Происшествие на ярмарке

Кусок мокрого хлеба, резко брошенный Иваном, угодил ему в переносицу. И тут же сильным ударом гитарист был брошен на пол.

- А-а-а!.. - истошно закричала Шатулина, ничего не понимая. Из-за стойки тигрицей выскочила Галина. Супруг ее исподлобья смотрел на нападавших, защищая голову руками. Из носа у него текла кровь, на глазах блестели слезы.

На столе Себекина беспрерывно трещал телефон. Два раза звонил секретарь Нижегородского комитета РКП(б) Максим Максимович Ульянов. Начальник милиции Нижегородской губернии Василий Иванович Тройченко велел каждые полчаса докладывать лично ему о том, как идут поиски похищенного, с интервалом в пять - десять минут справлялся об этом же Малышев.

Разосланные во все концы города агенты уголовного розыска зорко оглядывали каждого, особенное внимание обращая на желтые и коричневые саквояжи и чемоданы. При подозрении их содержимое осматривалось, а наиболее рьяные владельцы доставлялись в комендатуру. Вскоре здесь скопилось уже много людей. Задержанные возмущались. На все их претензии Ромашин, который к этому времени заступил на дежурство по отделению, отвечал рассудительным тоном, призывая к порядку:

- Граждане, прошу соблюдать спокойствие. Потому как вы есть жертвы капиталистической отрыжки в лице мелких жуликов, которые нас позорят, обратно же, перед капиталистами...

Спустившись вниз, Себекин быстро оглядел публику и коротко приказал:

- Гони всех к чертовой бабушке!

- Есть! - четко ответил Ромашин. - А ну живо все отсюдова, очищай лавки!

Начальник нетерпеливо смотрел на часы, размеренно тикавшие на стене. Гущин почему-то молчит... Куда он запропастился?

Когда все задержанные с саквояжами и чемоданами высыпали на улицу, навстречу Себекину из темного угла вышел высокий юноша. Это был Виталий.

- А ты чего не идешь домой? - уже взявшись за перила лестницы, чтобы подняться в свой кабинет, спросил Себекин.

- Он это... того... Не хочет. Как я его по недоразумению привел сюда утром, так он с тех пор и сидит здесь, вас дожидается, - робко сказал Ромашин. - Уж я и так и сяк его гоню - ни в какую. Уперся как бык.

- Что у тебя?

- Свечи, которые, значит... - начал, запинаясь, Виталий.

- Какие свечи? Чего ты мямлишь?

- Вот и я удивляюсь, - вставил Ромашин. - Одних сюда силком не затянешь, да сам же еще недавно упирался, а теперь не вытолкнешь. Тебе что, медом здесь намазано? А ну шагай, коли говорят. Не то опять за решетку посажу.

- Подсвечники то есть, из церкви, - пытался объяснить парень. - Цыган у моего дяди купил.

- Купил, ну и что? - Это уже спрашивал Гряднов, спускавшийся по лестнице вниз. - Иди, Григорий Петрович, там опять тебя к телефону. Мы здесь разберемся... Так какие такие подсвечники?..

Узнав о краже церковных драгоценностей, Гряднов оживился. Он усадил Виталия на скамью у окна и, стараясь успокоить его, попросил рассказать все по порядку, не торопясь. Тот выложил что знал.

- А Генку милиция забрала... Выходит, ни за что ни про что. Нужно его выручить... - закончил Виталий.

- Когда это было?

- Дней пять назад.

- Странно. Почему-то нигде в документах этот случай не фигурирует. Мы вот что с тобой сейчас сделаем. Я попрошу лошадь, и поедем искать эти самые подсвечники. История сомнительная, но проверить надо...

- А как же Генка?

- Успеет твой Генка, никуда не денется, подождет.

Гряднов зашел к Себекину и вскоре вернулся, на ходу застегивая китель.

- Сейчас подвода придет. Если цыган тебе не наврал - быть интересному делу. Жаль, его уже в губернский суд отправили. Но мы и вдвоем справимся. А? Как считаешь?

Парень неопределенно пожал плечами. А вдруг цыган действительно обманул? Да нет, не мог он все это выдумать, откуда бы он про подсвечники догадался... Ведь Виталик видел их в чемодане Евгения Николаевича.

Через мост, низко провисавший над самой водой между частыми деревянными понтонами, лошадь вывезла их на дорогу, которая шла вдоль главных причалов Нижнего - сюда пришвартовывались крупные пассажирские и грузовые суда. Здесь возвышалось здание речного вокзала, по бокам которого слегка покачивались на воде дебаркадеры. Пароходы попыхивали паром. Одни медленно отходили, вспенивая волжскую рябоватую гладь, другие в ожидании места стопорили ход и, медленно загребая упругими лопастями, подходили к причалам. Стоянок на всех не хватало, поэтому пароходы грудились у некоторых дебаркадеров, состыкованные боками по два, а то и по три в ряд.

С Волги дул свежий ветер, пахнущий рыбой и мокрыми канатами. Возница - мужичок неопределенных лет, низкорослый, с бельмом на левом глазу, весь какой-то серый, начиная от затасканной, застиранной немудреной одежонки и кончая мучнистого цвета морщинистым лицом и реденькими пепельными волосами, - оказался бойким на язык. Как и все волжане, он сильно упирал на "о", но у него это "оканье" получалось уж очень сочным. Дорога на Котово, по его собственному выражению, была для него известней известного, лощина Зеленая Щель - тоже.

- Часа два прокондыбаем, - сказал он. - Сейчас по Похвалинскому съезду наверх подымемся, деревню Печоры проедем, справа Лапшиха останется, а там уж и недалеко. Но, мосластая, поспешай! Сколько времени-то?

- Девятый час, - ответил Гряднов, посмотрев на часы. - Темно уже будет, когда доберемся.

- А вы по какой надобности туда прокатиться вздумали?

- Клад ищем.

- Ну-ну. Слыхал я, что среди людей есть немало таких искателей. До сих пор ищут. Все штаны пообтрепаны. Умные мужики говорят, что это вроде болезни. Как человек себе чего втемяшит в голову, так пиши пропало. Каких только чудес не бывает на свете! То тебе революция, то бандитизм, то пожар, то голод, то ярмарка, то клад... А мне, честно скажу, все нипочем: погоняю свою кобылу уж и не знаю сколько лет, счет потерял, и все вроде на моих глазах проходит, а на деле все мимо, как вода за бортом. Чудно...

Он тряхнул вожжами и покосился на Гряднова, сидевшего к нему боком.

- Чего это у тебя из-под кителя выпирает? - и ткнул кнутовищем в его поясницу. - Пушка, что ли? Из милиции, значит. Без пушки вашему брату нельзя. Сейчас, правда, потише стало. А то, бывалыча, одни бандитские сюрпризы. В прошлом годе двоих судили. Их так и звали в народе братья-разбойники. Как раз в мае один наш мужик корову себе по деревням разыскивал, купить хотел. И вот между деревней Волчихой и Арзамасом к нему подошли двое неизвестных, приставили к голове пушки, тот и выложил все деньги. Правда, они его пожалели, три рубля оставили. А вскорости их поймали - и в изолятор, а они ночью - деру. Через четыре дня снова грабеж. Недалеко от села Селибобы ехали, как мы сейчас с вами, трое, среди них один был монах. И вез он с собой тысячу. Бандиты взяли лошадь под уздцы, свернули с дороги, тысячу отобрали и в лес ушли. После их уже поймали окончательно. Народу на суде было - тьма. Требовали расстрела. А губсуд решил - десять лет строгой изоляции. Но, бедолага, пошевеливайся! Может, и правильно, а может, и нет, кто знает...

Виталий слушал рассказ возницы, время от времени поеживаясь от наступающей вечерней прохлады. Он сидел рядом с Грядновым и смотрел на пыльный тракт. Колеса, обитые железными обручами, издавали нескончаемый скрип, подпрыгивая на больших и малых ухабах и сотрясая старую и такую же серую, как и ее хозяин, телегу.

Дорога шла по берегу, по самой его крутизне, но реки не было видно из-за плотной стены деревьев, лишь нетерпеливые гудки пароходов, изредка доносившиеся снизу, да порывы влажного ветра убеждали в ее близости.

Далеко, к самому горизонту, где багровым пламенем алела узкая полоса заката, уходили иссиня-зеленые заливные луга.

- Видно, мать-то тебя совсем заждалась, - услышал Виталлий голос Гряднова. - Да ты озяб вконец. А ну пробегись. Давай вместе, что-то ноги затекли. - И Гряднов легким толчком спихнул попутчика.

Лошадь сразу пошла веселее, а они вдвоем какое-то время стояли на месте, разминая затекшие ноги и спину.

- Как твоего дядюшки фамилия-то? - спросил московский розыскник, срывая высокий стебель ковыля.

- Сухов Евгений Николаевич. Как и у отца.

- Может быть, - задумчиво проговорил Гряднов и тут же добавил: - А может, и нет. Одно скажу, дело здесь пахнет керосином, и сильно пахнет. Если даже мы с тобой напрасно прокатимся, все равно родича твоего будем по всей ярмарке искать. Завтра, послезавтра, пока не найдем.

- А как же Генка? - проронил Виталий. Он испытывал сейчас прилив энергии, желание действовать. Сбросив тяжкий груз тайны, которая так мучила его, парень почувствовал облегчение. Он неосознанно радовался случившемуся, всем существом ощущая волнующую справедливость и силу своего поступка. В нем словно что-то перевернулось, поставив на места все детали, которые до этого стояли наперекосяк.

- Генка твой подождет, - словно издалека услышал он голос шедшего рядом Гряднова. - Но и его вызволим, только время для этого надо...

Скрипит, покачиваясь, телега. Возчик свернул с наезженного тракта на узкую изрытую дождями дорогу, которая, извиваясь по косогору, круто спускалась через ивняк к берегу Волги. Путники чутко прислушивались к каждому звуку, напряженно вглядывались в сумерки. Здесь и начиналась лощина, именуемая Зеленой Щелью. Через минуту спуск кончился, и открылась большая поляна, окаймленная с трех сторон громадными ветлами. Из зеленых прибрежных зарослей выбегала небольшая безымянная речка, сплошь заросшая камышами. Справа почти над самой головой лошади неожиданно откуда-то вынырнула и, прочертив извилистый полукруг, скрылась в кустарнике какая-то птица. Лошадь остановилась. Виталий и Гряднов спрыгнули на землю.

- Жди нас здесь, - сказал розыскник вознице.

Они медленно пересекли поляну, выбрав ориентиром самую высокую ветлу, черневшую громадой развесистых ветвей на противоположной стороне. В том, что здесь совсем недавно были люди, сомневаться не приходилось: кругом валялись осколки бутылок, рваная бумага, выжженная солнцем трава была примята, а на краю большого кострища, повалившись на бок, лежал закопченный чугунный котел. Из-за него-то они и не сразу заметили, что пепелище костра разрыто. В яме, зияющей темным овалом, - пустота.

Еще издали Гущин услышал громкие голоса, доносившиеся из распахнутых настежь окон. Прикурив папиросу, он подошел к дому и прильнул к окну сбоку. Сквозь пышную зелень на подоконнике в свете большой лампы под оранжевым абажуром, низко свисающей с потолка, видно было людей, тесно облепивших круглый стол. Они беспрестанно двигали челюстями, тыкали вилками в тарелки и ловко отправляли содержимое тарелок в рот.

- Разве такой была наша ярмарка каких-нибудь десять - пятнадцать лет назад? - вопрошал лысенький старичок с пегой бородкой. - Гордость России, она украшала Нижний, ставила его в центр торговли Европы и Азии. Сюда съезжалась вся купеческая знать. А сейчас? Тьфу!..

- Напрасно вы с такой нервозностью судите, дорогой Кирилл Мефодьевич, - возражал старику моложавый человек. - Это у вас старческое. Старикам всегда кажется, что все прежнее было хорошим, а нынешнее - плохое. И знаете почему? В прошлом вы - молодой, энергичный, с несокрушимым здоровьем - находились в самой гуще событий. Ведь так? А нынче кто вы? Созерцатель. Вы видите только внешнюю сторону.

- Ах, не говорите! Разве так мы проводили время на ярмарке? Вчера заглянул в ресторан "Аркадия" - дым коромыслом, вся публика пьяная до безобразия. Кошмар!

- Лукавите, Кирилл Мефодьевич! - отвечал ему сосед. - Вспомните свои кутежи...

- Правильно, было, загуливали, в Волгу по сто бутылок из-под шампанского выбрасывали за ночь. Так и делалось это с размахом, с душой, если хотите - по-русски. А потом, это было не главное. Дело сперва делали, весь день в заботах, хлопотах. А уж к вечеру, к ночи... Отдушина ведь, сами понимаете, нужна. А нынче с утра за бутылку и на весь день. Как с пристани или с поезда попадают мужики на ярмарку, так первая забота выпить...

- Ой, правда, пьют нынче!.. - вставила одна из женщин, хлопнув себя по щеке. - Как будто никаких обязанностей нет. Я бы этих пьяниц всех на дно отправила.

- Прошу внимания! - поднял рюмку высокий блондин, сидящий спиной к окну, за которым нетерпеливо попыхивал папиросой Гущин - ему жалко было бросить большой окурок. Он прикидывал, как лучше войти и справиться о саквояже. Если официально, не признаются. Хотя вот этот лысенький - он уже выяснил - и есть бухгалтер, о котором рассказывали грузчики. Значит, саквояж должен быть здесь...

- Прошу внимания! - голос блондина, резковато-жесткий, задребезжал. Я имею сказать тост, навеянный грустными размышлениями по поводу затронутой за этим столом темы. Ярмарки - нет! Это жалкое подобие того, что было, о чем сожалеет уважаемый хозяин дома Кирилл Мефодьевич. После октябрьских событий семнадцатого года она вообще замерла и, как мы тут знаем, не функционировала три сезона. За это время ее разграбили, почти уничтожили. И кто? Мы же, те, кто сейчас уповает на старые времена. Поэтому надо отдать должное новой власти: с каким рвением она восстанавливает былую славу нижегородского торжища! Но попытки эти тщетны. Сейчас наша ярмарка - олицетворение нэпмановской России. Только благодаря тому, что большевики пустили развитие страны в русло новой экономической политики, стало возможным реальное существование нижегородской ярмарки на советской, так сказать, почве.

- Вы прямо как ликбез проводите по политической части, Николай Васильевич! - перебила выступавшего вторая женщина. - Можно подумать, эти мысли родились у вас за прилавком вашего парфюмерного магазина.

- Газеты читаем и к тому же думаем! - ответил тот. - Что касается моей парфюмерии, то она здесь ни при чем. Это больше по вашей линии, для вас стараемся. - И он галантно поцеловал женщине руку.

- Ну, только не для меня. Извините, от ваших мазей отдает коровьим пометом.

Все засмеялись. А громче всех сам Николай Васильевич.

Только сейчас Гущин узнал Зернова - владельца частного парфюмерного магазина. Этот "алхимик", как называл его Гущин, давно привлекал к себе внимание милиции. Ловко используя рекламные возможности, Зернов популяризировал свой товар и успешно сбывал его. Одним он предлагал элексир долгожительства, другим средство от поносов, третьим - от бесплодия. Все эти снадобья, как утверждала реклама, изготавливались на основе древнего афинского рецепта и разводились "греческой придворной водой".

"Вот кем заняться надо, да все руки не доходят", - подумал милиционер, вновь прислушиваясь к разговору за окном.

- Ты человек широкий, - сказал бухгалтер. - Не зря на ремонт своего дома потратил пять тысяч.

- Да, я закончил наконец благоустройство своего гнездышка. И в пятницу прошу ко мне. А думать, что же, в любом деле необходимо. Мы здесь свои люди, и я вам скажу: без этого не проживешь. Кстати, Кирилл Мефодьевич, ты в следующий раз не забудь мне еще пачку этикеток.

- Но, голубчик, неделю назад я тебе достал почти 12 фунтов этой дряни.

- Разошлись. Особенно охотно берут с маркой ТЭЖЭ, Остроумова и Ремлера. Но сейчас я работаю над новой мазью - незаменимое средство для выращивания волос.

- А как, как вы это делаете, Николай Васильевич? - заверещали женщины.

- Все очень просто, - ответил Зернов. - Боюсь, что разочарую вас, но одно могу сказать честно: ни о каком помете и речи быть не может.

- Так вы мази не покупаете готовыми?

- Разумеется, нет. У меня есть собственная лаборатория. Достаточно немного коровьего молока, три капли духов - и готово.

- Ловко!

- Чудеса в решете!

- Итак, дорогой Кирилл Мефодьевич, прошу ко мне в дом, где вы увидите такое, чего и в былые времена не видели. А при условии доставки этикеток, желательно французских, и того больше...

"Вот прохвост, - злился Гущин. - Завтра ты у меня по-другому запоешь". Он бросил окурок под ноги и с силой вдавил его каблуком в мягкую землю.

- Но мы отвлеклись, - продолжал Зернов. - Давайте, как модно сейчас говорить, товарищи, выпьем и закусим за то... Как бы вам сказать? Помните у Пушкина: "и на обломках самовластья напишут наши имена"? Так вот, и на обломках, в условиях неразберихи и хаоса, можно делать хорошие деньги. Пусть пьют. Лишь бы мы с вами не теряли человеческий облик. За него, за наш человеческий облик, и предлагаю я выпить...

Вновь забрякали о тарелки вилки и ложки, усиленно задвигали челюстями сидящие за столом.

- А я сегодня любопытную покупочку на ярмарке сделал, - сообщил бухгалтер, - купил по случаю у одного бродяги. Американский... - И он вытащил из шкафа желтый саквояж.

- А все ругаете ярмарку, Кирилл Мефодьевич! - укоризненно заметила одна из женщин, восхищенно разглядывая покупку.

- С паршивой овцы хоть шерсти клок, - ответил тот. - А вы посмотрите, что за прелесть этот нож! - И он стал доставать из ножа его многочисленные предметы.

- Да! - Зернов широко раскрыл глаза. - Одно слово - заграница. Умеют там делать вещи, ничего не скажешь. Чувствуется марка. А качество, какое качество! Замечательно! Во сколько же вам все это обошлось?

Гущин рывком поднялся на руках и, отстранив цветочный горшок, сел на подоконник. В руке у него был пистолет. Женщины вскрикнули, одна, потеряв сознание, стала медленно сползать со стула. Бухгалтер ошалело таращил глаза.

- Прошу не двигаться! - приказал сотрудник милиции, увидев, как парфюмер попятился к двери. Он спрыгнул на пол и прошел к столу. - Вот мой мандат, там все написано.

Хозяин дома трясущимися руками раскрыл протянутую ему книжицу и начал беззвучно шевелить губами, беспрерывно облизывая их языком.

- Вслух!

- Слушаюсь. "Предъявитель сего, Гущин Степан Борисович, есть действительно сотрудник уголовного розыска Нижегородской уездно-городской советской рабоче-крестьянской милиции, который имеет право ношения всякого рода холодного и огнестрельного оружия, хождения во всякое время дня и ночи, а также право арестовывать подозрительных ему личностей, проверять посты, в случае надобности производить разного рода обыски, что подписью и приложением печати удостоверяется".

- Так что в отношении дамочек прошу прощения. - Гущин подошел к той, которая потеряла сознание, и дотронулся до нее. Она тут же пришла в себя и снова, слегка вскрикнув и закатив глаза, обмякла.

- Помогите ей! - обратился Степан к Зернову. - А вы, - он ткнул револьвером в грудь бухгалтера, у которого на коленях лежал раскрытый саквояж, - соберите все, что здесь было, и передайте мне. Быстро!

До отхода поезда оставалось чуть больше двадцати минут.

Ромашин потянулся на стуле, напрягая мускулистое тело. Ну и дежурство выдалось сегодня! Себекин злой как черт, совсем голову потерял с этим саквояжем. Теперь уж все бесполезно. Только что он так ни с чем и уехал на станцию. Да, не сладко ему придется там, среди начальников, которые будут провожать иностранцев. Он строго приказал Ромашину сразу же, если появятся какие-нибудь сведения о пропаже, сообщить ему через дежурного. Ромашин и рад бы это сделать, да молчит телефон, в комендатуре тихо, как-то необычно тихо. Все, считанные минуты остались, скоро станционный колокол даст сигнал к отправлению.

Он зевнул и стал озабоченно разглядывать правый сапог, подметка которого отскочила еще вчера. Надо бы ее подшить, да разве здесь выкроишь минуту свободную? Придется дома заняться. Вдруг раздался звонок.

- Дежурный по ярмарочной комендатуре старший милиционер Ромашин у телефона.

- Гряднов это.

- Слушаю вас.

- Где Себекин?

- Отбыл на вокзал по случаю торжественных проводов чужой делегации.

- Нашли саквояж?

- Никак нет.

- Жалко.

- А чего их жалеть?

- Ладно. Сплошные проколы. Как вообще обстановка?

- Нормальная.

- Из личного состава кто еще с тобой?

- Трое, рядом на крыльце прохлаждаются.

- Дежурите, значит.

- Ага.

- Надо вот что сделать. - Гряднов говорил не спеша, как бы по ходу разговора обдумывая, что предпринять.

- Слушаю.

- Второго парня, которого сегодня задержал, помнишь?

- Конечно.

- Оставь кого-нибудь за себя и сходите вдвоем, что ли, в театр.

- В театр? А чего там? Я спектакли не люблю.

- Напрасно.

- У меня каждый день спектакли, товарищ Гряднов. Прямо из жизни. Как говорится, с натуральными слезами, без всяких бутафориев.

- Это верно.

- Так в чем дело?

- Понимаешь, до нас кто-то уже разгреб кострище. Может, это второй. Виталий говорит, что цыган только им двоим доверил тайну.

- Может, брешет?

- Надо проверить. Я прошу, сходи в театр, но постарайся это сделать тихо, чтобы не спугнуть.

- Так ведь я в форме.

- Ну и что. Представься официально по пожарной части. Словом, разыщи того парня и... если что-то подозрительное...

- Навряд ли.

- А все-таки чем черт не шутит...

- Есть!

- Я скоро буду. Действуй.

Только Ромашин положил трубку, вновь раздался звонок.

- Дежурный... - как обычно начал было он, но раздраженный голос Себекина перебил его:

- Ладно. Что нового?

- Звонил товарищ Гряднов. У него тоже вроде как неприятности. Подсвечников нету.

- Дались они ему...

- В театр посылает. Так что я схожу туда. Насчет второго паренька разведать.

- Давай. Только накажи тому, кого за себя оставишь, чтобы чуть что сразу звонил мне.

- Обязательно.

- Хотя уже бесполезно. Народищу на вокзале уйма. Прощальные речи произносят. Про саквояж вроде как и забыли. У меня здесь в окно весь перрон просматривается как на ладони. Гости, видно, неплохой народ! Смеются, благодарят. Ну вот, последний звонок, поезд трогается. Постой, постой, что за черт!..

В трубке что-то резко звякнуло, и разговор неожиданно прервался. Ромашин недоуменно пожал плечами, дунул в чашечку микрофона и снова приложил ее к уху - ничего.

...Эдди и Кэт высунулись из окна спального вагона, приветливо улыбаясь. Вагоны качнуло, и поезд медленно пополз, поскрипывая железными суставами.

- Мы навсегда оставим в сердце ваш город! - взволнованно говорил Эдди провожающему, идущему рядом с вагоном. - Не огорчайтесь. Нам, право, неловко, что все так вышло.

- Извините уж. Успеха вам. Смотрите, смотрите!.. - вдруг осекся он.

По перрону во весь опор скакал всадник. Провожающие шарахались в стороны. Это был Гущин. Дежурный по станции попытался было задержать нарушителя порядка, но сотрудник милиции сумел на скаку взять чуть вправо, и дежурный остался в стороне, ловя руками воздух. В это время машинист дал гудок, конь вздыбился и заржал. Публика ахнула. Всадник лихорадочно вертел головой, с трудом сдерживая разгоряченную лошадь. Он искал взглядом вагон, где ехала американская делегация. Как назло в этот момент огромные клубы пара обволокли отходящий состав. Гущин проскочил почти на самый конец перрона и уже в последний момент услышал голос Эдди. На какое-то время Степан замешкался, ему было не с руки кидать свою ношу. Развернув коня, он широко размахнулся, с силой бросил саквояж и попал прямо в руки американцу.

Ярмарочный театр, куда направился Ромашин, стоял рядом с гостиным двором, сразу за ним начинались так называемые "обжорные ряды", где пестрели вывесками небольшие павильончики: "Сибирские пельмени", "Ярославские пышки", "Кавказские шашлыки", "Русский чай", "Тульские пряники". Театр был окружен кустами акации. У центрального входа горели электрические фонари. Сегодня здесь давали "Принцессу цирка" Кальмана.

Ромашин козырнул дремавшей в разбитом кресле билетерше и прошел в фойе. Из-за приоткрытой двери, ведущей в партер, раздавались звуки оркестра. Он заглянул в зал: ярким квадратом светилась сцена с бордовым бархатным занавесом по бокам. Заканчивался первый акт.

За кулисами рядом с Павлом, сидящим у лебедки, с помощью которой открывался и закрывался занавес, нетерпеливо топтался Кустовский. Он то и дело посматривал в зал. Публика явно скучала. Спектакль шел вяло, артистам никак не удавалось войти в контакт со зрителями, большинство из которых отрешенно смотрели на сцену, шуршали конфетными обертками, кашляли и даже перешептывались.

"Принцессу цирка" показывали второй раз. После премьеры местные газеты на другой же день поместили ругательные отзывы. Причем не скупились на обидные эпитеты и сравнения. Кустовский бесился. Ну как можно написать, что текст пьесы "скучная преснятина" и что режиссер при желании мог бы "подать кальмановскую стряпню повкуснее", нужно было "посолить и поперчить сюжет"! Сообщив о скудном оформлении спектакля, критик опять съязвил, заметив как бы вскользь: "Впрочем, и не стоило браться". А про оркестр сказал: "У него работа небольшая: дирижер систематически отлучался либо покурить, либо вздремнуть на полчасика". Кустовский был уязвлен, на репетициях не скрывал злости, кричал на актеров. Спектакль решили прогнать еще несколько раз - доказать, что провал премьеры - досадная случайность. И вот опять неудача. Кустовский это понял с первых же минут. А тут еще утренний визит...

Он сразу узнал своего бывшего статиста, хотя тот заметно возмужал, из юноши превратился в солидного мужчину.

- Ну-ну, рассказывай, Женя, как ты, где служишь, чем занимаешься? Сколько же мы с тобой не виделись? Считай, около семи лет. Вон ты какой стал...

Евгений Николаевич Сухов - это был он - навестил режиссера сразу после репетиции, за полтора часа до начала спектакля. Они сидели в маленьком кабинетике, где из мебели было только огромное зеркало, тумбочка с гримом, два полумягких стула и деревянная вешалка.

- Бедно живете, - сказал Сухов, усаживаясь на стуле и презрительно оглядывая стены с потускневшими порванными обоями.

- Бедно, Женя, бедно. В этом сезоне вообще погорели. Ты помнишь Граховского и Харлина - актеры так себе, но жить на что-то надо. И вот через газету их друзья обратились с просьбой помочь бедствующим. И что ты думаешь? От конторы ярмарки поступило несколько рублей, чистильщик сапог прислал что смог. А купцы - ни копейки. Да мне и самому носить нечего. Разве это костюм? Стыдно на людях показаться...

- Узнаю старого приятеля - сразу плакаться! На, держи, думаю, по первости тебе этого хватит. - Гость, развернув бумажник, отсчитал несколько червонцев и положил их на тумбочку. - Бери, бери, после отдашь. А нет, так и не обижусь. Я ведь жизнь артистов очень хорошо понимаю. У вас так: душа в полет просится, а пустые карманы к земле тянут.

- Так ведь жалованье нам положили нищенское, не разгуляешься.

Евгений Николаевич встал, достал платок и громко высморкался.

- Как говорил мой знакомый Шершов, он заготовителем лесоматериалов работает, неважно, сколько ты получаешь, важно, сколько расходуешь.

В это время в дверь заглянул Павел. Он блеснул глазами, хотел что-то сказать, но, увидев незнакомого, прикусил язык.

- Что у тебя? - спросил Кустовский. - А ну заходи.

- Да нет. Я так... - замялся Павел.

Но в комнату все же зашел, плотно сжимая какой-то сверток. Это были подсвечники, те самые, которые закопал цыган. Как только они расстались с Виталием, Павел отнес тюк с костюмами в театр и сразу же, никому ничего не сказав, бросился на розыски стоянки табора. Ему повезло. До поворота к Зеленой Щели его подвезли мужики, возившие на ярмарку пшеницу. На все остальное понадобилось каких-то двадцать минут. Назад он возвращался не верхней дорогой, по которой ехали Гряднов с Виталием, а нижней. Около трех километров он бежал, подгоняемый нетерпением, хотел скорее получить совет. Но, конечно, не от первого встречного, а от того, кому доверял, кого считал своим другом. Вот почему, соскочив с отчаливающего от пирса небольшого катера, Павел сразу же бросился на поиски Кустовского.

- Познакомься, - произнес Кустовский. - Это Евгений Николаевич, когда-то начинал как и ты. Но не выдержал, ушел и теперь, насколько я понял, не жалеет. Стал солидным человеком. Не то что мы с тобой. Провинциальные, никудышные актеришки...

Павел исподлобья глянул на Сухова, а тот, видя, что его встречают неласково, приветливо улыбнулся и первый протянул руку.

- Выше голову, пацан! - бодро сказал гость. - На-ка закури лучше. Дело у меня к тебе есть... Я, правда, еще не сказал о нем нашему режиссеру. Что ты там под мышкой прячешь? А ну покажи. - И он с силой резко дернул к себе сверток. - Ого! - Гость пристально взглянул Павлу в лицо. Тот молчал, закусив губу. Еще минута - и Павел накинулся бы на Сухова, но тот уже развернул красный цыганский кушак. Увидев подсвечники, он вздрогнул и тут же лихорадочно стал заворачивать их обратно.

- Не может быть, - тихо проговорил Сухов. - Где ты это взял? Только не говори, что нашел. Попался, голубчик...

- Это я... мы...

- Что ты мыкаешь? Знаешь ли ты, что эти золотые побрякушки ворованные? Милиция с ног сбилась, разыскивая их. - Легкий румянец подернул скуластое лицо Сухова. Темные зрачки его холодно блеснули. Кустовский ничего не понимал. Он с немым укором смотрел на своего работника.

- Теперь ему крышка, - отойдя в угол, проговорил Сухов. Расстреляют, как пить дать расстреляют. Ай-я-яй! Такой молодой и такой... Ты понимаешь, Семен Глебович, он у тебя грабитель, обворовал церковь, и стоит мне только заявить... - Евгений Николаевич подошел к зеркалу, машинально поднял коробку с гримом, повертел ее в руках. - Не вижу выхода. Как полноправный член общества я должен немедленно сообщить властям об этом гнусном поступке, свидетелем которого неожиданно стал...

- Что же ты молчишь, Паша? Объясни наконец, - испуганно проговорил Кустовский.

- Объяснять здесь нечего, все ясно, - резко бросил Сухов, положив грим на место. - Эти подсвечники мне хорошо знакомы. Сделаем так. Уж коли ты, братец, запятнал свою честь и совесть, то стереть с них грязные пятна можешь, только исполнив мое поручение. Да-да, у меня к тебе есть дело, я уже говорил об этом. Никаких объяснений я слушать не желаю. Ты, парень, у меня вот здесь. - Он, крепко сжав сверток, высоко поднял его над головой. - Но не дрейфь. Все, что ни происходит, к лучшему. И радуйся, что эти подсвечники попали именно ко мне.

"Откуда он взялся? - лихорадочно думал Павел, искоса глядя на Сухова. - Что это за тип? Надо же так вляпаться! А что если, правда, заявит? Тогда крышка. А ведь заявит. Но что ему надо? Лишь бы до милиции не дошло. А то ведь там не церемонятся, им ничего не докажешь..."

- А дело мое такого свойства. - Евгений Николаевич зашагал по комнате. - Говорю в открытую, потому что ни перед вами, Семен Глебович, ни перед тобой, мой юный друг, скрывать мне нечего. Во-первых, вот это, - он еще раз тряхнул подсвечниками, - а во-вторых... Впрочем, тебе, малец, пока этого не понять. После спектакля ты должен... Словом, как и положено, у артистов настоящая жизнь начинается после спектакля. Так вот, мне нужно... запалить один маленький павильон на краю ярмарки. Просто устроим микрофейерверк. Сделать это будет нетрудно. Но делать надо наверняка. Как? Подумай сам. Там, где москательные товары, гвозди, одним словом...

- А зачем? Зачем это? - заикаясь, спросил Павел. Он смотрел на Сухова как кролик на удава. Как он мог отказаться, если действительно с этими дурацкими подсвечниками влип, словно муха в паутину, в такую переделку, что теперь только молчать и слушать.

- Молчи и слушай, - сказал Кустовский, словно прочитав его мысли, напуганный не меньше Павла.

- Но мне нужно идти спектакль заряжать, - вдруг вспомнил парень.

- Да-да, время торопит. Я думаю, мы его отпустим, Евгений Николаевич, - сказал режиссер.

- Пусть идет. Но помни: в одиннадцать ты должен сделать то, что я сказал. Не вздумай в милицию обращаться. На моей стороне сила, мне ничего не стоит доказать, что ты вор. А сделаешь как надо - в награду получишь золотишко. Не сделаешь... - Сухов отошел к стене и из внутреннего кармана показал ручку револьвера. - Надеюсь, понял? Иди.

Сухов сразу плотно прикрыл за Павлом дверь. За нею слышались голоса вокалистов, музыка. Театр перед спектаклем постепенно оживал, наполнялся звуками. Кто-то громко возмущался, по коридору взад и вперед, гулко топая, сновали рабочие, подтаскивая к кулисам декорации. Часть из них устанавливали, прибивая с помощью косяков к полу на сцене.

Кустовский, бледный от страха, смотрел на Сухова и с тоской думал о том, что же будет дальше. Он никак не ожидал такого поворота событий.

- Женя, что же это? Я в трансе. Ты шутишь, или мне снится сон? бормотал он, глядя в угол, где стоял, опершись рукой о зеркало, незваный визитер.

Тот сделал шаг вперед, широко расставил ноги и метнул на режиссера острый взгляд.

- Нет, дорогой, это не сон, - он чеканил каждое слово, - это явь. Суровая и беспощадная. Человек отличается от животного тем, что наделен способностью мыслить. Ты напуган. Что ж... Каждому свое. Ничто не способно убить во мне желание действовать. Да, да! Сегодня вся эта ярмарочная бутафория, весь этот содом человеческой жадности, тупости - все полетит к черту. Есть единственное средство прекратить эту какофонию, этот гнусный мираж - огонь, всесильный, всесокрушающий. Он сожрет, проглотит эту ярмарку и тем самым свершит жестокий и справедливый суд над заблудшими овцами в человеческом обличье... Я докажу, я отомщу, я уничтожу!..

Сухов задыхался, хрипло выталкивая из себя горячие слова. "Да он безумец!" - подумал хозяин кабинета, а вслух сказал:

- Это безрассудно, Женя! Опомнись! Что ты говоришь?!

- Молчи, трусливая душа! У меня отняли все. Ведь я сын лесозаводчика...

- Твой отец был прекрасный человек, я его хорошо знал, - вставил Кустовский.

- ...Который имел роскошный английский лимузин и который подло сбежал на нем за границу, как только начались беспорядки. Кто же, я тебя спрашиваю, уготовил мне такую судьбу? И после этого я должен смириться, подстраиваться? Ни за что! Наоборот. Мстить, беспощадно мстить - вот моя цель. Я знаю себя. Мне нужны были деньги, и я их добыл. И добуду еще. А заодно спалю ярмарку. Да, черт возьми! - По щекам его вдруг потекли слезы. - Прости, Семен. Ты видишь, я плачу. А почему? Потому что я человек жалкое существо, скотина, одним словом. За это я себя не люблю. За то, что бываю слаб, как и все. Но смириться, жить в хлеву, по-овечьи блеять никогда! - Он снова перешел на крик. Затем решительно встал. - Довольно! Проследи, чтобы мальчишка не смылся. Не сделает то, что я сказал, - оба ответите. Головой. - И стремительно вышел.

Ромашин внимательно следил за происходящим на сцене, беспрестанно вертя головой и вытягивая шею: очень мешала сидящая впереди высокая блондинка. А спектакль его неожиданно увлек. Когда пополз занавес, он опомнился. От досады на самого себя, на то, что так близко к сердцу принимает всю эту выдуманную чепуху, он даже скривил губы и полез в карман галифе за платком, чтобы высморкаться.

Кустовский, появившийся за кулисами, заметил Ромашина и сразу покрылся легкой испариной. "Какой черт принес сюда этого милиционера?" - с испугом подумал режиссер и наткнулся на Павла, который, вцепившись в рукоятку лебедки, отрешенно смотрел в угол.

- А что, это будет очень красиво, если петуха пустить... - сказал он задумчиво.

- Тише ты! - цыкнул на него Кустовский. - Кажется, милиционер сюда идет. Ну, приятель, держись, не иначе как по твою душу.

- Кто? - встрепенулся Павел и тоже стал смотреть сквозь щель в занавесе. В это время Ромашин, пробираясь через узкие ряды, медленно направлялся к выходу.

- А вдруг он пронюхал? Может, цыган рассказал? Только этого никак не может быть. Но все равно бежать надо, Семен Глебович...

- Сиди смирно, поздно уже. И виду не показывай. Вот он, сюда идет... - прошептал Кустовский.

В кулисах с противоположной стороны показался Ромашин. Он быстро прошел на сцену. Павел вдруг суматошно закрутил ручку лебедки. Огромный тяжелый занавес покачнулся и стал быстро расползаться. Зал покинули еще не все зрители. Увидя на сцене милиционера, некоторые зааплодировали. Ромашин застыл как вкопанный, впервые оказавшись в столь нелепой ситуации. У него было такое чувство, словно его голым выставили напоказ. Он криво улыбнулся, легко поклонился и начал пятиться назад.

Кустовский дал парню легкий подзатыльник и, перехватив рукоять лебедки, принялся энергично вращать ее в другую сторону. Занавес, будто огромная усталая птица, широко взмахнул крыльями, и они сомкнулись...

- Так, - Ромашин, красный от негодования, вращал глазами. - Клоуна из меня делаешь? Ну, я тебе покажу! Я тебе такой цирк устрою! Чего зубы скалишь? - набросился он на "шутника". - А ну пойдем поговорим. Вопрос у меня к тебе имеется.

- Нельзя ему. Извините великодушно, но он здесь поставлен неспроста. Сейчас начнется второй акт, - залепетал режиссер, - а в нем свыше семи картин, а это значит, здесь нужен постоянный человек.

- Ну что ж, можно и здесь.

В стороне, готовясь к выходу, ни на кого не обращая внимания, разминалась балерина. Она резко выкидывала ногу вверх и затем тут же наклонялась, почти касаясь головой пола. Балерина заламывала руки, вставала на носки.

- Чего это она? - осторожно спросил розыскник. - Так близко почти раздетую женщину он еще никогда не видел. - Развели, понимаешь. Совсем люди стыд потеряли.

- Мария Егоровна, перестаньте. Вы же видите, здесь посторонние, сказал Кустовский.

Та недовольно вытянула губки и сердито дернула плечом:

- Всегда вы так, Семен Глебович. Вместо того, чтобы подбодрить, посоветовать, показать, накричите перед самым выступлением. Хорошо, я уйду.

- Вот с каким контингентом нам приходится работать, товарищ милиционер, - пожаловался Кустовский. - Артисты - очень тонкий, я бы сказал, сверхчувствительный народ. А жалованье у нас сами знаете какое...

- У нас не больше, - ответил Ромашин, - а нервов мы тратим ого сколько! Потому как народ действительно нынче пошел с запросами да с претензиями. Все ему, значит, покажи, расскажи, может быть, он после этого и поведет себя как положено, по закону, значит... Артисты, одним словом. Везде артисты...

Он почесал в затылке. В это время прозвенел последний звонок, на сцене началась беготня. Кустовский хлопнул в ладоши.

- По местам! Все по местам, начинаем! Как там, готовы? Отлично. Гашу свет в зале. Крути, Павел!

Стало тихо, слышно было только шорох раздвигающегося занавеса да скрип тонких стальных тросов, наматываемых на лебедку. Но вот дирижер взмахнул палочкой, и под потолок полетели звуки оркестра.

Сухов был крайне возбужден. Он только что сообщил персидскому купцу Абдул-беку, остановившемуся в гостинице "Кавказ", о том, что люди подобраны, что сегодня ближе к полуночи разработанный ими план будет осуществлен. Кроме Павла он сумел в тот же вечер завербовать для поджога Константинова и его жену Галину: они встретились ему у дебаркадера. Евгений Николаевич вернул супругов на берег и сразу же раскрыл, что называется, свои карты. Губошлеп то и дело прикладывал смоченный водой платок к уже начинающему затекать сине-бурым цветом глазу, болезненно морщился, а Галина, словно не слушая Сухова, тараторила обиженно-негодующе о своем:

- Моего-то избили! Никому веры нет. Полюбуйтесь на этого красавца. И такого мне приходится кормить, поить, одевать. Дура я, дура. И чего в нем хорошего?

- Он хороший парень, - сказал Евгений Николаевич, успокаивающе положив руку на плечо Губошлепа. - И ты его не обижай. Потому как обидеть его очень просто. Зато, если нужно, он ни перед чем не остановится. Ну, так как мое предложение?

- Ой, Евгений Николаевич! Уехать бы отсюда куда глаза глядят. Ведь посадят его не сегодня-завтра, - в сердцах проговорила буфетчица.

- Тем более. Вот вам и деньги на билет. Здесь хватит с лихвой в любой конец. - Сухов достал приготовленные заранее червонцы и бесцеремонно положил их женщине в сумочку.

В том, что он уговорил Губошлепа на поджог, Сухов не сомневался: за деньги тот мог действительно сделать любую подлость. Они стали уславливаться о времени и месте. Евгений Николаевич предложил поджечь лавку с мучными изделиями, которая прилегала к главному промышленному павильону, но Губошлеп тут же решительно возразил:

- Не пойдет. То место хорошо просматривается, милицейский пикет близко. Лучше уж спалить ювелирную мастерскую Дрягина. Полыхнет, как сноп соломы...

- Ой, мальчики, зачем вам это? - плаксиво-испуганным голосом проговорила Галина. - А если поймают?

- Значит, договорились, - не обращая внимания на ее слова, сказал Сухов. - Завтра утром встретимся здесь же. Будьте здоровы. - И он проворно нырнул в людской поток, устремлявшийся вверх по берегу.

- Сука он! - зло прошипел ему вслед Губошлеп. - А ну покажи, сколько дал? - Он выхватил из рук жены сумочку, отвернулся к реке и, слюнявя пальцы, стал жадно пересчитывать деньги. Галина кокетливо улыбалась проходившим мимо красноармейцам.

- Пойдем, курносая, с нами! - весело сказал один из них.

- Своих дел по горло! - ответила буфетчица, отобрала сумочку у супруга, шутливо стукнула его по спине и потащила в другую сторону. Вслед им раздался озорной мужской гогот.

- На сто грамм сшибает, - сказал один из красноармейцев.

- С малосольным огурчиком, - уточнил кто-то.

В театр Сухов возвратился через служебный вход и сразу же направился в комнату, где полчаса назад оставил Кустовского. Там никого не было. Он прошел к зеркалу и устало опустился на стул. Отрешенным взглядом посмотрел на свое отражение. Плотно сжал бледные полоски губ. Подойдя к двери, повернул ключ и, достав из чемодана парик, стал старательно прилаживать его на голове. Затем приклеил усы.

Широко раскрытыми глазами Сухов всматривался в зеркало. Но видел не себя, а всполохи пламени, жадно пожирающего ярмарочные постройки. Огонь бушевал в его воображении с такой силой, что он даже невольно попятился. Мелкие бисеринки пота покрыли его лицо. Но он по-прежнему продолжал пристально всматриваться в зеркальную гладь, и вот уже на фоне огромного пожарища ему стали мерещиться несгораемые шкафы с раскрытыми тяжелыми дверцами, откуда обильным дождем сыплются золотые монеты и пачки денег...

Отперев дверь, он выбрался в коридор. Спектакль шел полным ходом. Мимо него пробежала группа танцовщиц, они только что покинули сцену и спешили добраться до гримерной, чтобы передохнуть. Сухов проводил их долгим взглядом.

А из-за кулис, возбужденно-испуганный, озираясь по сторонам, семенил к нему Кустовский.

- В чем дело?

- Евгений, ты? Нужно поговорить.

Они вернулись в комнату.

- Беда, Женя. Там, на сцене, милиционер. Он расколол Пашку-подлеца. Тот все ему рассказал, я сам слышал: и про поджог, и про подсвечники. Нужно что-то делать... Немедленно! Сию минуту! Наверное, во время спектакля они ничего не станут предпринимать. Боже, я, кажется, схожу с ума...

- Спокойно, - твердым голосом сказал гость. Он почувствовал на какое-то мгновение, как мелкая дрожь пробежала по всему телу. Что-то больно кольнуло в сердце. Но, собрав в кулак всю свою волю, он постарался успокоиться.

- Где они?

- За кулисами. А может, уже ушли. Теперь всем нам крышка.

- Пошли!

- Ну ты и горазд брехать, - говорил Ромашин Павлу, который держался за ручку лебедки.

На сцене в это время действие подходило к кульминационному моменту. Розыскник увлеченно следил за игрой артистов и, казалось, совершенно не слушал собеседника. В действительности же он лихорадочно обдумывал, как ему поступить. Если этот малый не врет, а было похоже, что так оно и есть, значит, налицо замышляемое крупное преступление, предотвратить которое нужно во что бы то ни стало, иначе... Но как это сделать? Как поймать зачинщика и всех, кого он сумел завербовать? "Спокойно, Ромашин, спокойно", - говорил розыскник сам себе, стараясь ничем не выдать охватившего его волнения. Он поправил ремень, чуть коснувшись рукой кобуры с револьвером. Нужно срочно позвонить в комендатуру, предупредить Себекина, если тот уже вернулся со станции. Может, прекратить представление, разогнать публику? Но один он ничего не сделает. Да, положение... А может, зря он паникует? Может, в самом деле брехня все это? Нет как будто... Надо действовать...

Сильный удар под лопатку пронзительной болью сотряс все тело Ромашина. Он успел схватиться за стальной трос, с трудом удерживая равновесие. Рука тут же поползла к кобуре, но сил, чтобы вытащить оружие, не было...

- Помоги! - свистящим шепотом приказал Сухов Павлу, подхватывая враз обмякшее тело милиционера. Они оттащили его в сторону и кинули на груду пыльных матерчатых декораций, изображающих крону березы. Сухов носовым платком вытер окровавленный финский нож. Павел весь дрожал, потом вдруг стал громко икать.

- Ты что же, сволочь, того же хочешь? - спросил Евгений Николаевич, беря парня за грудь. - Шутить вздумал? Не позволю! Тащи вон ту тряпку, надо прикрыть этого...

Павел сгреб в охапку валявшийся у стены весь порванный, наполовину истлевший от времени задник с нарисованным на нем плесом, огромными кучевыми облаками и бакеном на переднем плане и торопливо стал укрывать им Ромашина.

- Шевелись проворней! - шипел на него Сухов, судорожно шаря по карманам в поисках спичек. Наконец нашел их. Пальцы не слушались - спички ломались одна за другой. Но вот маленький дрожащий огонек осветил лицо Сухова. Он не спеша поднес его к марлевой зеленой тряпке.

Спектакль продолжался, из оркестровой ямы неслась громкая маршевая музыка...

Гущин устало спрыгнул с коня и, перекинув уздечку через гриву, повел его к воде. Яркая лунная дорожка уходила к противоположному берегу Оки, смутно вырисовывающемуся где-то далеко-далеко. Звезды усеяли темное небо. По реке двигался караван барж. Их тянул расцвеченный огнями небольшой кряжистый паровик. Навстречу ему шел двухпалубный пассажирский пароход.

Не сняв сапоги, Гущин брел по песчаной отмели. Конь послушно следовал за ним. Почуяв воду, животное нагнулось и стало жадно пить. Человек положил ладонь на его крутой бок. Роняя большие капли, жеребец оторвался от воды, зашевелил ушами, прислушался. Приглушенно перекликались хрипловато-сиплыми гудками пароходы, громыхал по железному мосту товарняк. Где-то слышалась музыка. Но вот Гущин уловил тревожные звуки колокола. Он насторожился. Так и есть - пожар! Почти мгновенно вскочив в седло, он увидел на западе огромное зарево, оно отражалось в темной глади Оки, высвечивая ее быстрину...

Себекин уже собирался идти домой, как вдруг зазвонил телефон. По голосу он узнал Малышева. Из окна кабинета хорошо просматривалась площадь, где располагался театр. Из-под его крыши тянулись густые клубы дыма.

- Пожар! - послышалось в трубке. - Беда, Григорий Петрович. Срочно вызывайте пожарные части. Своими силами нам не справиться!

И полетели по булыжным мостовым десятки подвод с бочками для воды, ручными насосами, вытяжными лестницами. В них, плотно прижавшись друг к другу, сидели пожарные, тускло поблескивали в свете уличных фонарей надраенные каски. Но мост оказался уже разведен. Маленький буксирный катер, словно нарочно не торопясь, соединял понтоны. Люди с противоположного берега молча смотрели в сторону ярмарки, над постройками которой все ярче разливалось красное зарево...

- Где Ромашин, куда он подевался? - кричал Себекин дежурному, торопливо застегивая снятую было портупею с кобурой: оружие он обычно перед уходом домой запирал в своем сейфе.

- Отправился, товарищ начальник, по просьбе товарища Гряднова в расположение театра, - доложил тот.

- Ну, я ему задам! Он у меня дождется! - сквозь зубы проговорил Себекин. - Что с городом? Вызвал пожарных?

- Так точно! Только по случаю развода моста они временно задерживаются. Зато из Канавина и Сормова уже должны быть на месте.

- Всех наших срочно посылайте к театру. Я тоже бегу туда. Как с оцеплением?

- Все в порядке. Райком партии выделил тридцать рабочих и двадцать милиционеров.

- Позвони в приемный покой. Пусть высылают все кареты "скорой помощи".

- Я уже справлялся. На ходу у них всего две кареты. Больше нет.

- Пусть ищут, берут где угодно! Этого мало!

Виталий и Гряднов на телеге подъехали к краю моста и замерли, глядя на пламя.

- Вот она, наша неразворотливость, - бросил пожилой пожарный, снимая каску. - Горит, вовсю горит, а мы ничего сделать не можем. Давно говорено - нужен на этом месте большой настоящий мост. Эх!.. Да поворачивайтесь вы проворней, - закричал он двум матросам, держащим наготове причальные тросы.

- Успеешь, - мрачно ответил один из них и прыгнул на мост. Привычным движением он закрепил подтянутый понтон, сбрасывая на стыки большие железные щиты. - Гони теперича. Если не поздно.

Подвода, где сидели Виталий и московский розыскник, вырвалась вперед.

Публика в панике разбегалась. Огонь не пробился в зрительный зал первым заскочив на сцену, начальник пожарной команды Егор Егорович сразу же опустил железный занавес, сделанный как раз на случай пожара. Но едкий дым уже обволакивал зрителей, поваливших к дверям.

Егор Егорович выбежал на сцену. Она была пуста. Огонь бушевал наверху, на кулисах. По крутой лестнице он устремился под крышу, с багром в руках добрался до подвесного мостика. Неловким движением задел один из рычагов, и сверху прямо в огонь упал огромный холст.

А внизу лихо орудовали пожарные. Один из них случайно направил струю из брандспойта на кучу тряпок, до которых еще не дошло пламя. Ткань, сбитая напором, отлетела, и все увидели раненого Ромашина. Первым к нему подскочил Себекин, наконец примчавшийся к месту происшествия.

- Григорий Петрович... - неожиданно услышал начальник милиции. Видимо, вода привела Ромашина в чувство.

- Что с тобой, Рома?

- Скорее задержите...

- Кого?

- Павильон госторга... С крыши... Сухов... Дайте пить. Кажется, все... - Ромашин дернулся всем телом, стремясь приподняться, но тут же безжизненно упал на руки Себекина.

Пламя вырвалось с чердаков. Кругом было светло, как днем. Молча, почти автоматически делали свою работу пожарные: лезли по лестницам наверх, качали воду.

Сквозь заградительный занавес пробились Гряднов и Виталий. И тут же заметили убитого.

- Кто его? - спросил инспектор у Себекина.

- Не знаю. Понимаешь, он в самый последний момент, очнувшись, про госторг говорил, какого-то Сухова.

- Вот как? Опять твой дядюшка, Виталик. Значит, все это его рук дело. У павильона госторга нужно немедленно поставить засаду. Он, наверное, там. Пошли.

Но Сухов был рядом, в толпе зевак, сбежавшихся на пожар, натиск которых с трудом сдерживали рабочие. Он считал, что в гриме его не узнают, и сквозь шум старался разобрать, о чем говорят люди, склонившиеся над милиционером, которого к тому времени вынесли из здания театра. Он узнал Виталия. Неожиданно они встретились взглядами. Виталий стал пристально всматриваться в лицо Сухова, но тот успел спрятаться за соседа и поспешил выбраться из толпы. Зло усмехнувшись, Сухов подождал, пока не ушли сотрудники милиции с "племянником". Чуть в стороне, прислонившись к столбу, в окружении артистов стоял Кустовский. Он тихо плакал. Евгений Николаевич пожал ему руку.

- Уйдите, Сухов! - вдруг взорвался режиссер. - Вы не человек. Какая же вы мразь! Прочь отсюда, жалкое ничтожество! Это ты спалил наш театр!

Из темноты выскочил Павел. Не видя Сухова, он подошел к старику.

- Что с вами? Успокойтесь, пойдемте скорее отсюда!

- Паша! Милый! Это конец!

- Да нет же, нет! Бежим на пристань. Мы успеем. Смотрите, что у меня есть. Вот они, подсвечники. Ваш приятель оставил их в театре. - Парень развернул красную тряпку. - С этим мы нигде не пропадем. Вставайте, Семен Глебович! Надо бежать.

Сухов, сделав два шага, очутился возле Павла.

- Женя, не трогай мальчика! - закричал Кустовский и схватил его за руку. - Не убивай, прошу тебя!

- Пошел вон, скотина!

Сухов, выхватив финку, хотел оторвать от себя режиссера, но в этот момент Павел сильно ударил Евгения Николаевича подсвечником по голове. Удар обрушивался за ударом, пока подоспевшие милиционеры, среди которых были и Гущин с Себекиным, не оттащили его.

Константинов, обнимая жену, говорил ей заплетающимся языком:

- Что бы я делал без тебя? Сокровище ты мое драгоценное.

Они сидели за столиком трактира возле окна, из которого была видна ювелирная лавка.

- Оставь меня. Опять напился, смотреть противно. Еле сидишь. Вставай, вроде бы уже пора...

- Успеем, дорогая, сделать то, что нам поручено этим мерзким человеком, а именно - запалить мастерскую...

- Ты чего кричишь?

- Я говорю, - икая, ответил Губошлеп. - А у нас в стране говорить никому не возбраняется. Да-да, смею вас заверить...

- Болтун! Ты посмотри, на кого ты похож. Вставай сейчас же!

- Па-пра-шу... не оскорблять мое достоинство. Иначе... - Он встал со стула, пошатываясь.

- Пошли, пошли отсюда! - потянула его жена. - Уже время. Сделаем дело - и на пароход. Никто нас не поймает.

- На посошок! Нужно выпить на посошок! - Губошлеп потянулся к недопитой бутылке. - Давай, Галя, выпьем и начнем новую жизнь. И факел, который мы зажжем на этой ярмарке, будет символом нашего очищения.

Гряднов с Виталием, обойдя здание госторга и не заметив ничего подозрительного, присели на скамейку, окруженную кустами разросшейся черемухи, и стали наблюдать. Тут они и увидели вышедших из трактира супругов. Виталий, вытянув шею, стал всматриваться в их лица. Он сразу же узнал Губошлепа. Тот, с трудом удерживая равновесие - последняя рюмка сыграла свою роль, - еле передвигал ноги и, если бы не старания жены, давно бы свалился. Наблюдатели незаметно последовали за парочкой.

- Да пойми ты, дурья башка, - чуть не плача, причитала буфетчица, это наш последний шанс.

Губошлеп остановился, покачиваясь.

- О чем ты говоришь? Какой шанс? Ах, да! Где бензин, где флакон с бензином, я тебя спрашиваю?

- Тише, в сумке у меня. Все готово. Мы только чиркнем спичкой и...

- Давай сюда флакон. Ого, да это, оказывается, целая бутылка. Загороди меня. Вот так.

Губошлеп, качаясь, стал выливать горючее на стену ювелирной лавки. Он не сразу почувствовал на своем плече твердую руку Гряднова.

Теплым сентябрьским днем хоронили Ромашина. Виталий вместе с Гущиным нес венок от личного состава комендатуры ярмарочного уголовного розыска. Впереди шли двое парней с венком от рабочих механического завода, где раньше трудился погибший. Вокруг причитали старухи.

Виталий слышал эти причитания, и они отдавались в душе тупой болью. За эти дни он заметно повзрослел, происшедшие события не прошли для него даром.

- Товарищи! - Голос Себекина, открывшего траурный митинг, эхом пронесся над кладбищем. - Сегодня мы провожаем в последний путь рядового бойца Советской власти. Роман Ромашин был скромным, незаметным сотрудником, каких среди нас очень много. Этого человека я любил, хотя не все у нас было гладко. Трудно, товарищи, говорить, потому как слезы сжимают мне горло. Но пусть наши враги не надеются на то, что мы расслабимся хоть на минуту. Ромашин стал жертвой преступной шайки, которую мы выловили. Они хотели спалить нашу ярмарку, опорочить Советскую власть. А мы заявляем им и всем подобным: не выйдет! И не выйдет потому, что в наших рядах есть много таких, как Ромашин, наш дорогой и бесценный друг...

Взвод красноармейцев дал несколько прощальных залпов. Большая стая галок с тревожным криком взметнулась над кладбищенскими вязами, запахло пороховым дымом... Через минуту птицы угомонились и снова стало тихо.

Выйдя за ворота, Гряднов повернулся к Себекину:

- Хорошо сказал. Правильно.

Виталий шагал рядом. Инспектор перевел разговор на другую тему, стал рассказывать о том, что звонил в Москву. Там подтвердили, что под фамилией Сухов скрывался опасный преступник.

- Настоящая его фамилия Ядров, Николай Устинович, - объяснил Гряднов. - В Витебске он участвовал в разгроме военного комиссариата, где захватил ряд документов.

- Мой отец последнее письмо именно оттуда, из Витебска, прислал, вставил Виталий.

- Да. Так что никакой он тебе не родственник. И судить его будут как матерого бандита, на счету которого не только убийство Ромашина, но и множество других преступных дел.

- А Губошлеп какой номер отмочил, - улыбнулся Себекин. - Как только вы его привели, он сразу ко мне: саквояж американский нашли, так что отпускайте, и все тут. Я ему вроде как слово давал.

- Подонок, - ответил москвич и после паузы повернулся к своему молодому спутнику. - А ведь у меня и для тебя есть новость. Нашли мы твоего Генку. Сейчас дело прекращено, его выпустили. Так что он дожидается тебя на ярмарке, на площади.

- Вот спасибо! - обрадовался Виталий. - Побегу я тогда.

- И тебе спасибо, - сказал Гряднов. - Будешь в Москве - заходи.

- Обязательно! Мы с Генкой вас еще навестим. - И он быстро побежал под откос к пристани.