Прощай ХХ век (Память сердца)

Глава 1 Начало

Во мне так много всего, что я хотела бы передать другим — знания, умения, опыт, общий душевный настрой на добро и любовь. Я хочу написать о том, что происходило в моей собственной жизни в прошедшем двадцатом веке, потому что большая часть ее состоялась именно там, и из его глубин выросла современная жизнь, такая, как она есть — порой невыносимо трудная, раздираемая противоречиями, бедная и прекрасная. Может быть это кому-то поможет, хотя бы на одну самую малую долю времени и пространства сдвинет чью-то жизнь в позитивную сторону. Наверное, надо было бы больше написать о своих родителях, дедушках и бабушках, но лучше всего я знаю и помню свою жизнь и поэтому напишу о ней. Однако я очень жалею, что при жизни отца не записала его воспоминания о войне. Притом, что он любил прихвастнуть, он никогда много не рассказывал о своих военных подвигах, хотя прошел две войны — финскую и Великую Отечественную. Несколько раз он был ранен, а во второй войне был заброшен в немецкий тыл, в Белоруссию, и был одним из организаторов партизанского движения. И с мамой я за всю свою жизнь толком так и не поговорила, только урывками. А это, наверное, очень важно, знать свою историю, пусть в ближайших поколениях, но собрать ее по крупицам и передать в будущее. Когда мои родители были молодыми, память о прошлом государство старалось отбить у людей навсегда и ему это почти удалось. Тем ценнее было бы сохранить рассказы родителей, и, может быть, мне еще удастся записать то, что вспомнит моя мама. Здесь же я хочу передать самые сильные и радостные впечатления своей жизни и, может быть, немножко горьких, для контраста. Я хочу, чтобы мой читатель ощутил, что жизнь прекрасна всегда и, что это одновременно дар Божий и испытание.

О чудо, память! Это — осуществленная мечта человека о путешествии во времени. Стоит только попробовать вспомнить хоть что-нибудь из самого далекого прошлого, и воспоминания потянутся одно за другим, и вспомнятся события, впечатления, краски и запахи, которые, казалось бы, пролетели мимо и канули в забвение. Сознание восприняло какие-то мелкие события вскользь, а подсознание определило им совсем другое место в памяти, сочтя их достаточно важными для сохранения и для создания образа того времени, в котором эти события происходили. Вспоминая, отправляешься путешествовать во времени, и возникает иллюзия власти над ним: захочу — останусь там, где мне было хорошо; захочу — забуду все плохое, как будто его не было вовсе. По своей воле могу выстроить все прошлые события в любом порядке, разложить их так, что они засияют, как драгоценные камни и согреют душу того, кто о них прочтет. Перекину между ними мосты и продлю их в будущее, доведя до логического завершения. Получу причинно-следственную вязь своей жизни сейчас и предскажу, что будет и чем сердце успокоится. Вот какое это волшебное свойство, память… Как дорога она, понимаешь, лишь представив на миг, что вдруг все люди лишились памяти. Нет памяти — нет ничего, «распалась связь времен», распался мир!

Я где-то слышала, что человек начинает помнить себя с трех лет. Мое первое воспоминание приобрело форму зрительного образа. Там, где я была, мерцал неяркий темно-красный свет. Через много лет я рассказала об этом маме, и она вспомнила, что в городке Лигниц, в Польше, где я родилась после войны и росла первые полтора-два года, в доме, где мы жили, на окнах висели вишневые шторы из тяжелого шелкового бархата. Их задергивали днем, чтобы свет не мешал мне спать.

Очень мало помню о том, как мы жили под Москвой в поселке Ашукинское. Папа учился в Москве, в военной Академии Генштаба им. Фрунзе для высшего командного состава. После войны он вернулся боевым офицером, и его направили учиться дальше. Мне было три года, а брату Саше два. О жизни в Ашукинском в памяти остался неприятный вкус козьего молока. С едой было плохо, и для укрепления здоровья детей покупалось драгоценное козье молоко.

Архангельск, 1950 год. Мы с мамой стоим в бесконечной очереди за мукой и сахаром, стоим с утра и до вечера не один день. Очередь движется очень медленно. Кругом одни женщины и много детей. Дети бегают и балуются, и братик тоже.

Мы с мамой стоим перед ярко освещенным стеклянным прилавком в большом магазине. На полках ничего нет, кроме круглых баночек с паюсной икрой. Из этих темных от черной икры баночек, сделанных из толстого стекла, с черной изогнутой рыбкой на блестящей железной крышке, составлены высокие горки вдоль всех стен за прилавком. В магазине никого кроме нас нет, да и мы ничего не покупаем.

Мы с мамой идем зимой на рынок. Кругом бело от снега. Рынок расположен под открытым небом — ряды деревянных столов стоят вдоль какого-то серого здания, с крыши которого свисают огромные желтые сосульки. За столами стоят торговки в серых фуфайках с белыми нарукавниками и красными руками. От рядов идет пар. Рядом со столами стоят большие деревянные бочки с солеными огурцами, плавающими в мутном с мелкими льдинками рассоле. От бочек идет одуряющий запах укропа и свежести. Нет ничего вкуснее этих огурцов! Мама мне их всегда покупает.

Зимой в Архангельске холодно и снежно. Нас с Сашей в первый и последний раз ведут в детский сад. Мама собирается работать в школе, а няню не нашли. Мне в детском саду сразу все не понравилось, и я после обеда одела Сашу и увела домой. Мы не знали, где дом, и просто шли и шли по зимнему городу, пока не стемнело. Потом нас как-то нашли. Вообще я была ужасно своевольная девица. Вот, из садика ушла и брата увела. Мама очень хотела, чтобы я училась музыке. У нас в квартире стояло, привезенное из Германии пианино. Меня показали учителю музыки, и он сказал, что у меня есть музыкальный слух и достаточно длинные пальцы, для того чтобы стать музыкантшей. Почему-то, я сразу и наотрез отказалась от музыкальных занятий, инструмент продали. Спустя много лет я горько жалела, что была так упряма. Я всю жизнь любила и люблю музыку и завидую белой завистью тем, кто играет на каком-нибудь музыкальном инструменте. Тяга к музыке была так сильна, что через восемь лет, уже в Вологде, мы с братом записались в хор Дома пионеров. Мы с ним даже как-то солировали в концерте: «Расцвели опять тюльпаны первый раз в году, самый лучший и красивый я сейчас найду…» Нас учила петь замечательная Роза Иевлевна Подольная, наверное, она очень любила детей и свою работу, потому что хор никто не пропускал, и в нем было много мальчиков, не только девочки, как это обычно бывает. Мы с братом были музыкальными детьми. Мы пели, а Саша, без ведома родителей поступивший в музыкальную школу по классу баяна, научился играть еще на гитаре и на трубе. Если учесть, что мы всегда жили с ним в одной комнате, то можно представить, под какую музыку я делала уроки. С тех пор никакие соседи и никакое общежитие мне не были страшны.

Какой-то Новый Год в Архангельске. Мама шьет мне к празднику платье из двух кусочков ткани — юбка, рукава и спинка из темно-бежевой шерсти, а вставка на груди и воротничок из синего в белую крошку бархата. Бархат такой нежный, а крошка на нем мелкая, твердая и чуть-чуть царапает руку. Идет примерка, я стою на стуле, а мама ходит вокруг меня с булавками во рту, поэтому она не говорит со мной, а только делает мне знаки головой и улыбается. Мне платье ужасно нравится, и я верчусь во все стороны, пока не получаю шлепка. Но я все равно счастлива — наступает праздник. Волшебно пахнет мандаринами и пирогами. В квартире протоплены все печи, и елка благоухает в тепле. Она очень красивая, высокая, до потолка — вся в немецких зеркальных шарах. Есть там и самодельные игрушки — клоун, рыбка и Дед Мороз, сделанные бабушкой Евдокией Максимовной из яичной скорлупы и яркой креповой бумаги. На колючих ветках висят обернутые «золотой» и «серебряной» фольгой грецкие орехи, шоколадные конфеты на ниточке — очень красиво. Мы верим, что Дед Мороз положил под елку подарки — два больших кулька из голубой и розовой креповой бумаги. В каждом по одному мандарину, по одному яблоку, несколько карамелек и любимых «Школьных» конфет, два-три печенья и вафля. Все это необычайно вкусно. Я сразу съедаю мандарин, а Саша убегает в другую комнату и съедает все, а потом приходит ко мне и говорит: «Давай делиться». Я делюсь пополам, потом еще раз пополам и так до тех пор, пока он не съест все конфеты и все печенье. Яблоко всегда остается мне. Как много вкусного на «взрослом» столе, мои любимые блюда — ароматный винегрет, серебристая селедка с колечками лука в масле и уксусе и вожделенный холодец из куриных лап (не ножек, а именно лап) с манной крупой, жареные пирожки с яйцом и луком! Гости и родители уходят гулять, а мы с Сашей берем со стола все, что хотим. Саша попробовал из чьей-то рюмки то, что пили взрослые. Потом он смеялся, баловался и уронил елку. Некоторые игрушки разбились, особенно жалко нарядную звездочку, которая сидела на самой верхушке. Саше досталось от отца за все проделки.

Мы живем в деревянном двухэтажном барачном доме из бруса, с четырех сторон обтесанных бревен. Внутри и снаружи дома шершавые стенки, а между брусьями плотно утрамбована пакля, пахнущая льняным маслом и новым бельем. У нас с соседями общий коридор и кухня. Мне шесть лет, и я открыто, безнадежно и со всей силой первого чувства люблю восемнадцатилетнего сына соседки, Игоря. Соседка берет меня на руки и спрашивает: «Хочешь замуж за Игоря?» — «Хочу!», отвечаю я, горько плача. А соседка смеется. Игорь знает, что я его люблю, и посылает меня передавать записки своим девчонкам. Это происходит весной, ветер с севера довольно холодный, и мама заставляет меня надевать, сделанную из искусственного меха красную лохматую шубейку, из которой я давно выросла — тонкие руки торчат из рукавов, а снизу она не закрывает резинки и голые ноги между чулками и штанишками. Моя детская одежда делает унижение еще более острым. Сердце разрывается от горя, но я иду и передаю его записки. За это Игорь сажает меня на раму и катает на велосипеде по деревянному настилу дорог и мостков. Счастливые мгновения!

Архангельск стоит на сухом болоте, земли нет — кругом один торф. Весной и осенью торф превращается в жидкую кашу. Все дороги в городе деревянные, они сделаны из большущих обтесанных бревен. Вдоль дорог тянутся мостки, по ним ходят люди. Мостки — это длинные деревянные короба, похожие на квадратные трубы, сверху на них положены доски. Теперь их уже нет, а тогда… По ровной деревянной дороге хорошо было кататься на велосипеде, и падать на нее было мягче, чем на асфальт. Правда Саша однажды затормозил босой ногой, и бабушка потом делала ему «операцию» — уложив на диван, бритвой разрезала тонкую кожицу на ступнях и вынимала из них длинные и толстые занозы. Здорово было также лазить под мостками из одой секции коробов в другую и так далее, насколько можно было пролезть пятилетнему мальчишке и шестилетней девчонке. Там было темно, страшно, сыро и пахло поганками. Вообще мы много времени проводим у земли и на земле, всегда что-то ищем, копаем — то собираем цветные стеклышки, то фантики от конфет, то закапываем клады из этих же стеклышек и фантиков. Торф для меня не пустое слово, я знаю его на ощупь, он состоит из перепревших корешков болотных трав, у него коричневый цвет и кисловатый, железистый запах и вкус; он мягок под ногами и немного пружинит.

Как-то летом папа везет маму, Сашу и меня из Архангельска в деревню, где он родился и вырос. Мы едем на поезде, потом на машине, потом на телеге, как у Николая Рубцова: «Я уплыву на пароходе, потом поеду на подводе, потом еще на чем-то вроде, потом верхом, потом пешком пройду по волоку с мешком и буду жить в своем народе». Папа родом из Вологодской области. Его деревня называлась Павлово (теперь ее уже нет) и находилась недалеко от села Рослятино.

Вот мы в небольшой избе. Нас много, кроме нашей семьи здесь находятся дедушка Андрей Логинович, бабушка Наталья Павловна и моя тетя Люда, большая девочка. Мы спим на полу на матрасах, бабушка на печке, а дед с тетей Людой на сеновале. С утра до вечера в дверях в комнату стоит толпа деревенских ребятишек, которые молча смотрят на нас, как на чудо — мы городские, здесь таких не видели. Нас с Сашей наперебой носят на руках, рассматривают нашу одежду и сандалии, удивляются нашему выговору и сами говорят на каком-то странном и непонятном наречии. Саша с утра сидит на горшке и картаво ноет: «Зачем давали кгутые яйца?» Он повторяет эту фразу без конца, и она, эта фраза, и Сашина картавость, и его ноющий голос навечно оседают в моей памяти.

После Архангельска здесь необыкновенно зелено, много травы, полевых цветов и высоких деревьев. Под окнами на черной земле растет черемуха. Утром рано бежим по росистой траве мимо речки к лесу, идем за малиной. На скошенном лугу, у самой воды свернулся уж, а нам кажется, (у страха глаза велики!), что это змея и вот-вот нас укусит! Взрослые собирают малину стоя у кустов, а меня посадили на поваленную ветром старую елку. Елка лежит в малиннике под углом, корневая часть выворочена наверх и запуталась корявыми пальцами в кустах, а вершина направлена вниз и лежит, погрузившись в зелень. Я сижу высоко у самых корней, свесив ноги прямо в куст, обсыпанный крупной, сладкой малиной. Все увлечены сбором ягод, и постепенно все смолкает вокруг. В тишине слышится чье-то сопение и чавканье. Вдруг кто-то крикнул: «Медведь!» Все бросились бежать — люди в одну строну, медведь, с треском ломая ветки — в другую. Я даже испугаться не успела, как кто-то подхватил меня на руки и унес домой.

Всюду шепчут: «Умер Сталин!», «Сталин умер…» Этот день я хорошо помню — одна гуляю по улице. Ранняя весна. Идет снег крупными хлопьями и тут же тает. Стоит странная тишина. Людей на улице нет — улица окраинная. На всех домах приспущенные красные флаги с черными траурными лентами. Я хожу, подняв лицо к серому небу, и ловлю ртом снежинки.

Моя мама работает в школе — она учительница первого класса женской школы. О, как я хочу в школу! Школа — земля обетованная, там все самое интересное, там новая жизнь! Наконец первое сентября и знаки новой школьной жизни — форма, коричневое шерстяное платье, белый нарядный фартук, портфель с Букварем, тетрадями и деревянной ручкой с тонким пером. Первый раз в первый класс! Моя школа — женская. Напротив, через дорогу расположена мужская школа. Какая между ними большая разница! Моя школа чистенькая, ухоженная, во дворе разбиты красивые клумбы с цветами. В самой школе опрятно одетые девочки в белых фартуках и с белыми бантами в волосах чинно гуляют по коридору парами или стоят в стороне небольшими группами. Никто не бегает и не шумит. Совсем другое дело наши соседи. Пыльный двор оглашается криками играющих в футбол мальчишек. Что там внутри, я не знаю, хотя очень любопытно было бы туда заглянуть. Мальчики тоже очень интересуются нашей школой и нами, они совершают набеги на нашу территорию и норовят толкнуть или дернуть за косы. Почти у всех девочек косы. У меня толстая коса до пояса, предмет мучений, а не гордости. Постоянно приходится расчесывать и переплетать волосы, а уж про мытье я и не говорю, тогда ведь не было шампуней. Да и мыла-то хорошего не было. Бабушка, Евдокия Максимовна, учила меня мыть голову хозяйственным мылом и полоскать уксусом. Запах уксуса всегда напоминает мне мытье волос в бане.

Во втором классе наши школы объединили, получилась смешанная школа. Она быстро приобрела тот вид, который школы имеют и по сей день — истоптанный, изношенный множеством ног пол, шум и гам на переменах, беготня по коридорам и возня младших детей. Но на уроках царил полный порядок. Учителя были строгими, и нам даже в голову не приходило их не слушаться или подвергать сомнению их знания и авторитет. Меня посадили за первую парту с мальчиком. Мальчика звали Алик Шакиров. Он был маленький, черноволосый и кареглазый. Мы друг другу очень понравились и стали друзьями. Он хорошо рисовал, и у него всегда были пятерки по рисованию. Мне он тоже помогал рисовать. Я очень старалась учиться, мне хотелось получать только отличные отметки. Наша учительница заболела, так нам сказали, и почти полгода уроки в нашем классе вела моя мама. Мне это было очень приятно, я гордилась мамой, но она редко ставила мне пятерки. Я, конечно, переживала из-за этого.

Время от времени с нами жила бабушка Евдокия Максимовна, мамина мама. Ее «выписывали» с Украины из города Николаева, когда не с кем было оставлять детей. В то время я очень всех любила — маму, отца, бабушку, Сашу. Но особенно я любила маму. Папа ее часто обижал, говорил ей грубые и несправедливые слова. Они были молоды, и после страшной войны, голода и холода им хотелось радости и веселья. Летом вместе с друзьями, с детьми они ездили в Черный Яр на берегу Северной Двины и там устраивали гулянья. Отец выпивал и хмельной вел себя так, что маме было стыдно за него, и она пыталась его остановить, уговорить, и, как правило, это кончалось скандалом. Почему-то я часто становилась свидетельницей их разговоров и маминых слез. Пока не родилась Лена, младшая моя сестра, я была самым близким человеком у мамы. Как тяжело было у меня на сердце каждый раз после очередного скандала. Почти на всех детских фотографиях, где отец стоит рядом со мной или держит меня за руку, у меня несчастное лицо. Взрослые не знают, или забывают, какое это горе для ребенка, когда они ссорятся.

У меня появилась маленькая сестра, она лежит на столе на пеленке голенькая, некрасивая и шевелит ручками и ножками. Она открывает и кривит рот, как будто хочет что-то сказать. К ней страшно притрагиваться, такая она маленькая и беззащитная. На темени у нее нет косточки, только мягкая на ощупь кожа с редкими волосиками — это называется «родничок». Мы все ее очень любим и всегда будем любить больше всех, как самую младшую и самую дорогую.

Отца из Архангельска «переводят» в Грязовец, что под Вологдой. Ему присвоено звание полковника, и он назначен командиром полка. Жизнь офицерской семьи — это вечные переезды и вечное строительство новой жизни. Я помню, как мы ехали на поезде из Архангельска в Вологду в мягком вагоне. В купе было очень чисто, на окнах, на столике и на спинках мягких диванов висели и лежали белоснежные, накрахмаленные салфетки с вышитыми буквами «МПС», а на полу лежал ковер. В самом вагоне все, что было сделано из металла, блестело и отражало нас с Сашей. В Вологде отец должен был получить в дивизии назначение в грязовецкий полк, и мы пару недель жили в гостинице Совпартшколы (Советской партийной школы). Гостиница была такой же чистой и теплой, как мягкий вагон. В длинных коридорах лежали красные ковровые дорожки, а на столах дежурных, покрытых зелеными суконными скатертями, по этажам стояли большие настольные лампы с белыми матовыми плафонами. Здесь было тихо и как-то торжественно, бегать не хотелось.

В Грязовце нас сначала поселили за пределами военного городка, на одной из центральных улиц в деревянном двухэтажном доме. Надо сказать, что тогда в Грязовце все дома были деревянными и, хотя он гордо именовался городом, на самом деле это был маленький поселок, станция на железной дороге. От других таких же поселков он отличался только тем, что там стоял военный полк с казармами, плацем, волейбольной площадкой и офицерским городком. Дом, в котором мы сначала жили, был старый, с покосившимся полом, маленькими комнатками и маленькими окошками, пропитанный запахами старой деревянной уборной, которая была в общем коридоре. Отца мы видели редко, он все время был на службе. Мама хотела выйти на работу в местную школу, поэтому мы искали няньку для полугодовалой Лены. С хорошими няньками в Грязовце видимо было трудно. Наконец, няньку нашли. Ее звали Маня. Манино лицо не отложилось в моей памяти. Она была какая-то серая, без возраста, в платочке и уверяла маму, что лучше нее в городе няньки нет. Маню уволили через неделю, когда обнаружились синяки на попке у Лены. Оказалось, что нянька зачем-то щипала малышку. Обижать детей в нашей с…