Пуля Тамизье

Глава вторая. Шрапнель по расписанию

Январь 1855 года. Севастополь.

Обстрел всё не начинался. А пора бы… Через четверть часа взойдет солнце.

Раньше турок не блистал педантичностью: садил из пушек, когда ему заблагорассудится. Утром, днём, вечером. Однако ночью – ни единого раза. По ночам Омер-паша спит. Так уж повелось…

С той поры как в игру вступили англичане, обстрелы велись в строго отведенное время. Ни дать ни взять по расписанию.

Первая канонада – еще до рассвета. Всегда до рассвета.

С одной стороны, коль знаешь угрозу, легче её избежать. Сверься по хронометру да ступай себе в укрытие. Чего проще? С другой – адский распорядок действует на нервы и лишает рассудка. Если у кого-то еще здесь, в Севастополе, он сохранился. После долгих кровавых месяцев осады.

В начале войны противник использовал устаревшие шестифунтовые мортиры. Они, словно старый беззубый пес, рычать рычали, да не больно-то кусали. А ныне на головы русского солдата что ни день падают конические снаряды. Настоящего европейского производства. Английские и французские нарезные стволы бьют и дальше, и точнее.

Ну чисто плач и скрежет зубовный.

Над бухтой Севастополя занимался рассвет. Обстрела всё не было. Впервые за весь январь.

Писари из штаба невольно повернулись к распахнутому окну. Виталий Сергеевич вздохнул. Знал, что для большинства его подчиненных заря символизирует рождение нового дня, надежду. Однако он знал и другое. Рождение – это, прежде всего, невыносимая мука. Здесь тебе и кровь, и слизь, и страшный нечеловеческий крик. И хорошо, если младенец выживет. Распахнет глазёнки, дабы удостовериться, что явился в сложный, полный несправедливости мир.

Нет. В свои тридцать пять лет майор Некрасов не был циником и не страдал меланхолией. Однако гордился тем, что имеет реальный взгляд на вещи.

Виталий Сергеевич взглянул туда, куда смотрели остальные, но не увидел ни алой дымки, ни расходящихся по небу лучей. Зато увидел другое – знамя с двуглавым орлом и царским вензелем, что трепыхалось на флагштоке. В какой-нибудь сотне саженей от окна.

Вот это и впрямь прекрасно.

Чувство долга вернуло его к суровой действительности, подействовало лучше, чем крик полковника Хрусталёва или зов горна.

– Господа офицеры, – Некрасов покашлял в кулак, – перекур окончен. Свечи догорают. Не станем попусту тратить казенный воск: время дописать приказ его высокопревосходительства. К полудню нужно подготовить три сотни списков. За работу, господа! За работу.

Поручики с пышными усами, подпоручики с тоненькими черточками над верхней губой и унтера с собачьими бакенбардами нехотя потушили папиросы и вернулись к бумагам. Обычное начало обычного дня в одном из штабов русской императорской армии.

Убедившись, что подчиненные пусть с ворчанием, но приступили к работе, Виталий Сергеевич и сам заскрипел пером. Он знал, его считали сухарем и штафиркой, за глаза называли Мертвасов. Ему было не по себе. Не от осуждения младших чинов, а, как ни парадоксально, из-за отсутствия артиллерийского обстрела.

Майор привык, что утро начиналось не с кофе, а с турецкой шрапнели. Сперва вспышки и взрывы, и только потом ординарец приносит кружку ароматного напитка с каплей яичного ликёра.

Некрасов держался не храбростью и не силой духа. Рутина и порядок – вот качества, позволявшие проживать на фронте час за часом. День за днём. Ползти вперёд, к победе. Не за собственную жизнь, а к настоящей победе… Триумфу русского оружия.

В глубине души Виталий Сергеевич чувствовал, что сегодняшнее нарушение расписания обернёт жизнь в иное, неблагоприятное русло. Коль вместо солнца взошла луна, а реки повернули вспять – жди беды.

Проклятая война!..

Он не желал здесь находиться. Не желал ко всему этому привыкать. Однако князь-отец настоял. Да, он употребил связи, дабы пристроить отпрыска в относительно безопасное место, но… Как бы батюшка был рад, если бы он умер вслед за старшим братом. Коль не имел совести отправиться на тот свет вслед за княгиней, что не выдержала родов. Батюшка ненавидел младшего сына, открыто называл его матереубийцей.

Выводя очередную строку полковничьего приказа, Виталий Сергеевич поёжился. К чему обманывать себя?

Андрюшка.

Вот кто был любимцем, истинным героем, однако Виталий Сергеевич не отчаивался. Знал, наличествует у него перед покойным братцем одно преимущество. Он лучше, чем Андрей, понимает, что такое честь. О! Сие достоинство куда весомее и храбрости, и красоты, и самой родительской любви. Лишь честь имеет в этой жизни хоть какое-то значение.

Честь и долг. Перед Отчизной, перед отцом и, наконец, перед товарищами.

Именно товарищей в далёком 1825 году братец и подвёл. Будучи поручиком лейб-гренадерского полка, Андрей Некрасов выступил на стороне восставших. Примкнул к так называемому «Союзу спасения». В тот роковой день он спешил с полуротой на Сенатскую площадь и нос к носу столкнулся ни с кем-нибудь… С государем-императором! Николай приветствовал его как спасителя, но, услыхав об истинных мотивах, воскликнул: «Тогда вот вам дорога, поручик!»

Андрей выхватил саблю и, задорно улыбнувшись будущему царю, увлек солдат за собой. Кто знает, как повернулась бы история, коль брат зарубил бы Николая…

Впоследствии отец утратил сенаторское кресло, лишился звания кавалера и всех орденов, но сохранил титул. А со временем выхлопотал фамилии Некрасовых августейшее прощение. Виталию Сергеевичу дозволили поступить на службу.

Майор стиснул зубы, когда Николай Павлович отеческой рукой потрепал его за густые кудри да велел катиться к этакой матери. Смывать позор кровью.

Спасибо братцу за урок. Хватит до смертной доски.

А еще спасибо за пожизненный трепет ко всякого рода физиологии. Мертвецам, увечьям да болячкам.

Виталий Сергеевич покосился на пустой стул. Вчера штабс-капитана по фамилии Гринев посекло осколками. Аккурат в час предрассветного обстрела.

Следовало заглянуть к нему в лазарет (благо, тот в подвальном помещении), однако Виталий Сергеевич так и не смог себя заставить. Тошно. Ей-Богу, тошно…

Ничего. Он навестит капитана завтра. Будет время.

Страх удавалось подавить рутиной, но против брезгливости средства так и не сыскалось. Не выручал даже долг.

Вид мертвого брата навечно врезался в память.

Виталий отлично помнил, как бездыханного Андрюшку сволокли на двор. Досель других трупов он не видывал. Глазел на брата в окно терема, чувствуя, как ноги оборачиваются двумя тряпицами. Да не теми расшитыми, что незазорно постелить на стол или лавку, а такими, какие бросают псам, чтоб мягче лежать да вычесывать блох.

Восставшие, что сгинули подо льдом Невы, навсегда остались на дне. Андрею свезло. Чья-то жадная рука позарилась на его новехонький мундир. Тело подцепили багром, ободрали да швырнули в прибрежный сугроб.

Нашлись доброхоты, доставили покойного княжича домой. В родную сторонку.

Сбежались люди. Бабы завопили: «Баринов сын! Никак утоп! Осспади, помилуй!». Во дворе началось бурное движение: кто похрабрее спешили подойти к телу, разглядеть ближе, иные кинулись наутек. Первых было много больше.

В ту минуту у Виталия возникло ощущение, будто он глядит на всё это со стороны. Словно из-за облаков или из-под толщи льда. Кто-то чужой внутри него отметил с удивительной бесстрастностью, что студёная вода превратила левое око брата в матовый хрусталь, багор вынул правое, оторвал нос и сделал его лицо похожим на снеговика, ждущего, когда малышня принесёт из дома уголёк и залепит пустую глазницу. А рядом пристроит морковку.

Некрасов наполнил чернильницу, из груди его вырвался вздох. Пальцы побелели на гусином пере.

Пойдя на государственную измену, брат предал отца. Оставив императора в живых, подвёл собственных товарищей. Ещё неизвестно, что хуже…

Теперь Виталию, младшему и нелюбимому брату, предстоит собственным примером вернуть роду Некрасовых почёт и уважение. Лучше бы ратным подвигом. Так оно вернее! Но к чему притворяться: баталии для героев. Тот, кто робок душой, у кого в жилах течёт не кровь, а чернила, обязан ежедневно – нет! – ежеминутно работать.

Дзинь. Майор вздрогнул, когда ординарец поставил перед ним фарфоровую кружку.

– Кофий с ликёром, ваш бродь!

Бац! Следующий звук заставил Виталия Сергеевича подскочить: окна брызнули осколками стёкол. Чернильница подпрыгнула, заскользила к краю дубового стола.

Вспышка. Другая. Третья.

Начался обстрел… Наконец-то!

В голову пришла странная мысль: «Теперь всё обойдётся. Теперь всё как-нибудь наладится».

Мысль, имевшая явный привкус самообмана.