Прошу к нашему шалашу (сборник)

Я поздоровался и обращаюсь к женщине:

- Евстигней Поликарпович, вероятно, в лесу, на охоте?

- Нет, дома, - отвечает, разглядывая меня.

- Мне бы увидеть его.

- А вот он, за столом.

Подросток вдруг вспыхнул, покраснел. Мочки ушей налились и светятся, словно ягодки переспевшей малины. Отложив ложку, он встал, смутился и, одергивая рубаху-косоворотку, сказал:

- Вот он я, Шомполов.

С Евстигнеем Поликарповичем мы быстро познакомились. Он увел в горницу с горшочными цветами, похожую на сад. Сел рядом со мной и не знал, куда девать большие, широкие руки. Да, это был он. Знаменитый охотник. Только сам он никак не хотел признавать этого.

- Ну, какой я охотник! - протестовал он. - Помаленьку промышляю. Отец занимался этим делом. Ну и я... Отец на фронте погиб. Мать в колхозе, свинарка. Мне надо чем-то заниматься в свободное от уроков время, вот я и добываю птиц, зверей.

- Серьезное это дело, сложное.

- А что тут сложного? Не примеры по арифметике решать. По математике у меня пятерки, а иной раз нарвешься на задачку, с первого взгляда простая, а начнешь решать - не выходит. Вот и пыхтишь, ломаешь голову. А птицы, звери - они ведь доверчивые, их легко обмануть. Я за ними шибко-то не бегаю, не ищу их. Они сами ко мне в руки лезут. Смекать только надо, как их лучше взять.

- Вот-вот, в этом и дело!.. Покажи-ка мне свое ружье. Хорошее, наверное?

- У меня его нету... Отцовское ружье мать продала еще в войну.

- Как нет?

- Ну, не купил. На что оно мне? Таскаться с ним. Наши первобытные предки не имели ружей, да с голоду не помирали. Жили, питались.

- Но ведь теперь не каменный век, милый! Как тебя попросту звать-то?

- Стежка.

- Ну вот, Стежка. К старому-то у нас позарастали стежки-дорожки. Как же без ружья-то?

- Обхожусь вот. Я ведь несовершеннолетний. Может, и куплю потом.

- Интересно! Ну, расскажи, как же ты охотишься без ружья?

- Как вам рассказывать-то? Пойдемте со мной - сами увидите. Мне как раз сейчас надо осмотреть свое охотничье хозяйство.

Я с удовольствием согласился. И мы со Стежкой вышли из дома. Во дворе я его спросил:

- Охотничьи собаки у тебя есть?

- Какие собаки? На собак надеются те, у кого своей смекалки не хватает. Собака ему найдет, укажет, где зверь, где птица. Я и без собаки знаю, кто где живет в лесу. Здешние места я изучил как свои пять пальцев.

ТЕТЕРЕВА В КОРЗИНКЕ

Шли по селу. Оно кругом в лесу, в горах. Самое типичное село горнозаводского Урала. Стежка шагал впереди, в черном дубленом полушубке, в шапке-ушанке, в подшитых валенках. Брюки выпущены на голенища. Сам высокий, но по-детски худенький.

Возле каменной трансформаторной будки, откуда, словно паутины, во все стороны расходятся провода, Стежка обернулся и сказал:

- Пойдемте в этот проулок, тут до овина ближе.

Вышли в открытое заснеженное поле, а за ним - седой кудрявый березник. А этот березник, гляжу, почти весь усыпан черными точками, похожими на грачиные гнезда.

- Там что, косачи, на березах-то? - спрашиваю парня.

- Они, поляши. Тут их сотни. В стаи собираются на зимовье-то. Все равно что домашние. Я уже их ладно поубавил. Смотрите, сидят, нахохлились. Видят нас, а лететь не собираются.

"И верно, какие смирные!" - подумал я, еле поспевая за длинноногим Стежкой. По узкой тропинке, переметенной поземкой и чуть взгорбленной, парень шагал твердо, уверенно. А я чуть ступлю неправильно, в сторону от снежного гребня, так нога сразу увязнет почти до колена. Но иду, балансирую, как на жердочке, и потею, хотя морозец изрядный. Мирюсь со всем. Надо же посмотреть, как охотится Евстигней Поликарпович, первейший промысловик в здешней округе.

За березовой кулисой снова было поле, круглое, как чаша. А в этой чаше - длинные ометы соломы, большой крытый ток, а чуть в сторонке помещение зерносушилки.

- Вот и пришли, - повернувшись ко мне, сказал раскрасневшийся парень. - Тут я и ловлю поляшей.

- Косачи, так их у нас называют, - заметил я.

- А правильно-то - тетерева, - поправил меня Стёжка. - Всяк по-своему богу молится.

- Ты что же, в бога веруешь?

- Ну, какой там бог! Это отцова поговорка. Бог всему - человек, я так думаю. Для бога теперь местечка нигде не осталось - ни на земле, ни на небе.

- А в сердце?

- Если у кого сердце как кисель, там могут и бактерии завестись.

Парень подошел к первому омету. Возле него в ряд стояли глубокие ивовые корзины, похожие на кадки, с крышками, сплетенными из лозы. Все эти корзины образовали как бы залавок, затрушенный пшеничной соломой с необмолоченными колосьями. Возле крайних корзин на шестах, точно метелки, маячили тугие тяжелые снопы.

Окинув взглядом "залавок", Стежка взял меня за руку и повел. На третьей от левого края корзине соломы не было, крышка оказалась голой.

- Здесь сидит поляш, - сказал он и чуть приоткрыл вращающуюся на оси крышку. - Смотрите!

Я заглянул в корзину: черный, с красными бровями косач притаился, прижался ко дну западни и косит на меня взглядом. Стежка выхватил птицу оттуда и живую, трепещущую подает мне.

- Возьмите себе, чучело сделаете. Посмотрите, какой у нее хвост, чисто лира!

От Стежкиного подарка я отказался и спросил:

- Как же косач оказался в корзине?

- А очень просто, - засовывая живую птицу в охотничью сетку, проговорил парень. - Утром и вечером тетерева слетаются сюда на кормежку. А на корзинах для нее приманка. Крышки-то видите, на оси, как повертушки, Поляш, поляшка ли, как сядет с налету на крышку, она перевернется на другую сторону и прикроет тут же провалившуюся в ловушку птицу.

- Хитро! заметил я.

- Никакой хитрости, - сказал Стежка. - Закон механики.

Из других корзин тут же, при мне, парень вытащил еще двух косачей и одну тетерку, серую, чуть срыжа.

КТО В ЗАПАДНЕ?

От колхозного тока Стежка повел меня в кондовый сосновый бор, опушенный рыжими сосеночками, запорошенными снегом. В соснячке перед бором я увидел заячьи следы. "Ну, - думаю, - сейчас мой охотник станет добывать из петель беляков. Это я знаю. Сам когда-то в детстве увлекался такой охотой. Насобираешь проволоки, обожжешь ее, а петли ставишь - натрешь их пихтовыми ветками. Было дело, было! Чего греха таить".

- У тебя, Стежка, тут, наверно, петли наставлены? - спрашиваю парня.

Тот чуть повернул голову в мою сторону и как-то брезгливо молвил:

- Такими делами не занимаюсь.

- Почему?

- Гм! Пустяк. Не стоит марать охотничью честь. Да и вообще ловить зайцев петлями запрещено. На это каждый способен. Глупее зайца есть ли кто из зверей? Все время по одним и тем же своим тропам бегает. Ну и лезет сам в петлю, будто жить надоело.

- Так ты куда же меня повел?

- Пойдемте - увидите. А не хотите - можете вернуться. Не больно далеко от дома ушли.

"Ершистый, оказывается, Евстигней Поликарпович!"

Бор неожиданно кончился, за ним началось болото. И не иначе клюквенное. Это видно по карликовым искривленным березкам, по тощим сосенкам, по высоким изгнившим пням, обросшим мхом до самых верхушек. То справа, то слева от тропы стали попадаться небольшие накаты из жердей, похожие на открытые пасти какого-то огромного животного. А в пасти вверху, к нёбу, подвешены гроздья рябиновых ягод.

"Ба! Так это приманка! - начинаю соображать. - Такие "пасти" только из бревен, Устраиваются на Крайнем Севере, в них ловят песцов, соболей. Только там на приманку приспосабливают не ягоды, а мясо или рыбу. На кого же тогда настроил эти "пасти" Стежка? Интересно!"

А он идет по тропе и весело поглядывает из стороны в сторону. Но вот он вдруг резко свернул вправо и пошел, по колено утопая в рыхлом снегу, к захлопнутой "пасти".

- Ну, кто попал? - спрашивает меня.

Я пожал плечами.

- Народы Севера такими приспособлениями ловят пушных зверей, - говорю.

- Ну-у? - удивился парень. - Неужели где-то есть такие ловушки? Вот не знал. Выходит, давно открытую Америку открыл. А я-то думал, старался, ломал голову. Увидел настороженную мышеловку, у меня и возникла идея...

Недовольный, разочарованный, Стежка приподнял жердяную пластину и достал из-под нее прихлопнутого, уже окоченевшего глухаря. Не разглядывая, не показывая мне, сунул в сетку на живых, притихших тетеревов и повернул к дому.

- А настроить пасть надо? - сказал я.

Он только махнул рукой: дескать, не надо.

ОБМАНУТАЯ ЛИСА

На следующий день (это было воскресенье) Стежка поднял меня с полатей задолго до рассвета, накормил жарким из дичатины и повел в лес. Было еще темно, но почти во всех окнах колхозников светились глазастые огни, освещали сугробы перед домами и кое-где черные голые деревца в палисадниках. Стоял крепкий мороз, снег похрустывал под ногами, будто битое стекло. За селом сразу стало как-то неуютно, зябко. Звезды, низко нависшие над лесом, казалось, обледенели. Дунет ветер, стукнет одну о другую, и рассыплются мелкой морозной пылью.

Видя, как я иду скрючившись, Стежка сказал:

- И охота вам ходить за мной? Сидели бы дома, в тепле.

- А тебе почему дома не сидится?

- У меня другое дело.

Миновав глухой темный ельник, мы вышли на широкие лесные степи. Уже рассветало, и только кое-где в березниках, в осинниках не совсем еще развеялась ночная синь. Остановившись у кромки леса и оглядывая огромную снежную поляну, Стежка спросил:

- Видите?

- Что?

- А вон лис-то сколько бегает. Мышкуют. Тут они собираются со всей округи. Здесь у нас озимые хлеба.

И парень начал считать: дескать, у березового колка - одна, у скирды другая, у одинокой сосны - третья, за бугор сбежала четвертая. Насчитал штук восемь. И правда, если вглядишься, то тут, то там движутся или что-то делают черные точки.

- Разве у вас здесь лисицы черные?

- Рыжие все как на подбор, - отвечает. - Это только издали, от снега, кажутся черными.

И опять идет по узенькой тропинке. Теперь уже не по прямой, а зигзагами, от ориентира к ориентиру, от дороги - к надломленной бурей березе, от березы - к высокому обгорелому пню, а от него - в овраг, заросший мелким кустарником, а потом - вдоль оврага. Стежка шагает впереди, голову вскинул и свысока глядит по сторонам. Вдруг он сорвался с тропы и снежной целиной, высоко поднимая ноги, направился к густому ольховому кусту.

- Ага, есть! - В голосе его прозвучала торжествующая нотка.

От бугра к полузаметенному снегом кусту тянулась глубокая борозда.

- Видите, попалась! Капкан за собой тащила вместе с чурбаком. Но далеко не уйдет. Где-то тут, в кусте, она.

Я последовал за ним. В кусте лисица действительно застряла с тяжелым капканом.

- А что на приманку было у капкана? - поинтересовался я, когда парень засунул в сетку лисью шкуру. - Мясо? Дичатина?

- Мясо, дичатину мы и сами с удовольствием едим, а излишки в кооперацию сдаем.

- Ну, а как же? Приманка-то должна быть?

Он повел меня вверх по борозде. На самом бугре, на юру, под охапкой чуть разрытой соломы, где кончалась борозда, я услышал тревожный мышиный писк. И удивился: откуда тут взялась и почему пищит мышь? Кто ее тревожит? И соображаю: ага, как-то Стежка обмолвился о мышеловке. Наверно, дома ловит мышей, привязывает за ножку и садит возле капкана на приманку рыжух. И опять же думаю: мышь-то должна давно успокоиться, притихнуть, раз никто ее не беспокоит.

Пока терялся в этих догадках, парень разгреб солому, достал из-под нее небольшой деревянный ящик. А в ящике слышу частое "пик-пик", "пик-пик".

- Мышь там? - спрашиваю.

Стежка расплылся в улыбке, раскрыл ящик и показал, что в нем. А там что вы думаете? - там лежат у стенок с обеих сторон тоненькие резиновые мешочки, а в них вставлены капсюли от кукол, может, от игрушечных кошечек или собачек. Знаете, такие резиновые: их давнешь, а они - пик-пик. А посредине мешочков - какой-то пружинный механизм, вроде часов с маятником. Маятник-то ходит туда-сюда, то по одному мешочку ударит, то по другому, а мешочки издают звуки: пик-пик.

- Вот здорово придумано! - вырвалось у меня.

А Стежка, довольный собой, сказал:

- Механика! Двухнедельный завод.

В этот обход на широких лесных степях он достал из капканов трех лисиц. Из трех огненных шкурок предложил мне в подарок любую, каждую расхваливал и очень обиделся, когда я не принял подарка. Мол, вместе ходили по степи, мерзли и вдруг такое огорчение.

ФЕДОТ, ДА НЕ ТОТ

Окрыленный успехом на озимых полях, Стежка повел меня куда-то в гору, в реденькие ельники. Сказал: "Пойдем на лабаз". При слове "лабаз" я представил себе охоту на медведя. Задерет косолапый в лесу корову или лошадь, сразу не съест, а потом приходит доедать, как в свою кладовку или столовую. Его тут и подкарауливают охотники. Устроят на дереве небольшие полати, по-местному - лабаз, сидят на них с ружьями и ждут, когда Михаил Иванович Топтыгин пожалует на ужин или на завтрак. Он обычно долго ждать не заставляет.

- Это что ж, ты меня на медведя повел? - спрашиваю Стежку.

- Нет, - говорит, - медведя-то я там случайно взял, в прошлом году.

- А взял все-таки?

- Взял.

- Как же это получилось?

- Видите ли, неподалеку от скотного двора (во дворе-то в том, в лесу, живет колхозный молодняк: телки, бычки, жеребята) я вырыл яму. Метра два, пожалуй, глубины будет. В эту яму ловил волков. Случается, падет от болезни какая-нибудь животина. Я возьму ее и увезу к ловушке. Над ямой положены две жерди. На эти жерди я приспособлю падаль. А самую ловушку замаскирую, прикрою ветками, травой, сеном ли. Зверь-то как учует падаль, пойдет к ней, ну и сорвется в тартарары. Приходишь, а он там, глядит на тебя злобно да зубами ляскает. Яма-то у меня на бойком месте. Вроде как бы в воротах. По обе стороны крутые горы, скалы. По эту сторону гор угодья нашего колхоза, а по ту - совхозные. Волки-то и кочуют через эти ворота из совхоза в колхоз и обратно опять. Недаром говорят - волка ноги кормят. Ну уж если учуют добычу на моей яме, сразу кидаются на нее, в драку даже. Однажды сразу пять штук в ловушку залетело.

- Здорово!.. А ты, Стежка, не врешь? Как будто враньем попахивает.

- Ну вот еще! Честное комсомольское.

- А как же медведя-то поймал? Тоже на падаль?

- Ну да.

- А он вроде не охотник до мертвечины.

- Так ведь когда как. Дело-то было перед весной, по глубокому снегу. Непутевый попал, а шатун, В горах-то от леспромхоза бревна рубили. Ну, видимо, и подняли лесорубы косолапого из берлоги преждевременно. Он и пошел бродить по лесу как угорелый. Проснулся, так чем-то питаться надо. Тут уже разбираться не приходится, лишь бы что на зуб попало съедобное.

- И набрел на твою приманку?

- Набрел. И тоже не сразу на еду кинулся. Походил он вокруг этой ямы! Вы видали спиральку на круглой электроплитке, какими она витками там располагается?

- Видал, понятно.

- Так вот он, медведь-то, такой спиралью ходил возле моей приманки круг за кругом и все сжимал этот круг, пока не свалился в яму.

- А вот теперь кто, по-твоему, сидит в яме? - спросил я Стежку, следуя за ним по пятам.

- Теперь? Могу ручаться, если не один волк попался, так два, а то и три.

- Ты так думаешь?

- Уверен даже.

- Откуда у тебя такая уверенность?

Позавчера мне сказывали колхозники, приходили в село из лесной заимки: мол, Евстигней Поликарпович, видели возле твоей ловушки волков. Не иначе, станут твои. А раз были возле ямы, то будут и в яме. Голод - не тетка, куда угодно загонит. Вот посмотрите. Могу биться об заклад. Яма пустой не будет.

- А почему, Стежка, тебя тут все величают по имени-отчеству?

- Кто их знает. Дали такое прозвище, оно и пристало. У нас тут без прозвища никто, пожалуй, не живет. По документам, к примеру, Петров, по кличке - Козодой.

Снег в лесу был рыхлый, рассыпчатый, все равно что сахарный песок. И тропа была не бугристой, а канавкой. Шагал Стежка весело, бодро. Если замечал чьи-либо следы, небрежно говорил, должно быть, имея в виду мою любознательность: "Косыга, векша, глухарь крестики наставил..."

Где-то за ельником послышался рев телят. По носу резнул какой-то тонкий и острый запах. Стежка тут же предупредил мои вопросы:

- Тут рядом заимка. Силос нетелям развозят.

К животноводам парень не пошел, а повернул влево, вниз, к ложку или речке, где высокой, взлохмаченной грядой рос ольховник, а возле него - не молодые и не старые березки.

Вскоре мы очутились на небольшой поляне - и будто попали на сорочий базар. Десятки белобок, расположившихся на кустарнике и на одиноких березках, подняли невообразимый гвалт, перелетали с места на место, словно затеяли какую-то игру. Только одна слетит с сучка, на ее месте уже сидит другая. И так везде. И стрекочут, стрекочут, дли пущей важности покачивая длинными хвостами. А тут же, на снегу, молча разгуливают самодовольные вороны.

- Неспроста сороки раскричались! - повернувшись ко мне, сказал Стежка. Потом перевел взгляд на рыжий бугорок, накрытый сеном и огороженный в две жерди.

- Значит, есть кто-то в яме? - спросил я.

- Обязательно!

- Ну-ну, смотри.

Площадка возле ямы вся была утоптана. Полей ее водой - и будет гладкий каток. В одном месте над ямой явно обозначилась дыра. Стежка припал на колени и заглянул в темное отверстие, а потом встал и разочарованно сказал:

- Заяц сидит.

- И то зверь, - утешил я его.

Парень сходил в кусты, принес оттуда легонькую лестницу и спустился в ловушку. А когда выволок из ямы косого за уши, живого, с вытаращенными глазами, подержал его на вытянутой руке и спросил:

- Вам надо?

- Нет.

Тогда Стежка швырнул беляка в снег, в сугроб. Затопал на него и забил в ладоши:

- Удирай да больше не попадайся!

ЛЕДЯНОЙ ПТИЧНИК

День клонился к вечеру. Стежка вел меня ельником вдоль горы, ближе к дому. Зимнее солнце все время было за гребнем высоких скал, за Уральским хребтом, а выше хребта так и не смогло подняться. Идем по снежной тропе и молчим. Парню, видимо, не по себе: волками хвалился да и провалился. Я тоже ему не досаждаю разговорами. Да и находились уже, устали.

Но вот, смотрю, парень оживился, повеселел. Все чаще стали попадаться покосные поляны, елани, как их тут называют, а возле - рябинники. Ягод столько, что снег под кустами кажется красноватым. С кустов то тут, то там стали взлетать рябчики. Вспорхнет, перелетит в чащобу, а оттуда потом голос подает своим собратьям, которые тоже где-то тут, поблизости. Все чаще и чаще в глубоком снегу стали попадаться лунки.

- Рябчики в этих ямках ночевали, - сказал Стежка. - В снегу-то им тепло. Спорхнет с дерева, пробьет снежную корочку и зароется. Спит. А ночью на охоту за рябками приходит куница. Горностаи тоже охотятся. Только в этом месте горностаев нет, они ближе к полям держатся, там мышами пробавляются. А вот куница здесь живет. И не одна. Я тут каждый год по нескольку штук беру.

Завидев на снегу возле куста серенькие перышки, парень заметил:

- Вот видите, обедала. Выволокла птицу из лунки и сожрала.

И пошел к опушке ельника. А возле опушки будто кто-то подушку растрепал. Ни головки, ни костей, только лапки остались с коготками, покрытые словно чешуей.

Когда вышли на следующую поляну, окруженную стеной черного, с проседью, ельника, Стежка сказал:

- Здесь у меня птичник.

Я оглянулся вокруг. Прислушался. И хоть бы где-нибудь показалась или подала голос птичка. Даже не слышно было стука дятла, этой пестренькой краснокрылой вездесущей пичуги. Кругом стояла, казалось, мертвая, глухая тишина.

- Что за птичник? - спрашиваю парня.

Он подвел меня к снежному бугорку и говорит:

- Поглядите-ка, бугорок-то с дыркой.

И в самом деле. На макушке снежного сугроба - небольшое отверстие. Заглянул я в это отверстие и поразился. В бугорок-то врыта кадка, а в кадке - куропатка серая. У нее тут и зерно, и снежок вместо воды, и даже насест устроен. Ну клетка и клетка.

Смотрю на Стежку с недоумением.

А он ухмыляется.

- Опять механика? - спрашиваю.

- Как видите. Выйдет куница на охоту, начнет принюхиваться, где чем пахнет, а от живой горячей куропатки приятный, острый запах. Подойдет зверек к ледяной клетке, соблазнится и нырнет в нее, а выйти уже не выйдет. Соображаете?

- Ну и Евстигней Поликарпович! - невольно воскликнул я.

И подумал: да, не зря народ величает парня. Нет, это не прозвище ему, не кличка, а дань уважения. Человек завоевывает авторитет делами.

- И как ты делаешь ледяные кадки? - интересуюсь.

- А очень просто, - говорит. - У меня есть железная бочка из-под горючего. В колхозе мне дали. Я у этой бочки вырезал одно днище. Начнутся морозы, налью в эту тару воды. Вода начнет замерзать сверху, с боков, снизу. А в середине она долго не стынет. Сделаю сверху отверстие, воду вылью, бочку потом подогрею на костре - и пожалуйста, ледяная кадка готова, вывалится из железной. Таких ледяных клеток можно так-то строить сколько угодно.

- У тебя здесь сколько их?

- Десять. Сейчас пойдем все посмотрим.

- А куропаток где берешь?

- Достать их пустяк. У нас они табунами живут на хлебных токах. Насторожишь сеть, которой рыбу ловят, а от нее шнурок протянешь к омету. Под сеть-то зерна насыплешь, а сам засядешь в соломе и ждешь, когда куропатки прилетят на кормежку. Как только зайдут под сеть, ты дернешь шнурок, вытащишь подпорки, сетью-то и накроет птицу. Сразу несколько штук.

- А не жалко тебе птиц губить?

- А разве я гублю? Я ведь потом всех куропаток на волю выпускаю, как закончится сезон охоты. Ну, а которую куропатку куница съест, так что дороже для государства: куропатка или куница? У куропатки перо да мясо, а у куницы пушная шкурка. Куропатку-то съешь - и нет ее, а из шкурки куницы шапка получится или воротник, станет человек носить да радоваться. А сделать для человека радость - это ведь, я считаю, счастье.

Обошли мы со Стежкой все ледяные клетки. И в одной из них вместо куропатки обнаружили лобастого коричневого зверька, будто с искорками в шерсти. Как он заметался в ловушке! Поднял такой вихрь, что куропаткино перо, как из трубы, повалило из-под снега.

Возвращался я тогда к себе в редакцию и думал: как-то посмотрят там на мой творческий отчет о командировке? От меня ждут материал о маститом чудо-богатыре охотнике, а я напишу им о подростке-школьнике. Одно утешало меня и радовало: что героя моего очерка зовут и величают по-взрослому. А ведь он, по-моему, заслуживает этого.

ЗАКАЛКА МУЖЕСТВА

Вот уже третье лето я ловлю кротов. Другие ребята из старших классов работают в каникулы на полях, на фермах, помогают взрослым пропалывать посевы, заготовлять сено, силос, выращивают уток, кур, ухаживают за телятами, А мне все это не по душе. Меня тянет в лес, в горы, в покосные избушки.

Отец мой, Терентий Моховиков, был заядлым охотником. Он частенько брал меня с собой на промысел. Водил по лесным дорожкам, по просекам, по глухим еланям, приучал к своему делу. Иду я за ним, а сам будто весь на пружинах: тут птица вспорхнет, тут зверюшка шмыгнет в высоком травостое. А над лесом висит знойное марево, пряно пахнет травами, цветами, хвоей. С цветка на цветок перелетают туго перетянутые в талии пчелы; как тяжелые бомбовозы, гудят мохнатые шмели-медуницы. Потом отец умер. Будучи уже при смерти, он мне завещал: "Володя, не бросай отцовское ремесло. Люби свой уральский край. Где еще найдешь ты такие красоты, как здесь? Где увидишь огненные зори, закаты и восходы солнца? Тут же все родное, близкое!"

Ничего я не сказал отцу, только крепко поцеловал в холодеющие губы.

Первое лето я кротоловничал возле самого дома: у речки Бирюзы, которая течет за скотными дворами; у опушки леса, сбежавшего к поселку с Барсучьей горы; у силосных ям, вырытых среди одиноких старых берез. Увижу бугорки свежей рыхлой земли, отыщу ходы кротов и ставлю тугие маленькие капканы. А на другой и в последующие дни обхожу свои угодья, проверяю ловушки и добываю из них темно-бурых, серебристых зверьков. Но что это за добыча!

Отец, бывало, вернувшись с обхода, распялит на досках, прибьет на гвоздики сотни шкурок. А я, его сын, если выставлю на просушку десяток шкурок - еще хорошо! А то, случается, одну, две. Стыдно перед матерью, стыдно перед друзьями-товарищами, которые заглядывают во двор, чтобы навестить меня. Они на полях, на фермах зарабатывают полноценные трудодни, а я, кротолов, чем похвастаюсь?

Нехорошо, скверно.

Нехорошо еще потому, что на правлении колхоза я заявил: дескать, не хочу, как прочие охотники-звероловы, быть единоличником. Поля и леса во всей округе артельные. И все, что тут есть, тоже должно быть артельным. Всю пушнину, какую добуду, стану сдавать в колхоз, а он пускай начисляет мне трудодни. Меня за это похвалили, похлопали по плечу. Выходит, в артели появится еще одна доходная статья.

Похвалить-то похвалили, только на первых порах я никак не оправдывал этой похвалы. Одна-две кротовые шкурки - разве это добыча? Это пустая трата времени. Какая от этого польза колхозу? Да и мне самому? Все это меня мучило, терзало.

А все дело в трусости. Поблизости кротов мало, тут они давно выловлены. Надо идти на промысел в дальние леса, в горы. С отцом ходить туда не страшно было, идти же одному - жутко. Ведь придется жить там днями, ночевать в лесу, в глуши, в соседстве с медведями и рысями. Только подумать - мороз по коже!

Долго я агитировал в товарищи кое-кого из ребят одноклассников. Расписывал перед ними прелести охоты, красоты лесных угодий, ночевки у больших ярких костров. А сколько, мол, там бывает ягод! По речкам растет смородина, возле каменных россыпей - малина. А от брусники в бору и на скалах, обросших белых мхом, - красно, ступить негде. Да и голубики тоже полно по кромкам болот. Ешь сколько угодно!

И все же ни красоты природы, ни костры, ни ягоды не задевали за живое моих сверстников. Они уже свыклись с работой в артели, с песнями, с колхозным клубом, с избой-читальней. Правда, все они еще подростки. И в клуб-то их пускают не больно охотно, а во время репетиций драмкружка просто-напросто выпроваживают за дверь. Ходят они ватагой по улице, иногда с балалайкой, тут же возле них и девчонки хороводятся. А то соберутся где-либо на сарае и рассказывают сказки до первой белой зари.

А моя душа - в лесу. Тоскует по еле приметным охотничьим тропинкам, по высоким травам, по еланям, сплошь заросшим ромашкой, а то клевером или иван-чаем. Вот если б не было ночи, был бы непрерывный летний день, как на Крайнем Севере, я бы ни за что не усидел дома, в поселке. А тут вот сижу, терзаюсь и ненавижу себя за трусость.

Терзался так, терзался, а потом решил: дай возьму себя в руки. В конце концов я мужчина. Надо воспитывать в себе силу воли, мужество. Нельзя же прятаться за спиной у людей, внушать себе страхи. Это низко, недостойно человека. В народе говорят: "Не так страшен черт, как его малюют".

И вот на другое лето собрал я себе большую котомку, сложил в нее две сотни крохотных капканчиков, запасся хлебом, картошкой, подвязал к мешку черный, закопченный котелок и тронулся в лес. Меня очень подмывало взять с собой отцовское ружье и собаку Дружка. Пес, как только увидел меня с котомкой, начал рваться с цепи, залаял, заскулил. Понял, видно, куда я собрался. Но я был тверд. Раз решил закалять в себе мужество, стану обходиться без ружья, без собаки. Тем более, ходить в лес с ружьем, с собакой в весеннее время запрещено. Птицы сидят на гнездах, звери нянчатся со своими кутенками. Я знаю, некоторые кротоловы с законами охоты не считаются. Идут в лес, а под полой несут ружье, ведут на поводке собаку. Живя где-нибудь в балагане, вдали от людей, они исподтишка убивают себе на варево рябчиков, глухарей, зайцев, а спущенная со сворки собака зорит птичьи гнезда, пожирает звериный молодняк. А ведь это браконьерство! Отец никогда не нарушал охотничьих правил.

Вышел из дому рано утром. Знакомой дорожкой начал углубляться в лес, в чащобу. Солнце только что поднялось над Откликной горой и оттуда выпустило золотые стрелы по вершинкам деревьев, нанизало на эти стрелы серебристую хвою сосен, елей и светло-коричневые липкие, не совсем распустившиеся листочки осин. Воздух хотя и прохладный, но чистый, светлый, точно хрустальный, а под деревьями, в тени, еще хоронится ночная синь. Птицы уже проснулись, выпорхнули из своих укрытий к солнечным полянкам и славят новый наступающий день.

Хорошо в это время в лесу!

К отцовскому охотничьему стану добрался в полдень. Низкая рубленая избушка, крытая берестой, поверх которой настлан дерн, стоит в глубокой пади на берегу Черной речки. Место глухое, мрачное. Тут птицы не вьют гнезд, а звери приходят только на водопой. И птицы и звери обитают на соседних мохнатых горах, где широкими полосами раскинулись дремучие сосняки, пихтарники, а на вырубках между ними буйно разрослись осинники и липняки. К заброшенному становищу со всех сторон подступила мелкая поросль, даже на крыше избушки появились тощие рябинки и черемушки, окруженные вездесущим иван-чаем.

В самой избушке поселилась сырость. Сено на нарах, когда-то служившее нам с отцом подстилкой, изопрело. Сор, щепки на земляном полу сгнили. Все это пришлось выкинуть, распахнуть двери, достать из малюсенького окошка-отдушины посеревшее, оплетенное тенетами стекло и разжечь в чувале4, в углу, огонь. Весь остаток дня ушел на то, чтобы привести в порядок свое новое жилище, заготовить топливо.

Вечером сходил на речку и наудил хариусов. Сама по себе Черная неглубокая, но порожистая, и после каждого каменного уступа - омут. А в яминах, как в котле, руном стоит рыба: хариусы и мольки5. Никакой другой рыбы здесь нет. Вода слишком холодна и прозрачна.

Уху хлебал уже в сумерках, перед порогом избушки. Ем, а сам поглядываю по сторонам. Испытываю какое-то странное чувство. В конуру свою забираться не охота. В ней кажется темно, сыро и страшновато. На воле, под открытым небом, лучше, веселее, но и тут небезопасно. Малейший шум, треск заставляют настораживаться. Упадет с дерева сухой, отгнивший сучок, а ты думаешь: "Уж не идет, не крадется ли кто?"

В потемках совсем стало жутко. Неподалеку возле речки зашумели кусты ольховника, словно налетел на них ветер, а немного погодя у самой воды "заговорили" камни под чьими-то тяжелыми шагами. По спине у меня прошли мурашки. Быстро свернул свою "скатерть-самобранку" и шмыгнул в избушку, закрыл дверь, схватил проволоку, привязанную к скобе еще днем, и давай ее заматывать на толстый самодельный гвоздь в косяке. Замотал так крепко, что скорее вырвут петли или косяки, чем самую дверь. Потом припал к окошечку и слушаю, смотрю во все глаза. Из-за крутой угрюмой горы, ощетинившейся пиками елей и пихт, выплыл рожок молодого месяца, скупо посеребрил, точно инеем, самые высокие деревья. А кругом - тишина, безмолвие, и только вода на перекатах бурлит, воркует в невидимых берегах.

Слушаю долго, напряженно. Чувствую, как тревожно колотится взбудораженное сердце. Проходят секунды, минуты, даже, может быть, час. Но никто уже не нарушает лесного безмолвия.

"Что же такое? Уж не померещилось ли мне? Возможно, с горы сам по себе сорвался камень и прогремел на прибрежном плитняке. А я-то перетрусил. Вот так закалка мужества!"

После этого стало легче. Вздохнул. И с этим вздохом будто отступил от меня страх. Ведь в самом деле, кому я нужен, кто меня тронет в избушке, взаперти?

- Эй, кто тут? - кричу в окошко. - Не прячься, выходи!

Голос мой, будто надтреснутый, запутался в ближайшем подлеске, в кустах у реки. Ответа ниоткуда не было. А потом вдруг в мелком осиннике перед становищем мелькнули один за другим три черных огромных силуэта. Лесок затрещал, загудел, как будто по нему пронесся страшной силы ураган и повалил на стороны деревья.

Ох я, трухлявая голова! Ведь это лоси! Приходили на водопой, а потом паслись на травке. Они и раньше, при отце, тут бывали. А я-то вообразил не знаю что. Верно говорят: у страха глаза велики. Ну и ну, охотничек! Вот бы покойный родитель поглядел на меня!

Месяц на небе побыл и снова скрылся. Лежу впотьмах на нарах в самом углу и пытаюсь уснуть. Но странно, глаза никак не закрываются. Дома бы в это время давно спал, а тут одолевают мысли, кишмя кишат в голове, словно муравьи в растревоженной куче. И, главное, думаю не об охоте, не о завтрашнем дне, как пойду по старым знакомым тропинкам, стану расставлять капканы, а совсем о другом. Вспомнил почему-то себя маленьким-маленьким, когда еще в школу не ходил. Тогда тараканов боялся, коси-косиножек (это пауки такие долгоногие; ножку оторвут, а она, как живая, сгибается в коленке, "косит"). Больше всего я страшился темноты. В ней, казалось, скрываются самые безобразные чудовища. В леших, в чертей, ведьм ни отец, ни мать не верили. А вот бабушка Марфа, если останемся с ней одни, начнет развлекать меня сказками, так они у нее обязательно про нечистую силу. Она не помнит других сказок. И будто бы точно знает, где обитают домовые, кикиморы, водяные. Одному чертенку, уверяет всех, даже хвост в двери прищемила, и он заорал благим матом. Над нею подсмеиваются: мол, неправда, так она божится, крестится, доказывает, что истинно было так.

Потом уже в школе учился и все же побаивался ночью выходить один во двор. А сколько, случалось, претерпевал страха в лесу! Возьмет отец с собой. Оставит где-нибудь в балагане или просто у костра и скажет: "Побудь здесь, Володя. Кипяти чай. Я скоро вернусь". Уйдет и уйдет. Сумерки начнут сгущаться, а его все нет и нет. Тут и нападут на меня страхи. Из-за каждого куста, из-за каждого дерева ждешь, что вот-вот нападет на тебя зверь. А в этих местах водятся и медведи, и рыси. Говорят, даже барсук и тот на человека кидается, если врасплох встретится. Думаешь об этом, а у самого зуб на зуб не попадает.

Отцу, конечно, о своей трусости не говорил. Стеснялся, стыдился. А разве он не видит, не понимает, что со мной делается? И примется "лечить" меня: то в огород ночью пошлет за зеленым луком, то велит сходить в потемках за сучьями для костра.

Науку его понял. И сам давай закалять в себе мужество. Только трудно это давалось.

Однажды один отправился в двенадцать часов ночи на кладбище. Решил оттуда принести обломок старого сгнившего креста. Иду, храбрюсь. А темнота - зги не видно. Но место мне знакомое, легко ориентируюсь среди могил. И вдруг оступился, попал в яму, а из нее, трепыхая крыльями, вылетела какая-то большущая птица. Может, она и не такая уж большая, но я так перепугался, что сердце в пятки ушло.

На рыбалку пробовал ходить с ночевкой без товарищей. С вечера расставил на Бирюзе, в бучиле, у старой заброшенной мельницы, жерлицы на щук и налимов. Пока было еще светло, поймал двух щурят. Настроение у меня пошло в гору. Думаю, без рыбы домой не вернусь. Развел костер, сижу на берегу возле огня. И не страшно будто. Поселок рядом. Собаки перекликаются из конца в конец. Неподалеку на лугу пасутся кони. В полночь пошел проверять удочки. Наклонюсь над водой, нащупаю шнурок, слегка потяну на себя. Если какая рыбина заглотнет насадку с крючком, то сразу скажется. Проверил чуть не все жерлицы, и везде - пшик. Оставались непросмотренные только две, в омуте, под водосливным шлюзом. Взобрался на этот шлюз, а он мокрый, скользкий, оброс тиной. Осторожно подошел к удочке, потянул за шнурок, а он ни с места. Подумал, за корягу зацепился. Начал сильнее тянуть на себя. Чувствую, шнур чуточку подался, а за ним тащится что-то большое, тяжелое. Наконец из воды высунулся чурбак, черный-пречерный. Стал разглядывать, а при звездах-то чего разглядишь? Протянул руку, чтобы подхватить да выбросить на доски водослива. Но тут же поскользнулся, покатился и бултыхнулся в омут. А шнурка не выпустил. Держусь за шнурок, а на нем сидит кто-то живой, большущий, бьет меня по боку. Да так сильно. Тут у меня мелькнули в голове слова бабушки Марфы. Она говорила, что на Бирюзе, в бучиле, водяные живут. Вспомнил про это и заорал, как под ножом. Про все забыл. Плыву к берегу. До того быстро плыл, что грудью налетел на галечник. Поднялся и без оглядки кинулся домой, не чуя под собою ног. В избе, когда вбежал, всех всполошил. Лица на мне не было.

- Что с тобой? - спрашивают мать и бабушка.

- Наверное, черт на удочку попался, - отвечаю.

Бабушка - та сразу креститься, а мать начала выспрашивать, как, что. Потом стала улыбаться и успокаивать меня.

Лишь под утро я маленько успокоился. А со светом, при ярком солнышке, совсем пришел в себя. И повеселел даже. Над собой смеялся. Вот до чего перетрусил - в чертей на речке Бирюзе поверил.

Тут же снова отправился к мельничному бучилу, А место там веселое. Вокруг луга, высокие травы, из которых выглядывают глазастые кашки - цветки красного и белого клевера. В омуте на тугих струях сверкают серебро и золото. А вниз по речке уплывают пампушки пены.

На скользких досках шлюза отыскал злополучный шнурок. Взялся за него, тяну. И опять какая-то тяжесть висит на шнурке, отчего шнур пружинит, дрожит, радужной пылью рассыпает водяные капли. Тяну осторожно, боюсь, как бы еще раз не сорваться в омут да и не оборвать удочку. Наконец из глуби показалась огромная коричневая башка, очень похожая на ржавую железную лопату. А на башке, смотрю, два малюсеньких, широко расставленных глаза и два длинных живых уса.

- Сом, сом! - вырвалось у меня.

Стал выводить его к берегу. Но из воды сразу не потащил. Сам забрел по колено в бучило, сунул ладонь под жабры спокойной, будто сонной рыбине и поволок ее на галечник, а потом на луг, на траву, еле вытащил!

Лежит сом на солнышке, блестит, как лаковый, и разевает пасть. Разинет и закроет, разинет и закроет, и каждый раз громко чавкает, словно старается напугать меня: дескать, не тронь - проглочу.

Схватил я его за жабры, взвалил на плечо - и домой. Волоку, а он хвостом бьет меня по пяткам.

Вот действительно черт!

Затем, закаляя в себе мужество, один ходил по малину в Медвежье урочище, на веревке спускался в пещеру, где, сказывают, жили первобытные люди, клал за пазуху холодных противных лягушек. Словом, как только не испытывал себя! И все почти без толку. Как видно, и до сих пор доблести во мне немного.

Лежу вот так-то на нарах в лесной избушке и ворошу в памяти не очень-то блестящее, трусливое свое детство, отрочество. Стараюсь уснуть, а сон ходит где-то вокруг да около. Иной раз стану вроде забываться, смежать веки. Но тут вдруг под лежанкой подымут возню мыши. Начинаю побаиваться и мышей. Как бы, мол, не отгрызли нос или уши, если усну крепко.

Затеваю войну с мышами. Беру палку, становлюсь на колени и шурую под нарами во всех углах. Норушки попрячутся, успокоятся. А я опять бодрствую, гляжу в темный, неразличимый потолок и прислушиваюсь к тишине, царящей вокруг. Один так один. Рядом с тобой никого. Сам отвечаешь за себя.

Не знаю, сколько пробыл в таком напряженном состоянии. Время, наверно, шло очень и очень медленно. Потому слышу: за избушкой на горе, где стоит угрюмый сосновый бор, кто-то крикнул глухим, точно из-под земли, голосом:

- Шубу!

Меня словно обдало всего холодным ледяным душем, а волосы на голове шевельнулись и поднялись дыбом.

- Шубу, шубу! - снова настойчиво послышалось с горы.

"Уж не замерзает ли кто в бору?" - мелькнуло у меня. Но тут же сообразил: ведь теперь не зима, а весна. Да и шубы-то у меня нет. Взял с собой только фуфайку, стеганую старенькую.

А из леса с короткими перерывами опять:

- Шубу, шубу, шубу!

Меня одолел такой страх, что лежу, свернулся в комок и весь дрожу как в лихорадке. Наконец опамятовался. "Ну и герой! - думаю. - Вот так закаляешь в себе мужество! Да тебе не в лес ходить, а на печке сидеть, тараканов ловить, а не кротов". Распекаю так себя, и мне будто легче стало. Даже храбриться начал: "Пойду посмотрю, кто там ухает. Может, какой охотник с вечера напился пьяный, а под утро его мороз, похмелье донимают. Вот и орет. Мало ли что случается с человеком".

Подумал про человека-то и тут вроде устыдился своей трусости. Зря в лесу человек не станет кричать, просить помощи. Опять же слова отца вспомнил: "На промысле охотник охотнику брат".

После этого отмотал проволоку с гвоздя на косяке, взял палку, распахнул дверь и очутился за порогом избушки. Меня обдало прохладой, ночной сыростью. Кругом темно, хоть глаз выколи. А в бору кто-то продолжает свое, уже более четкое:

- Ух, шубу! Ух, шубу!

И голос какой-то страшный, заупокойный.

Но теперь уже я не трусил. Я должен был выполнить свой долг перед человеком, оказавшимся в беде. Сделал ладони рупором, поднес ко рту и кричу:

- Ого! Кто там? Иди сюда, здесь балаган!

Прислушался. Еще покричал. Но отклика нет. Из бора по-прежнему раз за разом доносится: "Ух, шубу!"

Постоял, постоял и сам направился в гору. Иду через мелкий осинник напролом, ничего не различая перед собой. Тонкие прутики бьют меня по лицу, по груди, по ногам. Я берегу только глаза, прикрывая их согнутой в локте рукой.

Осинник скоро кончился. Перед стеной черного высокого бора я остановился, перевел дух.

- Где ты тут? - кричу опять. - Айда сюда!

- Ух, шубу! - слышу снова, совсем близко от себя.

"Ну, видно, глухой, - подумал я. - Или орет в бреду, без памяти".

И шагнул под кроны огромных сосен. Подлеска здесь нет, но под ноги то и дело лезли сучки, колодины, камни. Крики "замерзающего" прекратились. А я хожу между деревьев, жгу спички и уговариваю:

- Где ты? Ну, отзовись? Пойдем со мной в избушку. Там тепло. Огонь в чувале разведем.

И вдруг над головой у меня кто-то сорвался с толстой бортевой сосны, прошумел ветками и, улетая, устрашающе крикнул:

- Ух, шубу!

И только тут я догадался. Так это был филин. А я-то со страху вообразил не знаю что...

В избушке я прижился, освоился, все равно что в родном доме на Бирюзе. И к одиночеству привык. Правда, еще не совсем. Сделаешь свою работу, обойдешь десять-пятнадцать километров, соберешь дань с лесных тропок и еланей, распялишь для просушки полсотни, а то и больше шкурок кротов на широких плахах и сидишь потом остаток дня без дела. А безделье для человека - самый первый враг. Тут на тебя нападут тоска, а то и страх.

Первые дни, чтобы не скучать, не оставаться с мыслями наедине, я старался как можно больше ходить, работать, уставать. Ведь чем больше умаешься, тем крепче и безмятежнее спишь. Осинник, какой разросся вокруг избушки, весь вырубил, выкорчевал, к черной речке сделал ступеньки. А когда новых дел не оказалось, сходил домой, набрал в библиотеке книг. Так вот и жил, кротоловничал.

Однажды возвратился с промысла на стан и опешил. Возле помойки вижу какое-то странное рыжее существо. Птица не птица, зверь не зверь. Стоит на двух широко расставленных лапах и глотает брошенные мною тушки ободранных кротов. Одну проглотит, закатит глаза под лоб, моргнет и снова отправляет себе в рот вместе с костями и потрохами кусок мяса почти с кулак. Я удивился. Кто же это такой? Сам маленький, а ест... как не знаю кого и назвать. Мой пес Дружок с овчарку, и то по целому кроту не глотает, а этот, замухрышка, ест с такой жадностью.

Подхожу ближе. Тьфу ты. Да это филин. Не взрослый, а цыпленок. Видно, вывалился из гнезда и пошел искать себе еду. Вот так вот! И ростом-то он всего с добрую курицу, весь в пуху, без перьев, а голова - с блюдечко, круглая и словно приросла к плечам. Увидел меня, хотел убежать, но не мог, объелся, и упал на огромный, раздутый зоб. Подошел к нему, а он лежит, разевает пасть и шипит от злости, предупреждая: тронь-ка, дескать, меня, так узнаешь силу моего хищного крючковатого клюва. Голыми руками его и впрямь не возьмешь - страшен. Сходил за варежками, подхватил филиненка и понес в избушку. Думаю, пусть живет со мною. Как-никак, а живое существо. Станет скрашивать мое одиночество. А корма ему сколько угодно: кроты, мыши.

Ну, принес. В углу над нарами сделал насест, к перекладинке прикрепил тоненькую бечевку, а другой конец ее привязал за лапу филину.

- Вот, сиди, Филька! Другом будешь. Житуха тут тебе - разлюли-малина.

Он будто понял меня, притих, присмирел, еще больше съежился и стал похож на огромное светло-коричневое яйцо. А когда освоился на новом месте, начал изредка пощелкивать клювом, открывать и закрывать то один глаз, то другой. Это он, видимо, наблюдал за мной. Кто я такой? Можно ли мне довериться?

Вечером, с наступлением сумерек, Филька забеспокоился. Спохватился, должно быть, что находится в неволе. Начал передвигаться по насесту от одной стенки к другой, потом спрыгнул с перекладинки на нары, запутался в бечевке, упал и захлопал короткими куцыми крыльями. Я хотел ему помочь подняться, так он зашипел на меня по-змеиному и больно-пребольно тяпнул по руке до крови. Тут я вскипел, разозлился, отрезал ножом бечевку возле лапы и выкинул непокорного своего жильца за порог избушки.

- Ступай на все четыре стороны, раз не понимаешь добра!

На другой день вернулся из похода с полной сумкой. Часть кротов по дороге освежевал. Шкурки сдираются легко, точно варежки с руки. Нужно только знать, в каком месте сделать надрезы. А часть зверьков принес к становищу, чтобы разделать на досуге. Дверь избушки была плотно приперта. Открыл ее и вытаращил глаза: в углу на шесте сидел Филька.

- Ты как тут очутился? - вырвалось у меня.

Он только своими "заслонками" хлопает: то один глаз откроет, то другой. И такой невозмутимый, будто век тут живет: он хозяин, а я пришел с боку припека. Глянул на окошко-отдушину - и все понял. Его, Фильку, выкинули за дверь, так он в окно залез. Снова нажрался кротовых тушек и теперь сидит, блаженствует, переваривает даровую пищу.

С того дня мы с Филькой подружились окончательно. Приворожил я его мясом. Но, оказывается, он знает вкус и в рыбе. Дашь ему порядочного хариуса, он его проглотит и моргнет от удовольствия. Дело дошло до того, что я отправляюсь к речке с удочкой, а Филька шагает за мной, как наша домашняя кошка Муська.

Дружба с Филькой скрасила мое житье в лесной избушке и помогла в закалке мужества. Я уже не чувствовал себя одиноким.

Зимой Филька жил в школьном уголке юннатов. Он уже стал большим, оперившимся филином и по-прежнему презрительно поглядывал на всех то одним, то другим глазом.

Нынешним летом мы с ним снова кротоловничаем. Живем у Черной речки. Теперь это уже не глухое, мрачное урочище. Днями Филька сидит сытый и довольный на крыше избушки. Поглядеть на него чуть ли не со всей округи слетаются сороки, вороны, сойки и всякие пичужки. Глядят, стрекочут, щебечут. То ли завидуют его беспечной жизни, то ли злятся и ненавидят его, принимая за всамделишного отъявленного ночного разбойника.

А мне с Филькой весело. И ничуть теперь не страшно. Он всегда со мной, дремлет или думает о чем-то своем. А у меня на душе словно праздник. Днем хожу по лесу. Каждая былинка улыбается мне, все здесь родное, близкое. А вечерами сижу у порога лесного жилища и любуюсь, как пылает солнце, уходя за Лохматую гору на ночлег. И в окружающей природе наступает покой, тишина, мир до следующего звонкого росистого утра.

ГИБЕЛЬ СОХАТОГО

Познакомились школьники с лосем несколько лет назад. Тогда он был всего лишь смешным беспомощным теленком. Пионеры нашли его в густых зарослях осинника. Первым набрел на лосенка Славик. Тот лежал, свернувшись клубочком, у горелого пня на примятой траве иван-чая. Увидев мальчугана в красном галстуке, теленок растерялся, с трудом встал на тонкие длинные ноги, которые казались очень жидкими и еле держали огромную голову и маленькое, короткое, бесхвостое туловище.

На крик Славика сбежались ребята, окружили лосенка, а он стоял, широко расставив ноги, и дрожал. Лосенок был еще совсем глупый и совершенно не понимал, почему к нему протягивается так много рук, почему его окружают кольцом красных флажков, от которых больно глазам и по всему телу бегают холодные мурашки.

- Почему он здесь, где его мама? - спрашивали ребята друг друга.

Лосей вокруг их деревни - Глухого Бора - давно уже никто не видел. Они исчезали после того, как на колхозных полях загудели тракторы, комбайны, автомобили, а возле самого поселка прошла железная дорога.

Отрядный вожатый высказал предположение, что лосенкова мама пришла сюда из государственного заповедника. Ведь там, в полсотне километров, свободно пасутся не только лоси, но и пятнистые олени. И все согласились с мнением Славика, высокого худощавого паренька.

Но как же быть с лосенком? Он такой крошка, такой хилый! Что с ним станет, если его оставить здесь, в лесу, одного? Днем, конечно, теленку нестрашно - кругом люди. А ночью? В лесу темно, по лесу рыщут волки. А рыси? Эти кровожадные хищники повадились даже на окраину поселка. Совсем недавно большущая рысь забралась через окно на овцеферму и задушила трех ягнят.

Первоклассница Лелька Степанидина, веснушчатая, будто покрытая золотистыми чешуйками девочка, заявила:

- Я возьму этого лосенка к себе. У нас есть телочка, и он с ней станет жить. Я буду ухаживать за ним.

- Ага, как же! - возразил третьеклассник Боба Скороспелкин.

Это был мальчишка-задира. Отец у него председатель колхоза. Он похож на отца: коренастый, лобастый. Только Скороспелкин-отец скромный, тихий а Боба - выскочка. Он подошел к лосенку, обнял его и показал Лельке язык:

- У тебя еще нос не дорос ухаживать за сохатенком. Ты еще не пионерка, тебя еще никто не принимал в отряд, а ты уже нацепила себе галстук. Сохатенок будет мой. Я его отдам на ферму в телятник и прикажу поить парным молоком.

- У нас тоже есть парное молоко от Зорьки, - возразила Лелька.

- Мало ли что у вас есть. Вот когда у тебя сойдут с носа рябинки, тогда и сохатенок будет твой.

Тут в спор вмешался пятиклассник Гриша Светляков, умный, рассудительный сын пастуха, не раз ночевавший в поле, в лесу. Он отстранил Бобу от лосенка:

- Напрасно вы спорите. Этот лосенок будет школьный, станет воспитываться при уголке юных натуралистов.

- Вот правильно! - загудели пионеры.

- Ни в одной школе, даже в Москве, у юннатов нет лосенка.

- А у нас будет!

Кто-то даже высказал мысль, что лося можно приучить, а потом запрягать в телегу, в сани. Кто-то предложил отвезти его потом в зоологический сад в областной город. Там его станут смотреть тысячи людей, и все поблагодарят школьников Глухого Бора за такой ценный подарок. Фантазии - хоть отбавляй!

А дрожащий лосенок стоял среди толпы и большими, испуганными глазами глядел на ребят, ничего не понимая, ничего не соображая.

Наконец выступил Славик Кудреватых. Он отличник учебы, тихий, хрупкий паренек в очках. Везде его ставят в пример. Славик похлопал в ладоши и заговорил не торопясь, как всегда обдумывая и взвешивая каждое слово:

- Этот лосенок совсем не беспризорный. У него есть мать. Она где-нибудь недалеко. Мы шли, шумели. Она и убежала, чтобы не попадаться нам на глаза. А пришла она в наши леса из заповедника перед отелом. Ведь там неспокойно. Мы сами ездили туда на экскурсию. Видели, сколько там бывает людей? И экскурсанты, и ученые, и охранники. Лоси не любят человеческого глаза. Самки лосей уходят на отел подальше от людных мест. Ищут глушь, чащу... Если мы возьмем лосенка, он может погибнуть. Почему? Да потому, что он пугливый, ничего не возьмет из наших рук. Будет голоден, а не возьмет. Вспомните зайчонка, которого мы в прошлом году хотели приручить. Ведь ничего не вышло. Давайте-ка лучше оставим его на воле, а сами станем наблюдать за лосихой и ее теленком. Это очень интересно. Даже интереснее, чем держать зверя в неволе.

Так пионеры и сделали.

Летом у ребят много свободного времени. Разбившись на небольшие группы, по два, по три человека, они целыми днями пропадали в лесу. И увидели, узнали очень много интересного про зверей, про птиц.

В группу Славика Кудреватых входили Гриша Светляков и Боба Скороспелкин. Вначале ни Славик, ни Гриша не хотели принимать к себе в следопыты Бобу. Он такой задавала, хвальбишка. Но Скороспелкин покорил старших ребят тем, что пообещал брать в лес отцовский бинокль.

Этой тройке на сборе пионерской дружины для наблюдений был отведен участок Моховой горы. Сперва ребята ходили туда днем. Прошли по лесным полянам, поднялись к высоким отвесным скалам, взобрались на самый высокий Шихан-камень. Отсюда Глухой Бор и все его окрестности были видны как на блюдечке: тут и дома, и озеро, и пашни, и уходящие вдаль лесистые синие холмы, будто волны на большущем море. Особенно хорошо все это виделось в бинокль. А бинокль был такой, что, если поглядишь в него, он словно все подтягивает к самым глазам. От Шихан-камня до поселка километров пять будет, а через стекла видно даже, как на птицеферме разгуливают куры, петухи. Вот это бинокль! Только Боба долго не давал его товарищам, пока сам не нагляделся вдосталь. А когда ребята тоже нагляделись вволю, было решено, что в лесу бинокль будет находиться у Славика. Он старший в звене.

За неделю ребята исходили Моховую гору почти вдоль и поперек. На перекрестках, на полянах проложили тропы. Видели маленького серенького зайчонка с огромными, не по росту, ушами, который перебежал им дорогу. Видели выводок рябчиков. Рябчиха-мать, заметив мальчуганов, заверещала. Птенчикам ее надо было затаиться, запрятаться под листьями травы, под ветками деревьев, под колодинами, а они, как дождь, брызнули с земли на ветки и расселись на виду. Сидят, притихли. Думают, наверно, что мальчишки не заметят их. Рябчиха переполошилась и давай хитрить: садится на ветки низко, возле самых ребят, чтобы отвести их от цыплят.

А ребятам было не до рябчиков: они искали лосиху с детенышем. Ведь в школе ждали интересных сообщений, а мальчики еще ничего не узнали.

После очередного "пустого" дня Славик решил сходить за советом к охотнику Якуне. Тот, конечно, все знает про лосиху. О, это такой человек, что по лесу ходит все равно что по своей избе. Он первейший охотник в наших краях. Якуня даже, говорят, когда-то на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку в Москву ездил и получил там грамоту и медаль.

У ворот Якуниной избы лежал желтый пес Дунай. Тоже очень умный. Когда Славик прошел мимо, Дунай только чуть шевельнул хвостом: дескать, проходи, хозяин дома.

Якуня сидел у крыльца и на широкую доску набивал шкурки кротов. Вдоль стены стояло много досок, и на всех на них были распятые дымчатые бархотки. Славик поздоровался.

- Здравствуй, парень, здравствуй, - ответил охотник, поглядывая из-под густых спутанных бровей. - Что скажешь?

- Да вот... У нас группа - кружок юных следопытов... Тут вокруг Глухого Бора ходит лосиха...

- Ходит. Да еще не одна, а с лосенком.

- Так вы ее знаете? - Лицо Славика расплылось в улыбке.

- Как не знать. Моя родня. Я всех знаю в лесу. Передо мной и зайчишки навытяжку становятся, и медведь на дыбы поднимается, идет навстречу, лапы протягивает, обниматься лезет... А для чего вам лосиха понадобилась?

- Узнать, наблюдать.

- Дело хорошее, наблюдайте. Кто же вам мешает?

Опустившись на ступеньку крыльца, Славик рассказал охотнику обо всем чистосердечно: и о поручении дружины, и о своих неудачах.

- Так вы где искали лосиху-то? - спросил Якуня.

- На Моховой горе. По всем просекам проходили, все елани обошли.

- А в самую урему, в буреломы заходили?

- Нет.

- То-то вот "нет". Не пойдет же она искать вас на еланях, на просеках... Вы ступайте-ка за Шихан-камень, там сплошные заросли осинника, а за ними - сосняк дремучий, колодник непролазный. Вот там она и живет. Там у нее дом, ночевка. Только днем, в жару, вы ее там не встретите. Ей гнус не дает покоя... В лес вы отправляетесь, когда уже солнышко высоко поднимется. А днем-то ведь там тишина, покой. Днем там только бабочек ловить, жучков. Настоящая, кипучая жизнь в лесу бывает рано утром да поздно вечером. Тогда каждая птица, каждый зверь выбираются из своих укромных уголков на кормежку и на водопой. Вот когда следопытам надо бывать в лесу!

На другой день под вечер группа Славика отправилась в юннатский поход с ночевкой. И не на один день, а на три. У всех ребят за плечами были мешки, в них хлеб, картошка, лук. Кудреватых и Светляков шли налегке, неся под мышкой по одной теплой одежинке, а Скороспелкин взял с собой, кроме стеганой фуфайки еще одеяло, подушку и отцовскую фронтовую плащ-палатку. На подъеме на Моховую гору он "расписался": вспотел, начал отставать. Сперва товарищи смеялись над ним, а потом, поворчав, помогли донести до Шихан-камня фуфайку и плащ-палатку.

Место для лагеря было выбрано возле высокой скалы, из-под которой выбивался родничок. Вода в нем будто кипела, бурлила, подымая со дна золотистый слюдяной бус.

Сложив свои вещи в общую кучу, Боба подошел к роднику, запустил пригоршни в прозрачную ледяную воду и начал умываться, а потом пить.

- Что ты делаешь? - с тревогой крикнул на него Гриша. - Соображаешь что-нибудь?

- А что? - Боба с недоумением смотрел на Светлякова.

- Ты же простынешь. Ты ведь потный. У тебя облупится лицо. Заболит горло. Да и легкие могут вздуться пузырями.

Скороспелкин не на шутку перепугался, заморгал глазами.

- Теперь мне что делать?

- Бегать надо, разогреваться. Когда горячую лошадь напоят в дороге, на ней тут же гонят во всю прыть.

Пока Боба, короткий и жирный, бегал взад-вперед по поляне перед Шихан-камнем, Славик и Гриша начали мастерить шалаш. Между двух старых рябин они положили на высоте полутора метров сухую жердь - получилась перекладина, К ней со стороны скалы покато приставили колья, на них накидали хворост, траву, образовалась односкатная крыша. Потом такими же кольями, хворостом и травой заделали бока балагана. Под крышу сложили свои мешки, теплую одежду. Боба тут же устроил себе постель: наломал пихтовых веток и накрыл их одеялом, а сверху положил подушку.

- Вот теперь можешь отдыхать, - сказали Скороспелкину ребята. - Будь как на курорте, ложись спи.

- А вы? - спросил он их, поглядывая на постель; ему так хотелось полежать, растянуться под крышей шалаша, где была тень, прохлада, а совсем рядом, за рябинкой, журчал ручеек.

- А мы...

Славик и Гриша переглянулись. Солнце еще было высоко над лесом, над посеребренными, совершенно белыми облаками, сгрудившимися над горизонтом где-то за Глухим Бором.

- Мы сейчас станем делать костер, - сказал Гриша, - а потом запасем на ночь дрова - варить картошку...

Боба взялся за свой туго набитый мешок. Развязал его, отломил от каравая краюху и принялся есть с большим аппетитом, набивая хлебом полный рот.

- У тебя, Боба, за ушами пищит, - усмехнувшись, сказал Гриша.

- Ага, пищит, - чистосердечно признался Скороспелкин. - Я ведь промялся, вон какой груз тащил.

Охотник Якуня правильно сказал, не обманул. Лишь только западный склон неба окрасился в бежевый цвет, а сам горизонт запылал, как огромный костер, в лесу под Шихан-камнем началась какая-то сказочная, совсем необыкновенная жизнь.

Небольшая поляна перед отвесным утесом, казалось, превратилась в самое оживленное место на Моховой горе. Она напоминала теперь площадь в Глухом Бору перед правлением колхоза, когда люди, вернувшись с артельных работ, со всех сторон спешат на огонек в большой двухэтажный дом: кому надо поговорить с председателем, кому сверить заработанные трудодни в бухгалтерии, кому просто посидеть у порога, покурить, перекинуться словцом, шуткой с другими колхозниками.

Затаившись в шалаше, трое ребят почти не дышали. Каждый до предела напрягал слух и зрение. Вот из-за кустов вышла со своим выводком светло-коричневая копалуха - глухариная самка. Идет, шею вытянула, поворачивает голову влево-вправо, глядит, прислушивается, нет ли какой опасности. А за нею беспечной гурьбой, точно шарики, бегут тонконогие цыплята. Им и дела нет ни до чего. Они следуют за матерью, пищат, будто тараторят о чем-то веселом, о своем, о детском. А мать их ведет прямо к родничку. Клюнула кварцинку-хрусталик и позвала птенцов: "Ко-ко-ко!" Дескать, клюйте, без камешков тоже нельзя жить, они растирают в желудке мух, жучков, листочки, травинки, ягоды. Клюйте, клюйте! И орава малышей набрасывается на песчинки.

"Вот бы их сфотографировать!" - подумал Славик и вздохнул. А в горле и во рту все у него пересохло. И вздох получился со свистом.

Копалуха вдруг насторожилась, крикнула свое "ко-ко" по-тревожному и побежала прочь от родника. А цыплята, обгоняя мать, врассыпную кинулись через поляну в кусты, в высокие, по пояс, травы.

Потом к родничку прилетали рябчики, дрозды. Приходили на водопой семейки диких коз - косуль. А вышедший на промысел барсук даже просунул свою полосатую морду под крышу шалаша. Он, по-видимому, учуял запах хлеба. А позже, когда угасла заря и все вокруг Шихан-камня посерело и на небе, будто светлячки, затеплились звезды, на поляну высыпали зайцы. Они выбирались из своих укрытий, из-под колодин, куч хвороста, мохнатых кочек и кустов и спешили на свой ночной хоровод.

Выбежав на лесную опушку то тут, то там, они сначала сидели неподвижно, лишь навострив уши и поводя ими из стороны в сторону. Кругом стояла сумеречная тишина, и только где-то под горой, на конских выпасах, глухо побрякивало медное ботало. Убедившись, что вокруг все спокойно, зайцы один по одному начали резвиться, разминаться, прыгать, скусывать травинки, бегать по лугу вперегонки.

В самый разгар заячьего хоровода возле елани произошел необыкновенный переполох. Снизу, от речки Рябиновки, к Шихан-камню пробиралось какое-то страшное чудовище. Было слышно, как с шумом, грохотом валятся сухие, подгнившие деревья, трещат сучья. И будто поднимается ветер, ураган, который ширится, распространяется по всей Моховой горе.

Зайцев на поляне как не бывало.

А трое юннатов в шалаше лежат, от страха ни живые ни мертвые. Как только послышался шум, Боба сжался в комочек, притиснулся к Светлякову, лежавшему рядом, и спросил шепотом, словно задыхаясь:

- Кто это там?

- Не знаю,- ответил Гриша.

- А не медведь это?

- Может, и медведь.

- Тише, молчите! - шикнул на них Славик. - Если медведь, так надо затаиться, не дышать. Он, наверно, идет пить из ключа.

А шум из-под горы приближался. Сучья в чаще трещали так громко, что уже казалось, будто кто-то стреляет из ружья. А вокруг было уже совершенно темно. Ребятам в шалаше стало невыносимо душно, жарко.

Когда напряженное ожидание, страх были раскалены до предела, Гриша выбрался из шалаша, встал и пошел в темноту.

- Куда ты? - полушепотом спросил Славик.

Ответа не последовало.

Светляков подошел к кучке хвороста, заготовленного на ночь. Взял тут же трубку бересты, зажег ее и подсунул под сухую, красную хвою. Она вспыхнула, как порох. Пламя взметнулось высоко вверх и словно обожгло, подкинуло ввысь темный ночной полог, образовало широкий и светлый шатер, в котором отчетливо обозначились высокая скала, шалаш между двумя рябинами, перекладина на двух колышках над потушенным с вечера костром. И сразу вокруг все как будто ожило, окрасилось в яркие, сказочные цвета. И ручеек, вытекающий из родника, зажурчал вроде веселее.

- Вылезайте, чего вы трусите! - крикнул Светляков товарищам. - К огню-то никакой зверь не подойдет!.. Эй, кто там?

То ли от огня, то ли от крика тот, кто шел из-под горы, вдруг шарахнулся в сторону и помчался по опушке леса вверх, мимо Шихан-камня.

Утром, когда все вокруг зазолотилось, засверкало, заискрилось, проснулись и ребята.

После завтрака Боба храбро сказал:

- Пойдемте посмотрим следы.

- Какие следы?

- Ну, какие... Кто вчера в потемках тут ходил... Трещал здорово.

- А если медведь трещал?

- Все равно, медвежьи следы посмотрим. Он ведь убежал далеко.

- Далеко ли? Может, где притаился за Шихан-камнем.

И вот ребята направились в глубь леса. Но что тут увидишь? Высокие травы все перепутаны, примяты, у некоторых скушены вершинки, некоторые точно в жгуты закручены, а под травами - шатры, ходы, выходы. Разберись-ка, кто тут был, что делал. А в самой чащобе и подавно растеряешься. Кажется совершенно невероятным, чтобы здесь кто-то ходил, торил тропы. А присмотришься - и тут все обжито, освоено. Вот разрытый муравейник, вот гнилой пень, земля возле которого превращена в пыль, а в пыли - перья: серенькие, белые, рыжие. Не иначе - это птичья купальня. А вот...

- Сюда, ребята, сюда! - крикнул Славик, рассматривая глубокие вмятины на гладкой и влажной земле, подернутой коротким зеленым мхом. - Это же лосиные следы!

Подходят Гриша и Боба. И верно: на небольшой плешинке на мочажине отчетливо виднеются оттиски раздвоенных копыт, похожих на коровьи. Только эти следы гораздо больше коровьих.

- Ну да, тут была лосиха. - говорит Гриша. - Вот и маленькие следы, лосенковы.

Ребята начали изучать следы: откуда лосиха шла, куда направилась. Сразу за мочажиной следы затерялись в траве, в кочках, в кучках хвороста. Мало-помалу ребята разобрались и вышли на торную тропу, проложенную через чащобу. По вдавленным в землю травам, по раскрошенным трухлявым гнилушкам, по обломанным на деревьях сучкам и поваленным сухостойным жердям видно было, что здесь лосиха проходила много раз. Но куда, зачем?

По звериной тропе следопыты направились вверх, мимо Шихан-камня. На открытых местах, на еланях, тропа терялась, а в густом лесу обозначалась вновь. На тропинке попадались клочья выбитого ногами пушистого мха, обнаженные корни деревьев. Ребята шли осторожно, вглядываясь вперед, по сторонам. Казалось, что лосиха где-то тут поблизости. Теперь утро, и она где-нибудь пасется на лужайке вместе со своим теленком. А травы сейчас сочные, росные.

Шедший впереди Славик Кудреватых вдруг остановился, повернулся к ребятам и приложил палец к губам.

- Молчок, ребята! - шепнул он.

- А что? - так же тихо спросил Гриша Светляков.

- Смотрите, впереди на лужайке кто-то копошится.

На небольшой еланьке в траве будто перекатываются один через другой два футбольных мяча. И оба рыжие, как новенькие.

- Это собачата играют, - сказал Боба.

- Какие тебе собачата! - возразил Гриша. - Это лисенки.

- Н-ну? Вот бы их поймать!

У ребят тотчас же созрел план: обойти лужайку с трех сторон, подкрасться к зверькам и схватить их. Припав к земле, Славик медленно пополз вперед по тропинке, а его товарищи пошли в обход: один справа, другой слева, а потом тоже ползком стали пробираться к резвящимся кутятам.

Первым на краю маленькой лесной поляны оказался Славик. Он подполз к ней из-за густого черемухового куста. Увлекшиеся игрой рыжие, гладкие, почти круглые звереныши продолжали барахтаться в траве, стараясь подмять друг друга под себя. Наконец один из противников сдался: лежа на спине, он поднял вверх все свои четыре лапы, а победитель навалился на него грудью, прижал к земле и торжествующим взглядом окинул поляну, словно говорил окружающим, деревьям, кустам: "Глядите, какой я сильный, проворный!"

В это время глаза Славика встретились с глазами зверенка. Очки следопыта моментально запотели, а сердце затрепыхалось, как у птички, зажатой в кулаке.

- Рыси, рыси! - закричал он, поднимаясь на ноги и убегая от светлой солнечной полянки.

А вслед за ним бежали и товарищи.

- Откуда ты взял, что рыси?

- Какие рыси? - спрашивали его уже у шалаша под Шихан-камнем Гриша и Боба.

- Ну да, рыси, - отвечал Славик. - Я сразу узнал: уши торчат, а на кончиках кисточки. И глаза такие злющие, колючие. Как поглядел в них, меня ровно кипятком ошпарило.

Храбрившийся до этого Скороспелкин сразу притих и стал уговаривать ребят отправиться домой. Дескать, делать тут больше нечего. Лосиху все равно не увидим. Вчера за нею, наверно, гналась рысь, она поэтому и бежала сломя голову. Может, ее и в живых-то уже нет.

Славик и сам был такого мнения, что неплохо бы уйти из этого страшного места. Дома-то куда лучше, спокойнее. Можно бы покупаться, позагорать на озере. Только вот что сказать потом в отряде, в дружине, когда спросят о лосихе.

- Как ты думаешь, Гриша? - обратился Славик к Светлякову. - Что будем делать дальше?

- Групповоду виднее, - ответил тот уклончиво.

- А все же? Я советуюсь с вами. Нам всем поручили выследить зверя.

- Ну и выследим. В чем же дело?

- Конечно, выследим, - согласился Славик и подумал: "С Гришей не пропадешь, он в случае чего не растеряется".

А солнышко между тем уже выкатилось из-за Шихан-камня огромным раскаленным комом, опахнуло жаром леса и травы, высушило росы, разлило над поляной у шалаша густые пряные запахи разомлевшей смолки, хвои, муравейников и цветов. Замолкли птицы. И только с цветка на цветок с жужжанием перелетали тяжелые шмели-медуницы.

В полдень ребята снова вышли на звериную тропу. Теперь они направились уже не вверх, за Шихан-камень, а вниз, к речке Рябиновке, и там неподалеку от берега залегли, замаскировались. Ведь охотник Якуня говорил, что днем лосиха ходит купаться в старицу. И, конечно, если пойдет, то здесь, по старой своей дороге.

Сидят следопыты у тропы, ждут. Кругом стоит тишина. И только слышно, как тоненькими, словно паутинка, голосками поют комары, липнут на лицо, на руки, тут же выпускают острые хоботки и норовят запустить их под кожу.

Вдруг ребята переглянулись. Вверху на тропе послышался треск, а вскоре показалась и сама лосиха.

Далеко вперед выбрасывая ноги, она спускалась с Моховой горы. Лосенок шел за нею поодаль. Лосиха спешила, ее донимали комары, слепни, мухи, мошки. Она нарочно проходила через самую чащу, лезла через кусты, чтобы отогнать от себя весь этот гнус. А малыш шел уже на своих окрепших ножках потихоньку, не спеша. Он еще не понимал, отчего так ноет, зудит тело. Мать часто останавливалась и, повернув голову назад, поджидала детеныша. Тот подходил и тут же, вытягивая шею, лез с выпяченными губами под брюхо матери. Она легонько отталкивала его задней ногой и убегала рысцой, как бы говоря: беги за мной, глупый, идем скорее к речке, к болоту, там наше спасение от овода. Но лосенок был не только глупый, но и упрямый. Он делал все так, как хотел сам. За матерью он не бежал, а шел нехотя, широко расставляя ноги, словно боялся поскользнуться, и рассматривал большущих коричневых слепней, которые сотнями увивались возле него.

А вот и речка, обросшая по берегам ольховником и черемушником. Рядом с речкой - старое заболоченное русло, наполовину затянутое осокой, хвощом и широколистной травой мать-и-мачехой. Завидев воду, лосиха с разбега кинулась в старицу, по брюхо забрела в грязь и тину и замотала головой, будто здоровалась с кем-то. Лосенок подошел к берегу, но за матерью не последовал. Подобрав под себя ноги, он тут же прилег на бугорке, попрял ушами, а когда убедился, что кругом стоит ничем не нарушаемая тишина, закинул голову на спину и, казалось, задремал. Лосиха-мать, смирившись с непокорностью своего детеныша, несколько раз с раздражением ударила ногой о каменистое дно старицы и забрела в самую глубину, оставив снаружи только большую неуклюжую безрогую голову.

С этого дня ребята стали приходить к старице и издали, с подветренной стороны, наблюдали за лосихой и ее теленком. В самую жаркую пору она постоянно была здесь, спасалась от овода в болоте, а потом приучила к этому и своего малыша. Вначале, когда он подходил к берегу, лосиха становилась с ним рядом и боком-боком полегоньку теснила его к воде. Но едва его раздвоенные копытца касались грязи, он прыгал в сторону и выбегал на бугор, широко расставлял ноги и с недоумением смотрел на мать, будто спрашивал: что ты хочешь со мной делать? Тогда лосиха круто отворачивалась от него, с шумом, с брызгами, отфыркиваясь, лезла в старицу и целыми часами стояла в ней или лежала. А затем, когда теленок начинал чувствовать голод, ходил по берегу взад-вперед, призывно, умоляюще поглядывал на мать и шевелил губами, она выходила из глубины старицы и останавливалась на таком расстоянии от берега, чтобы лосенок, подходя к ней, непременно замочил ноги. Когда же теплые, сладковатые струйки молока освежали ему рот, она постепенно отодвигалась все дальше в воду, а лосенок, уже не замечая этого, сам по брюхо залезал за нею в болото.

Через год лосиха куда-то ушла, исчезла, оставив лосенка одного. Он уже стал подростком, но, видимо, очень скучал по матери. Ребята частенько видели его возле старицы и на прежних лежках на Моховой горе. Одиночество его угнетало. С глухой и мрачной горы, густо заросшей осинником, липняком и ельником, он спускался к стадам лошадей и коров, пасся вместе с ними и неохотно уходил в сторону при появлении пастухов.

Лосенок рос на глазах у ребят. Из беспомощного теленка он превратился в большого, сильного зверя. На его голове появились плоские рога, очень похожие на древнюю крестьянскую соху. И школьникам стало ясно, почему в народе называют лосей сохатыми.

У лосей сильно развиты слух, зрение, обоняние. Они очень чутки, сторожки. Боятся шума. Живут в самых глухих, безлюдных местах, точно отшельники. А этот лось был совсем необыкновенный. Он не прятался в лесной чаще. Дружил на выпасах с колхозным скотом, разгуливал и отдыхал в перелесках, где совсем рядом на полях гудели тракторы, комбайны, сновали по дорогам автомашины, гремели по рельсам тяжеловесные поезда.

В начале лета прошлого года сохатый забрел чуть ли не в самый поселок. Был вечер. Над улицей вдоль берега озера еще висела золотистая пыль, поднятая вернувшимся с выпаса стадом коров. От домов, от деревьев на землю и на озеро легли длинные синеватые тени. А на середине водяного зеркала отражались кучевые облака, подожженные заходящим солнцем.

Вдруг на улице раздался крик:

- Булан, булан! Смотри, за стадом пришел. Озеро вода пьет!

Это кричал пастушонок Самигулла.

"Булан" - по-башкирски "лось", "сохатый".

На улицу выбежали взрослые и ребятишки. Столпились на берегу. На противоположном конце озера, где впадает речка Рябиновка, стоял коричневато-серый, буланый зверь. Напившись воды у берега, он гордо вскинул голову с могучими, рогами, поглядел на толпу людей в поселке и пошел, но пошел не от берега, а в озеро, в самую трясину, в плавучие зыбуны. В поселке заохали, заахали. Кто не знает этого страшного места - зыбунов, чаруса, где погибло немало лошадей, коров, затянутых в грязевую бездонную пучину, поросшую травой, желтыми цветочками курослепа и голубенькими незабудками.

Славик Кудреватых, стоявший на берегу в группе своих сверстников, замахал руками и закричал, как будто лось мог услышать его:

- Куда ты, куда? Там трясина! Засосет!

Но лось был глух к шуму в поселке. Он спокойно шел по зыбунам, пасся, отыскивая какую-то лакомую траву, и поедал ее.

С замирающим сердцем Славик смотрел на могучего, величавого зверя с длинными тонкими ногами, и в его воображении рисовалась печальная картина гибели редкого в этих местах животного, ставшего любимцем не только ребят, но и всех колхозников. Красавец сохатый как бы дополнял и украшал мирный пейзаж Глухого Бора. И Славику казалось, что он, все его товарищи, весь поселок видят лося в последний раз. Еще один шаг вперед - и благородное животное, как прекрасное видение, вдруг исчезнет в трясине, и его уже больше никогда-никогда не увидишь.

- Ребята! - крикнул Славик своим товарищам. - Давайте возьмем лодку и поедем в устье Рябиновки. Надо прогнать лося, спасти.

Трое ребят побежали к лодке. А на берегу уже гремели цепью и веслами взрослые. От берега отчалила рыбацкая долбленка. В ней сидели старик Веретенников, вот уже много лет охраняющий колхозные амбары, и его сын бригадир полеводческой бригады. Веретенников-младший стоял в лодке на коленях и огребался длинным двухлопастным веслом, а старик сидел на корме и направлял лодку к зыбунам деревянной лопатой. Рядом с ним лежал багор на длинном шесте, а на дне долбленки - веревка, сложенная витками.

У лодочного причала стоял охотник Якуня. Тень от него лежала на воде чуть ли не до середины озера. И если бы судить о человеке по тени, то это был какой-то исполин, сказочный богатырь. Якуня ухмыльнулся в бороду и крикнул вдогонку Веретенниковым:

- Кабы сохатому вас не пришлось вытаскивать из зыбунов.

Увидев пионеров, возившихся возле лодки, спросил:

- А вы куда?

- А мы прогоним лося, - сказал Славик, - он может утонуть. Там даже собаку недавно засосало. Собака маленькая, легонькая, а лось, говорят, пудов двадцать пять весит.

- Самолет вон из металла сделан, тяжелее всякой птицы, а в воздухе держится, в полете никакая птица перед ним не устоит... Напрасно, ребята, волнуетесь за зверя. Он поумнее наших коров и собак.

- А зачем он на зыбуны лезет?

- Надо, значит, вот и лезет. Вы конфеты, пряники любите?

- Еще бы!

- А он трилистник любит. Трава такая, от одного корешка три стебелька, на каждом стебельке зеленый широкий листочек. Вот он и ходит по зыбунам, листочки эти объедает. Там их много.

- Так он же утонет!

- Кабы боялся, что утонет, не пошел бы. Значит, не боится. Вы думали, сохатый, не зная броду, кинулся в воду? Нет, ребятушки, он зверь умный, сообразительный.

- А как он ходит по зыбунам? - спросил Славик.

Охотник хитровато прищурился:

- На лыжах... Вы ведь юннаты. Самим надо знать, самим до всего дойти. Спросите у сохатого, он вам скажет. Вы же с ним в дружбе... Вот так-то.

И Якуня пошел прочь от берега.

В это время лодка Веретенниковых уже приближалась к зыбунам. Лось насторожился, высоко вскинул голову, постоял, посмотрел на непрошеных спасателей, а потом не спеша повернулся и пошел к берегу. Миновав трясину, еще раз остановился, из-за плеча посмотрел на Веретенниковых и шажком отправился в прибрежные кусты.

Несколько раз лось по вечерам выходил на зыбуны. Всем в Глухом Бору, кроме охотника Якуни, казалось чудом, что такой большой и длинноногий зверь с поразительной беспечностью разгуливает по трясине и уходит живым и невредимым. Особенно это заинтересовало юных натуралистов. Рассказу Якуни о том, что сохатый ходит на лыжах, они, понятно, не поверили. Однако как же, в самом деле, лось передвигается по качающемуся болоту? Может быть, он ставит ноги на кочки, ходит по кочкам? Но там и кочек-то не видно. На кочках растут лишь усы из осоки, да и вообще на кочковатых болотах, кроме осоки, ничего не бывает, а там, на зыбунах, растут всякие травы, цветочки, все равно что на сенокосном лугу. Так в чем же секрет? С этим вопросом обращались ребята и к учителям. Но и те не могли сказать ничего ясного, определенного. А Якуня, сколько его ни пытались расспрашивать, только глубокомысленно улыбался в бороду и отвечал уклончиво: дескать, смолоду развивайте в себе любознательность, доходите до всего сами. Жить потом станет легче. Из своей-то копилки лучше взять, чем у соседей занимать.

И вот ребята решили проверить сами, как сохатый ходит за трилистником. Пробравшись на лодке к трясине, они устроили здесь шалашик из ольховых веток и замаскировали его травой. Когда все было готово и лодка стояла совершенно скрытой, Боба расположился в ней, как у себя дома. Выложил из-за пазухи бинокль, полкаравая хлеба, пучок зеленого лука и сказал;

- Теперь можно ждать хоть до завтра.

- Так мы же сегодня не станем сидеть в засаде, - заявил Славик.

- Как - не станем?

- Очень просто. Лось сегодня не выйдет на зыбуны.

- Почему это не выйдет? Каждый день ходит и вдруг не выйдет?

- И не выйдет: увидит на зыбунах шалаш, ну и повернет обратно. Уж разве потом, когда приглядится, привыкнет, убедится, что ничего опасного нет, тогда выйдет.

- Кто это тебе сказал?

- Кто? Якуня. Этот Якуня, я тебе скажу, - наипервейший юннат. Про зверей, про птиц он знает лучше всякого профессора.

И действительно, на другой день и на третий день лося не зыбунах не было. Появился он только через неделю. И снова стал ходить за трилистником, как в свой собственный огород.

И вот ребята засели в закрадке, на зыбунах. Лежат в лодке и боятся дышать. Лось ведь очень чуткий! Никто из них в этот день не ел ни луку, ни чесноку, чтобы зверь не услышал запаха.

Давно уже коровье стадо вернулось с лугов в Глухой Бор. Давно улеглась поднятая им в поселке рыжая бархатистая пыль. Да и от солнца, опустившегося за поселком, за густым сосняком, остались только кумачовые лохмотья, зацепившиеся за вершинки деревьев, за ветки. А лось все не приходил. Ребята уже было разочаровались, начали перешептываться, а Боба даже кашлянул в рукав. И ему никто ничего не сказал, только Славик, любивший, чтобы в каждом деле соблюдалась строгая дисциплина, посмотрел на него косо.

И вдруг, когда уже все потеряли надежду увидеть сохатого, он появился. Раздвинул прибрежные кусты, вышел к зыбунам и остановился. Поглядел на противоположный берег, откуда доносился обычный вечерний деревенский шум, на трясину, широко раздутыми ноздрями вдохнул густой, сыроватый воздух, пахнувший тиной и перепревшими водорослями.

Ребята в закрадке затаили дыхание и во все глаза уставились на сохатого. Он был каких-нибудь метрах в пятидесяти. Стоял большой, гордый, независимый, с раскинутыми в сторону огромными рогами. Затем он напился воды, отфыркнулся и направился на зыбуны, прямо на шалаш.

- На нас идет, на нас! - шепнул Боба, бледнея.

Славик и сам почувствовал, как холодеет у него сердце, но тут же взял себя в руки, энергично ткнул Скороспелкина под бок и выдохнул:

- Молчи!

А молчать было необходимо. Якуня предупредил Славика: "Вы там не вздумайте пугнуть сохатого. Тогда он вас убьет, утопит. Это такой зверь, он шуток не любит. Если его ранишь или застанешь врасплох, напугаешь, он кидается на людей. Бьет рогом, бьет копытом. Ногой он может перешибить дерево толщиной с руку. И если его рассердите, куда полетят ваш шалаш, ваша лодка!"

Гроза, однако, миновала. Лось дошел до трилистника, начал его выискивать и есть. Лакомая трава уводила его от засады. И только тут ребята пришли в себя, вздохнули с облегчением.

Славик снял запотевшие очки, тщательно протер их, охладил и теперь уже совершенно спокойно начал наблюдать за лосем, который, ничего не подозревая, пасся на трясине.

Никаких лыж, конечно, у сохатого не было. А секрет, оказывается, совершенно прост. Зверь строго рассчитывал свои движения. Он ступал не на копыта, которые сразу бы проткнули трясину, а на голени, от копыта до колена, и ставил ноги не прямо, а чуть вбок, так что тяжесть огромного тела распространялась на большую площадь зыбуна.

- Видали, видали! - восхищенный своим открытием, шепнул Славик. - На голенях-то он верно, как на лыжах ходит. Вот он какой умница, лось-то наш!

- Тише ты, тише! - шикнули на него товарищи.

Почуяв что-то неладное, сохатый вдруг вскинул голову, заводил ушами, долго, пристально посмотрел на шалаш-закрадку, затем фыркнул и пошел наутек, поднимая вокруг себя фонтаны брызг. Добравшись до берега, он перемахнул через широкие кусты лозовника и скрылся. По четкому, чеканному гулу земли можно было определить, что зверь уходил на свои старые лежки на Моховой горе.

А зимой, в январе, школьники Глухого Бора узнали о гибели сохатого. Колхозники во главе с бригадиром Веретенниковым на нескольких подводах ездили на покосные елани за сеном. И когда они возвращались с возами, увидели недалеко от дороги возле речки Рябиновки лежащего лося. Остановив лошадей, колхозники осмотрели место гибели животного. Зверь еще не окоченел, на шее у него были большие рваные раны. Тут же на снегу виднелись следы человека.

- Ну, конечно, это дело Якуни! - с гневом сказал бригадир. - Вот, смотрите, человек был в больших подшитых валенках. А в таких валенках ходит Якуня. А вот след его собаки. И на шее у сохатого какие-то необыкновенные раны. А у кого, как не у Якуни, должны быть разрывные пули. Он на медведя ходит.

В Глухом Бору колхозники подняли тревогу. Слыханное ли дело - убить лося! Да еще какого лося, почти домашнего, который вырос у всех на глазах. Из соседнего села явились лесничий и милиционер. Они зашли в дом Якуни. Там сказали, что охотник ушел в лес, с ружьем.

На месте происшествия собрались почти все жители Глухого Бора. Последним туда пришел Славик. Бежать он не мог, ноги почему-то стали непослушными.

"Кто же это посмел поднять руку на сохатого? - думал он. - Неужели это сделал Якуня? Нет, этого не может быть! Якуня - охотник, хороший человек..."

Протиснувшись сквозь толпу, Славик заглянул в помутневшие глаза сохатого, уткнувшегося бородатой мордой в снег.

Потом обратился к товарищам:

- А почему лось стал безрогим? Почему нет на снегу крови? Раны у зверя на шее большие, а крови нет.

Друзья ничего Славику не ответили. Глаза у них застилали слезы.

Народ сгрудился возле милиционера, сидевшего на пеньке. На коленях у него лежала папка, а за спиной милиционера в шапке-ушанке с кокардой, изображающей дубовую ветку, стоял лесничий. Он что-то говорил милиционеру, а народ вокруг шумел, будто дремучий бор в непогоду.

- Конечно, это дело Якуни!

- Чье же больше. Только он один по лесу шляется с ружьем.

- Да и от следов никуда не денется, вот они: в валенках большущих шел, как на лыжах. И собачьи лапы тут же, рядом, отпечатаны.

- Понятно, он тут был со своим Дунаем.

- Пишите, товарищ милиционер, бумагу на Якуню. Мы все подпишемся. Проучить его надо. Гляди-ко, на лося позарился! Лось-то один на всю округу проживал. А какой красавец! Герой, как посмотришь на него, когда он возле артельного стада пасется. И как у Якуни хватило совести поднять ружье, целиться?

- А может, это не Якунине дело? - заметил лесничий. - Разобраться надо.

- Верно, разобраться надо, - с жаром сказал Славик. - Почему нет крови на снегу?

Наступила тишина. И в этой тишине вдруг кто-то крикнул:

- Якуня! Вон он, Якуня, идет!

Все посмотрели на Моховую гору. С ее кручи возле кромки леса спускался охотник. Он был в белом овчинном полушубке, шапке-ушанке из беличьего меха. Шел один, без собаки.

А когда Якуня подходил к толпе, милиционер встал, шагнул навстречу охотнику.

- Покажите-ка ваш патронташ! - сказал он Якуне. - Где вы взяли разрывные пули?

- Какие разрывные пули? - удивился охотник и стал расстегивать плоский длинный патронташ, которым был перепоясан вместо кушака.

- Лося-то вы убили? Сознавайтесь прямо, чтобы без канители, без следствия.

Якуня улыбнулся:

- А, вон что...

Он снял со спины связанную за лапы седую, с темными пятнами по спине и бокам, матерую рысь и кинул ее к ногам милиционера. Ощерившаяся, со злыми открытыми глазами, со стоячими ушами, точно надломленными на самых кончиках, она была как живая.

- Вот вам "разрывная пуля", - сказал охотник. - Пишите на нее протокол, а я распишусь... Я целую неделю ходил, выслеживал ее. Она выслеживала сохатого, а я ее. Только она опередила меня. В этом я виноват, сплоховал.

Милиционера и охотника окружили колхозники. Мальчишки, пробравшиеся вперед, с опаской поглядывали на валявшегося на снегу хищника. Он еще казался живым, злобным, ощерившимся.

Взяв предложенную милиционером папироску, Якуня закурил и рассказал любопытную историю.

- Сохатый-то безрогий, видите, - начал он. - Сейчас середина зимы. В это время лоси теряют рога. Трудное время для них. Это все равно что мне остаться в лесу без ружья. Любой хищник, из больших-то, станет смекать: нельзя ли поживиться. У человека хоть руки есть, он может схватить палку и обороняться, а чем станет обороняться комолый сохатый? В случае опасности только на ноги надейся. А ноги не всегда выручают... Еще на прошлой неделе я заметил, что рысь охотится за сохатым. Иду вон там по взгорью, возле Шихан-камня, вижу размашистые следы лося, сбитый с кустов снег - это через них перемахивал зверь, - а рядышком след рыси. Она, как кошка, ходит осторожно, когти спрятаны, на снегу видать лишь распушенные ямочки, а тут, гляжу, мчалась за лосем и когти убрать позабыла, наверно, нарочно их выпустила, жадюга!

Ну, смекнул это, и мне стало не по себе. Думаю, догнать-то ты его не догонишь, а хитростью взять можешь. Лось-то, он и чуткий, и сторожкий, а простоват. Живет больше на одном месте, облюбует себе лесные кварталы поглуше и здесь ходит по своим старым тропам, да еще, поди, и соображает: раз прошел здесь - никто не тронул, так второй-то раз идти совсем безопасно... Рысь этим и воспользовалась. Устроила засаду на лосиной тропе. Взобравшись на густую сосну, затаилась. А сосна тоже рыжая, разлапистая. Тут хоть того будь зорче, а врага и не заметишь. Ну, рысь-то прильнула к толстому суку и ждет. Уже знает, когда сохатый должен проходить под этим деревом. Часов у нее нет, а понятие о времени имеет. И вот сохатый идет. Не без опаски, конечно, идет. И уши насторожены, и глаза далеко вокруг все просматривают, и нос каждую струйку воздуха обнюхивает. И все-таки не всегда себя этим сбережешь. Беда нагрянет оттуда, откуда ее и не ждешь. В лесу-то всегда так: один хитрый, а другой еще хитрее. Каждый спасает свою жизнь как может... Вот так-то сохатый и шел, ветер ему был в спину, что делается вверху, на деревьях, не разглядывал: на деревья садятся лишь птицы, а их что бояться? А как оказался под кряжистой сосной, рысь-то на него и всплыла, на спину, на шею, вцепилась, вгрызлась когтями и зубами. Были бы у лося рога, он бы ее смахнул со спины-то, шмякнул на землю да копытом поддал. А рогов-то как раз на этот случай не погодилось. Что делать? Не погибать же зря? Тогда лось кинулся в лесную чащу, в самую урему, думал сбить там врага сучьями деревьев, метался в разные стороны. Но рысь сидела на спине, как присосавшийся клещ. Обессиленный и обескровленный, сохатый выбежал сюда, к речке. Перед самой гибелью он уже не бежал, а еле шел, пошатываясь из стороны в сторону. И наконец упал. Рысь вдосталь напилась горячей крови и ушла, сытая, отяжелевшая. Я немножко не застал ее здесь. Пошел по следу, отыскал. Вот возьмите ее. - И Якуня дотронулся ногой до рыси.

- А так действительно бывает? - спросил милиционер у лесничего.

- Да, это так.

- Так, так, верно! - крикнул Славик. - Крови-то ведь на снегу нет. Рысь ее выпила.

ДРУЗЬЯ ЛЕСНИКА

На берегу речки Смородинки сидели охотники из Горнозаводска. Над костром в закопченных котелках варилась дичатина. Прохладный ветер теребил распущенные косы березы, срывал с нее золотые серьги и кидал в воду. Но серьги не тонули, а плыли по реке, покачиваясь на мелкой ряби.

Миновав речку вброд, к горнозаводцам подъехал на голубом коне в яблоках лесообъездчик Кузьма Терентьевич Кононов. Он походил на былинного богатыря. Но у него не было ни щита, ни лука, ни палаша.6 Из-за спины торчало лишь длинное дуло одноствольного ружья.

- Мир на привале! - приветствовал старик охотников.

- Милости просим! - ответили ему хором. - Привязывайте коня да садитесь с нами. Сейчас поспеет варево.

- А как охота, товарищи?

- Вот смотрите, Кузьма Терентьевич, - сказал пожилой формовщик литейного цеха Григорий Колымагин. - Обижаться на осень не приходится. Прежде, бывало, ходишь тут - хоть шаром покати, а нынче откуда что и взялось. Почти за каждым кустом если не тетерка, так куропатка вспархивает.

- Удивительное дело! - вмешался в разговор бухгалтер заводской конторы Воскобойников. - Я тут с детства околачиваюсь, на этих самых горках Моховушке, Известковой, Ягодной. Знаю, где что было у меня оставлено: в одном месте - рябок безголосый, в другом - глухарь подшибленный, в третьем - пара тетеревов. А теперь что случилось - словно на выставку пришел, на птичий двор... Это ваше дело, товарищ Кононов. Не иначе обобрали весной гнезда в соседних лесничествах, выпарили птицу в инкубаторах да и выпустили на свой околоток. Слезайте с вершней-то, присаживайтесь.

Ученик токаря из механосборочного цеха Бобыленков, молодой юркий паренек, сорвался с места, подбежал к лесообъездчику, подхватил одной рукой коня под уздцы, а другой взялся за стремя.

- Слазьте, дядя Кузьма! У меня вон тетерев варится. Отведайте.

Кузьма Терентьевич не спеша спустился с седла, привязал накоротко поводок к ноге лошади и пустил ее на лужок.

В кругу было восемь охотников, и каждый готовил для лесника место возле себя. Кононов подсел к старому бухгалтеру и сказал:

- Приятно, когда охотники возвращаются домой не с пустыми руками. За людей любо. И себе лестно. Пришел сезон охоты - пожалуйте, дорогие гостеньки, гуляйте по лесу, отдыхайте на свежем воздухе, ружьишком балуйтесь. А тут для вас кое что приготовлено.

- Очень благодарны вам, товарищ Кононов, - заговорили охотники. Большое спасибо!

Кузьма Терентьевич поднял кверху ладонь, будто защищаясь от удара.

- Только не мне спасибо, не мне. Не моя заслуга, что птица стала разводиться в лесу.

- А чья?

- Не бог же ее с неба послал!

- Не бог, конечно! Спасибо сказывайте не мне, а школьникам.

На разостланных газетах появились дымящиеся котелки.

- Давайте, Кузьма Терентьевич, сперва покушаем, а потом приступим к разговору, повеселее будет, - сказал Колымагин, положив перед лесником толстый ломоть хлеба и деревянную ложку, расписную, кировскую.

- Сам-то чем станешь хлебать? - спросил Кононов.

- У меня вот чумашек - самый охотничий прибор.

Формовщик показал ложку, сделанную из бересты, свернутой воронкой и вставленной в расщепленный ивовый прутик.

Когда охотники насытились, закурили в добром настроении, Колымагин легонько ткнул Кононова под бок:

- На данном этапе можно послушать и тебя, Кузьма Терентьевич. Ты ведь коротко рассказывать не умеешь. Бывало, придешь к тебе ночевать на сеновал, ты заведешь разговор с вечера, а закончишь, когда во все щели нагрянет рассвет.

- Я ведь в лесу живу, товарищ Колымагин. Со старухой у меня все давно переговорено. Свежему человеку я всегда рад. Выложишь перед ним свои думы, глядишь - словно на душе полегчает. А поддержку найдешь, одобрение, тогда в работе гору готов свернуть.

Кононов собрался с мыслями, оглядел своих слушателей. Они - кто сидел, кто лежал на траве - со вниманием смотрели на лесника.

- Вы сами знаете, какая была позапрошлогодняя зима, - начал он. Снежищу выпало - уйма! На лесных дорогах невозможно разъехаться: свернул с дороги - и конец, лошадь из сил выбьется. Да и сам как сошел с лыж - по грудь увяз. И вот представьте, как чувствовали себя звери: лоси, косули. Ну, про лосей не станем говорить. У них ноги длинные. Да и насчет корму они неприхотливые, много ходить не надо, подошел к рябине - и жуй ветки, в них даже, говорят, витаминов много. А каково-то пришлось бедным косулям? До травы ногой не докопаешься. В Ильменском заповеднике о них позаботились, с лета стожки сена поставили - приходите да ешьте на здоровье. А у нас тут, в Горнозаводской даче, стога-зароды не для них приготовлены. Сенокосные угодья отведены рабочим, служащим да пенсионерам. Тот коровку держит, этот - овечек, козушек, а кто и лошаденку. Косулей же наших никто во внимание не принял. Но ведь они тоже есть хотят. Спервоначалу они на горках обитали, где ветер сдувает снег. Потом от стожка к стожку тропки проторил. У меня на Осиновой горе сено было приготовлено для бычка, откормить хотел. Ну, в этом случае бычка пришлось продать, а сено пожертвовал лесным козочкам. Они его скоро поели, на самой вершине стожаров только шапки остались, торчат, как грибы. Срубил стожары, но уж какое тут сено! Стали мои косули другие стожки искать, новые тропки торить. А легко ли это?

Кузьма Терентьевич на минуту прервал свой рассказ, обвел взглядом охотников: мол, все ли слушают, и продолжал:

- Я слышал по радио, читал в газетах и журналах, выступают ученые, доказывают: дескать, животные не имеют ума. В данном случае не берусь спорить с авторитетными людьми. Однако меня поразила смекалка и находчивость моих подопечных козочек. Оказавшись в беде, они объединились в большие стада. Раньше встречал табунки по четыре, по пять голов, а тут, гляжу, собрались вместе два-три десятка. Придут, уничтожат стожок - и дальше. Идут гуськом, выискивая корм. Передний идет в целину, пробивает путь ногой и грудью, а как выбьется из сил - ложится. На его место становится второй, потом третий, четвертый, передние постепенно оказываются самыми задними. В коллективе-то, выходит, они ищут спасение. Как по-вашему, товарищи охотники?

- Так, так, Кузьма Терентьевич!

- Теперь слушайте дальше. Уже про людей. Про хапуг, про которых говорить противно. Порядочные люди стожки свои заблаговременно развезли по домам - кормить коровушек и прочих там животных. А те, которых в судах да в милиции называют "гражданами", сено оставили на покосах, на глухих еланях, а вокруг него капканы расставили да замаскировали. А потом ездят-ходят к стожкам проведывать: мол, кабы кто не украл, не увез сено... Есть такие? Скажите, товарищи.

- Есть, есть, как нет!

- То-то вот и оно... Кое-кого я поймал с поличным, захватил на месте преступления. Ночами пришлось не спать. Ну, судили их, штрафовали. А всех разве поймаешь, укараулишь? А свою совесть каждому такому не раздашь. Ходил я к своему начальству в лесхоз, ходил в горсовет, с депутатами вел речь о козочках. Говорил, дескать, не мои они собственные, а наши, народные, помогите! Помогли, конечно, в меру сил. Лесную стражу усилили и прочее! А вот совести все-таки гражданам хапугам не прибавили. Только еще пуще разозлили их. Записки мне стали подкидывать. Словно злодеем-то стал я, а не они. Не велели мне на узких дорожках попадаться. А однажды в окно бабахнули, да, видно, руки у них дрожали.

- Запугать хотели?

- Да где им запугать меня? Они ведь не меня запугивали. Многие нас пугали. Только ничего из этого не вышло. И не выйдет. Кабы я один был да не на нашей земле.

- Ну, а охотники? Разве охотники не помогают вам, Кузьма Терентьевич, бороться с браконьерами? Надо было охотников мобилизовать. Это их долг. Они же заинтересованы тут больше всего.

- Знаю, товарищи, что заинтересованы. Но и охотники бывают разные. Вы на заводе работаете, для вас охота - отдых, развлечение, курорт. А иного на завод палкой не загонишь. Он ищет себе заработок полегче да поденежней. Зачем, мол, мне на производство идти, пыль глотать, у меня рубли-то в лесу растут, я их из нор достану, с деревьев сниму. Заберется такой "охотник" в наши угодья и начнет шерстить направо-налево, как волк в овечьем стаде. Летом идет в лес за кротами, а под полой ружье несет. Да еще собаку с собой прихватит. А собака в лесу в неположенное время наделает дел не меньше всякого хищника. Это к слову пришлось... Так вот опять о козочках, о косулечках. Зиму они кое-как перезимовали, а весной для них пришла новая беда, еще более страшная. В ту весну изрядно прибавилось у меня седины. Снег таял медленно, с большой затяжкой, образовался наст. Человека на лыжах он держит, а козочки совсем стали беспомощные. Ножки тоненькие, копытца что твой острый наконечник. Провалится козочка в снег, до земли ногами не достает и лежит, точно подвешенная, ни туда, ни сюда. Подходи к ней и бери живьем. Этой бедой опять стали пользоваться браконьеры. Встанет такой бандит на лыжи - и пошел в лес. Ружья при нем нет, придраться не к чему. Мало ли зачем человеку в лес понадобилось. Заберется подальше от жилья, найдет козьи следы посвежее - и айда, пошел по насту-то, только хруст идет. Ну, конечно, догонит бедняжек, достанет из-за голенища нож и учинит страшное побоище, ни одну козочку не пощадит. Иного и захватишь за этим делом, но что ему? Ну суд, НУ штраф. А что для него штраф? Он на своем подлом деле кругленький капитал нажил. Выложит указанную сумму, прикинет, что у него в барышах осталось, - и опять за то же берется.

- Правильно, Терентьич, правильно!

- Как неправильно. Тут, по-моему, в наших судебных кодексах послабление допускается. Если из кладовой украл - судят, как положено, а если из леса - послабление дают, одними штрафами отделываются. Недостает только еще, чтобы по головке погладили. А лес разве не государственная кладовая, не народная собственность? В лесу-то для нашего человека, для его блага, для его души бесценные богатства находятся. Вот вы неделю у горячих печей работаете, в пыли, в копоти, а придет выходной день, собрались да и пошли на чистый воздух, на природу, а чтобы не зря ходить, чтобы заделье было и интерес, ружье с собой берете, собачку умную, надрессированную. Я ведь это понимаю. А кабы не понимал, зачем бы я жил на кордоне, вдали от людей? Человек я живой, от мира не отреченный: мне и в кино сходить охота, и в театр, и в гости к друзьям. Я люблю быть на народе, люблю шумные улицы, сам когда-то в толпе на завод ходил, в саду гулял, друзей у меня было полно. Теперь, правда, годов мне много, а душа - она у меня все та же, молодая, крылатая... Что-то я, братцы, не о том заговорил, не за ту ниточку потянул. Начал о козочках, а перескочил на козла, на бородатого да седого.

- А нам, Кузьма Терентьевич, интересно и о тебе.

- А какой во мне интерес?

- Интересно, как ты воюешь с браконьерами.

- На это я и поставлен. За это получаю деньги. Несу, как умею, свой пост... Так вот, значит, весной козочек моих начали в лесу очень обижать. Стали они держаться поближе к населению. Сообразили, видно, что народ в обиду не даст. Выйдут на дорогу и разгуливают, сенники собирают, скусывают макушки у метлики, у репейника, где что на зуб попадется. Только и на дорогах им не было спокою. Кто едет, идет ли, они бежать от него по укатанному снежку, а там навстречу опять кто-нибудь появится. Тут уж им, горемычным, деться некуда: и там огонь, и тут огонь. Ну, прыгнут в сторону, застрянут в сугробе и стоят, дрожат, глаза большие от испуга. Честный человек проедет или пройдет мимо, полюбуется их красотой, пожалеет за беспомощность, тем дело и кончится. А вон там, в колхозной стороне, косулечки прямо в деревню забегали, во дворы. А то выбегут на железнодорожную линию, машинист гудит им, гудит - дескать, убирайтесь с полотна, а то паровозом затопчу, - они, видно, не понимают, что от них требуется, и бегут, бегут перед поездом, километры отмеряют... Многие тогда жалели косуль, выручали из беды, привозили в лесхоз: там, в загоне, они и жили до тепла. У меня у самого с овечками три косулечки перебивались в трудное время. Только мало их, из всех-то, до зеленой травки дожило. А одна, бедняга, и сейчас перед глазами как живая стоит. Умирать буду и то, наверно, вспомню про нее.

- Памятный случай произошел, товарищ Кононов?

- Чересчур памятный и горький.

- Ну-ну, слушаем.

- Даже ворошить-то это происшествие неприятно. Но уж коли замахнулся, говорят, так ударь. От этого происшествия и началось все. Нет худа без добра... Однажды, как обычно, обходил я на лыжах свой околоток. Солнце изрядно припекало. Ручьи гуторили под снегом, проталины начали появляться. Иду и радуюсь. Словно и душа-то у меня оттаяла и, как почки на березе, вот-вот листочки выпустит. Иду этак-то возле горы, снег под лыжами оседает целыми полями, ухает. Вижу впереди - узкая длинная полоска обнаженной земли, а на прошлогодней травяной ветоши пасется козочка. Услышала, увидела меня - и не бежит никуда, подняла голову и смотрит такими кроткими глазами, что только сказать не может: "Дяденька, не тронь меня, на этой полянке все мое спасение". А я иду своей дорогой, обхожу обтаявший мысок, чтобы не побеспокоить козочку. Она все же поостереглась меня, поднялась по каменным уступчикам на горку и озирается. А за горкой, там северная сторона, снегу надуло метра три-четыре. Знаю, что податься ей дальше некуда. Смотрю на нее, она - на меня, да такая жалкая, линяет, шерсть на ней висит клочьями, бока раздутые, суягная, значит. "Дурочка, - говорю, - мамочка, не бойся. Никому тебя в обиду не дам". Она, видно, поняла меня. Отошел я в дальний конец проталинки и сел на пенек отдохнуть. Шапку снял, она дымится от пота. А вокруг меня, гляжу, подснежники белые распустились, лепесточки раскрыли солнышку. А у ног муравьи копошатся, бревна таскают, строятся. Тут же бабочка нарядная кружится. Ах ты, думаю, до чего же ты, жизнь, хороша! Всем ты дорога, все тебя славят, радуются - не нарадуются. Посидел так, призадумался и про козочку забыл. А она напомнила о себе, камешек с горки уронила. Поднял я голову. Она спускается сверху, с уступчика на уступчик, да уж очень осторожно, бережет себя. Сошла на проталинку и начала пастись, совсем почти рядом: нагнет голову, сорвет мочалочку из-под ног и жует, глаз с меня не спускает, словно говорит: "Ох, как я наголодалась за зиму-то!" "Да ешь ты, ешь, не беспокойся", - сказал ей и пошел дальше.

- И ружье с тобою было, Кузьма Терентьич?

- Как не было, было. Только ношу я его так, по должности, для острастки.

- А ведь другой бы, браконьер, ту козочку не пощадил, товарищ Кононов?

- Насчет "пощады" погодите, доскажу... Через день после этого я опять был в обходе. Специально пошел, чтобы еще раз взглянуть на мою замухрышку-мамочку. Почему-то она из головы у меня не выходила: линючая, пузатая, кроткая. Ну словно своя, родная, домашняя!.. Прихожу к проталинке. Она уже пошире стала, побольше. А цветов повысыпало! Будто снег выпал, навалило хлопьями. Гляжу во все глаза, а козочки не вижу. Ушла, думаю, куда-нибудь. По ступенькам-камешкам поднялся на горку, на скалу. Поднялся и ахнул: "Батюшки!" На сугробе за горкой совершилось злодеяние. На алом снегу лежит шкурка косулечки, а на ней - ножки и голова с незакрытыми поблекшими глазами. И так-то мне стало обидно, горько! Словно из родни потерял кого-то дорогого и близкого. "Ну, думаю, попался бы ты мне, мерзавец, так я бы показал тебе, как бандитизмом в лесу заниматься!" Стал разглядывать следы. И следы-то будто детские или женские. Это меня поразило еще больше. Сделав свое, злодей встал на лыжи и пошел по направлению к городу. И лыжи-то, гляжу, у него не фабричные, а самодельные. Решил идти до конца лыжни, куда-то она меня поведет? Ноша, видать, была непосильна вору, он часто останавливался у деревьев, садился на пеньки, на колодины, курил, осыпал пепелок на снег. В одном месте возле сосны я подобрал скомканную бумажку, оторванную на цигарку, но худую. А на бумажке, читаю, написано: "ник пятого класса "Б" Чер..." Так вот оно что: ученик пятого класса "Б" Чернышев, Чернев, Черепков... "Ну-ну, по этому адресу найти преступника нетрудно", думаю. Лыжня вывела меня в Демидовскую часть города, к небольшим домишкам в два-три окна, еле заметным из-за огромных снежных надувов, заметенным почти по самые крыши. А среди этих домишек в центре стоит большущее четырехэтажное здание школы. Вот я и направился было прямо к школьному начальству. Но по дороге мне встретилась ватага ребят с сумками, с портфелями. Остановил их:

- Здравствуйте! Какой класс?

- Пятый, шестой, - отвечают. - Здрасте.

- В пятом классе "Б" у вас есть ученик Чер...

- Черепанов? Есть! Фомка.

- А где у него отец работает?

- Нет у него отца, в тюрьме сидит.

- А мать?

- Мать есть, на базаре спекулирует.

Тут для меня все стало ясно. Яблочко от яблоньки недалеко падает.

- А где сейчас этот Черепанов?

- Не знаем. Он уже три дня на уроках не был.

- А учится как?

Ребята переглянулись.

- О, учится здорово! На двойках да на тройках гоняет, колом подхлестывает. Никто его не обгонит.

- А где он живет?

- А вот избушка на курьих ножках, дыра в окне подушкой заткнута.

Школьники показали на угловой покосившийся домик, подпертый с проулка толстыми жердями.

Попрощавшись с детьми, я пошел к жилью Черепановых.

- Дяденька, а вам зачем Фомку надо? - послышалось мне вслед. - Он у вас украл что-нибудь?

Я ничего не ответил. Вошел во двор, полный снега. К полуразрушенному крыльцу вела узенькая черная тропинка. Из-под крыльца на меня тявкнул и зарычал маленький толстый щенок. Перед ним лежал большой кусок синего, неприглядного мяса. Дверь в сени была приоткрыта, я распахнул ее. В полумраке на крышке ларя под тряпкой лежала распочатая тушка мяса. Я приподнял тряпку. Да, это было то, чего я искал. На мясе виднелись прилипшие короткие серые шерстинки.

В грязной, закопченной избе на полу среди стружек сидел в шапке-кубанке чумазый черноглазый паренек лет двенадцати-тринадцати. В одной руке у него был большой кухонный нож, в другой полуобструганная палка. Увидев меня с ружьем, он вдруг вспыхнул.

- Здравствуй, Черепанов! - сказал я совершенно спокойно, подавив в себе чувство отвращения. Ведь все-таки это еще ребенок, а не взрослый преступник. Однако решил держаться, с ним строго, прощупать, что это за человек, а потом уже сообразить, как мне поступать с ним дальше.

Парень исподлобья посмотрел на меня.

- Когда в помещение входят старшие и здороваются с учеником, как он должен вести себя? - говорю ему внушительно. - Ты же школьник, пятый класс.

Малый нехотя поднялся с пола, стал возле незаправленной кровати, под которой валялись пустые бутылки из-под водки.

- Нож и палку положи, - говорю ему, - а то люди подумают, что ты собрался меня бить и резать.

В это время в окнах показались лица ребят. Тех самых, которых я расспрашивал о Черепанове. Школьников я прогнал - дескать, нечего тут вам делать. Они ушли. Фомка освободил руки.

- Вот так-то лучше, Черепанов! Можно мне сесть?

- Садись, вон табуретка, - пробурчал он.

- "Не садись", а "садитесь". Понятно?.. А где твоя мать?

- Она на рынке. Вы к ней? Надо, так я сбегаю, позову.

И Фомка оживился, повеселел.

- Нет, я не к матери. Я к тебе... Какое у вас мясо лежит в сенях?

Парень опять вспыхнул.

- Это баран. Мать на базаре купила.

- А почему ты краснеешь? Ведь я знаю, где ты его "покупал". Я все знаю. Ты не отпирайся. А станешь отпираться - тебе же будет хуже. По отцовской дорожке, что ли, собираешься пойти? Сначала детская трудколония, а потом что? Зачем ты козочку в лесу зарезал? Есть, что ли, нечего было?

- Еда у нас есть.

- В чем тогда дело? Зачем тебе мясо?

- Шарика кормить.

- Это щенка, который под крыльцом?

- Ага, его.

- Зачем тебе щенок?

- Играть. Кататься потом на нем буду, запрягать. С мяса-то он станет большой, сильный и злой.

- А для чего, что бы он был злой?

- Чтобы других собак рвал, во двор никого не пускал.

- У вас добра много?

- Да нет.

- Так зачем же тебе такую собаку, чтобы других рвала, во двор никого не пускала?

- Ну, чтобы геройская была. Как у пограничников.

- А, вон оно что. Ты читал книжки про пограничников?

- Читал.

- Нравятся?

- Очень нравятся. А собаки у них - вот это собаки! Я хотел назвать своего щенка Джульбарсом, а мать велела назвать Шариком. Джульбарса она выговаривать не умеет.

- Значит, пограничники тебе по душе? А ты знаешь, они злых собак держат не для того, чтобы собака собаку рвала и чтобы не пускала на заставу своих же пограничников, пусть они и с соседней заставы. Они держат собак, чтобы лучше Родину охранять от врагов, от шпионов, от злоумышленников. Народу служат... А ты кому будешь служить со своим Шариком? Думал ты об этом?

- Нет.

- То-то вот оно и есть! Ты вырастишь Шарика, весной, как начнутся каникулы, пойдешь с ним в лес. Он норку7 подымет и начнет нюхать по ветру, искать, где птичье гнездо, где выводок. И начнет пожирать яйца, птенцов, маленьких зайчишек, косулечек. Да и лосенка не пощадит. В лесу от этого станет пусто, мертво, все звери и птицы повыведутся. Попробуй потом разведи их. А ведь без птиц лес погибнет. Выходит, со своим Шариком ты будешь не народу служить, а только вредить ему. А ты не один со своим Шариком. Тут чуть не в каждом дворе собака. Люди отправляются в лес заготовлять дрова, сено, собирать грибы, ягоды, а с ними и собаки бегут. Хозяин-то идет по дороге, а собака - стороной, шныряет-ищет по лесу все, что ей попадет живое, подручное, пожирает. Разве хорошо это, а? Ну, что молчишь?

- Нехорошо.

- Вот я и говорю - нехорошо. А ты для своего Шарика пошел даже на преступление. Нашел в лесу беспомощную козочку, да еще суягную, и зарезал ее, как бандит. И зарезал не одну, а сразу двух-трех, а может быть, и четырех. Она бы объягнилась, потомство дала. А от потомства - еще потомство. А ведь все это - народное добро, богатство. А для чего оно, это богатство? Для человека же, для людей, для их счастья, для радости... Эх ты, Фомка, Фомка! Фома неверный... Так что же, пойти в милицию, заявить о твоем преступлении? Или как? Ну, говори.

- Я, дяденька, больше не буду.

...И вот, товарищи, теперь судите, правильно ли я поступил? Преступление Черепанову я простил. Дела не завел, протокола не составил. А только после этого пошел к директору школы. Вы его знаете - худой, маленький, шустрый. В городе, наверно, не бывает ни одного собрания, где бы он ни выступал. Ну, пришел к нему в кабинет, так и так, все объяснил ему и намекнул: как бы, мол, на вашу белую, светлую школу не легла тень от грозовой тучи. Если в городе узнают про этот случай, то получится большой скандал. Директор, он сразу понял обстановку. В кабинете у него собрались вожаки комсомольцев, пионеров и другие руководители ребят. Тут же, при мне, наметили план действий: и шефство над Черепановым, и массовая работа в классах, отрядах... Всего я и не упомнил. А так через недельку за мной на кордон прислали выездную лошадь. Просим, мол, Кузьма Терентьевич, провести беседу с учащимися о сохранении фауны в лесах Горнозаводской дачи. Что такое фауна, я и понятия не имею, только сообразил, что вызывают по делу Черепанова и загубленной козочки. Ну, конечно, поехал. Школьный кучер, молодой человек, прокатил меня с ветерком. В актовом зале, смотрю, красно от галстуков. Только вошел, мне сразу захлопали в ладоши, будто невесть какой оратор появился. Ведут прямо на сцену, садят за столом возле цветка. Сначала выступил директор школы, потом от комсомола - секретарь. А затем дали слово мне. Шепнули, в каком духе говорить об этой самой фауне. Оказывается, никакая не фаума, а просто птицы и звери. Расскажи, мол, как они живут, как страдают от браконьеров, от несознательных граждан и от собак. А это в разговорах с людьми - мой главный конь. Ну, я сел и поехал на нем. Все доложил, как вам же. И особенно остановился на гибели моей бедной косулечки. Я еще не кончил рассказ, а в зале, вижу, мальчики, девочки достают платки и прикладывают к глазам. Дошла, видно, и до них моя боль, моя печаль. А под конец всего, как обычно в данных обстоятельствах, решение-постановление. Только здесь, я вам скажу, народ оказался не тот, что бывает иной раз на собраниях-совещаниях. Тут сразу взяли быка за рога. Смотрю, на трибуну взбирается Фома Черепанов. Думаю, покаяться парень намерен. Допекли, наверно, проработкой. Да только вид у него больно боевой, петушиный, и хохол на голове торчит вверх. Развернул бумагу. Я полагал шпаргалка, написанная под диктовку. А он, слушаю, зачитывает решение пионерской дружины создать при школе кружок защиты фауны.