — Давай по пунктам. С чего там начинается?

— Сначала речь идет о том, что передачи идут серые, неинтересные, — проговорила Катерина Ивановна.

— Я лично с этим не согласен. Мне передачи понравились. Некоторые даже выше уровня Центрального телевидения, а при той технике, которая у нас на областном телевидении, этого добиться трудно.

— Я не согласна с тобой, что все передачи прекрасны. Не все.

— Но соответствуют уровню.

— Не всегда! Ты, Вахтанг, человек от искусства далекий…

— Телевизор работает не для специалистов, а для обыкновенных зрителей, таких, как я, — он ткнул себя пальцем в грудь. — Меня — зрителя — это устраивает.

— А меня не все…

— Комиссию надо было создавать из трех членов, — проворчал Вахтанг.

— Но нас двое, — возразила Катерина Ивановна, — значит, вывод придется сделать такой: есть отдельные передачи, не соответствующие уровню.

— Нет, — запротестовал Вахтанг. — Не согласен. Давай напишем так: не все передачи равноценны… Нужно повысить требовательность. Кстати, какое у тебя мнение о передаче «Как мы отдыхаем?»?

— Мне понравилась.

— Правильно. Очень честно сделана. Давай напишем, что хотелось бы, чтобы все передачи готовились так умно и доходчиво, как эта. И нет никакого идеологического вреда в том, что показали и хорошее и плохое. Есть возможность сравнить, подумать. Хватит на правду глаза закрывать.

— Ну, допустим, очередь в винный магазин я бы снимать не стала. Зачем позориться?

— А что, очереди — секрет? В любом городе они есть!

— Ну и что? В них, между прочим, не одни ханыги стоят.

— Не стоял, не знаю!

— Это потому что у тебя гипертония. А мой мужик два часа простоял, когда у свекра семидесятилетие было.

— Между прочим, у нас курс на трезвость…

— Да ну тебя! Попробуй докажи свекру, что его старичков не коньяком надо угостить, а виноградным соком. Обидятся! Хотя ни он, ни старички больше двух рюмок осилить не могут. Но ведь традиция!

— Теперь мы знаем, до чего эта традиция довела…

— Ох, Вахтанг, и упрям же ты. Как только жена с тобой живет!

— У меня жена армянка. А армянские женщины уважают мужей. А вот как с тобой муж живет, не знаю: куришь и куришь.

Катерина Ивановна рассмеялась.

— Прекрасно живет. И если б я не знала, какой ты хороший человек, обиделась бы. Чего ты к моим привычкам цепляешься? Поехали дальше. Факт привлечения Дмитриевым родственницы в качестве автора. Он не отрицает этого.

— Он-то не отрицает! Но Серова профессиональный драматург, член Союза писателей, уже пять лет сотрудничает с телевидением. При чем тут Дмитриев?

— Но он женат на сестре мужа Серовой. Надо было отказаться от ее услуг.

— Что ж ей, без работы остаться?

— Не спорь, Вахтанг! Факт есть факт. Его не оспоришь. Последнюю передачу он сам лично ей заказал.

— Только шарик со всех сторон шарик, — задумчиво проговорил Вахтанг, — а любой другой предмет можно рассматривать в фас, в профиль, сверху, снизу. И каждый раз он будет выглядеть по-разному.

— И всякий раз это будет один и тот же предмет, — парировала Катерина Ивановна. — Далее. Смирнов не отрицает, что он сказал на собрании: «Не будем заниматься рвачеством». И в протоколе это зафиксировано.

— Он же объяснил нам, что совершенно не думал, что эта фраза оскорбит кого-то.

— Должен был думать. На то он и руководитель. И Зайчикову сказал: «Я вас не держу». Нужно выбирать выражения. Вообще факты грубого неуважительного отношения к подчиненным есть. Я записываю…

Вахтанг молчал.

— Ты чего молчишь?

— Я не буду это подписывать!

— Какой ты все-таки упрямый, Вахтанг. Каждый раз, как сойдемся с тобой, то не работа у нас, а баталия. Ведь факты! Куда от них денешься?

— Это не факт, а донос!

— Не горячись! Дальше. Смирнов и Дмитриев родились в городе Козельске.

— Слушай! — воскликнул Вахтанг. — Ты где родилась?

— В Туле.

— А я в Ереване. А в общем, как в песне, «наш адрес Советский Союз!». Все это, Катерина Ивановна, ерунда. Стыдно говорить обо всем этом. Я вообще считаю, что заявление Ильюшиной и Короедовой яйца выеденного не стоит. Так и надо доложить на бюро райкома партии.

— Можно подумать, что Смирнов и Дмитриев тебя околдовали.

— Дело не в них. Эти дамы если не клевещут на руководство, то оговаривают его. А большая часть коллектива высоко оценивает их работу.

— Между прочим, и в заявлении и в разговоре Ильюшина с Короедовой утверждают, что многие сотрудники не говорят правду, боятся расправы за критику.

— Да перестань ты, Катерина Ивановна! Первый год мы с тобой, что ли, письма да заявления проверяем? Что-то не было такого, чтоб весь коллектив от страха врал. Это они крепостные, что ли? Чего бояться-то?

— Мы не можем с тобой сбрасывать со счета тот факт, что письмо подписано партгрупоргом.

— Вобла она сушеная! Прости мою душу грешную! — проворчал Вахтанг. — У нее на физиономии написано безразличие…

— Ты говори, да не заговаривайся. С какой стати она должна тебе улыбаться?

— Она же женщина!

— Женщина. И серьезная… А положение в редакции не простое. А она, кстати, отвечает за атмосферу в коллективе.

Они еще долго спорили, потом наконец подписали справку, которая, если разобраться, получилась какая-то расплывчатая. И Катерина Ивановна и Вахтанг Гигунц оба были недовольны ею.

Тут надобно открыть один маленький секрет: у Катерины Ивановны было довольно сложное положение: много лет назад она работала с Ириной Васильевной в одной многотиражке и даже дружила. Потом их служебные пути разошлись, и встречались они лишь случайно.

Познакомившись с заявлением и увидев подпись Короедовой, она, пожалуй, несколько растерялась. Потом решила отказаться, сославшись на давнее знакомство с Ириной Васильевной, но побоялась, что сочтут, что приятельские отношения для нее могут оказаться выше принципиальности, что она может ради бывшей подруги покривить душой. А Катерину Ивановну собирались взять инструктором в горком партии, она очень стремилась к этому и не хотела, чтоб в отношении ее возникли какие-либо сомнения.

Но так уж устроен человек: Ирину Короедову она знала давно и только с хорошей стороны. И естественно, что ее слова у Катерины Ивановны вызывали доверие. В принципе она была человеком честным и справедливым, но факты, приведенные в заявлении, можно было толковать и так и эдак.

Решение, к которому пришла комиссия, все-таки очень беспокоило Ильюшину, хотя Короедова была настроена вполне оптимистически.

Галина Петровна решила поговорить с Артемом Ноевым, позондировать почву. Войдя в кабинет, она застала его сидящим на подоконнике и разговаривающим по телефону. Ноев пытался что-то объяснить, но собеседник, видимо, не слушал и бубнил что-то свое. Ноев уже несколько раз вытирал платком вспотевшую лысину.

— Уф! — сказал он, положив наконец трубку. — Один такой зануда сокращает жизнь человека минимум на два часа.

— Что решила комиссия, не знаешь? — спросила Галина Петровна своим ровным голосом.

— Садись, в ногах правды нет, — предложил Ноев и сам сел напротив за стол. — Волнуешься?

— А что мне волноваться? Я считаю себя правой.

— Лично у меня с комиссией разговор был не слишком приятный. Вы перепрыгнули через голову партбюро, выразив тем самым к нам недоверие.

— Неправильно говоришь, — заметила Галина Петровна. — В заявлении ясно написано: Смирнова пригласил Жуков, согласовав кандидатуру с партбюро, то есть с тобой. Что же, значит, наш сигнал надо было к тебе обращать?

— Сигнал! — пробурчал Ноев.

— А что, Жуков недоволен?

— Он мне не докладывал. Между прочим, прежде чем строчить свои заявления, могли бы и посоветоваться.

— Устав не обязывает советоваться.

— Не понимаю, чего ты хочешь?

— Справедливости.

— М-да, — промычал Ноев. — Как Смирнов настроен?

— Ты у него спроси. Откуда я знаю?.. Придирался к Ирине, что не организовала передачу о новом кафе.

— А почему она не организовала?

— Потому что выяснила, что в этом кафе будет подаваться пиво. Зачем же пропагандировать злачные места, если принято решение о всеобщей трезвости.

— Да! — вздохнул Ноев. — С ума сойдешь с вами. Примирились бы, что ли!

— Мы что, дети? «Мири-мири навсегда, кто поссорится — тот свинья!» — Она поднялась и пошла к двери. Очередной шарик был запущен. Она пришла к твердому решению: зубами, ногтями — как угодно выгрызть место заместителя главного редактора.

Едва закрылась за ней дверь, Ноев снял трубку телефона и набрал номер Жукова.

— Виктор Викторович, есть сведения, что у Смирнова опять конфликт с Короедовой. Наверное, надо бы как-то разобраться. Мне поговорить, или сами?

Жуков поморщился: опять! У него даже зубы заныли. Сам того не желая, он понемногу начинал злиться на Смирнова. Жили тихо-спокойно, в мире-дружбе, а теперь сплошные склоки. Если везде перестройка идет с такими страстями, то, может быть, ну ее к ляху, эту перестройку. Он даже жалел, что согласился взять Дмитриева, редакция не готова к его новаторским замахам. Достаточно одного Смирнова, а заместителем надо было сделать Ильюшину. Она баба уравновешенная, людей знает, они прекрасно бы дополняли друг друга.

Жуков вызвал секретаршу, попросил приготовить две чашечки кофе и пригласить к нему Смирнова.

Прежде чем позвонить Алексею Петровичу, Лена набрала номер Ильюшиной.

— Галка, — зашептала она в трубку. — Он вызвал Смирнова и велел кофе подать.

Кофе председатель требовал лишь в крайнем случае, когда предстоял какой-нибудь задушевный и не совсем приятный разговор. Чашечка кофе традиционно являлась позолотой для пилюли, которой Жуков собирался попотчевать своего собеседника.

— Ну что нового, Алексей Петрович? — спросил Жуков, тщательно размешивая в чашке сахар. — Опять конфликт с Короедовой?

— Уже пожаловалась? — спросил Смирнов. — Можно закурить, Виктор Викторович?

— Только откройте форточку.

Смирнов открыл форточку, достал сигареты, повертел пачку и положил на стол. Курить расхотелось.

— Короедова не жаловалась… Но земля, как известно, слухом полнится.

— В сущности, конфликта не было. Открываю газету, вижу заметку об открытии кафе на Шоссейной улице. Спрашиваю Дмитриева: сняли? Не сняли. Почему? Короедова отказалась, говорит, там продают пиво! Вот, говорю, и прекрасно. Был повод поставить вопрос: если мы боремся с пьянством, то зачем такое красивейшее кафе под пивную отдали, когда у нас в городе столовых не хватает? Оказывается, Короедова решила сначала выяснить в горисполкоме, стоит ли так ставить вопрос, может быть, какое-нибудь указание было. И нечего, дескать, пороть горячку, открытие кафе — это не полет в космос. Вызываю Короедову, спрашиваю… — Смирнов вынул из пачки сигарету, закурил. К кофе он так и не притронулся. — Значит, спрашиваю: знает ли она, какие предприятия общественного питания предполагается открыть в этом году и чем там собираются торговать. Говорит — это не наше дело. Наше, говорю. Хорошо, отвечает, сделаем беседу с руководителями городской торговли. Все у нее по старинке. Совершенно не понимает — новое время, наша задача активно вмешиваться в жизнь, помогать, а не только констатировать факты. — Смирнов вздохнул. — Констатировать, Виктор Викторович, конечно, легче. И парад показывать легче. Два прихлопа, три притопа — думать не надо.

— Если вы, Алексей Петрович, — заметил Жуков, — именно так разговаривали с Короедовой, то, я думаю, это показалось ей грубым.

— Я не так с ней разговаривал, Виктор Викторович. Это я вам излагаю так — по-мужски. Я теперь политесу учусь. У своей жены. Она в химчистке работает, которая в городе первое место занимает и славится вежливым обслуживанием.

— Колючий вы какой человек, Алексей Петрович, — покачал головой Жуков. — И Зайчиков приходил на вас жаловаться, говорит, не желаете его передачу смотреть.

— В таком виде она не пойдет. Зайчиков снял концерт в клубе химиков, а в это время у входа была пьяная драка, поножовщина, одного рабочего парня тяжело ранили. Весь город только об этом и говорит. А дружинники, которые должны были за порядком следить, сами напились и тоже в драке участвовали.

— А что тут общего? — нахмурился Жуков.

— Это же один коллектив. Одни поют и пляшут, а другие в это время морды друг другу бьют. Зачем показуху устраивать? Сейчас нужен серьезный разговор о воспитательной работе на химкомбинате.

Жуков молча слушая его, тоскливо думал: «Ох, завела баба порося!»

— Не пора ли по домам? — спросила Ирина Васильевна, заглядывая в кабинет Ильюшиной.

— Еще есть кое-какие дела, — проговорила Галина Петровна. — Дай бог через час освободиться.

— Может, забежишь ко мне вечером? Разговор есть… А тут, по-моему, и стены слушают!

Галина Петровна кивнула. Жили они почти рядом. Только Короедова в доме улучшенного планирования, а Ильюшина в обычном, блочном.

Покормив сына и уложив его спать, Галина Петровна отправилась к Короедовой.

— Муж на рыбалку уехал, — сообщила Ирина Васильевна, — так что мы одни. Проходи в кухню. Я кофейку сварю. У меня и печенье хорошее есть.

Они вошли в уютную, чистую, красиво обставленную кухню — предмет зависти Галины Петровны. Когда еще надеялась выйти замуж за Олега, в своих мечтах она видела себя с ним именно в такой кухне.

Ирина Васильевна быстро сварила кофе, села напротив.

— Может, по глоточку коньячку? — спросила она и достала из шкафа початую бутылку и две крохотные серебряные рюмочки, вызолоченные изнутри. Спиртного Ирина Васильевна не любила, но в «глоточке коньяку» видела своего рода шик.

— Плесни!

— По глоточку! Знаешь за что? Но пасаран!

— То есть?

— Они не пройдут! Сведения из первого источника! У меня есть «Мальборо».

Обе почти не курили, но сейчас затянулись с удовольствием.

— Я все знаю точно, — начала Ирина Васильевна. — Справка в основном подтверждает наше заявление.

— Что значит в основном? — спросила Галина Петровна.

— Серые передачи — частично. Грубость Смирнова, его неумение руководить коллективом, родственные связи — все безусловно. Так что дела складываются неплохо. Еще глоточек?

— Нет, хватит. Голова разболится. Я не люблю коньяк. Откуда ты все это знаешь?

— С Катериной Ивановной мы когда-то вместе работали. И она прекрасно знает, что я слова на ветер зря не бросаю.

— А Козельск?

— От Козельска Смирнов как-то откручивается, но неубедительно. Я думаю, он сгорел. На бюро райкома мы должны стоять как скала. И еще мне стало известно, что Жуков жалеет, что взял Смирнова. Он человек спокойный, и кавалерийские замашки Смирнова ему не по душе.

Ирина Васильевна потушила сигарету и, самодовольно улыбнувшись, посмотрела на Галину Петровну.

Заседание бюро райкома было назначено на 16 часов. Первым вопросом было заявление Ильюшиной и Короедовой.

За длинным столом сидели члены бюро райкома, работники редакции Жуков, Ноев, Катерина Ивановна, Вахтанг Вахтангович.

Короедова и Ильюшина сидели в самом конце стола. Никто рядом с ними не сел, и два пустых стула как бы отъединяли их от всех остальных.

Докладывала Катерина Ивановна Строгова, и картина получалась не очень приглядной: Смирнов грубиян, Дмитриев прожектер.

— В заявлении сообщается о факте привлечения товарищем Дмитриевым в качестве автора родственницу. Факт этот подтвержден. Драматургу Серовой он заказал сценарий.

— Кто вам это сказал? — громко спросил лохматый Новожилов, заведующий отделом молодежных проблем.

— Сказал? Редактор Дымкова, — ответила Катерина Ивановна.

— Позвольте дать справку. Сценарий заказал я, согласовав это с Дмитриевым. Но Серова вот уже пять лет сотрудничает с нами, и привлек ее в свое время я. Так что Дымкова сообщила вам не факты, а слухи. И к сведению уважаемых членов бюро райкома сообщаю: пьесы Аглаи Федоровны Серовой идут на столичной сцене, и мы должны гордиться, что такие авторы сотрудничают с нашим областным телевидением! Кстати, уговорить ее каждый раз бывает нелегко, — заявил Новожилов и сел. Рыжие его вихры торчали победно.

За столом зашептались, а Галина Петровна чуть побледнела: зря она пошла на поводу у этой безмозглой курицы Ирины и согласилась написать в заявлении о Серовой. Ведь прекрасно знала, что не Дмитриев ее привлек.

Катерину Ивановну выступление Новожилова немного сбило с толку.

— Я прошу меня не перебивать, — сказала она, — вопросы, пожалуйста, потом. В заявлении отмечаются идеологические просчеты в передаче «Как мы отдыхаем».

— Просчеты! — воскликнула молодая женщина, с черной косой, по-старинному уложенной вокруг головы, знатная крановщица. — Какие такие просчеты! У нас на стройке только и говорили об этом фильме, даже на собрании обсуждали. Наконец-то телевидение обернулось лицом к нашим проблемам.

— Не перебивайте, товарищ Петренко, — секретарь райкома постучал карандашом о стол. — Вы можете высказаться потом.

— А зачем напраслину лить? — звонко спросила Петренко.

Секретарь покачал головой, чуть улыбнувшись: ох, эта Петренко! Огонь!

Катерина Ивановна совсем смутилась, она вдруг поняла, что, разговаривая с сотрудниками редакции, споря с Вахтангом и докладывая сейчас, находится в плену старой дружбы с Ирой Короедовой. Она уткнулась глазами в справку и стала читать ее, никак не комментируя.

В конце она сказала:

— В заявлении говорилось также, что материалы о работе телевидения, опубликованные областной газетой, организованы Дмитриевым, прежде он там работал собкором. Но подтверждения этому у нас нет.

С места поднялся высокий, полный в золотых очках главный редактор областной газеты.

— А это, товарищи, уж вы меня извините, — начал он. — Это знаете как называется? Клевета, я бы сказал. За это можно и в суд подать. Почему товарищи Ильюшина и Короедова позволяют себе оскорблять газету, орган обкома партии? У нас что — своей головы нет? С чего вы взяли, что газета подчиняется пожеланиям Дмитриева? Кто он такой? Прекрасный журналист, — согласен. Наш бывший собкор. Он бросил нас, и за это я на него сержусь. Однако свой хлеб на телевидении он честно зарабатывает. Лучше стало работать телевидение в последнее время. Я не понимаю, почему мы тратим время на разбор заявления, в котором не факты, а фактики, да еще повернутые не тем боком. А не лучше ли было вызвать в райком коммунистов Ильюшину и Короедову, поговорить по душам и посоветовать не отнимать у людей время? Мы уже час сидим и обсуждаем какую-то ерунду. Оба родились в Козельске, — скажите какое преступление. А мы вот с первым секретарем обкома товарищем Синицыным оба родом из Пачелмского района, Пензенской области. Может, завтра кто-нибудь напишет, что поэтому меня главным редактором назначили? И тоже на бюро это дело разбирать будем? Чушь!

Синицын сел, вынул платок, протер очки. Поднял руку Ежиков, секретарь парткома домостроительного комбината.

— Можно вопрос? К товарищу Ильюшиной.

Сама не понимая почему, Галина Петровна поднялась со стула и встала как школьница, не выучившая урок. Глаза всех сидевших за длинным столом людей устремились на нее. Она опустила ресницы.

— Товарищ Ильюшина! Мы рассматриваем ваше заявление о неудовлетворительной работе главного редактора и его заместителей. Я согласен с товарищем Синицыным, что оперируете вы не фактами, а фактиками. Но ведь все проблемы можно было разрешить силами своей парторганизации. Вы ведь парторг. Почему вы не поговорили с Дмитриевым и Смирновым, не обсудили свои дела на партсобрании, а сразу понесли заявление в райком?

«Если я сейчас скажу, что говорила с ними, оба откажутся. Мне не поверят», — подумала Галина Петровна. И тихо сказала:

— С товарищем Смирновым очень трудно разговаривать.

— Громче! Говорите громче, не слышно, — попросил кто-то.

— С товарищем Смирновым я пыталась разговаривать. Но мы не поняли друг друга. А собрание… многие боятся критиковать начальство. Говорят только в коридорах.

— А вы с Короедовой не побоялись? — громко спросила Петренко и почему-то засмеялась.

«Чего они веселятся?» — зло подумала Галина Петровна.

— Не понял вас, — проговорил Ежиков. — Что же у вас за коммунисты, которые слово боятся сказать? И что же вы за парторг, у которого такие коммунисты? И к вам вопрос, товарищ Смирнов. Почему вы не нашли общего языка с товарищем Ильюшиной?

Смирнов хмуро посмотрел на Галину Петровну, ему почему-то вдруг стало жаль ее и не захотелось уличать ее во лжи. Все-таки она женщина.

— Если есть в редакции люди, которые недовольны моей работой, — сказал он, — то, наверное, я в чем-то не прав. Но я действительно не понимаю, почему Галина Петровна не поставила этот вопрос на партийном собрании.

Ежиков покачал головой.

— Не очень мне все это нравится. Обсуждаем какие-то надуманные проблемы. Практически ничего из того, что написано в заявлении, не подтверждается. Парторг повела себя неправильно. Пузыри-то мыльные. Я предлагаю товарищу Ильюшиной объявить выговор, а товарищу Смирнову строго указать.

Вскочила Короедова.

— Я не понимаю, товарищи, что здесь происходит, — заявила она. Тон у нее был, как обычно, поучительный. — Что здесь обсуждается? Заявление коммунистов, честно пытающихся вскрыть недостатки в работе, или обсуждают коммунистов, которые поставили этот вопрос. Все перевернули кверху ногами. И знаете, это мне напоминает недавние времена, когда правду пытались замолчать, скрыть! Теперь, однако, время другое.

И Ирина Васильевна стала произносить столь милые ее сердцу слова «ускорение», «перестройка», «решения», «съезд», «правда».

Кончив, она села и самодовольно оглядела сидевших за столом. Речь ее была до того правильной, до того в духе времени, что произвела впечатление.

Все молчали. И тут встал Сергей Дмитриев. Длинный, худой, нескладный, в набок сбитом галстуке. Он улыбнулся мягко, чуть беспомощно.

— Когда я впервые услышал на собрании выступление Ирины Васильевны Короедовой, я подумал: какой толковый и понимающий человек. А когда мы столкнулись в работе, выяснилось, что мы не можем найти общего языка. Потому что в понятии Ирины Васильевны слова и дела существуют совершенно отдельно, независимо друг от друга.

Десять лет я проработал в газете: чего только не повидал за это время! Встречал людей, которых преследовали и обижали, и тех, кто сам преследовал и обижал. И никогда не думал, что сам окажусь в роли человека, на которого будут писать заявления. Почему мы не находим общего языка с Короедовой — я и Смирнов? А очень просто — мы думаем по-разному. Для нее перестройка это модное сегодня слово, для меня — дело. Я считаю, что надо сделать так, а она объясняет, что знает все лучше меня. Если я с чем-то не согласен, она задает вопрос: «Ну и что?» Сдвинуть с места ее невозможно. Я понимаю, не очень приятно, когда твой начальник намного моложе тебя.

— Я не стремлюсь в ваше кресло, — бросила краснея Ирина Васильевна.

— Ой ли, Ирина Васильевна! — вдруг проговорил Виктор Викторович Жуков.

— Не сбивайте же меня, пожалуйста, — попросил Дмитриев. — По большому счету Ирина Васильевна человек абсолютно равнодушный к делу. Мне интересно работать на телевидении, я вижу его возможности. Ищу новые повороты, новые подходы. Но каждое начинание заканчивается вдохновенной речью Короедовой, и она забрасывает камнями все, что я и мои товарищи делаем или пытаемся делать. Я живу с каким-то странным ощущением, что со мной сводятся какие-то счеты. В чем только меня не обвиняют. Можно подумать, что я жулик какой-то. Если б я имел право, я б уволил Короедову, чтоб не мешала работать. И за Ильюшину как партгрупорга я бы голос не отдал, так как доверие к ней потерял. Но уволить Короедову я не могу, поэтому уйду сам. И не примите это как проявление трусости. Просто не хочу терять к себе уважение. Я хочу работать, а не защищаться.

Короедова толкнула локтем Галину Петровну и подмигнула ей: мол, видишь, наша берет.

Секретарь райкома постучал карандашом и спросил негромко:

— Не слишком ли, Сергей Алексеевич?

— Нет, Степан Степанович.

— Это не решение вопроса. Вы коммунисты и должны уметь находить общий язык друг с другом. Давно вам надо собраться и поговорить откровенно. Существует партийная дисциплина, с телевидения вас никто не отпустит, а товарищу Короедовой следует принять во внимание, что с распоряжением и мнением руководства надо считаться.

Дмитриев рисовал на листе бумаги кружочки, и выражение лица у него было непримиримое.

— Мне кажется также, что товарищ Ильюшина вела себя неправильно. Меня крайне удивляет ее непринципиальность… Значит, есть предложение коммунистам редакции самим на своем собрании разобраться в создавшейся ситуации. Ну а что касается заявления, то мне кажется, что рассмотрение его — пустая трата времени. Никакие криминалы в отношении товарищей Смирнова и Дмитриева не подтверждаются. — Он помолчал. — Здесь было предложение объявить товарищу Ильюшиной выговор за беспринципность. Кто за? Единогласно. И строго указать товарищу Смирнову. Кто за это предложение? Кто против? Так, против меньшинство.

Галина Петровна первая выбежала из зала заседаний. Короедова догнала ее лишь в раздевалке.

— Что ты разволновалась? — сказала она. — Подумаешь, выговор! Через полгода снимут. А Дмитриев уйдет, и тебя назначат на его место. Мне, конечно, уже поздно, — великодушно добавила она. А про себя думала, что песня Ильюшиной, конечно, спета. А что касается ее, Ирины Васильевны, то еще посмотрим, кто кого. Упорства ей не занимать. Варягов Жуков больше приглашать не будет, — в этом она была убеждена.

— Может, сбросимся на такси? — предложила Ирина Васильевна.

Галина Петровна мрачно посмотрела на нее. Если кого и ненавидела она в данный момент больше всех, то это была Короедова. Надо же было связаться с этой дурищей. «Ну нет, — подумала Галина Петровна. — Рано ты меня хоронишь, голубушка. Ты еще у меня попляшешь за то, что втравила в эту историю». И тут, увидев выходившего из подъезда Смирнова, крикнула:

— Алексей Петрович! Мы решили скинуться на такси. Ведь нам по пути. Поедемте вместе…

ПРОИСШЕСТВИЕ

Платье, а точнее, полотняный костюм, отделанный вологодскими кружевами, придумала для Евгении Дорофеевны ее молодая пациентка, художница из Еревана Роксана Алабян. Она придумала его, узнав, что доктору Орешниковой предстоит выступать на научной конференции онкологов с сообщением о разработанной ею методике лечения. Роксана преклонялась перед Евгенией Дорофеевной за то, что она поставила ее на ноги, не знала, как отблагодарить. Но Орешникова категорически не принимала подарков, отказывалась даже от такой малости, как южные фрукты, которыми заваливали художницу ереванские родственники. И вдруг, незадолго до выписки Роксаны из клиники, Орешникова мимоходом сказала, что собирается к конференции купить или сшить новый костюм.

— Это очень важное событие для меня, Роксаночка, — сказала Евгения Дорофеевна. — Я хочу выглядеть красиво.

И Роксану осенило — она придумает фасон! Уж этот-то дар Евгения Дорофеевна не откажется принять.

В ту ночь она долго лежала без сна, размышляя, во что она одела Орешникову, если б ей пришлось писать ее портрет. Она подбирала краски, которые гармонировали бы с чуть смуглым лицом Орешниковой, пепельными, кое-где седеющими волосами. Евгении Дорофеевне было сорок лет, и ровно на сорок она и выглядела. «Платье должно молодить, — рассуждала Роксана, — значит, нужно немножко кружев». И, засыпая, она знала, из чего надо шить платье — полотно и вологодские кружева.

Утром во время обхода она вручила рисунок костюма Евгении Дорофеевне.

Евгения Дорофеевна ахнула:

— Какая прелесть!

— Нравится?

— Еще бы.

— Тогда так, — деловито заговорила Роксана. — Если у вас нет хорошего портного, я вас рекомендую.

— Ну, Роксана, — запротестовала Евгения Дорофеевна. — Это неудобно. Вы моя пациентка.

— Какие глупости! Не я же шить буду! Вот телефон, спросите Лейлу Зурабовну. Это моя бывшая соседка, мы раньше жили в одном доме в Ереване. Она переехала сюда к дочери. Шьет прекрасно, правда, берет недешево.

— Ну хорошо, спасибо, Роксана, — нерешительно ответила Евгения Дорофеевна, но бумажку с телефоном опустила в карман халата.

Однако, прежде чем позвонить портнихе, Орешникова некоторое время колебалась: вологодские кружева стоили дороговато. Но решилась — ведь в ее одинокой жизни не так уж много радостей.

Надо сказать, что выступление на конференции для Евгении Дорофеевны стало событием очень важным. Подводился итог десятилетней работы и борьбы за эту работу, потому что у нее были не только единомышленники, но и не признававшие тот путь, который она нащупала в лечении коварной болезни, хотя это был лишь один из путей, и отнюдь не единственный. И в этой связи ее доклад (пусть не доклад, а сообщение) был для Орешниковой ее победой, ее праздником.

Лейла Зурабовна действительно оказалась большой мастерицей, такие встречаются, увы, все меньше и меньше. Она сотворила шедевр, и всего за три дня. Правда, услышав, сколько будет стоить шитье, Евгения Дорофеевна испытала некоторое потрясение, но потом махнула рукой: «А, в конце концов живем только один раз».

Примеряя костюм, Лейла Зурабовна говорила:

— Я никогда не беру двух заказов одновременно. В моем доме лежит только один отрез — тот, над которым я работаю. Я не ателье, у меня индивидуальный пошив. Пока я не изготовлю одну вещь, о другой я и думать не желаю. В жизни нельзя разбрасываться ни в чем. Поверьте мне, старой женщине.

И Евгения Дорофеевна подумала, что в словах Лейлы есть большой смысл.

Вернувшись от портнихи, Евгения Дорофеевна снова примерила костюм и в задумчивости встала перед трюмо. Она представила, как на конференции председатель предоставит ей слово и доктор Орешникова, кандидат медицинских наук, пойдет через зал к трибуне и произнесет свое сообщение. Она глядела в зеркало, но видела не себя, видела своих больных, которых вырывала из рук смерти и ставила на ноги: семидесятилетнюю Анну Егоровну, первую свою пациентку; бухгалтера Крячко, его привезли на носилках, уже и ходить не мог, а сейчас снова работает; артистку Стенину, которую часто видит по телевидению. Больные Орешниковой были специфическими больными, не всех удавалось вылечить сразу и до конца. Иным приходилось возвращаться в клинику вновь и вновь, как они говорили, «на ремонт». Но все они верили в ее лучевую терапию, в нее, доктора Орешникову. А ее жизнь целиком заключалась в работе, в больных, потому что иных занятий у нее не было. Родители давно умерли, замуж не вышла…

Дверь приотворилась, и появился очень толстый полосатый кот.

— Ах, Мусик, — засмеялась Евгения Дорофеевна. — Добрый вечер!

Кот тихо муркнул, потерся о ее ноги и не оглядываясь последовал на кухню, помахивая, как опахалом, хвостом, уверенный, что хозяйка пойдет за ним следом.

— Обождешь, — сказала Евгения Дорофеевна. — Дай переодеться.

Кот, словно поняв, оглянулся и сел в ожидании.

Евгения Дорофеевна сняла костюм, надела спортивные брюки и блузку, открыла холодильник, достала рыбу. Нарезала, положила в кастрюлю, налила воду, поставила на газ. Рыбу надлежало сварить, сырую Мусик не любил.

— А где Катя? — спросила Евгения Дорофеевна.

— Мр-р, — ответил кот. На все ее вопросы он отвечал коротеньким «мр-р», но Евгения Дорофеевна воображала, что она понимает оттенки этих «мр-р».

Рыба сварилась, Евгения Дорофеевна быстро остудила кастрюлю под струей холодной воды, выложила в две миски.

И тут пришла кошка Катя, огненно-рыжая, как лиса.

Мусик с Катей и были семьей Евгении Дорофеевны, как ни печально это сознавать. Лет десять назад нашла она на лестнице двух брошенных котят, принесла домой, да так и прижились они у нее. Вечером, усевшись у телевизора в старое отцовское кресло, Евгения Дорофеевна поглядывала на свернувшихся у ее ног животных и с грустью думала, что, если б в юности ей сказали, что со временем превратится она в типичную старую деву, обладательницу двух кошек, ни за что бы не поверила. Однако факт налицо: одинокая дама с кошками…

Евгения Дорофеевна уже собиралась лечь в постель, когда позвонила Ирина Вербицкая, подруга еще со студенческих лет в мединституте.

— Ты что так поздно? — сердито спросила Евгения Дорофеевна.

— Поздно? — удивилась Ирина. — Да еще десяти нет.

— Мне завтра в половине восьмого надо быть в клинике.

— Я на минутку. Пойдем завтра на Ленинградский балет? Тряхнем стариной?

— А билеты? — спросила Евгения Дорофеевна.

— Говорят, перед началом можно купить. Надо к пяти подойти к кассе. Или, может, на руках…

В молодости подруги были большими поклонницами балета.

— Ну что ж! — сказала Евгения Дорофеевна. — Заодно обновлю костюм. Сегодня получила. Просто бесподобно.

— С кружевами?

— Ага. Ты завтра во сколько освободишься?

— К пяти могу быть у кассы.

— Идет, — сказала Евгения Дорофеевна. — Я тоже буду. Завтра я кончу в три и успею забежать домой переодеться.

— Ну тогда спокойной ночи, Женя! До завтра.

Евгения Дорофеевна была рада предложению подруги — в последнее время в театр удавалось попасть не так уж часто.

Однако в три часа Орешниковой освободиться не удалось — прибыл новый больной, большой добродушный латыш.

— Как вы себя чувствуете, Ян Карлович? — спросила Евгения Дорофеевна, просмотрев анализы.

— А неплохо, — ответил он с сильным акцентом, — вот только на голове шишка выскочила. Жена говорит, это плохо. И доктора в Москву послали.

Жена сидела рядом, испуганно глядела на Орешникову.

— Ну-ка покажите! — она ощупала шишку легкими пальцами. — Так. Ну ничего, будем лечить. У вас есть где остановиться? — обратилась Орешникова к жене больного. Она всегда задавала этот вопрос родственникам, потому что случалось, что в Москве у них не было ни родных, ни знакомых и они ночевали на вокзале. В таких случаях Евгения Дорофеевна приглашала их с себе. Это было не очень удобно для нее, но не могла она позволить себе оставлять человека без крова.

— Спасибо, спасибо, — закивала женщина. — У нас в Москве есть племянник…

Орешникова почти бежала к станции метро — она опаздывала, — и думала, что лечение надо начинать незамедлительно: время почти упущено. И все же надо успеть, еще не все потеряно. Несколько подобных опухолей ей уже удалось вылечить. «Хорошо, что аппаратура сейчас в полном порядке».

Быстро переодевшись, у дома поймала такси, и ровно в пять они встретились с Ириной Вербицкой у входа в концертный зал «Россия». Как все занятые люди, эти женщины умели ценить время и отличались точностью.

Всего два человека стояли у кассы, которая была еще закрыта. Но вскоре за ними зазмеилась очередь.

Подруги виделись редко, больше общались по телефону, совместное ожидание в очереди было для них возможностью поболтать.

— Как костюм? — шепотом спросила Евгения Дорофеевна. — Нравится?

— Чудо! — так же шепотом ответила Ирина Ивановна. — Дорого?

— Не спрашивай. В жизни у меня таких нарядов не водилось.

— Тебе потрясающе идет, — сказала Ирина Ивановна. — И очки новые.

— Весной была в ГДР, половину командировочных денег вбухала.

— Очки — часть туалета…

— Как у тебя? Что ребята?

— Они с мамой в пансионате, довольны…

— А Петр?

Вербицкая поморщилась.

— Ну что Петр! Петр не меняется. Придет с работы, поест и в телевизор уткнется. Мама его зовет «жилец». Жилец он и есть. Ни с детьми не займется, ни мне не поможет. А я кручусь как юла. Сейчас вот уехали, хоть какая-то передышка. Мама уже старенькая, устает быстро.

— Ты б поговорила с ним.

— Пустое. Тысячу раз говорила. Он, видите ли, устает на работе. А я не устаю, я на прогулку хожу, а не у операционного стола по несколько часов стою…

— Не шуми, тише, — шепотком сказала Евгения Дорофеевна.

Вербицкая засмеялась:

— Как влезу на своего конька — Петьку ругать, — все забываю. Нет, в самом деле, у него, видите ли, мартеновский цех. Подумаешь! Да видела я этот мартеновский цех в кино. Да и не у печи он жарится, а начальник, в кабинете весь день проводит, в кресле мягком. Ой, да ладно! Не пьет, и то хорошо. И бабами вроде не интересуется. Да и у детей хоть какой-то отец есть. — Подумав, Ирина Ивановна, видимо, сжалилась над своим Петром и шепнула: — В общем, зря я жалуюсь, все они теперь такие.

— Все равно я завидую тебе, — тихо заметила Евгения Дорофеевна. — Так ужасно быть одной. Приду домой и с кошками разговариваю. А от них чего? «Мр-р» да «мр-р»… А мне кажется, они меня понимают и я их «мр-р» вроде понимаю.

— Брось! Кошки — это прелесть. У меня твой котенок Барсик живет, от него одна радость… А ты сама себе хозяйка, никому ничего не должна и не обязана.

Евгения Дорофеевна усмехнулась, услышав эти слова, вспомнила застенчивого латыша Яна Карловича. Как же не должна! Еще как должна! Тому же Яну Карловичу ни много ни мало — жизнь спасти!

— Одиночество — это прекрасно, — продолжала шептать Ирина Ивановна. — Знаешь, я вот сегодня как птаха! Одна — Петька в командировке…

— Не болтай! — тихо сказала Евгения Дорофеевна. — Это ты на один день птаха! А если изо дня в день одна — волком взвоешь. Кстати, мне сегодня звонил Лев Басаргин.

— Приехал! — ядовито заметила Ирина Ивановна. — И ты, конечно, завтра помчишься к нему на свидание.

— Я бы и сегодня помчалась, да мы уж сговорились пойти с тобой в театр.

— Не понимаю я тебя, Женя! Раз в год заскочит в Москву проездом, а потом уедет, и ни строчки. Ну как ты можешь терпеть такое к себе отношение?

— Во-первых, он пишет. С каждым праздником поздравляет!

— Ах, скажите, какое внимание.

— Да! Внимание. За восемь лет не было ни одного праздника, с которым он бы меня не поздравил. И потом, он сразу сказал, что писем писать не любит и не умеет.

— И как ты терпишь? — вздохнула Ирина Ивановна.

— Замолчи. Тебе не понять… Пусть хоть раз в году, но у меня праздник, я чувствую себя любимой, женщиной…

— Иллюзия! Не люблю я твоего Басаргина!

— Много ты понимаешь… Смотри, кажется, кассу открыли, — заметила Орешникова. — Товарищ, встаньте в очередь. Молодой человек, я к вам обращаюсь, вы же здесь не стояли…

Высокий парень в потертой вельветовой куртке оглянулся и посмотрел на Евгению Дорофеевну так, как смотрят на червяка, обнаруженного в чашке с компотом. Долгие мгновения он так смотрел на нее, потом сказал негромко, но внятно:

— Закрой пасть, тетка!

Архипов побрился, принял душ, вытерся жестким крахмальным полотенцем. Только такие он любил. Лидия Алексеевна, если честно говорить, умаялась таскать их в стирку и обратно. Но Архипов злился, если утром в ванной комнате не лежало на табуретке чистое, только что из прачечной полотенце. Лидия Алексеевна любила свой дом, своего красивого сорокадвухлетнего мужа, поэтому никогда не пеняла ему на его прихоти, которых, кстати сказать, было немного. Да и прачечная находилась недалеко, за углом дома. Конечно, когда идешь с работы, а руки оттягивает сумка с продуктами, тащить еще тяжелый пакет с бельем не бог весть какое удовольствие. А что делать? Кому-то надо везти домашний воз.

Приглаживая еще густые вьющиеся волосы, Архипов вошел в кухню, сел за стол, придвинул к себе тарелку с кашей. У него была небольшая язва желудка, нажитая на нервной работе главного инженера авторемонтной мастерской, и врач рекомендовал ему ежедневно есть натощак овсянку. Сначала Архипов не представлял себе, как можно питаться такой гадостью. Потом привык, даже полюбил.

— Эх, кашка-кашечка, кашечка-малашечка, — весело проговорил он и начал есть.

— Не знаю, что делать, — пожаловалась Лидия Алексеевна. — Сегодня последний геркулес сварила, больше нет. И в магазинах пропал. Придется тебе, Сереженька, на манную переходить.

— Никогда, — засмеялся Архипов. — Вернусь к грубой мужской пище. Будешь мне люля-кебаб жарить.

Лидия Алексеевна, уже причесанная, подкрашенная и одетая в платье (только передник снять, и сразу можно было бежать на работу), быстро доделывала последние утренние домашние дела.

— Кстати, где отпрыск? — спросил Архипов. — У него же сегодня экзамен.

— В двенадцать, Сережа, в двенадцать. Он чуть не до утра сидел. Будем уходить — разбудим. — Лидия Алексеевна погасила газ под сковородкой, на которой жарилась, фырча, свинина.

— Эх, молодежь! Мы, бывало, в его время вообще не ложились. Ночь прозубрим и сразу на экзамены.

— Другое время, Сереженька. Сейчас у детей организм слабее, чем у нас был, — Лидия Алексеевна быстро, тонко, как любит сын, резала хлеб, потом сложила ломтики в соломенную вьетнамскую корзинку, накрыла вышитой салфеткой. — Перед экзаменом обязательно надо поспать.

— Поспать! — хмыкнул Архипов. — А если завалится? Ему через неделю восемнадцать стукнет, сразу в армию возьмут.

— Слышать об этом не могу, Сережа. Он сдаст. Я уверена. Физику он хорошо знает, целый год занимался.

— Он и в прошлом году прекрасно знал. И с репетитором занимался, а провалился.

— Ну что ты говоришь, Сереженька! Илья гораздо серьезнее в последнее время стал. И потом, он все-таки целый год работал в институте лаборантом. Там его все же знают, и это совсем другое дело. — Лидия Алексеевна достала из буфета несколько бананов, положила на стол.

— Дала бы бананчик, — попросил Архипов.

— Сереженька, ну что ты, маленький? Это Илье. Ему витамины сейчас нужны. Я полтора часа за ними стояла. Два кило взяла — дорогие все-таки.

— Да ладно, обойдусь без банана. Сама-то сядь, хоть чашку кофе выпей, есть еще время.

— Успею, в крайнем случае на работе выпью. Тебе налить?

— И мне, и себе. Ну прошу тебя, Лидуша!

— Хорошо, хорошо, Сереженька, — она села напротив мужа, сняла с кофейника грелку в виде веселого зайца, разлила ароматную жидкость по чашкам, снова накрыла кофейник зайцем.

— Между прочим, Сереженька, есть новость, — лукаво улыбаясь, сказала она мужу.

— И что же за новость? — он тоже улыбнулся.

Они сидели в очень чистенькой, современной и красиво обставленной кухне, сорокадвухлетние, но еще не старые, оба хорошо сохранившиеся, не утратившие за двадцать лет супружеской жизни нежности и любви друг к другу.

— И что за новость? — снова спросил Архипов.

— Путевку в пансионат на Пицунду нам достали.

— Поздравляю! А если Илья провалится?

Лидия Алексеевна сердито поджала губы.

— Во-первых, перестань каркать, Сережа. Провалится — провалится. Ничего он не провалится. Путевки две — каждая на двадцать четыре дня. На первые двенадцать дней поедет с тобой Илья. Тридцатого августа он вернется, я провожу его в институт и сразу же прилечу к тебе на оставшиеся дни.

— А если провалится? — вдруг заупрямился Архипов. С ним случалось это иногда, вот такое непонятное упрямство.

— А если провалится, Сереженька, то вы в Пицунде пробудете оба срока. Должен же ребенок отдохнуть после такого тяжелого года, после таких трудных экзаменов, перед службой в армии. Должен, я спрашиваю? — крикнула Лидия Алексеевна, в голосе ее зазвучали слезы, и она хлопнула маленькой ладошкой об стол.

— Ну ты даешь, — обескураженно сказал Архипов. — А сама-то отдыхать не собираешься?

— Я отдохну без вас здесь. Да! — вызывающе сказала Лидия Алексеевна.

Архипов не понимал, что нервы у нее напряжены до предела. Он не переживал так трагически прошлогодний провал сына при поступлении в институт, он не видел ничего страшного в том, что сыну придется послужить в армии. Но он никогда не говорил об этом Лидии Алексеевне, потому что понимал, видел, что она его точку зрения разделять никак не может. Впрочем, отцы и матери очень по-разному относятся к детям, даже любя их одинаково.

— Опаздываем! Ах! — вскрикнула Лидия Алексеевна, глянув на стенные часы. — Сережа, буди скорее Илюшу!

Она торопливо сняла фартук, глянула в зеркало, чуть вспушила волосы.

— Илья, — крикнула она. — Встаешь? Завтрак на плите. Поешь как следует. И позвони! Слышишь? Газ проверь, уходя! Ни пуха ни пера.

— К черту! — услышала она голос сына и улыбнулась: «Басище какой! Совсем взрослый сын!» А вслух сказала:

— Поторопись, Сереженька! Опоздаем!

Убеждая мужа, что сын в этом году непременно поступит в институт, Лидия Алексеевна была уверена в этом. Репетиторы, которых она нашла для сына, были асы, лучшие из лучших. Только круглый дурак мог провалиться, занимаясь с такими преподавателями. Кроме того, зная, что в случае провала в институт от армии не отвертеться, Илья и сам приложил некоторые усилия, чтобы получше освоить науки, которые ему вдалбливали в голову. Потому и просидел он сегодня ночь, повторяя задачки.

До сих пор Илье не приходилось бороться за свое существование. Все проблемы легко и просто, как ему казалось, решались матерью. Нагрубил, получил двойку, прогулял школу — мать быстро все утрясала, и все шло как прежде. Он и не вспоминал об этих пустяках, так как ни крови, ни нервов они ему не портили. Это мама уламывала непримиримую англичанку не выводить двойку в четвертой четверти, и без всяких усилий со стороны Ильи появлялась тройка, а то и четверка… Ну поколотил во дворе какого-то мальца, мама побежала к родительнице, уплакала, упросила не поднимать скандала, не ходить к директору школы с жалобой на Илью.

Вошли в моду джинсы — мама добывала джинсы, пришла пора пристрастия к магнитофонам, и мама упросила брата, члена-корреспондента, привезти Илье из Японии магнитофон. Все это были (если считать каждый случай сам по себе) пустяки. Но из многих маленьких пустяков начал формироваться характер человека, приспособленного главным образом к потребительству. Это отнюдь не значило, что из Ильи непременно должен вырасти потребитель с большой буквы. Отнюдь нет, но безграничная любовь родителей приучила его получать все, что ему хочется. Создавая материальное довольство для сына, ни отец, ни тем более мать не подумали о том, что для преуспевания в жизни человеку как воздух нужны воля и выдержка. А вот выдержкой Илья не обладал совсем.

Сегодняшний день был счастливым. На экзамене по физике Илья получил пять, совсем вроде бы без труда, и теперь, сообщив об этом по телефону матери, он звонил Тане Дергачевой, в которую был влюблен. Но у Тани кроме Ильи была еще куча поклонников и ветер в голове. Она могла назначить свидание и не прийти или прийти с компанией друзей и испортить тем самым вечер своего воздыхателя. Скорее всего, Тане никто особенно не нравился и она забавлялась властью над влюбленными в нее юнцами.

Однако в тот час, когда Илья дозвонился до Тани, она была в добром расположении духа.

— Я поздравляю тебя, — сказала Таня. — Я, представь, даже подброшу в воздух свой чепчик, так я рада за тебя.

— А раз рада, давай встретимся.

— Не знаю. Я сегодня настроилась пойти в театр…

— С кем? — ревниво спросил Илья.

— Не знаю… Просто настроилась. Приехал Ленинградский балет. Я его еще не видела.

— Так пойдем. Я приглашаю тебя!

— Да? А билеты?

— Во сколько встретимся?

— Ты уверен, что достанешь билеты? Мне не хочется зря тратить время.

— О чем ты говоришь, Таня, — решительно сказал Илья. — Без четверти семь жду у входа. Идет?

— Ну хорошо, — не очень уверенно ответила Таня.

— Пожалуйста, только не обманывай. Ладно, Танечка? — в голосе Ильи послышалась мольба.

— Хорошо! — засмеялась Таня. — Приду! Только ты не подведи с билетами.

Счастливый Илья повесил трубку на рычаг. И тут же стал набирать номер телефона матери, чтоб она добыла ему эти билеты. Сначала было долго занято, а потом ему ответили, что Лидия Алексеевна уехала куда-то на совещание и будет только завтра. «Черт», — выругался Илья. Без матери он даже не представлял себе, где взять билеты. Побежал домой, достал записную книжку, стал обзванивать друзей и знакомых, но никто ничем помочь ему не мог, потому что особых театралов в его кругу не было. Время неумолимо приближалось к вечеру. Совсем отчаявшись, позвонил тетке, жене брата Лидии Алексеевны. Тетка, он знал, недолюбливала всю их семью, считая, что Лидия Алексеевна неправильно воспитывает Илью, и старалась, чтоб ее сын Алеша, этакий заумный вундеркинд в очках, ничего общего с Ильей не имел. Но на тетку была последняя надежда.

— Здравствуйте, тетя Галя, — вежливо сказал Илья.

— Здравствуй, как сдаешь?

— Сегодня получил пятерку.

— Делаешь успехи. Как родители?

— Все нормально. Тетя Галя, я не знаю, что делать. Мамы нет, а мне позарез нужны на сегодня билеты на Ленинградский балет. Ведь вы театралка, может, поможете мне?

— Без мамы ни шагу, — усмехнулась Галина Николаевна. — Тебе ведь через неделю восемнадцать стукнет. А просто в кассе купить ты не пробовал?

— В кассе? — такая простая мысль Илье и в голову не приходила. — А разве там могут быть билеты?

— Думаю, что да. Подойди пораньше. В крайнем случае на руках непременно купишь. Ну, может быть, чуть дороже.

— Спасибо.

Было уже около шести, и Илья, выскочив из дома, поймал такси, помчался к театру. Войдя в кассовый зал, он увидел довольно большую очередь. Значит, подумал он, билеты есть. А если есть билеты в кассе, будут и у него. В очереди стоять он не собирался. Занял на всякий случай за каким-то толстяком, судя по виду, командировочным дядькой, и стал пробираться к кассе.

Там стояло несколько женщин, аккуратно затылок в затылок. Второй была маленькая щупленькая старушка в шляпе с бархатным цветком. Держа в руке две пятерки, Илья нагнулся к ней и прошептал на ухо очень просительно: «Возьмите мне, пожалуйста, два билета». Старушка, испуганно вздрогнув, подняла на него глаза. Она хотела отказать ему, но, увидев решительное лицо Ильи, чуть отодвинулась от кассы, как бы пропуская Илью. Он уже почти втиснулся в пространство, образовавшееся между старушкой и впереди стоявшей девушкой, как услышал строгий голос:

— Молодой человек, я к вам обращаюсь, вы здесь не стояли.

Илья оглянулся на очередь, все стояли с непроницаемо закрытыми лицами. Он понял, что бойцов здесь нет, все, кроме этой очкастой тетки со стальным взглядом, промолчали. А таких интеллигенток он знал, как укрощать, — грубостью. Грубость ошеломляла их и сразу делала беззащитными. Он посмотрел на нее как на червяка и сказал отчетливо: «Заткни пасть, тетка!» Это был испытанный метод так называемого «трамвайного хама». Действовал он безотказно. Но на этот раз метод не сработал. Женщина не онемела от негодования, она даже не задышала тяжело от гнева, а придвинулась к Илье и сказала спокойно:

— Я не позволю вам взять билеты без очереди. Станьте в очередь…

Старушка купила билеты и отошла. Теперь у кассы друг против друга стояли двое: доктор Орешникова и Илья.

Илья понял, что она не отступится. Злость охватила его — из-за этой старухи Таня разозлится и не захочет больше его видеть, а кто она такая, эта тетка, чтоб помешать ему сделать то, что он хочет и что ему нужно. Илья резко повернулся, одной рукой сунул деньги в окошечко кассы, а другой не глядя сильно толкнул Орешникову, но, не соразмерив силы удара, попал ей ребром ладони в лицо. Орешникова коротко вскрикнула, очки треснули, упали, из носа хлынула кровь, и алые пятна забрызгали вологодское кружево.

Кто-то в очереди закричал, Илья оглянулся и хотел побыстрее выбраться из этой зашумевшей и вдруг ожившей толпы и убежать, но не мог Чьи-то руки вцепились в него, хватали за полы куртки, плечи. И вот уже стоял перед ним молоденький милиционер. Бежать было некуда.

— И это в театре! — услышал он вдруг тихий голос старушки с бархатным цветком. — Ударить женщину! Хулиган!

Ирина Ивановна утирала платком кровь с лица подруги.

— Ничего, ничего, Женя! Осколки от стекла в глаз не попали?

— Нет, кажется, нет, — сказала Евгения Дорофеевна, плача не от боли, а от обиды и унижения.

— Пройдемте в отделение, — твердо сказал милиционер. — Пострадавшая, вам вызвать «скорую помощь», или вы сами сможете дойти?

— Нет, нет. Мне не надо «скорую помощь». Только я плохо вижу. Очки вдребезги, Ира? Вдребезги?

— Стекла да, а оправу, наверное, можно починить. Я подобрала ее…

Когда Евгения Дорофеевна сказала Басаргину, что встретиться с ним сегодня не сможет, потому что обещала Ирине пойти в театр, он расстроился, но не обиделся. Действительно, сваливается человек без всякого предупреждения, и пожалуйста, ломай для него свои планы. Басаргин понимал, что у Жени Орешниковой своя жизнь, которая не останавливалась за эти восемь лет, что живут они в разных городах. И потом он всегда чувствовал свою вину перед Женей.

Они познакомились лет десять назад. Басаргин был уже женат, и сыну шел пятый год. В Женю он влюбился с первого взгляда и потерял голову. Надо заметить, что потеря голов была взаимной. У Жени это была первая любовь, так случилось, что за тридцать лет у нее вообще ни увлечений, ни романов не было. Она училась, потом работала, ухаживала за парализованной матерью и времени на личную жизнь совсем не имела. С Басаргиным она познакомилась вскоре после смерти родителей — они умерли в один год.

Женя встречалась с Басаргиным, совершенно не задумываясь о том, что он женат, и о том, чем все это может кончиться. А кончилось это грандиозным скандалом в семье Басаргина, когда его жена случайно, как это водится, узнала о существовании Орешниковой. Случилось это не сразу, а через год-полтора после их знакомства. Столь долгая слепота жены Басаргина объясняется тем, что он был летчиком гражданской авиации, командиром корабля на специальных рейсах, поэтому мог лгать жене, что находится вне Москвы сколько угодно. Проверить его было не просто.

Когда тайное стало явным, Басаргин струсил. Впрочем, справедливости ради следует сказать, что в первый момент он решил уйти к Орешниковой. Но когда жена пригрозила, что сына он больше не увидит и, кроме того, что она обратится в партийную организацию его и Евгении Дорофеевны и все там расскажет, Басаргин дал слово, что расстанется с Орешниковой. Главную роль сыграла здесь любовь к сыну. Сам он вырос без отца и в детстве много страдал из-за этого.

Жена Басаргина была неглупая женщина, она цепко держалась за семью, но, хорошо зная характер мужа, понимала, что, останься они жить в Москве, слово свое он не сдержит. И она поставила условие: Басаргин должен перейти на службу в полярную авиацию. Родом она была из Полтавы, и лично ее к Москве ничто не привязывало.

Басаргин подчинился. Он понимал, что предает Женю и их любовь, но иначе поступить не мог. В этой ситуации кого-то он должен был предать: или Женю, или сына. Сын был слабее.

И в то же время совсем забыть Женю не получилось. И через два года, проведя с семьей отпуск на юге, он завез жену на несколько дней к ее матери в Полтаву, сам же поспешил в Москву под предлогом повидаться с родными и друзьями, а на самом деле увидеть Женю. С тех пор он приезжал ежегодно.

Нельзя сказать, что Басаргин чувствовал себя несчастным. Напротив, он вполне доволен был своей жизнью. Работа интересная, считался он одним из лучших летчиков, с женой отношения были терпимые, сын доставлял ему радости. Тем не менее весь год от отпуска до отпуска он жил ожиданием встречи с Женей. И эти дни были лучшими в его жизни. Так он и жил, летчик Басаргин. Правильно или нет, кто рассудит? Дела сердечные ой какие тонкие дела!

В тот день, поговорив с Женей Орешниковой и положив трубку, он почувствовал, что в сердце его закралась печаль. Он так ждал этой встречи. Неожиданно он решил, что ведь тоже может пойти в театр и там повидаться с Женей.

Уже когда он подошел к концертному залу, когда купил у какой-то расстроенной девчушки билет и вошел в зал, ревность вдруг обожгла сердце Басаргина. Он подумал: а если Женя пошла сюда не с подругой, а с мужчиной? Он кружил по коридорам и холлам перед началом и в антракте, искал Женю и не нашел. Тогда он подумал, что она обманула его, просто не хотела его видеть, поэтому солгала. Он верил и не верил этой мысли. С одной стороны, знал, что Женя на ложь не способна, но с другой… С другой! Антракт закончился, но он пошел не в зал, а стал искать телефон-автомат. Нашел, набрал Женин номер и сразу услышал ее голос.

— Алло! — сказала Женя. — Алло!

Он прижал мембрану к горящему лбу, потом, не сказав ни слова, повесил трубку. Значит, она сказала неправду…

— Алло! — еще раз сказала Евгения Дорофеевна, но раздались короткие гудки. Она сидела перед зеркалом и с ужасом смотрела на свое багрово-синее распухшее лицо. Время от времени она окунала платок в миску со свинцовой примочкой и прикладывала его к синякам, прекрасно понимая, что занимается бесполезным делом. Как врач она знала, что пройдет, минимум неделя, прежде чем лицо приобретет более или менее приличное состояние. И, главное, очки с большими затененными стеклами разбились. Впрочем, они не спасли бы положение.

В палате, куда поместили Яна Карловича Войтана, находился еще один пациент, худой лысый человек, который занимался странным для мужчины делом — вязал шарф.

— Не удивляйтесь, — сказал он Войтану вместо приветствия. — Все удивляются, а я все равно вяжу. Очень отвлекает от всяких мыслей.

— Я не удивляюсь, — застенчиво ответил Ян Карлович. Он вообще был человек очень стеснительный и потому молчаливый, в больницу он попал впервые в жизни и не знал, как себя вести. Войтан стоял посередине небольшой палаты, держа в руках матерчатую сумку, куда жена сложила ему бритву, мыло, зубную щетку и еще кое-какую мелочь.

— Меня зовут Иван Николаевич, — сказал вязальщик. — Да что вы стоите? Располагайтесь.

Пожилая медицинская сестра, провожавшая Войтана и замешкавшаяся с кем-то у дверей в коридоре, тоже вошла в палату.

— Добренький день, Иван Николаевич, — певуче произнесла она, — а вы, новенький, поселяйтесь. Вот ваша коечка, вот тумбочка. Столовую Иван Николаевич вам покажет и все расскажет. Он все тут знает, скоро уже выпишется.

Она ушла, а Ян Карлович присел на кровать и стал перекладывать из сумки в тумбочку свое имущество.

— Вас как звать? — спросил Иван Николаевич.

— Ян Карлович Войтан. Из Риги я. Токарем работаю.

— А я, представьте, бульдозерист. Под Тулой живу. Город есть такой — Алексин называется. Не слыхали?

— Нет. Не слыхал. Я из Риги никогда никуда не уезжал. Только на взморье.

— Давно болеете? — спросил Иван Николаевич, ловко орудуя спицами.

— Нет. Совсем недавно. У меня, знаете, какая-то шишка на голове вскочила. — Он поднял руку, легонько дотронулся до опухоли и словно удивился, что она все-таки есть, никак не проходит.

— А вам повезло, что вас к Евгении Дорофеевне послали. Доктор что надо! У меня нога совсем не ходила, а сейчас хоть пляши, — Иван Николаевич потопал пяткой об пол. — Я тут четвертый месяц, все знаю. Раньше, думал, раз опухоль, значит, все, кранты человеку. Ан нет! Поглядел я тут и вижу — лечат! Ведь лечат, а? До чего ж медицина поумнела! А Евгения Дорофеевна — это вообще человек что надо.

— Операцию будут делать? — осторожно спросил Ян Карлович. Он очень боялся операции, несмотря на свою весьма мужественную внешность. Как большинство никогда не болевших людей, он испытывал страх перед любым лечением.

— Доктор Орешникова, — наставительно заметил Иван Николаевич, — операции не делает. Она лучевик.

— Лучевик? — переспросил Ян Карлович. — Что это такое — лучевик?

— Лучами лечит. Специальными такими. Что надо получается! — Иван Николаевич по натуре был оптимистом, да и болезнь его врачи застали в ранний период, так что, будучи в данный момент фактически здоровым, он и недуги других больных видел в довольно розовом свете, что, увы, не всегда соответствовало действительности. — Вязать-то меня кто научил? — продолжал Иван Николаевич. — Опять же Евгения Дорофеевна. Меня когда привезли сюда, я совсем ходить не мог. Лежу: скучища, сил нет. Читать я не люблю, ну газетку там, это, само собой, поглядишь. Но чтоб целый день, это я, извиняюсь, не могу. Если б я читать любил, я бы на бульдозере не работал. Радио тоже — сколько можно слушать! А сосед у меня глуховатый был, совсем невозможно с ним разговаривать. Чтоб он услышал, орать надо. Вот доктор-то и удумала. Гляжу, приносит клубок и спицы! Я, говорит, мигом вас научу, и вы жене шарф свяжете. Я сначала ни в какую. А потом научился и, знаете, нравится, — рассказывал он и время от времени любовался на свою работу. — Я уже и жене шарф связал, и себе, и вот внуку теперь подарок готовлю. Он у меня в этом году в школу идет.

Ян Карлович слушал соседа, кивал, но на душе у него становилось тоскливо. Пока он ходил по врачам в Риге, ехал в Москву, проходил осмотр, до той минуты, когда он сел на больничную койку, он все не верил в свою болезнь. Время от времени он боязливо ощупывал шишку, втайне надеясь, что или не обнаружит ее, или окажется, что она уменьшается. Но сейчас он смирился с мыслью, что болен. И начинал веровать в удивительного доктора Евгению Дорофеевну Орешникову. Он вспомнил ее доброжелательное лицо и таясь вздохнул. Но сосед уловил его вздох.

— Все, Ян Карлыч, будет в норме. Это попервоначалу с непривычки опасливость в тебя забирается. Утром Евгения Дорофеевна придет и сразу за тебя возьмется, — разговорчивый Иван Николаевич и сам не заметил, как перешел на «ты» со своим молчаливым собеседником, который произнес всего несколько фраз.

Но наутро Евгения Дорофеевна не пришла.

Когда Илья Архипов вышел из отделения милиции, где молодой лейтенант учинил ему допрос по всей форме, шел девятый час.

Звонить Тане было уже бессмысленно, в лучшем случае она бросит трубку и будет, между прочим, права. Но кто же думал, что эта очкастая тетка полезет на рожон. Илья не понимал, как получилось, что он ее стукнул, он вовсе не собирался драться со старой бабой. Просто ему позарез нужны были билеты. Он не мог обмануть Таню, он хотел лишь отодвинуть тетку в сторону — так объяснял себе свой поступок Илья, но на самом деле все было иначе. Встретив препятствие на пути к достижению цели, он вспылил, он не привык к препятствиям, как и не приучен был думать о последствиях. Ему нужны были билеты, и он должен был получить их во что бы то ни стало, — это единственное, о чем он думал в тот миг, а кулак уже как-то помимо его воли, а точнее, по подспудной, неконтролируемой воле двинулся в лицо женщины.

Илья шел домой удрученный, но не событием, а тем, как сделать так, чтоб Таня не сердилась. А если рассказать правду, думал он: может быть, тогда он, наоборот, вырастет в глазах Тани! Она увидит, что он для нее готов на все. Может быть, это даже и к лучшему, что так получилось. Илье показалось, что ему в самом деле пришла в голову ну просто гениальная идея. Он остановился, стал шарить в карманах в поисках двухкопеечной монеты. Двух копеек не нашлось, но обнаружились два гривенника, которые тоже годились для телефона-автомата. Илья огляделся в поисках будки, оказалось, он стоял рядом с ней.

Немного труся, Илья набрал номер.

— Да! — услышал он Танин голос.

— Таня, — волнуясь, заговорил Илья. — Таня, только не бросай трубку.

— Пошел ты к черту, — чеканя слова, сказала Таня.

Раздались противные гудки. Илья опустил второй гривенник. Долго никто не подходил, потом прозвучал Танин голос:

— Я, кажется, сказала, прекрати трезвонить. Знать тебя не желаю.

— Таня, выслушай, — закричал Илья, — меня забрали в милицию.

— Не ври!

— Я не вру. Можешь проверить! Я стоял за билетами, там была такая давка, и я нечаянно толкнул какую-то тетку. Она подняла визг, и меня забрали. Я ничего не мог сделать. Даже позвонить. Меня только что выпустили.

— Слушай, пацан, — жестко сказала Таня. — Мне глубоко омерзительны мужчины, которые толкают женщин, даже нечаянно. Чао!

Илья даже не повесил трубку на рычаг, а в сердцах бросил ее, и она повисла на оплетенном металлом шнуре, издавая, как крики о помощи, короткие гудки. «Стерва, — зло подумал Илья о Тане. — Какая гадина и еще издевается». Он был взбешен, и, если б она стояла сейчас перед ним, он бы, наверное, ударил ее. Он просто вне себя был, Илья Архипов, когда бежал в этот вечерний час домой. Ему хотелось немедленно обидеть кого-то так же, как обидела его Таня.

Он не стал доставать ключи, отрывисто, несколько раз позвонил. Дверь открыла мать в клетчатом нарядном домашнем платье и такого же цвета фартуке.

— Илюша! — весело воскликнула она. — Так рано! А я думала, ты сегодня где-нибудь у ребят засидишься. Ты что хмурый?

— Я был в милиции, — сказал Илья и, не снимая ботинок, пошел к себе в комнату и плюхнулся в кресло. Лидия Алексеевна вошла следом за ним.

— Что за новости? — Она побледнела, предчувствуя что-то недоброе, и на всякий случай прикрыла дверь. Совсем не все, что касалось дел Ильи, доверяла она мужу.

— Объясни: в чем дело?

— Я пригласил знакомую в театр. Билетов не было. Позвонил тебе на работу — сказали, сегодня не будет. Обзвонил кого мог, даже тетке позвонил.

— Ну и что? — тревожно спросила Лидия Алексеевна. — Да не мучь ты меня.

Но ему как раз нравилось ее мучить. Ведь кто-то был виноват в том, что так получилось. И выходило, что виновата Лидия Алексеевна, которая в нужный момент не оказалась на работе.

— Пошел в кассу, там очередь. Ну и образовалась давка, я кого-то толкнул, вызвали милицию.

— И что? — еле слышно произнесла Лидия Алексеевна. — Тебя забрали?

Илья кивнул.

— Господи боже мой, — Лидия Алексеевна, обессилев, опустилась на диван.

— Говорят, хулиганство, — мрачно добавил Илья.

— Нет, нет, нет! — вскрикнула Лидия Алексеевна. — Подожди, мы с отцом сейчас сами подъедем. Какое отделение? Боже мой! — Непослушными пальцами развязывала она тесемки фартука. — Сережа! Сережа! Немедленно одевайся. Ты слышишь? — И она побежала в другую комнату, где муж смотрел по телевизору футбольный матч.

В отделении милиции Лидия Алексеевна добилась все-таки разговора с дежурным.

— Я хочу знать, что случилось, — просяще сказала она. — Умоляю вас, это, наверное, какое-то недоразумение.

— Никакого недоразумения, — сказал дежурный. — Ваш сын ударил женщину, нанес ей телесные повреждения.

— Не может быть! — воскликнула она. — Это случайность какая-то. Не мог Илья такое сделать. Он же не пьяный… Он же хороший мальчик, он сдает сейчас экзамены в институт. Разве он хулиган?.. Совершенно домашний ребенок. Мы ж от него одни радости видим.

Услышав эти слова, Архипов неожиданно для самого себя подумал, что, пожалуй, радостей особенных они от Ильи не видели, но и огорчений он, пожалуй, доставлял не так уж много. В то же время он не мог представить себе, что Илья дрался. В общем-то, подумал Архипов, он довольно трусливый парень, скорее всего недоразумение, нечаянно толкнул, все в конце концов выяснится и утрясется. Он не очень любил разрешать разные житейские сложности и по мере возможности старался их избегать.

— Этого не может быть, — повторяла Лидия Алексеевна.

— Все, гражданочка, — сказал милиционер. — Наш разговор с вами идет впустую. Я ничем не могу помочь вам.

— Кто хоть эта женщина? — спросила Лидия Алексеевна.

Материнское чувство говорило ей, что ситуация, в которую попал Илья, отнюдь не пустячная, и она лихорадочно думала, как вытащить из нее сына.

— Фамилия потерпевшей Орешникова Евгения Дорофеевна. Возраст сорок лет. Образование высшее, медицинское.

— Врач? — переспросила Лидия Алексеевна.

— Этого не знаю. А вот место работы — это я могу вам сказать. Это пожалуйста.

Когда Архиповы вернулись домой, был уже поздний вечер, но, несмотря на это, Лидия Алексеевна, усевшись на диван, начала обзванивать знакомых в поисках юриста, который объяснил бы ей, чем вся эта история грозит Илье и что надо делать, чтоб оградить мальчика от неприятностей. Она ни на минуту не верила, что Илья мог нарочно ударить кого-то.

— Это просто бред какой-то, Сережа, — сказала она мужу. — Илья уверяет, что он совершенно случайно толкнул ее. Какие все-таки есть склочные люди.

— Мир не без этого, — вздохнул Архипов.

Ночь старшие Архиповы провели без сна, хотя утром друг другу в этом не признались. В это утро Лидия Алексеевна встала чуть свет, сварила мужу кашу, пожарила на завтрак сыну яичницу и снова села за телефон. К моменту, когда надо было уходить на работу, план действий, которые следовало бы предпринять, был для Лидии Алексеевны более или менее ясен.

Самое главное — это была потерпевшая, Орешникова. Если она признает, что да, действительно Илья толкнул ее нечаянно, то вопроса нет — дело прекратят. Значит, надо было устроить так, чтобы кто-то поговорил с этой Орешниковой. Целый день Лидия Алексеевна металась по телефонам, искала подступ к этой даме, как она ее про себя именовала. Хоть и велика Москва, но Лидия Алексеевна твердо была убеждена, что с любым человеком из восьми миллионов ее жителей можно найти общих знакомых. И хоть Архипов заметил, что с таким же успехом можно искать иголку в стоге сена, она не изменила своего мнения.

— Человек не иголка, Сереженька. Кстати, ты бы тоже поискал. У тебя автомобилистов знакомых целая куча.

Архипов тоже принялся за поиски. Впрочем, за два дня, потраченных на это дело, ни он, ни Лидия Алексеевна не преуспели, и потому скрепя сердце она позвонила на работу брату, члену-корреспонденту Академии медицинских наук Петру Алексеевичу, и назначила с ним встречу, так как не хотела, чтоб его жена знала о неприятностях в семье Архиповых. Они встретились в кафе, возле института, где работал Петр Алексеевич. Лидия Алексеевна кратко изложила ситуацию.

— М-да, — сказал Петр Алексеевич. — А что я должен сделать?

— Другого выхода, Петя, у меня нет. Ты знаешь директора института, где работает эта Орешникова. Попроси его переговорить с ней. Пусть убедит ее не калечить Илюше жизнь.

— Не очень удобно, — поморщился Петр Алексеевич.

Лидия Алексеевна заплакала:

— Петя, я умоляю тебя. Если она заупрямится, я сама пойду к ней, поймет она материнские слезы. Хотя… она безмужняя и бездетная, наверное, потому так и окрысилась на Илюшу. Господи, я так страдаю, Петя…

— Ну не надо, Лида. Я поговорю с ним, не расстраивайся. — Петр Алексеевич очень любил сестру и племянника любил. Он тоже думал, что случилось недоразумение, потому что в его представлении Илюша был воспитанный и хороший мальчик. А если из-за этой глупости его посадят, то жизнь у него будет сломана и Лида этого не переживет. — Я все сделаю, не волнуйтесь, сегодня или завтра я просто подъеду к нему…

— Спасибо, — Лидия Алексеевна сквозь слезы благодарно улыбнулась брату.

Ночь Евгения Дорофеевна спала плохо, часто просыпалась, и сердце болело, чего прежде с ней не случалось. Встав с постели, тотчас бросилась к зеркалу — вид был отвратительный, но она не позволила себе расстраиваться, а стала думать, что теперь делать. Сегодня, решила Орешникова, придется отсидеться дома, и за сегодняшний день надо раздобыть очки с большими затемненными стеклами. Это самое трудное, с простыми стеклами можно одолжить, а ей нужны были с диоптрией минус четыре.

Вторая ее забота был вчерашний больной латыш. Сегодня ему сделают необходимые анализы, а завтра во что бы то ни стало надо ехать в клинику и самой еще раз осмотреть его, наметить поле облучения и, не откладывая больше ни на один день, начать лечение. Болезнь и так уже достаточно запущена. Если б она не была так запущена, она поручила бы его своему помощнику, но сейчас Евгения Дорофеевна не могла это сделать, она доверяла только собственным рукам и глазам.

Позвонила Ирина Вербицкая.

— Ты как?

— Дурацкий вопрос! — сердито ответила Евгения Дорофеевна. — Думаю, где очки достать.

— Знаешь что? Твоя оправа осталась у меня в сумке. Я попытаюсь вставить стекла.

— К этой оправе стекол у нас не найдешь…

— Найду, — решительно сказала Ирина Ивановна. — Ты тоже ищи, будем действовать параллельно. На работу идти не можешь?

— Без очков не могу. Умоляю, Ирина, помоги. У меня новый больной, каждый день на счету. А послезавтра — конференция.

— Ты только не волнуйся.

— Легко говорить… — Евгения Дорофеевна всхлипнула.

Кошки друг за дружкой вошли в комнату, сели напротив Евгении Дорофеевны и стали печально глядеть на нее.

— Ну что, дурашки? — спросила Евгения Дорофеевна. — Страшна? Вот такая жизнь. Идемте, я вам рыбки дам. — Она поднялась со стула, и кошки, словно поняв, неторопливо пошли впереди нее по коридору к кухне.

Потом Евгения Дорофеевна методично обзванивала одну аптеку за другой, но напрасно — готовых очков нигде не было. В середине дня позвонила Ирина и сказала, что все в порядке, в ближайшие дни оправу починят и стекла вставят.

— Спасибо, Ира, а я уже отчаялась, почти все аптеки обзвонила.

— То-то я с трудом прорвалась к тебе — занято и занято. Я думала, ты с Басаргиным любезничаешь.

Вчера Евгения Дорофеевна, сказав Басаргину, что идет с Ириной в театр, сразу пожалела об этом. Ей тотчас же расхотелось идти на балет, но какое-то горькое чувство, что она должна всегда подлаживаться под его возможности, не позволило изменить решение.

— Приходи ко мне завтра? — попросила она.

— Ну, конечно, Женя. Во сколько?

— Ты позвони. Может быть, встретишь меня у клиники…

— Обязательно.

Сейчас Евгения Дорофеевна думала о том, что Басаргин позвонил на работу, там ему сказали, что она заболела, и он никак не может до нее дозвониться. «Так хочется видеть его, — с тоской думала Евгения Дорофеевна. — Так соскучилась».

В ее трудовой напряженной жизни праздники бывали редко. Она радовалась, когда удавалось поставить на ноги больного, но это все-таки был не ее личный праздник, а всего коллектива. Личным были встречи с Басаргиным, коротких три-четыре дня раз в год.

Оба они старели год за годом, и оттого, что виделись редко, в первые же минуты оба это замечали друг в друге и не подавали виду. Поэтому, когда приезжал Басаргин, Евгения Дорофеевна бежала в парикмахерскую, делала массаж, прическу, стараясь показаться ему в самом лучшем виде, боясь, что он разочаруется в ней.

Евгения Дорофеевна любила Басаргина горячо и смиренно — это была любовь на всю жизнь, уйдет Басаргин, и на все отсчитанные ей дни она останется одна.

А Басаргин с утра боролся с желанием позвонить Жене. Вчера, уличив ее во лжи, пережив бурю чувств, он решил немедленно уехать домой, даже не объясняясь. О чем говорить, если у нее появился другой. Он, Басаргин, сам во всем виноват и не имеет права упрекать ее. У него все нормально — семья, сын, а она одна, ждет долгими месяцами, когда он откинет ей кроху любви. Но, думая так, он одновременно начинал злиться на нее, ее неверность, чувство ревности, доселе незнакомое ему, жгло сердце. Наконец он решил позвонить, ни словом не обмолвись, что был вчера в театре и знает, что она солгала.

Евгения Дорофеевна ждала звонка Басаргина, расстроенно думая, что на этот раз увидеться с ним не сможет. Но хоть по телефону поговорить, хоть голос услышать. Она сидела за столом и оттирала специальным средством пятна крови на жакете. По вологодским кружевам расплывались бурые подтеки. Костюм был безнадежно испорчен — почти месячная зарплата Евгении Дорофеевны. Она скомкала жакет и зло бросила его на стул.

И тут позвонил Басаргин.

— Ой, Лева! — воскликнула она. — Здравствуй!

— Ты заболела? — спросил Басаргин. — Тебя навестить?

— Нет, нет, — торопливо ответила Женя, — навещать не надо. Ты надолго?

— Завтра улетаю, — соврал Басаргин, хотя ему удалось притупить бдительность жены и он выкроил целую неделю на пребывание в Москве.

— И мы не увидимся, — искренне грустя, сказала Женя. Басаргин, обиженный тем, что и сегодня она избегает встречи, не поверил ее грусти и жестко сказал:

— Не притворяйся. Я все знаю. В театре ты вчера не была, а сидела дома. Сказала бы честно, что я тебе больше не нужен. Прощай. — И бухнул трубку.

Евгения Дорофеевна, окаменев, слушала короткие гудки. Она ничего не понимала. Что он молол? Надо объяснить ему все. Но где его искать? Останавливался всегда Басаргин у своих родителей, постоянно живущих в Малаховке, но Евгения Дорофеевна не могла туда явиться.

Когда Иван Николаевич сообщил утром своему соседу Войтану, что заболела Евгения Дорофеевна — ее избили и ограбили бандиты (история, как всегда, уже обросла несуществующими подробностями), — Ян Карлович сильно приуныл. Иван Николаевич так расхваливал Евгению Дорофеевну, так возвысил ее над другими врачами, что тот уже поверил в свое скорое выздоровление. Он лег на кровать лицом к стене и затих. Ян Карлович думал о своей жене, болезненной, не приспособленной к жизни женщине, о трех сыновьях, старшему шел двенадцатый год, о том, что с ними будет, если он умрет. О себе он не думал и жить хотел только ради них, потому что главнее его сыновей, его семьи у него ничего не было. Он мечтал дать им хорошее образование, получить которое ему помешало сиротство, отец погиб на войне; мечтал вырастить их честными, работящими, чтобы стали его гордостью. А без него все пойдет прахом, разве сможет вытянуть, выучить их мать, с ее крошечной зарплатой кассирши в кинотеатре? Он лежал, думал, и скупые слезы текли по его щекам.

Густо намазанная гримом, отчего кровоподтеки на лице стали еще явственнее, Орешникова явилась в клинику. Хоть и совестно было появляться ей в таком виде на люди, но она преодолела себя, потому что беспокоилась о судьбе больного латыша. Но через несколько минут все в отделении привыкли к ее лицу и сама она об этом забыла. Лишь у чувствительной Роксаны Алабян глаза налились слезами — художница, она страдала при виде дисгармонии.

Орешникова решительно взялась за лечение Яна Карловича, и тот вдруг расцвел и произнес несколько слишком длинных для него фраз.

В середине дня Евгении Дорофеевне позвонила секретарь директора Ольга Олеговна и сказала, что Георгий Георгиевич просил ее зайти.

— Это обязательно? — помедлив, спросила Орешникова.

— То есть? — ошарашенно спросила Ольга Олеговна. Вызовы к директору еще никогда и никем не обсуждались.

— Обязательно мне нужно зайти? А нельзя ли поговорить по телефону?

— Бог с вами, Евгения Дорофеевна, — сказала Ольга Олеговна. — Как же по телефону, если он вызывает?

Директор был крупным светилом в мире медицины, непререкаемым авторитетом в своей области, ослушаться в институте его никто не смел. И Ольга Олеговна чуть дар речи не потеряла от такой наглости (так она про себя расценила поведение Орешниковой), от наглости Орешниковой.

— Хорошо, — коротко ответила Евгения Дорофеевна. — Иду.

«Черт с ним, — подумала она про себя, — пусть любуется». И, не заглянув в зеркало, не поправив грима, пошла к директору.

Ольга Олеговна, увидев ее, вскрикнула:

— Что с вами, доктор?

Орешникова пожала плечами:

— Стукнули!

— Ужас-то какой. Проходите, пожалуйста.

Орешникова вошла в огромный кабинет.

— Здравствуйте, Георгий Георгиевич!

— Садитесь, Евгения Дорофеевна. Господи, что с вашим лицом?

— Подрались, — хмуро сказала Орешникова.

— Так, — сказал директор и замолчал, потому что говорить ему было нечего.

Орешникова тоже сидела молча, ожидая, что скажет директор. Молчание неприлично затягивалось, Евгения Дорофеевна не понимала, зачем ее вызвал директор (он вообще редко кого вызывал к себе, чаще сам ходил по отделениям), начала волноваться.

— Собственно говоря, — начал директор, — глупая история, извините меня, Евгения Дорофеевна. Сто раз зарекался не лезть в чужие дела.

Орешникова удивленно подняла на него глаза.

— Дело в том, что у меня сейчас был коллега, профессор Громов Петр Алексеевич, — слышали о таком?

— Лично не знакома, — коротко ответила Орешникова, не понимая, при чем здесь Громов, известный кардиолог.

— Он просил меня поговорить с вами.

— Со мной? — еще более удивилась Орешникова.

— На днях в театре у вас произошел какой-то конфликт с его племянником, и я, поверив в невинность происшествия и какое-то недоразумение, обещал переговорить с вами. Извините меня, старого дурака, я вижу теперь, какая это «невинность». Он что, избил вас?

— Толкнул. А в нем около двух метров. Разбил очки, ну и…

— Да… Зачем вы пришли на работу? Посидите дома.

— Не могу. Очень тяжелый больной. Тут каждый день играет роль.

— Да… Просто неудобно мне за Петра Алексеевича, уверен, что его тоже неправильно информировали. Там что, уголовное дело завели?

— Я ничего не понимаю в этом. Мы были в милиции. А что дальше, я не знаю. Он лез без очереди за билетами в кассу… Я сказала, что не пущу… Не надо было связываться.

— Ну если всем уступать… — сердито сказал Георгий Георгиевич, который сам был из неуступчивых.

— Тем не менее, — усмехнулась Орешникова. — И еще, Георгий Георгиевич, если мне не сделают большие очки с темными стеклами, завтра на конференции я не смогу делать сообщение.

— Но это же очень важно и для вас, и для института…

— В таком виде подняться на освещенную «юпитерами» трибуну?

— М-да… — огорченно вздохнул Георгий Георгиевич. — Ничего себе невинная история. В таком виде действительно неудобно. И поручить прочесть никому нельзя, ведь непременно будут вопросы… А если взять просто пляжные очки без диоптрии, это я вам вмиг сорганизую, у дочки такие есть, даже носа не видно.

— У меня минус четыре. И я ничего не увижу на таблицах.

— На таблицах все покажет ваш помощник. Нельзя же сдаваться, Евгения Дорофеевна. Сейчас я распоряжусь, чтоб привезли очки.

— Так, может быть, мне еще сделают!

— Ничего, будет запасной вариант. Еще раз извините меня, Евгения Дорофеевна… Ну, желаю успеха.

Лидия Алексеевна Архипова несколько успокоилась после того, как брат сообщил ей, что переговорил с директором института, где работает эта склочница. Она и мужа успокоила, и Илье сказала, чтоб выбросил из головы глупую, как она выразилась, историю и готовился к последнему экзамену. Впрочем, чтоб набрать проходной балл, Илье теперь было достаточно и тройки, которую он легко получил.

Когда почтальонша принесла повестку из милиции, приглашавшую Илью к следователю Лобовой, у Лидии Алексеевны руки задрожали.

— Как! Опять? — воскликнула она, обращаясь к ничего не ведавшей почтальонше, потом спохватилась, позвала Илью, сказала бесцветно: — Илья, распишись, тебе повестка.

Илья расписался, закрыл за почтальоншей дверь, хмуро спросил:

— Почему же ты сказала, что дядя Петя все уладил?

— Он уверил меня, что все в порядке, что он поговорил с директором.

— В чем дело? — спросил, выйдя из комнаты, Архипов.

Сереженька, посмотри — повестка, завтра в пятнадцать к следователю.

— Может, сначала вы сходите? — спросил Илья. — А то я наболтаю там чего-нибудь лишнего…

— В этом есть смысл, Сереженька, — заметила Лидия Алексеевна. — Скажем, что он на даче, а мы не успели ему сообщить.

Орешникову тоже вызвали в милицию на шестнадцать часов, и она, кляня все на свете, поехала. Жалко было тратить время. Но, с другой стороны, вспомнив Басаргина, неприятные ощущения на конференции, когда она стояла в чужих очках на трибуне, не видя зала и его реакции, волнуясь, что помощник не так объяснит диаграммы и таблицы, вспомнив, как красивый мальчик с наглым лицом прошипел ей: «Закрой пасть, тетка», — Орешникова почувствовала желание наказать этого юнца. Она не жаждала крови, но захотела справедливости. Однако, вскоре за сутолокой дел почти перестала думать об этом происшествии. От чего она по-настоящему страдала — это из-за Басаргина. Басаргин — вот была ее боль, ее рана.

В коридоре сидели двое, мужчина и женщина, красивые, хорошо одетые, примерно одних лет с Орешниковой. Она мимолетно глянула и постучала в дверь.

Следователь Лобова оказалась молодой женщиной сурового вида, может быть, из-за сросшихся на переносице бровей.

— Рассказывайте, — сказала она Орешниковой, грустно улыбнувшись, и суровость ее сразу исчезла.

— Рассказывать-то особо нечего. Я прошлый раз все рассказала.

— Я допрашивала свидетелей Вронскую и Вербицкую. Они подтверждают ваши показания. Я хотела сегодня устроить вам очную ставку с Архиповым.

— Его фамилия Архипов? — удивилась Орешникова. — А я думала, Громов.

— Почему?

— Профессор Громов просил директора института, где я работаю, уговорить меня, чтоб я простила его племянника и сказала вам, что он ударил меня нечаянно. Я думала, что он тоже Громов.

— Ах так, большие хлопоты начались! Я хотела устроить вам очную ставку, но вместо Архипова пришли родители, их сын на даче, они не успели ему сообщить.

— Это они сидят в коридоре? — догадалась Орешникова. — Такие… добротные. Да?

— Вероятно. Так что, директор уговаривал вас простить его?

— Он не уговаривал меня. Он просто информировал. А скорее извинялся, когда увидел мою физиономию. Он же разукрасил меня как бог черепаху. Видите, — Орешникова сняла очки, которые прикрывали еще не истаявшие кровоподтеки.

— Вы были в травматологическом пункте?

— Да! Я боялась, что он мне нос сломал.

— А справку об освобождении от работы в связи с травмой брали?

— Нет! Мне нельзя было долго сидеть дома — очень тяжелый больной в клинике. Использовала отгул.

— Но вас могли заменить.

— Нет, это было рискованно для того человека.

Следователь должен быть беспристрастен, но Орешникова нравилась Лобовой, впрочем, и родители Архипова ей понравились, мать так переживает. Не любила Лобова такие дела, где обвиняемый вроде бы совсем положительная личность, и экзамены в институт только что сдал, и конкурс прошел, неплохой вроде бы сын, если верить словам родителей.

Когда допрос был окончен и Орешникова вышла в коридор, она увидела, что Архиповы еще сидят. Женщина быстро поднялась и подошла к ней.

— Извините, — сказала она, — вы Евгения Дорофеевна?

— Да, — сухо кивнула Орешникова. — С кем имею честь?

— Мы Архиповы, родители Ильи. Я вас умоляю, простите его. Он просто глупый мальчишка, мы сделаем все для вас. Не губите ему жизнь.

— Я никого не гублю, — быстро сказала Евгения Дорофеевна, — просто у вас дурной сын.

— Он не дурной, он хороший мальчик. Вы совсем не знаете его. Все получилось нечаянно. Поверьте. Понимаете, девочке, в которую он влюблен, захотелось посмотреть спектакль. — Лидия Алексеевна торопливо шла рядом с Орешниковой, а ее муж следовал чуть позади. — Вы ведь тоже были молоды, любили…

Слова о том, что она была молода и любила, больно ударили Орешникову по сердцу. Любила! Она и сейчас любит, несмотря на свои сорок лет. Пусть горька ее любовь, но вот из-за этого прямо-таки «идеального» мальчика она потеряла Басаргина, наверное, навсегда.

— Как мать я умоляю вас, — бормотала Лидия Алексеевна. — Простите его, он нечаянно взмахнул рукой.

— Нечаянно? — Орешникова резко остановилась. — А вы знаете, что он мне сказал, прежде чем ударить? «Заткни пасть, тетка», — вот что сказал мне ваш замечательный сын. И оставьте меня в покое!

Она отвернулась и быстро пошла прочь. Она едва сдерживала слезы от обиды, и за нее, обиженную, некому было заступиться, даже Басаргин в незнании ее обидел.

— Этого не может быть! Вы говорите неправду! — крикнула ей вслед Лидия Алексеевна. Она и в самом деле не поверила, что Илья мог так сказать.

Архипов догнал жену.

— Ну что?

— Бесполезно. Недаром говорят, что старые девы ненавидят весь мир. Мне сказали, что, кроме кошек, у нее никого нет… Все равно надо бороться.

У Ильи взяли подписку о невыезде, путевки в Пицунду пришлось сдать, а отпуск свой Архиповы отложили.

Кто-то сказал Лидии Алексеевне, что если у Ильи не будет свидетелей, которые подтвердят, что удар был нечаянным, то дело может окончиться тюрьмой. И тогда она, чуть не ползая на коленях перед лучшим другом Ильи Сашей Шалоновым, уговорила его пойти к следователю, сказать, что он тоже стоял в очереди за билетами и видел, что Орешникова скандалила, а удар был случаен. В случае успеха она обещала подарить Саше магнитофон. Саша согласился, скорее даже не из-за магнитофона, а потому что ситуация показалась ему несколько романтической, а сам он себе — неким героем, спасающим друга. Лидия Алексеевна вместе с ним и Ильей ездила в зал, где происходили события, показала, подкараулив у входа в клинику, Орешникову.

Устроив это, Лидия Алексеевна почти успокоилась.

Наступила осень, Илья стал студентом, вместе со сверстниками слушал лекции, ходил на семинары.

Несмотря на уверения матери, что все обойдется, он очень трусил. Его ужасала мысль, что наступит день, когда ему придется войти в судебный зал и сесть на скамью подсудимых. Пусть не будут стоять по бокам конвоиры, пусть потом оправдывают его, — все равно какой позор сидеть на этой скамье! Ему, привыкшему делать и получать все, что хочется, мысль, что сидения на скамье не избежать, была невыносима. Иногда он решал втайне от родителей уговорить дядю Петю и поехать к этой тетке (как он называл про себя Орешникову), упасть ей в ноги, вымолить прощение. Но Илья не был способен на такие поступки, тем более что раскаяния не чувствовал, только страх. Мать, которая вела многочасовые разговоры с адвокатом, приглашенным для защиты Ильи, убеждала сына, что все будет в порядке.

— В крайнем случае дадут условное наказание, — говорила Лидия Алексеевна, — ты только не волнуйся. Главное — хорошо зарекомендовать себя в институте, — тебе нужны блестящие характеристики.

Характеристик Лидия Алексеевна набрала уже немало, не было, кажется, только из детского сада. Она все-таки оставалась в убеждении, что удар Илья нанес нечаянно.

День суда наступил. Лидия Алексеевна напоила Илью утешительным элениумом, и он, как ни странно, почти без страха ступил за перегородку, отделяющую скамью подсудимых от зала судебного заседания.

Разложили свои бумаги прокурор и адвокат, на первую скамью села Орешникова, сзади Архиповы. Судья зачитала обвинительное заключение, свидетелей отправили в коридор.

Орешникова сидела безучастно, не поднимая глаз. Равнодушно выслушивала выступление Ильи, показания свидетелей, отвечала на вопросы адвоката, который дотошно расспрашивал ее, как она стояла, как повернулась, зачем приблизилась к Илье. Лишь жесткие вопросы прокурора, который довольно скоро уличил Сашу Шалонова во лжи, вывели Евгению Дорофеевну из того состояния отрешенности, в котором она находилась. С нескрываемым омерзением оглянулась она на высокого юношу в кожаном пиджаке, который, понурив голову, шел через зал от места, где давал свидетельские показания, к задней скамье. Она кинула взгляд на Илью Архипова и на его породистом лице впервые увидела смятение. В последний раз она видела его в кабинете следователя на очной ставке, где он лгал ей в лицо, спокойно при этом улыбаясь.

Евгения Дорофеевна почти не слышала речей прокурора и адвоката, последнего слова Ильи, ей хотелось поскорее выйти отсюда.

Когда суд удалился на совещание, Евгения Дорофеевна поднялась и пошла вон из зала. Ей было безразлично, какое наказание определил суд этому наглому оранжерейному юнцу, который за восемнадцать лет только и научился бездумно и удобно для себя топтать землю.

Орешникова думала о другом: утром в клинике умер Ян Карлович Войтан.