Путь Инквизитора. Том третий. Божьим промыслом

Глава 1

Хоть доподлинно он ещё не знал, сколько всего добычи взяли вместе с оловом (это потом ему Дорфус и Бруно скажут), но общее представление о трофеях у него уже имелось. Денег было меньше, чем он поначалу надеялся. Да, там — на том берегу, ему казалось, что добыча хороша, но теперь, вернувшись домой, переодевшись в удобное платье, усевшись за стол, барон поудобнее устроил ногу, разложил перед собой бумаги и начал прикидывать. Глядел на мешки с серебром. В столбец справа писал то, что должен, а слева то, что намеревался выгадать из всего оловянного дела. И уже в самом начале подсчётов ему было ясно, что денег опять не хватает. Постройка храма, а также процент, обещанный архиепископу, съедали чуть ли не больше трети вырученного серебра и олова. Барон ещё раз взглянул на мешки, что стояли у стены на, чуть прогнувшейся, лавке, взглянул и уже решил окончательно, что этих мешков ему самому может и хватило на всё. Даже на обстановку замка. Но если всё делить по совести… Барон некоторое время сидел, насупившись и думал, как бы статьи расходов уменьшить. И выход тут был только один:

«Ладно… Церковь строю попроще, и попу поменьше! И на вырученное, хоть проценты чуть погашу».

Мария пришла спросить не надобно ли господину пива или вина до обеда, или греть воду для ванны, и Волков просил пива. Пока ключница подавала ему пиво, барон надумал урезать две огромные статьи, выиграв на том парочку тысяч. Но были ещё долги, бесконечные долги кредиторам, а уж эти кровопийцы не уступят ни одного крейцера. На этих не сэкономишь. Тут даже и надеяться не смей. Ещё четыре тысячи он хотел передать Кахельбауму для выкупа у своего мужика нынешнего скудного урожая. Но теперь думал, что этих денег не будет, а если и будет, то в половину меньше намеченного. А ещё немалую долю нужно было отдать офицерам и солдатам… Солдатский грош — дело святое. Нет греха хуже, чем обворовывать своего брата солдата. Это генерал усвоил ещё с молодых ногтей. Со времён бесконечной южной войны, перед ним стоял вид одного зарезанного корпорала. Его изрезанное до черепа лицо, руки с отрезанными пальцами, разоблачённое до наготы тело у дороги. Старый и опытный солдат, которому его товарищи доверяли вести дела, как выяснилось был нечист на руку, заглядывал в общий кошель. И Волков, тогда, только принятый в одну из корпораций арбалетчиков, запомнил лица старших товарищей, когда они проходили мимо истерзанного тела, валявшегося у дороги, которое никто не хотел и не собирался хоронить. Ни у кого из солдат тот ветеран не вызвал снисхождения, только удовлетворение, граничащее со злорадством. Мол, козлищу, по заслугам. А ты не объедай общий огород. Так и должно быть. И с тех самых пор генерал усвоил, что у братьев воровать нельзя. Так в нём и укоренилась простая догма: можно пороть людей за непослушание, можно вешать на оглоблях за трусость, но нельзя воровать у тех, кто идёт за тебя на смерть. А тот полководец, который был слишком жаден, или присваивал солдатские деньги, в другой раз просто не мог собрать хороших солдат, или был вынужден платить вперёд и лишнего. Так что каждый, кто был с ним в деле за рекою, мог быть уверен, что получит свою честную порцию: будь то первые его офицеры, или самые последние возницы из обоза.

Тут влетела в залу баронесса вместе с сыновьями. Мальчики быстро и заученно идут к отцу целовать длань, делают это и потом, и слова не сказав, убегают куда-то, жена же поцеловала его в висок, быстро, так же, как и дети. Сама раскраснелась вся, дышит часто словно бежала, сразу к столу садится, и нет бы у мужа спросить пообедал ли супруг, как его здоровье, нет, она сразу начинает:

— Каталина, — (госпожа Роха предпочитала, чтобы близкие называли её вторым именем, все в Эшбахте так и делали), — была в Малене! Только что оттуда приехала. Я к ней за перцем заходила. Она говорит: весь город гудит. Улицы чистят, так как отродясь не чистили. Многим торговцам велели менять вывески, страх божий поменять на красивые. А домовладельцев обязали срочно белить дома и заборы. Хоть фасада. Некоторые сами затевают покраски, ремонты и принуждать никого не надо. Маляры нарасхват.

«Ну, что ж, бюргеры не хотят выглядеть самым грязным городом во владениях будущего князя». — Волков кивает жене, откладывает перо, а это значит, что он её слушает. А та и рада такому вниманию своего необщительного супруга:

— Свалку, что у рынка, который за ратушей, начали вывозить. Ой, там столько всего… Бургомистр ввёл штраф за брошенных дохлых псов и котов. Колокольню, что у святого Стефана, в которую в прошлом году молния ударила, сейчас уже белят. Все канавы вычищают. Только и разговору было, что о визите принца. Даже нищие на паперти — и те о том говорят. Говорят, что надо от принца милостыню непременно получить. Говорят, те монеты счастливые будут. Но как только в городе узнали, что вы Фринланд пограбили, так про принца все тут же позабыли. Купцы говорили в ратуше, что вы серебро возами грузили. Говорили, что сами то видели. В городе все стали волноваться, говорить: а не будет ли теперь войны? А другие говорили, что не будет, нет во всём Фринланде никого против вас. И в Ланне нету, и что архиепископ войны затеять не решится. Утрётся. — Тут она засмеялась и осенила себя святым знамением. — Господи, грех так про святого отца говорить. Ну, да то не мои слова. Так что войны не будет. В общем, волнуются люди и говорят, что оттого на реке и уголь, и хлеб подорожают.

Бабья болтовня. Сплетни, домыслы, слухи. О том, что говорила супруга, он и сам знал, а о чём-то мог предполагать. Но иногда бывает полезно послушать, что болтают на рынках. Но сейчас из всех городских новостей его интересовала одна, а именно: сильно ли волнуются бюргеры, и выделит ли, от волнения, магистрат денег на восстановление графского дворца. Как он мечтал об этом. И жалел сейчас о том, что до визита принца, даже если и выделятся деньги, дворец восстановить будет невозможно. Разве что только бальный зал. А как было бы неплохо принять принца во дворце Маленов. Принять на положении хозяина. Но Волков отдавал себе отчёт, что это всё невозможно. А супруга болтала неспроста, генерал знал эту женщину многие лета, и видел, что баронессу просто разжигает изнутри пламень нетерпения. И что весь этот разговор она затеяла ради главного вопроса. И она, подвинувшись к нему поближе, его задала:

— Господин мой, и что же, правду говорят, что вы во Фринланде возы денег взяли?

— Госпожа сердца моего, отчего же вы об этом спрашиваете? — В свою очередь интересуется у супруги генерал, хотя заранее знает ответ.

— Ну, как же, отчего? — Восклицает Элеонора Августа с таким привычном для неё нежданным негодованием. — Мне же ещё вчера Кахельбаум сказал, что от нового архитектора из Ланна приехали мастера и уже наняли рабочих с подёнщиками, уже начали работать на замке, вот я и хочу знать, когда же вы дадите денег мне на покупку мебели.

Генерал смотрит на неё и не сдержавшись вздыхает, и от этого баронесса ещё больше распаляется:

— Отчего же вы так вздыхаете, господин мой? Кахельбаум говорит, что ему старший из мастеров сказал, что до рождества они со всем покончат и ворота уже поставят и воду в ров запустят. Надобно мебель уже сейчас заказывать, иначе… — Она качает головой с укоризной, — я вас, супруг мой, просто не понимаю… Мебель у хороших мастеров нужно месяцы ждать.

— Ну, значит подождём. — Замечает генерал спокойно и видимо это его спокойствие так сильно досаждает баронессе, что она взрывается:

— Да как же мы подождём? — Женщина возводит руки к потолку. — Да, Господи! Как же подождём? Я уже не могу тут жить, в этом поганом доме, это хлев, а не дом, от кухни всё время жара, смрад валит, холопы тут же с нами живут, едва не у нас в ногах спят, детям места нет… Я сплю и слышу, как коровы в кровнике испражняются. Вонь от конюшен у нас в спальне, если окно раскрыть. Осталось только на зимние холода скотину в гостиной этой ставить, и настоящий дом холопский получится.

Волков смотрит на свою супругу и снова вздыхает. За последние три дня он мало спал, устал. Спорить с женой у него просто нет сил. Но, даже в таком бессильном состоянии, он понимает, что нельзя даже обещать ей, что даст денег на мебель. Мало того, что её обманут и она сильно переплатит, так она ещё такого купит, что потом только на камины пойдёт. Жена его была необычайно легка на уговоры и падка на лесть. Ей можно было продать любую яркую или необычную дрянь задорого. К тому же она совсем не понимала ценности денег. Нет, нет… Он не собирался доверять ей такого важного дела как покупка мебели.

— Дорогая моя, я же вам это уже говорил, до мебели ещё далеко, — наконец произносит Волков. — Давайте сначала постелем полы и обобьём стены. Я и за окна ещё не платил. Как же вы будете ставить дорогую мебель в залы, где в проёмах нет стёкол. Ещё и посуду надо покупать для кухни, и мебель для слуг…

— Господи, — стонет Элеонора Августа. — Так почему же вы не покупаете это всё?

— Я ищу деньги, — отвечает генерал и пальцем стучит по листу бумаги со столбцами цифр.

— Но все говорят, что вы захватили возы денег, неужели у вас не найдётся серебра на окна и на кастрюли для кухни? — Недоумевает супруга.

И тогда он качает головой: нет, не найдётся:

— Мне нужно строить церковь.

— Церковь не подождёт?

— Я обещал епископу, что начну. Мне нужны деньги, чтобы заплатить солдатам… Иначе в следующий раз они просто не пойдут за мной. Мне нужно строить новые амбары…

— Амбары? Да зачем вам ещё амбары?! — Баронесса возмущена.

— Нужно много амбаров, моя госпожа, — объясняет супруге барон, — мы теряем деньги на каждом урожае, потому что нам негде хранить зерно до хороших весенних цен. А ещё я обещал местным сеньорам, с которыми вы так хотите дружить, что помогу им протянуть дорогу от владений барона Баля до наших Амбаров у реки, а ещё нужно ремонтировать дорогу до Заставы, она там совсем плоха, зимой мы не сможем возить по ней товары, и посему снова будем терять деньги… А ещё я хотел бы закрыть парочку своих долгов, хотя бы самых разорительных… Хотя бы уменьшить их, чтобы не платить адские проценты.

— Господи, да у вас просто тысячи отговорок! Тысячи! — Восклицает баронесса в негодовании.

— Причём здесь отговорки? — Весь этот разговор начал уже утомлять генерала, все его доводы улетали куда-то в пустоту, как крик с горы. Жена ничего не хотела слушать, в который раз она заводила разговор про мебель.

«Она в упорстве своём неколебимом сравнима с горским пехотинцем или с каким-нибудь ландскнехтом! Впрочем, и те бы у неё ещё поучились!»

И он говорит ей:

— Куда вы так торопитесь с этой мебелью, вы всё бал хотите дать? Так будет вам бал, но позже. Дайте мне замок привести в порядок, чтобы гостей не стыдно было звать.

— Я хочу побыстрее переехать, — заявляет она.

— А я думаю, что вам не терпится давать балы, вот и распирает вас. Хотите дать бал на рождество. Так я вам сразу говорю — бала на это рождество не будет, — строго заявляет он.

— Господи, как я устала от всего этого! — жена едва не плачет, и встаёт.

«Наконец-то!» — Он снова берёт перо и заглядывает в бумаги. Но работу опять приходится отложить. Так как у стола появляется Мария:

— Господин, прикажете подавать обед?

— Да, подавай, — он проголодался, и поэтому кладёт перо. — И пива ещё мне принеси.

После обеда посуду со стола ещё не всю убрали, а уже пришёл Дорфус, принёс расходы. Фрахт лодок, что перевозили трофеи и людей через реку, найм дополнительных телег. То деньги были небольшие. А вот потом пришёл Карл, со списками участников дела и их долями. И тут уже суммы стали солидными. Взяли один мешок с лавки, серебро рассыпали по всему столу, начали считать. Так вот почти весь мешок на те выплаты и ушёл. Брюнхвальд и Дорфус уносили деньги и были довольны. А когда уже прощались, генерал и говорит:

— Карл, нужно кого-то отправить в Ланн.

— В Ланн? — переспросил полковник.

— Долю архиепископу отвезти, и тянуть с тем нельзя, деньги попу должны прийти быстро, пока он волноваться не начал.

— Ах вот как? — Говорит Брюнхвальд. — Ну, может тогда Неймана отправим. Ему можно доверять, к тому же он расстраивался, что его не взяли на дело.

— Да, отправьте его. И с ним человек шесть кавалеристов. — соглашается Волков.

— Позову его сейчас же. Поговорю с ним, завтра на заре будет с людьми у вас, — обещал Карл. И они с Дорфусом ушли, унося почти полный мешок серебра.

«Нынче у трактирщиков и девок будет весёлая и прибыльная ночь».

А барон звал Гюнтера в помощники, и снова рассыпав по столу монеты, стал отсчитывать долю архиепископа. И думал при том, что если ещё из оставшегося серебра вычесть то, что надобно на церковь, то мешков-то почти и не останется. Правда у него была ещё целая куча олова, но и из него часть надобно было раздать кредиторам. А на часть купить кое-что, необходимое в первую очередь, для замка. В общем, денег ему опять не хватало.

⠀⠀

Глава 2

Утром, на рассвете, как и было оговорено, к нему пришёл капитан Нейман, и с ним было шесть кавалеристов, готовых к отъезду. Волков дал Нейману указания, телегу, деньги, и письмо, которое велел отдать лично в руки Его Высокопреосвященству: всё, вези. И тот уехал довольный: всё-таки повидать архиепископа знаменитой земли, да ещё и поговорить с ним, не каждому выпадает. Сам же генерал сел завтракать. Вообще-то ему бы в Малене быть желательно, когда там делаются большие дела. Всё-таки приготовления к приезду принца дело важное. Но барон ждал племянника с отчётом. Он хотел знать, что там с его оловом. Приехало ли оно, выгружено ли. Также генерала интересовало, что говорят в кантонах по поводу его славного дельца во Фринланде. Учитывая, что многие в тех местах его до сих пор недолюбливали, он немного опасался: как бы не вышло каких неприятностей с трофейным оловом. На реке, после его «подвига» должны были пойти разговоры, появиться недовольные, поэтому Волков хотел знать, что болтают на пристанях купчишки да лодочники. В общем… В Мален он так в этот день и не собрался. Решил дождаться Бруно. А пока того не было, написал письмо сеньору, в котором рассказал о своём походе против туллингенцев. Еще в этом письме барон упомянул Брунхильду и её отказ возвращаться в Вильбург. Он понимал, что сеньор беситься будет, да что тут поделать? Конечно, герцогу, наверное, уже через день доложат о случившемся, но и его версию курфюрст должен знать.

Надо было доехать до замка, посмотреть, что там делается, поговорить с мастерами, но он нашёл себе отговорку: мол я уеду, а Бруно приедет. И остался дома, полагая провести день в приятном безделии.

А дом был вправду мал для его растущей и шумной семьи, младшему сыну что-то в это утро не нравилось, он не мог заснуть и плакал в детской наверху, нянька никак не могла его утихомирить. Жена в раздражении топала по лестнице, ходила её ругать. С кухни и вправду несло стряпнёй. Мария бранила помощниц. Старшего и среднего учитель усадил за стол для обучения. Шепнув отцу, что сыновья при нём на удивление послушны и старательны: вот так всегда бы было. Волкову не казалось, что сыновья послушны. В общем в доме царила суета наступившего дня. Барон же сам сел напротив своих наследников и снова принялся писать цифры в столбцы, вчера они с Гюнтером приблизительно подсчитали то, что осталось после выплат. И он в список расходов внёс постройки новых складов и амбаров у реки, а также прокладку дороги. И тут вспомнил про ларь, про который поначалу совсем позабыл. Он приказал принести себе ларец, и начал с интересом разбираться в бумагах, выкладывать их на стол, раскладывая их в стопки. Разглядывал каждый клочок бумаги. Кто выписал, как можно погасить… Всё изучал. Векселя и расписки, что можно было обналичить без хлопот, откладывал в отельную стопку, что нельзя или с которыми было не всё ясно, небрежно бросал в общую кучу. Тех векселей, из которых можно было хоть что-то выжать набралось на четыре тысячи двести двадцать шесть монет, и это чистыми, без интересов менял и дисконтов. Ну, что ж, это было очень даже неплохо: ремонт дороги до Заставы, может чуть больше. После того, как разобрался с расписками и векселями, решил взяться за тетрадь. Но из неё ничего нельзя было выручить. Простая долговая тетрадь. Да он был рад и тому, что нашёл. И тут одна интересная мысль пришла генералу в голову. Он даже встал и прошёлся по зале, вышел во двор, где конюхи как раз чистили его коней. Нашёл к чему придраться, конечно, но так — без строгости. И весь остальной день, он провёл в безделии, и несильном волнении обдумывая то, что пришло ему в голову. Он думал, что это может обернуться для него тысячей, а может и парой тысяч монет. Теперь он ждал Бруно. Но вместо него пришёл Ёган, поздравил его с удачным набегом на соседей, а потом стал говорить о делах и о том, что надо выкупать хлеб у мужика, не то он его продаст купчишкам заезжим, а те и рады будут.

— Надо, надо, — соглашался генерал, — дай мне всё посчитать, хочу знать, сколько денег остаётся на покупку. А сам завтра езжай и погляди местность от Солдатских полей до границы с Балями.

— А чего их эти буераки смотреть? Хрена там не видели мы?

— Дорогу будем класть. Нужно прикинуть, во что она нам станется.

— Недёшево она нам встанет, — сразу заверил его староста. И бурчит дальше. — Там же одни колдобины и овраги, а что не холмик, так кустом зарос так, что не продраться.

— Знаю, — сухо отвечает барон. Ёган не меняется. — Вот езжай и посмотри, как дорогу проложить, чтобы подешевле было.

— А нужна она нам там? — ещё больше раздражает генерала его старый слуга.

— Сеньоры с запада хотят свой хлеб возить в наши Амбары.

— Так пусть сеньоры сами дорогу и ложат, — решает Ёган. — Чего нам-то корячиться?

— Ложат! — уже раздражённо повторяет за ним господин. — Всё умнее ты и умнее с годами становишься. Советы всё лучше и лучше у тебя, жаль, что на приёме у Фезенклеверов тебя со мной не было, а то ты бы там всем сеньорам всё и разъяснил бы. — И так как слуга смотрит на него и хлопает газами, Волков и завершает разговор: — Езжай, говорю, и погляди, тебе потом с дорожным мастером дела вести.

Ёган вздыхает, как вздыхал ещё при их первых встречах и уходит, почёсывая темя ногтями, барон же, остаётся ждать племянника, а тот появился лишь под вечер, уже после ужина:

— Ну, что с оловом? — Сразу начал генерал лишь поздоровался со с Бруно, который немного добавил ему волнений своим видом.

Рассеянный молодой человек его успокоил:

— Не волнуйтесь, дядя, с вашим оловом всё в порядке, его уже хотят купить. Всё. — Из-под колета племянник достал листок бумаги, где были записаны цифры. И количество выгруженных слитков металла, и его ориентировочная цена. И сумма генерал устроила. Он на такую и рассчитывал. Но Бруно говорит: — Только вот не думаю я, что его сейчас надобно продавать. На реке только и разговоров про ваш пияж (грабёж). — Он всё чаще употреблял наречие, распространённое за рекой и в королевстве. В кантоне и вообще на реке многие говорили на этом языке.

— Да, и что говорят? — интересуется генерал.

— Болтают всякое, говорят о возможной войне между Ланном и Ребенрее. Но в этом, больше сомневаются, говорят, что архиепископ стар уже, ему не до войн, а вот в том, что теперь цены на олово на Марте вырастут, в это охотно верят. Кроме Туллингена, здесь, в верховьях реки, никто оловом не торговал. Они тут хороший барыш на том имели. Так что через месяцок мы продадим олово дороже. Может процентов на двадцать. Хотя хранение выйдет не дешёвым, за арендованный пирс придётся раскошелиться, но всё равно мы будем в большом выигрыше. А если деньги нужны срочно, — он кивает на листок бумаги, — вот.

— И кто покупатель? — интересуется генерал, снова поглядывая на сумму.

— Тесть с товарищем, — отвечает молодой человек.

— Наверное долю тебе с покупки обещали? — догадывается барон.

— Обещали, обещали, — соглашается Бруно, а потом смеётся, — мне все доли обещают, но я им сразу сказал, что вы не олух рыночный, вы хорошей цены подождёте. Они с этим согласились. Говорили, что вы не чета местным баронам.

Волкова не трогают похвалы, он кивает, но интересуется другим:

— А что ещё болтают на реке?

Бруно вздохнул и отпил вина:

— Да, разное про вас, много говорят.

— Что?

— Да, что Вепрь против ваших злодеяний дитё сущее. — Племянник, конечно, повзрослел. Когда женился ноги были тонкие, шея тоже. Теперь уже молодой муж, полный сил, отец семейства. — Вы куда как зубастее.

— Пусть болтают. — Да, это ему на руку. Этот, как выражается племянник, пияж, только укрепит его авторитет в верховьях Марты. Но ждал барон племянника не для того, чтобы собрать речные новости. — Ладно. Значит ты своему дружку оставь все дела, а сам собирайся. Будет для тебя большое дело.

— Что за дело? — сразу интересуется племянник.

— К тетке поедешь.

— К графине? — Бруно заинтересован.

— Да, отвезёшь в Ланн те векселя, что я захватил у туллингенцев. Попробуй выручить за них что-нибудь, четыре тысячи двести — это только векселя на предъявителя, то бумаги лёгкие, остальные целевые или именные, тут уже нужно понимать, какой дом согласится свой вексель подтвердить.

— А в Малене, разве у вас нет хороших банкиров? — Удивляется Бруно. — Чего в Ланн-то катить?

— Нет, в Малене никого нет такого, кто сможет со всеми бумагами разобраться. Тут, — он придвигает к племяннику ларец, — бумаги разных домов, разных земель. В нашем захолустье обязательства всего пяти-шести домов хождение имеют, а в Ланне со всех земель бумаги оборачиваются.

— И вы знаете к кому мне обратиться? — видно, что эта не очень-то простая задача не по душе молодому человеку.

Генерал задумчиво кивает:

— Да… Есть там один… Господин. Раньше звали его брат Родерик. Важный пост имел при архиепископе. Интриган и ловкач ещё тот. Теперь зовут его Цумеринг, и он нынче лицо мирское. В общем, поп-расстрига. — Волков вспоминает этого человека. — И несмотря на это, этот Цумеринг доверенное лицо Его Высокопреосвященства. Он ведёт его личные дела по имениям и собственности.

— О! — удивляется племянник.

— Да, человек он не маленький, — продолжает генерал. — Вот к нему ты с этими бумажками и поедешь.

— Примет ли? Не заставит ждать неделями? — сомневается племянник.

— Не заставит, тётушка твоя о том похлопочет.

— Графиня?

— Она. — Волков кивает. — Брунхильда у него в большой чести. К ней обратишься.

— Познакомься с Корнелиусом Цумерингом, он влиятельный человек. Попробуй завести с ним дружбу. — Волков надеется, что тот поможет ему с захваченными векселями. — Пообедай, тетушка тебе поможет, я ей напишу.

— Хорошо, дядя, только домой заеду, с женой попрощаюсь и в путь, — соглашается племянник.

— Нет, тянуть нельзя, — чуть подумав отвечает ему дядя. — Туллингенцы могут вспомнить что-нибудь, писать в банки и отзывать векселя. Надо ехать сейчас.

Кажется, эта поспешность не радует молодого человека. Волков это замечает:

— В чём дело, Бруно? Что не так?

Племянник молчит сначала, а потом и произносит:

— Урсула.

— Что с нею? — Волков признаться давно не видал жены племянника. — Не больна ли?

— Да, нет, вроде. Она перестала со мной говорить…

— Говорить перестала? — Не понимает генерал.

— Стала меньше разговаривать. Ужины себе в покои просит. До себя не допускает… Нет, допускает, но сначала молится… В церковь стала ходить ежедневно.

— И что же тут такого? — рассуждает генерал. — И что плохого, что она в церковь ходит? Хуже будет, если женщина в церковь ходить престанет. Церковь бабам разум на место вставляет, так что радуйся. — Волков совсем не хотел вникать в отношения племянника и его жены. «Блажь всё это! В церковь ходит, ужин в покои просит. Мало ли что у бабы в её женской голове происходит. Какой дури там только не сыскать. Ему бы с моей пожить, тогда может быть и радовался, что его жена мало с ним разговаривает». Но отмахнуться от этого всего Волков не мог. Урсула и Бруно связывали Эшбахт и кантон Брегген, не хуже, чем общая выгода. И разлад, хоть какой-то, с семьёй Райхердов был владетелю Эшбахта совсем не нужен. — Она не похудела?

— Нет, вроде, — отвечает племянник.

— Не беременна?

Бруно пожимает плечами: Бог её знает.

— Ничего не говорит.

— Перед отъездом напиши ей письмо. Ласковое, — предлагает племяннику генерал. Он видит, что разлад с женой серьёзен. — А в Ланне купи ей подарков. Самую лучшую ткань купи, какую сыщешь, золото, чулки из шёлка, не знаю, что она у тебя любит.

Может, конфеты, может пряники печатные. Не скупись. А как приедешь, так непременно поговори с нею. Женщин трудно понять, даже разговаривая с ними, а уж ежели не говорить, так вовсе понять невозможно. Если нужны деньги я тебе дам.

— Деньги у меня есть. Спасибо за совет, дядя. — Бруно понимает, что разговор окончен. Он встаёт.

— Надо было тебе ехать с Нейманом, — размышляет генерал. — Ладно, пусть Рене найдёт тебе пару людей в сопровождение. Поцелуй матушку, передавай привет графине. Я напишу тебе письма к ней и к Агнес, завтра утром заберёшь, я оставлю тебе их, возможно на заре уеду. Как вернёшься из Ланна с подарками для жены, так мы ещё поговорим о твоей Урсуле.

Так и вышло. Едва стало светать, как он уже был в карете и ехал к Малену, ведь дел у него было очень много. Принц приезжает. Возможно будет уже через неделю.

— Ну, после тех слухов, что взбудоражили весь город, я уверен, что деньги на храм у вас есть. — Произнёс отец Бартоломей без тени улыбки.

Волков сразу, с дороги, поехал в собор, где епископ только что отслужил и теперь собирался домой. Он, как раз, переоблачился в ризнице в повседневную одежду.

— Да, деньги отложены, — так же серьёзно отвечал ему барон. — Место выбрано, можно начинать строительство. Всё к тому готово.

— Пришлю к вам брата Марка, — обещает святой отец, надевая на голову шапочку. — А что же беглянка? Ищите?

Это был последний вопрос, который генерал хотел услышать, он не сразу на него ответил, а дождался пока они выйдут из ризницы, и лишь тогда сказал:

— Нет, велел не искать её.

И тут вдруг брат Бартоломей остановился и говорит ему:

— Удивили вы меня. Думал в ярость впадёте, злиться будете.

— И впадал, и злился, — отвечает генерал тоже останавливаясь. — Хватит. Решил не искать их, и так дел много, не знаю, как всё успеть. Пусть живут, как Господь положит.

— Храни вас Бог, — епископ крестит его. — А то, что деньги на приход пошли с воровства, то, конечно, плохо.

— Ну… Господь, полагаю, меня простит, дело-то богоугодное, — замечает генерал.

Святой отец лишь горько усмехается в ответ, потом же они начинают говорить о делах:

— О праздничной мессе не беспокойтесь, друг мой, певчих по всем храмам собираю в один хор, сейчас каждый день новые гимны учат, капельмейстер брат Адриан дело своё знает, думаю, подивим вашего принца, колокола на всех колокольнях сейчас проверяем, кое-где новые колокола вешаем, звонарей учим новом звонам, так что звон тоже будет, полагаю, не оплошаем пред сыном княжьим.

Уж за кого, а за отца Бартоломея Волков точно не переживал. И поэтому задерживаться у него не стал. Поехал дальше. И у Кёршнеров после обеда собрал своих друзей, чтобы узнать, как идут дела. Заметную часть времени собравшиеся интересовались делом, свершённым им во Фринланде, а также обсуждались те слухи, что ходят в городе. Но когда генерал спросил у Фейлинга о том, как ведут себя малены, то Хуго сказал, что ничего не знает, никто из важных маленов ему последнее время на глаза не попадался, видно разъехались по своим поместьям, затаились, но стряпчий Бельдрих, извечный их холуй с времён старого графа, ходит гоголем, никого не боится, и ведёт дела в суде. Он сам его видел не далее, как вчера у городского суда.

«Стряпчий Бельдрих… Да, он может знать то, что знать надобно и мне тоже».

— А этот Бельдрих, он не товарищ некоему адвокату Кристофу Альбину?

— Так одна шайка! — Воскликнул Кёршнер. — И Бельдрих, и Альбин, и… этот, как его?! — Он потряс рукой, прося помощи, но так как никто ему не помог, вспомнил сам. — … Браун! Точно, они с судьями и выпивают частенько, разбойники истинные, все повязаны, уверяю вас, и действуют дружно как банда… Я, так знаю их хорошо, дважды с этой компанией в судах встречался.

Барон кивает:

«Теперь понятно, а как надобно, так для Гейзенбергов делишки обделывают не только в судах!»

Потом генерал стал говорить о том, что надобно ему как-то от города получить деньги на ремонт дома, но все собравшиеся на сие его желание смотрели кисло, не очень-то верили, что такое возможно. А Кёршнер ему и сказал:

— Виллегунд жаловался, что он от города едва может на приветственный обед в честь принца деньги получить. Казначей и консул говорят, что казна опустошена улучшениями и чистками в городе. — И он добавил: — А если у принца свита не очень велика, то я, как и договаривались, почту за честь принять его у себя.

Нет, он не собирался так просто отступать. Ему нужно было поговорить насчёт этого с сенатором Виллегундом, которого сегодня не было. Иначе после визита Его Высочества, у него не было бы даже предлога просить денег на ремонт дома, который городу никак не принадлежит.

⠀⠀

Глава 3

А к вечеру, когда они остались с четой Кёршнеров, сначала Дитмар рассказал ему, что на снос Хирморских трущоб магистрат денег пока не дал, всё серебро, что было, они направили на очистку канав у западной стены и городского ручья от хлама и падали, а также ремонт и покраску зданий, а уже после Кёршнеры, по родственному, стали выведывать у него подробности его мести Туллингенцам. Особенно и Дитмар, и Клара хотели знать, правду ли говорят, что он захватил возы серебра. На что генерал лишь махал рукой, в разочаровании: Господи, да какие там возы. И рассказал им, что прибыль с того дела, конечно, будет, да не такая, как он надеялся.

— Так — проценты погасить, да ворота в замке поставить.

— Значит достраиваете дом свой? — радовалась Клара.

— Да, но на отделку и мебель ещё нужно серебра, и на всякую домашнюю мелочь, надо ещё тысяч двадцать, по моим расчётам. А может и более.

— Ох, ох, ох, — качал головой купец соболезнующе. — Уж как я вас понимаю, дорогой родственник, как понимаю. Батюшка мой, да и я ещё сам, в этот дом целые состояния вложили, а в замок-то, ещё больше денег надо.

— Ну, а ваши дела как идут? Как кожи? Продаются? — Волков желает чуть отвести разговор от баснословных «возов серебра».

— Ох, что и сказать, — вздыхал Кёршнер. — Как мне дом Его Высочества отказал в подрядах, думал дела будут худы, но слава Богу и вам, дорогой барон, теперь у нас есть река и речные купчишки выручают. Выручают… Сейчас как раз с одним таким купцом договариваюсь на годовые поставки. Хоть и цена никудышняя, но деньги будут верные и вперёд. В общем, Бог милостив, без хлеба не останемся.

— Ну и то хорошо, — говорит генерал и тут краем глаза замечает, как в столовую вошёл человек. Он оборачивается и видит… Альмстада.

И это удивляет Волкова, лакей не доложил о том, что пришёл Ёж. Пришёл и вошёл в залу без позволения, барон смотрит на хозяина дома: так и должно быть? А тот в свою очередь поясняет:

— А, так это наш Альмстад!

Ёж кланяется Кёршнеру и Волкову. А Дитмар и спрашивает:

— Герхард, ты ко мне или к господину барону?

— И к вам и к господину барону, — Отвечает Ёж.

И тогда Волков встаёт, и они с Ежом выходят из столовой и идут на гостевую половину дома, в покои, которые генерал считает уже чуть ли не своим домом в Малене.

А Альмстад изменился… Сменил костюм. В Эшбахте, и он и Сыч, выделялись своей одеждой. Носили часто такое платье, какое носят люди, принадлежащие к военному ремеслу. Они облачались в стёганки и куртки, кавалерийские сапоги, так как много времени проводили в седле (земля-то не маленькая). Всегда были при железе, носили дорогие шапки с перьями, перчатки, всячески подчёркивая свою принадлежность к власти. Теперь же… Он стал похож… На горожанина. Куртейка какая-то, штаны по городской моде, башмаки, шапчонка в руках. Всё добротное, из хорошей материи, но без излишеств. То ли писарь рыночный, то ли приказчик в лавке.

— А ты, я вижу, переоделся.

— Ну, а как иначе, экселенц? — отвечает Альмстад посмеиваясь.

— Приживаешься?

— Стараюсь, иначе буду бросаться в глаза. А надобно быть невзрачным.

— А что у тебя с Кёршнером? — Волков садится сам за стол и указывает Ежу на стул: садись.

— Ну, так чтобы на трактиры не тратиться, я иной раз сюда заходил: похарчеваться, да и на ночлег. Меня пускали по старой памяти, я же тут ночевал с Сычом раньше. А тут как-то заметил меня сам Кёршнер у дома, оказалось он меня помнит, ну и поговорили с ним. Он на вид, хоть и толстяк толстяком, но человек, как выяснилось, не глупый.

— Да уж, не глупый, глупцы состояния, оставленные отцами, проматывают, а он только приумножает, — замечает генерал. — И что же, он что-то просил у тебя?

— Так… Кое-что, — скромно отвечает Альмстад, видно не хочет раскрывать секреты хозяина дома. — Мелочи всякие.

Нет, нет… Генерал всё хочет знать:

— Так о чём он тебя просит?

— Ну, присматривать за его приказчиками, не сильно ли жируют. У кого жена что носит, да какой у кого дом, да какой конь… — вспоминает Герхард. — Думает, не сильно ли его обворовывают.

— И всё?

— Ну… Есть у него ещё одна бабёнка… Дама, так сказать, сердца. Вдовушка. Такая… — Ёж улыбается и качает головой. — Горячая вдова. Он с нею в купальнях познакомился.

— Ах, вот как, — удивляется генерал, он-то считал, что Кёршнер больше любит паштеты и вырезки, ну и свою замечательную Клару, а тут вон что…

— Да, и он всё боится, что к ней кто-то захаживает.

— И что же?

— Ну, говорю же, бабёнка очень аппетитная, — продолжает Ёж всё с той же усмешечкой. — На такую многие позарятся. Она вовсе не бедна, у неё дом доходный, и ещё при доме том склад и конюшня, всё это она сдаёт, но как ходила в купальни, так и ходит, только теперь тайно, по вечерам. А купца нашего привечает, потому как он на неё серебра не жалеет.

— А Дитмар волнуется, не имеет ли его зазнобу ещё кто?

— Так вот же… — соглашается Ёж. — Вроде не дурак. Нашёл бабу себе где? В купальнях! Так чего же ты от такой хочешь? Чтобы верной тебе была? Конечно, ей подол кто-то нет-нет, да и проветрит, не будет же ещё не старая баба сидеть да ждать, когда он заявится. А он, вишь, волнуется.

— Может у него к ней чувства воспылали?

— Как есть, экселенц, как есть… — соглашается Альмстад. — Это как с Сычом. Тот тоже был человеком, а как эту свою молодуху повстречал, как поженился, так разом умом тронулся от ревности. Всё следит за ней и следит. Всё волнуется, что ей кто-нибудь вставит.

— Ревнует её, да… — это генерал и сам-то замечал. — Есть такое.

— Не то слово, — продолжает Ёж. — Бывало заеду за ним поутру, поедем куда, а он отъедет от дома, свернёт в какой буерак и говорит: давай посидим. И вот мы сидим, а он не говорит, чего сидим, не хочет, только мордой бледнеет, как от злости, такая в нём лютость, а как высидим положенное, ну, что он там себе отвел, так едем обратно к нему домой. Значит, жену с хахалем заставать.

— И что, застали? — смеётся Волков.

— Нет, — Ёж тоже смеётся. — Не застали, и тогда его попускает немного. На время. Отходит он, значит, когда жену не поймал. Вот и с господином Кёршнером так же, только без ярости. Он малость попрохладнее Фрица нашего будет. Ну, а я ему помогаю, и живу тут теперь, и столуюсь.

— Ну, да, — понимает генерал, — чего же не помочь хорошему человеку, тем более если он и платит к тому же.

— Ну, есть такое дело, приплачивает мне толстяк немного, — на этот раз нехотя соглашается Альмстад.

— Ну, хорошо, хорошо, — кивает ему Волков, — ладно. Давай про наши дела поговорим. Что узнал про Альбина?

— Угу, — кивает Ёж. — Кристоф Альбин. Вызнал я про этого адвоката всё что смог. В общем обычный стряпчий. Состоит в гильдии адвокатов. С голоду явно не пухнет.

— Адвокаты, как и вши, — замечает барон. — Голодными не бывают.

— Да, это точно. Дом у него хороший, на Старых свинарниках. Коляска имеется.

— Дом на Свинарниках? Там у западной стены места хорошие, — вспоминает барон.

— Кухарка, лакей, конюх и ещё сопляк один, секретарь его, — продолжает Альмстад, — парень на побегушках. С ним на суды ходит, бумажки ему подает. Носит записки.

— Ну, понятно, понятно. А что-нибудь необычное?

— Да, ничего, — пожимает плечами Ёж. — Всё как у всех, любит пожрать хорошо со своими дружками-адвокатами, у них своя харчевня есть недалеко от ратуши… Там же суд рядом и лавки нотариусов.

— «Пьяный писарь», наверное, — говорит Волков, он знает эту харчевню. Это заведение с неплохой кухней.

— Точно, точно, — соглашается Альмстад. — «Пьяный писарь».

— Значит ничего особенного?

— Ничего, — качает головой Ёж. — Разве что не женат он, хотя пора бы ему. Уже за тридцать лет.

— Не женат?

— Ни жены, ни детей, — подтверждает Герхард.

— А что-нибудь узнал про его дела с Маленами?

— Только то, что он защищал их интересы в суде, вот как в том же деле, когда госпожа графиня, сестрица ваша, судилась за дом, так он там, по-моему, от Раухов был, кажется. Я могу уточнить, ежели надобно будет.

— Ах, от Раухов, значит? — повторил барон задумчиво и машет рукой: нет нужды уточнять. Не было никакой разницы: от Раухов ли, от Гейзенбергов ли или был тот адвокатишка от Ульбертов с Займлерами, всё это были Малены, его лютые враги, какие бы фамилии и гербы они не носили.

— Господин, — прерывает его мысли Ёж. — Ещё может что нужно разузнать про адвокатишку?

— Теперь про другого, — вспоминает генерал. — Теперь ещё узнай про Бельдриха, он тоже адвокат. Деньги тебе нужны?

— Конечно нужны, экселенц, моё ремесло расходное, тому крейцер, другому два, глядь талер и разошёлся.

Волков, понимал, что большую часть денег, из тех, что он Ежу выдал ранее, тот конечно же не потратил, тем более, что живёт и столуется пройдоха у Кёршнеров, но всё равно протягивает ему пять монет и напоминает:

— Адвокат Бельдрих. Ты разузнай про него. Будем думать, будем решать, с кем из них поговорить по-хорошему, надо выбрать одного, а для этого надобно знать, кто из них осведомлён лучше.

— А что мы хотим узнать от них? — интересуется Альмстад. — Главный-то вопрос каков?

— Вот ты болван! — генерал смотрит на своего человека с укором. — Не уж-то непонятно? Во-первых, нам нужно вызнать, где они прячут Ульберта.

— Вепря? — уточняет Ёж.

— Вепря, — подтверждает генерал. — А, во-вторых, выяснить кто из горожан продолжает служить Маленам.

— Ну, что же, выясним, — обещает Ёж. А после прощается и уходит.

«К Кёршнеру пошёл, про зазнобу его банную рассказывать».

Подумал Волков, а после звал Гюнтера, чтобы тот нёс воду: омыться перед сном.

⠀⠀

Глава 4

Утром же он должен был извиниться перед Кёршнерами, и сообщить: мол, завтракать с ними не будет. Сказал, что у него дела. А сам отправился на почту, где забрал некоторые письма, а после поехал, с фон Готтом, завтракать как раз в харчевню «Пьяный писарь». Где его ждал Кляйбер, который ему и доложил:

— Всё сделал как вы велели, господа обещали быть.

Так и вышло. Пока Волков выбирал стол, пока заказывал блюда и напитки, разглядывая заодно посетителей, по виду всяких судейских, появился сначала Хуго Фейлинг со своим родственником, вторым человеком в фамилии, Альфредом. А генерал меж тем думал, как угадать, есть ли тут сейчас адвокат Альбин или адвокат Бельдрих. Хуго уже почти отошёл от ранения, даже поправился немного, и теперь только шрамы на руке напоминали о том деле. Он для того, кажется, специально перчатку не надевал.

— Я видел графиню, она передаёт вам привет, друг мой, — сказал генерал, предвосхищая желание Фейлинга поболтать о красавице.

— Правда? — по-детски обрадовался тот. И тут же сказал, то ли обиженно то ли печально: — Она мне совсем не пишет. Прислала лишь коротенькое письмецо и всё. Как она поживает?

Даже его собственный брат посмотрел на него осуждающе: как же это противно вы говорите, братец!

— Она, после этого случая, стала необыкновенно набожна, — отвечал ему генерал, чтобы успокоить. — Последний раз я видел её в монастыре, перед отъездом. — Он, конечно, не стал говорить Хуго, что в тот раз, когда они виделись, графиня была совсем без одежды. — Я знаю, что графиня провела в монастыре всю ту ночь.

— Это меня совсем не удивляет, — сказал Хуго. — Она пережила ужасные минуты. А граф что?

— Его Высокопреосвященство лично озабочен судьбой графа, он предложил графине взять чадо на воспитание в один из лучших своих монастырей, — сообщил ему барон. — Я рекомендовал ей принять предложение.

— Так это прекрасно! — сказал тут Альфред Фейлинг. — Всем известно, что нет в мире лучше образования, чем то, что могут дать монахи. А у архиепископа Ланна и монастыри хороши будут, а значит и монахи умны.

И генерал, и брат его с этим соглашались: да, да, всё именно так. А тут как раз появился в заведении и сенатор Виллегунд, и был он не один, а с каким-то господином, и Волков тут же отвлёкся от печальной физиономии Хуго, так как Виллегунд стал его с тем человеком знакомить.

— Господа Фейлинги, вы этого человека знаете, господин барон, разрешите вам представить: сенатор Гумхильд.

Волков не стал изображать из себя вельможу, он встал и протянул руку для рукопожатия:

— Сенатор!

— Барон! — Гумхильд сразу вцепился в его руку так, что генерал испугался, как бы он не стал её лобзать прямо тут при всех. А сенатор без всяких обиняков заявил: — Все готовятся ко встрече принца. Надеюсь, что смогу быть полезен. Готов внести, так сказать, свою толику.

— Мы всегда рады новым друзьям, — отвечал Волков со сдержанной улыбкой. Он сразу заметил, что Фейлинги встретили господина Гумхильда без особого восторга. Тем не менее продолжал: — Прошу вас, сенатор, присаживайтесь, я распоряжусь подать посуду для вас.

А когда пришедшие рассаживались, Альфред наклонился к генералу и заметил тихо:

— Его в сенат проводили Гезинберги. Он их человек. Это либо перебежчик, либо шпион.

Волков кивнул: я понял. Тем более, что Виллегунд, когда разносчики принесли блюдо с жареными колбасами и раскладывали их гостям, Виллегунд тоже успел ему прошептать:

— Вчера просил меня, чтобы я его вам представил, уж очень настаивал, говорил, что хочет быть полезен. А я подумал, что лишний голос в сенате нам сейчас не помешает. Вы уже извините меня за подобную вольность, господин барон.

И ему генерал кивнул: хорошо. Ну, и решил проверить, что за человек пришёл к нему на обед.

«Перебежчик или шпион?»

И начал, едва только лакеи ушли, и у него появилась возможность говорить:

— Господа, я не знаю точно, когда приедет принц, но думаю, что у нас уже не очень много времени.

— Да, да, немного, — неожиданно для всех подтвердил его слова Гумхильд. И когда все поглядели на него он пояснил: — Говорят, что принц со своей свитой уже через два дня направится в Штральсвахен.

Это небольшое местечко находилось в двух днях пути от Малена.

— Откуда же вы знаете об этом? — поинтересовался Альфред Фейлинг.

— Знаю, потому что Исидор Раух фон Шойберн и Ханс Теодор Ульберт выехали в Штральсвахен ещё вчера, — спокойно поедая колбасу, отвечал ему сенатор. — Полагаю, что господа Малены списываются с кем-то из свиты принца. Они знают всё о его перемещениях.

Эта информация даже Волкова обескуражила. Что уж говорить о других господах:

— Наши Малены поехали навстречу принцу? — удивился вслух Хуго Фейлинг.

— А что вас удивляет, господин Фейлинг? — в свою очередь спрашивает у него сенатор Гумхильд. — Наши Малены и Малены вильбургские — родственники, отчего же им не поддерживать отношений?

На это Фейлингу возразить было нечего. И тут все почувствовали себя несколько неловко:

— И что же Раух с Ульбертом скажут принцу? — интересуется Хуго.

— Не знаю, господа, не знаю, — сенатор говорил и с удовольствием ел. Тут он вытер губы салфеткой и взял кружку с пивом. — Возможно они будут уговаривать принца не посещать наш добрый город, а возможно будут просить принца не знаться с господином бароном. Ну, хотя бы публично. Трудно сказать, что они задумали, но и первое, и второе осуществить им будет непросто. Уже всем известно: и сам курфюрст, и его наследник к нашему почётному маршалу, — тут сенатор отсалютовал генералу кружкой, — благоволят. Думаю, что господа Малены реально будут претендовать на место в свите юного князя. Не более того.

Скорее всего сенатор был прав. Никакого серьёзного урона они причинить не могли, но вот то, что это крысиное семейство не сдаётся, что они продолжают вредить ему как могут, противостоять даже там, где он считал своё над ними превосходство полным, это Волкова почему-то раздражало. Раздражало — это, мягко говоря. Он немного подумал… А впрочем, почему они не смогут навредить? С чего это он так решил? Возможно, они попытаются помешать празднованиям в честь приезда принца. Сорвать шествия, устроить беспорядки, какими-нибудь сварами, драками помешать обеду или балу. Попытаться убить кого-нибудь. Если они среди бела дня решились напасть на Брунхильду и юного графа, если они не побоялись устроить штурм дома Кёршнера, то чего им стесняться тут? От этих мыслей у него портится аппетит, он не сдерживается, комкает салфетку и бросает её на стол. И тут же понимает, что все за столом, глядят на него, и что ему нужно демонстрировать уверенность в себе. Нужно что-то сказать им, и он находит неплохой вариант, хорошую тему. На первый взгляд этот вопрос никак не пересекался с противодействием маленов, он, наоборот, подчёркивал то, что генерал не очень озабочен этим противодействием. Но это ему сейчас и было нужно:

— Друг мой, — он обратился именно к сенатору, — меня сейчас больше волнует состояние графского дворца.

Тут сенатор Гумхильд сморит на него с интересом, а Виллегунд и братья Фейлинги с удивлением: о чём это вы, генерал? Неужели вас дворец интересует больше, чем козни Маленов? Да, так и есть, и как бы подтверждая это, он продолжает:

— Бог с ними с этими Маленами, я хочу отремонтировать дом моего племянника, вы же знаете, негодяи поругали его и разгромили, а я, в преддверии приезда Его Высочества, хочу просить у города субсидий на ремонт, так как сам нахожусь в стеснённых обстоятельствах.

— Но, как бы то ни было, — разумно предполагает Гумхильд, — даже если магистрат и пойдёт на подобные траты, то до приезда в город принца вы не только не успеете провести ремонт, вы и сами субсидии не успеете получить.

Но генерала это ничуть не смутило, и он, глядя на сенатора, продолжает:

— Тем не менее, я хотел бы попробовать, а уж когда будут деньги, завтра или через месяц, то дело не первое.

— Ну, что же, — Гумхильд ничуть такому напору не удивляется. — Если запрашиваемая сумма будет разумной, я готов проголосовать за. И вот у вас, дорогой барон, уже три голоса в сенате. Я, представитель господ Фейлингов и уважаемый господин Виллегунд, осталось только узнать о запрашиваемой сумме. Надобно для того только осмотреть дворец, произвести аудит…

Но Волков прервал его:

— Это слишком затянет дело, давайте сразу начнём, и просить много не будет. Просто запросим пять тысяч. Всё равно это намного меньше, чем требуется. Тем более мы ограничены временем, какие уж тут аудиты.

Гумхильд помолчал и ответил:

— Я думаю, что лучше будет, если мы повысим шансы посредством понижения суммы. Давайте сделаем запрос на три с половиной тысячи талеров.

— Хорошо, — неожиданно для всех соглашается Волков, он был бы не против получить и эти деньги. Хоть они все пойдут на замену окон и дверей и паркетов во дворце. — Но тогда у меня к вам просьба, запрос на эту сумму… Пусть он будет не от господина Виллегунда, а от вас.

И на это сенатор ответил:

— Я всё сделаю, сам подам запрос председателю и выступлю в его поддержку.

— Прекрасно, спасибо вам, господин Гумхильд, — кивает ему барон.

После беседа пошла живее, оказалось, что Гумхильд во многих городских делах разбирается. И они стали решать, что ещё предпринять для встречи. А Гумхильд и говорит:

— А пусть городские девы, как на праздник эдельвейсов весной, устроят проход перед принцем, и осыпят его путь цветами.

И эта мысль всем пришлась по вкусу:

— Отличная мысль, ничто так не заинтересует молодого человека, как прекрасные девы в лучших одеждах и с цветами, — оживился Хуго Фейлинг. — Просто на праздник весны сбираются все кому не лень, а тут надо отобрать пару сотен самых пригожих. Да собрать цветов, то будет не дорого.

Волков был согласен с ними:

— Прекрасная мысль.

— Да, и я уверен, что девы и сами захотят пройтись перед принцем. Покрасоваться. И главное, всё это красивое действо для казны города ни во что не встанет, — продолжал Хуго воодушевлённо. — Пообещаем им, что те, кто будет в шествии, все будут приглашены на бал вечером. И того будет довольно.

Эта идея пришлась господам по вкусу. И они её обсуждали, наряду с шествиями цехов и коммун. А многие господа судейские, завтракавшие тут же в «Пьяном писаре», с интересом наблюдали за ними и по возможности прислушивались. Может быть, даже и приплатили кому-то из лакеев, обслуживавших стол генерала, чтобы тот подслушал, о чём говорят уважаемые господа за тем столом. Но генерал не думал что-то утаивать из всех этих разговоров, наоборот: пусть слушают. Все должны знать, что сейчас для него главное — это как следует встретить наследника и будущего курфюрста Ребенрее.

Ехав домой, Волков всё ещё так и не решил:

«Перебежчик или шпион?»

Из-за появления нового человека, он не смог обсудить кое-каких вопросов со своими сторонниками, но несмотря на это, перед тем, как сесть в карету, он сообщил Виллегунду:

— Вы правильно сделали, что привели его сюда.

— Слава Богу, что вы так думаете, этот Гумхильд необыкновенно ловок, давно его знаю, не зря же Гейзенберги держали его при себе, я думаю он и сможет быть нам полезен, — отвечал генералу сенатор с видимым облегчением.

А в городе и вправду шли приготовления. Нет, нет, Мален и раньше нельзя было назвать сонным городишкой, где жизнь течёт медленно и ничего не меняется день ото дня. Всё-таки это был самый крупный город в истоках большой реки. А теперь ещё имеющий хоть и не близкий, но всё-таки выход к хорошей пристани. Мален и раньше славился множеством цехов и ремесел, и купцов с богатым бюргерством здесь хватало, а жизни городу придавал вечный приток крестьянских сыновей, которым не досталось земли от отца. Вот и стекалась сюда свежая кровь со всех окрестностей и это при том, что крестьянину, как чужаку, всегда устроиться в городе непросто, тут и для своих не для всех места хватало. Но крепкий город всегда прирастал полнолюдными посадами и пригородами, и в том была сила Малена. Он рос и крепчал, и теперь генерал, проезжая по его кривым улицам, видел изменения, те, которых привыкший глаз раньше и не замечал. Мален зашевелился: телеги с мусором тянулись к воротам целыми вереницами, по распоряжению магистрата у выборных улиц, хозяева и хозяйки зачастую сами выходили и мыли фасады домов перед побелкой. Мылись и мостовые. Для того приезжали бочки водовозов. Ну, а что делать, если за жаркое лето не было ни одного сильного ливня, из тех, что бурными потоками вымывали всю грязь с мостовых. Кругом снимались вывески. Ждали новых, или кое-как, своими силами, взявшись за кисти, чтобы не тратиться на художника, хозяева рисовали сами. И трубочистам нашлась работа: закрасить копоть на трубах, стенах и крышах.

Кое-где, совсем не ко времени (утреня-то давно минула), звенели колокола. В общем, город чистился, ждал великого гостя.

И как сказал, чуть пафосно, господин Виллегунд:

— Возможно Его Высочество тут пробудет один день, да одну ночь, но за тот день он запомнит наш город, и хочется, чтобы Мален ему не вспоминался как грязная дыра, покрытая слоем угольной копоти из кузниц, где-то на самом краю его владений.

И все с ним были согласны. Да, этот богатый город Волков отдавать Маленам не собирался. Он выгнал их отсюда после нападения на Брунхильду, выпер взашей, с оплеухами и пинками, и не думал останавливаться на достигнутом. Барон готов был предпринять всё возможное, чтобы укрепить здесь свое влияние ещё больше. Возможно, ловкий Гумхильд, почувствовавший, куда всё-таки склоняется чаша весов, мог ему пригодиться. И перед тем, как все покинули «Пьяного писаря», Волков спросил у того, где он проживает. И сенатор без проволочек назвал свой адрес.

⠀⠀

Глава 5

Прежде чем поехать к Кёршнерам, он заехал на почту, думал: вдруг весточка от принца будет. Но нет. Для него в тот день писем вообще не было. А после обеда его звали в ратушу, это был сбор цеховых старшин и выборных глав коммун города. На этом сборе решались вопросы шествий. Скукотища, на которой ему, конечно, делать было нечего, цеховые рядились, кто за кем пойдёт, как обычно. Но он мужественно высидел два часа нескончаемых препирательств, на которых всё-таки решилось, что скорняки, седельщики и перчаточники, то есть все люди Кёршнера, пойдут первыми. Тут никто спорить не стал. А ещё, Хуго Фейлинг, усевшись рядом с генералом, опять завёл разговор о графине. И Волкову, гася в себе раздражение, пришлось обещать ему, что обязательно напишет Брунхильде, и будет просить её, чтобы она написала пострадавшему за неё человеку.

— Не волнуйтесь, друг мой, она вам напишет, напишет, — обещал он, думая, что для Брунхильды теперь, несчастный Хуго всего на всего брошенный где-то там в провинциях любовник. В столичном Ланне у неё есть человек повлиятельнее, и главное, более богатый. Она просто отмахнётся от старого дружка: ой, да обойдётся. Переживёт как-нибудь. Но раз генерал обещал Фейлингу, то он своё слово собирался сдержать, а поэтому думал написать Агнес, уж та найдёт способ заставить графиню взяться за перо. И ещё сама надиктует текст.

После этого заседания, после долгих прощаний с представителями цехов, у которых то и дело возникали к нему какие-то пустяковые вопросы, они с Кёршнером, наконец, поехали домой ужинать. А после ужина сидели за столом за вином и сыром, беседовали. Но едва стало смеркаться и Дитрих стал украдкой позёвывать, как генерал звал к себе Кляйбера и велел запрягать карету.

— Куда же вы на ночь глядя? — удивлялась Клара Кёршнер.

— Дела, моя госпожа, дела, — отвечал ей генерал.

— Какие же дела ночью? — недоумевала хозяйка дома.

А Волков лишь смеялся:

— Такие, которые за меня никто не сделает, — отвечал он ей.

И вправду, это дело за него никто сделать не мог. Он взял с собой лишь фон Готта, Кляйбера и ещё двух человек из домовых людей Кёршнера. Так и поехал по сгустившимся сумеркам на тихую, вопреки своему названию, улочку, на которой не было никаких ремёсел, ни складов, ни цехов. Здесь было чисто, и люди проживали на ней благообразные. Звалась улица — Пивная. И проживал на ней… сенатор Гумхильд.

Стараясь не разбудить всю улицу, фон Готт стучал в дверь дома, потом тихо припирался со слугой, требуя, чтобы тот доложил своему господину, что его ждут.

В общем, нужный генералу человек появился в его карете не сразу, был он одет наспех, в руке держал фонарь и поглядывал на барона насторожённо. Может даже скрывал страх, старясь выдавить из себя приветливую улыбку. Страх, намёка на который утром Волков в нём не замечал. Барон тихонечко усмехался в тёмном углу своей кареты, понимая, что сенатор не привык к подобным визитам в темноте. Но в том-то и была его задумка. Уж больно уверенно держался этот горожанин утром. Нужно было встряхнуть немножко. А когда барон понял, что «встряхнул» сенатора, то сразу, без длинных прелюдий и излишних вежливостей, поинтересовался:

— Кто велел вам сблизиться со мной?

Всякого ответа ждал барон, и умного, и незатейливого, больше всего ожидал удивлённого вопроса на его вопрос, но сенатор вдруг и говорит ему:

— То был Валентайн Гейзенберг.

— Валентайн? — Удивляется Волков.

Он не помнил такого человека в этой фамилии.

— Старый Хуберт ещё крепок, боец был совсем недавно, но после того, как вы у них отобрали дворец в городе через суд, а после ещё как разгромили один из их домов, он сильно сдал, заперся у себя в поместье, никуда не ездит, не охотится, говорят, даже распродаёт псарню, теперь всеми делами фамилии заправляет старший из его сыновей Валентайн Вильгельм. Он и велел мне к вам в доверие проникнуть.

Эта прямота, с которой Гумхильд всё ему рассказывал, признаться, удивила и даже немного смутила Волкова. Ведь это он хотел смутить сенатора ночным визитом, а выходило, что и тот был кое на что способен. И тогда генерал спрашивает:

— А где же укрылся старый глава рода?

— Так в Айхштете, где же ему быть ещё, там их родовое гнездо.

— М… — Про это место Волков уже слыхал, и он сразу берётся за дело: — А Вепрь там же прячется?

— Вепрь? — переспрашивает сенатор. — Уж об этом мне не говорят. Об этом они и раньше не распространялись, а теперь, после того как вы дважды на него облавы устраивали, как ловили его подручных, так его место и вовсе большая тайна.

Вряд ли он врал, скорее всего ему и вправду ничего не было известно о разбойнике Ульберте.

— А кто же выпустил его подручных из тюрьмы? — интересуется барон. — Я-то их ловлю, но долго в тюрьме их не держат.

— И этого я вам доподлинно сказать не могу, — отвечает ему сенатор, — но человек, который, несомненно, приложил к этому руку, то адвокат Бельдрих.

— Бельдрих, — повторил Волков.

— Ну, а кто же ещё? — продолжает сенатор. — Старейшина гильдии адвокатов, он служил ещё старому графу, покойнику, храни Господь его душу, теперь вот служит Раухам. Он знает всех судей, всех прокурорских, знает, кому сколько занести для дела.

— Важный человек, как я погляжу, — негромко произносит генерал.

— Ну, а как же? Первый адвокат города. Без него Малены никуда.

— Думаете, он посвящён во все их дела?

— Во всё, что касается дел судейских и дел городских — непременно, — заверяет его Гумхильд. — Он их ближайший поверенный. Они ему доверяют.

— А к нападению на графиню он может быть причастен?

— Это вряд ли, кто бы ему стал о том говорить? — его собеседник поправляет фонарь. — Ни к чему ему это. Зачем адвокату знать про кровь и железо? Его оружие — чернила да перья, да тома законов. Он и без железа много вреда принести может.

«Может, может, даже и без чернил может. Просто нанимая охульников, чтобы те клеветали на Брунхильду по базарам да площадям!»

— И после старого графа он трудится для Раухов? — продолжает генерал.

— А чего же ему не трудиться на них? И при графе, и при них он всегда в силе. Пользуясь их покровительством, он на других силу свою применял, никто ему противиться не мог — ни судьи, ни другие стряпчие, все же всегда знали, чей он человек. Дела Бельдрих вел неправедные всегда. То в пользу Маленов, то в свою. На том он и разбогател, — поясняет сенатор.

— А дети есть у него?

— У него три дочери, так одного зятя с собой в суды таскает. Наследник он у него. Хотя тому бы гусей лучше пасти, по причине врождённой бестолковости, — отвечает генералу его ночной собеседник.

— Значит, Раухам стряпчий служит в делах законных, а в делах незаконных они своих родственников Гейзнебрегов используют?

— Ну, да. Но Гейзенбергов и просить не нужно. Семейство злое, оголодавшее, шесть братьев всё-таки, пятеро без земли, и у всех шестерых — семнадцать сыновей, а у некоторых из этих уже и свои сыновья народились, так что им только пообещай чего-нибудь, они уже и так стараться будут. А Раухи титул жаждут, вот вы им и мешаете.

— Ну, а как же вы? — вдруг спрашивает генерал.

— Я? — сенатор не сразу отвечает.

— Да, вы… Сидите и всё мне тут рассказываете, разве о том вас Валентайн Гейзенберг просил?

— Нет, не о том, — соглашается Гумхильд. — Валентайн Вильгельм Гейзенберг просил меня стать ближе с сенатором Виллегундом, чтобы знать, что Эшбахты замышляют, а уж к вам приблизиться я сам решил. Поэтому и просил Виллегунда.

— И зачем же вам со мной сближаться?

— Так мне лучше будет. Не хочу остаться на проигрывающей стороне.

— Думаете, что Раухи проигрывающая сторона?

Тут сенатор молчит некоторое время. И лишь потом произносит:

— Они замшелые… Не чувствуют, что новые ветры веют. Не чувствуют. Как будто слепые, не видят ничего, ничему не учатся. Не хотят знать и слышать. А времена пошли другие, времена храбрецов и больших денег. А Раухи и Ульберты всё про свою древнюю кровь талдычат, про свои права, про наделы… А в городе некоторые купцы уже богаче всей их высокородной оравы будут. Опять же хоть Кёршнеров ваших бери, хоть Фейлингов. Малены — прошлое, а такие как вы — будущее.

— Такие как я? — уточняет генерал.

— Такие как вы, — подтверждает сенатор. — То есть люди дела. Вы, да Дитрих Кёршнер как раз новые люди и есть, один в делах кожевенных, вы — в деле военном. Поэтому вы будете принца встречать, а не Валентайн Гейзенберг, и не Карл Раух. Поэтому к вам благоволят герцоги и архиепископы.

«А он хитёр! Вон как красиво говорит, и слова его за лесть не всякий примет. Уж очень складно слагает, очень…»

— А что же, Валентайн сейчас в городе? — продолжает интересоваться Волков.

— Нет, чего ему тут быть, когда вы приезжаете. Среди них, впрямую схватиться с вами желающих вы не найдёте… Хотя… Вы не пренебрегайте охраною, у Маленов много молодых людей, что злы на вас, злы до ненависти, они могут что-то устроить, да только исподтишка, но этих молодцов, старшие, отговаривают от того, чтобы взяться за кинжалы и аркебузы. Да и то, лишь потому, что боятся вашей мести в случае конфуза. Такого конфуза, который вышел с графом и графиней.

Это генералу было и так ясно, и так как ему кажется, что Гумхильд не хочет говорить где находится Валентайн Гейзенберг, он настаивает и снова спрашивает:

— Так где же сейчас Валентайн?

— Наверное знать не могу, — отвечает ему сенатор, — но велено ему писать в их замок, в Гейзен, что будет в трёх часах пути, если верхом, от города, как раз на север.

Тех мест Волков не знал, дорога на Вильбург шла чуть западнее.

Но он запомнил и кивнул: хорошо.

— И что же вы собираетесь ему теперь писать?

— Ну, раз уже нас видела половина судейских нашего города, то напишу, что завтракал с вами. Говорили о приезде принца, и о субсидиях на ремонт дворца, — тут Гумхильд усмехается, — ну, за это Малены вам даже благодарны будут. Они же всё думают, что сгинете вы на какой-нибудь войне, а наследник ваш молод — граф молод, так всё ваше им пойдёт, — и тут он говорит фразу, от которой у генерала, закипает злость, как вода в походном котле: — они и на ваш Эшбахт облизываются.

— На мой Эшбахт?

— Ну а как же! Папаша Хуберт, не вспомню точно, когда, кажется на празднике урожая, прямо тут во дворце графском, пару лет назад то было, так и говорил за столом, за вином, при мне это было и при других людях городских, поднимал кубок и говорил: Эшбахт вотчина Маленов, испокон веков ею была и вскоре снова будет, то мол ему сам герцог обещал. Значит, пока Эшбахт барбарисом зарастал, он никому из них надобен не был, а как у него дорога да пристань появилась, да замок в округе лучший, так сразу и вотчина их. Говорю же, замшелые они, сами ничего создать не могут, вот на ваше и зарятся.

Едва сдержался барон, чтобы не сорваться. Уж теперь точно ему не было ясно, кто кого в эту ночь решил смущать. Но он смог сдержаться, и лишь кивнул на это: да, я понял. А сенатор и продолжает:

— Он хвалился, что курфюрст ему эти земли вернёт, когда в вас нужды у него не будет, — и, кажется, Гумхильду, что барон то ли не слышит его, то ли не верит, то ли не берёт сих слов в расчёт. И посему он продолжал, так как будто хотел собеседника убедить: — Не я один это слыхал, это и меняла Остен слыхал, и Брум-младший, тот, что Иоахим Брум, который держит мукомольни за городом. Все были тогда на том застолье. Все тогда тем словам подивились. Но я думаю, что это всё бахвальство, хвастался старик. Но если нужно, вы про эти слова у того же Остена спросите.

— Зачем же у каких-то «остенов» спрашивать? — спокойно вопрошает генерал. Теперь он свой гнев усмирил и был до неприятного холоден. — Я сначала у самого герцога про это спрошу, послушаю его, а потом и у Хуберта поинтересуюсь.

И так он это сказал, что у говорливого сенатор слов больше не нашлось. Притих он в углу кареты.

Когда они попрощались, Волков ехал и думал, что слова сенатора лучше на веру не брать, что надобно всё за ним проверять. Ведь сколько они не разговаривали, генерал так и не понял:

«Перебежчик или шпион?»

А вот едва он вспоминал про Эшбахт, про то, что его любимый и оживший за последние годы Эшбахт, выстроенный им из ничего на безлюдных глиняных холмах, поросших кустарником, может попасть в лапы этой жадной и спесивой своры… Тут в нём начинала клокотать ярость. Да такая, что круги плыли перед глазами. И это он ещё не вспоминал про своего наследника, молодого барона фон Рабенбурга, и графа Малена, про их судьбу, в том случае, если с ним что-то произойдёт. И тогда лишь одно помогало ему, и эта была фраза, которую генерал повторял уже как молитву, запомнившуюся с детства:

«Надо достраивать замок».

И конечно же это его состояние ещё аукнется ему вернувшейся в эту ночь бессонницей. Генерал после полуночи будил слугу, и тот выдал ему сонные капли. Но, он предполагал, что они не помогут, так как их желательно употребить заранее, а ещё они не помогут, потому что выпив их, нужно успокоиться. А как тут упокоиться, после таких-то ночных разговоров? Лишь одно в голове крутилось:

«Банда, жадная банда, что тянет руки к чужому! Прав сенатор, ничего сами не могут, только лишь отнимать!»

Какое тут спокойствие? Волков пытался читать. Но и это у него не получалось. Мысли всё время вращались к тому будущему, в котором его уже нет, а сын и «племянник» остаются против его могущественных врагов. Два ребёнка против целой кучи злобных врагов. В общем, он выпил почти целый кувшин вина, и принял несколько важных решений, прежде чем смог уснуть. Но сон пришёл едва ли не под утро.

⠀⠀

Глава 6

Утром встал много позже завтрака. Состояние, ну, как после любой бессонной ночи: разбит и зол, голова мутная. Гюнтер, зная своего господина не первый год, всё делал без просьб и напоминаний, почти без слов. Вода, одежда, спросил лишь о пожеланиях к завтраку. Сам развёл порошок, из тех, что были приготовлены ему доктором Брандтом, в прошлом монахом Ипполитом, подал господину. И лишь потом сказал:

— Вас дожидаются. Господин Ёж. Ещё вчера вечером к вам заходил, но вас не было, а ещё я вам говорил, что здесь соискатель на место второго слуги.

— Слуги? — Перепросил генерал.

— Вы просили найти второго слугу, — напомнил ему Гюнтер. — Я нашёл, но в прошлый раз мы уехали, он пришёл снова, с утра вас дожидается.

— И как он тебе? — Нехотя интересуется барон.

— Из городских. Его рекомендовала госпожа Клара. Образован, молод, работал в аптеке. Разбирается в травах, кажется добрым парнем. Вот всё, что я могу о нем сказать.

— Ладно, я поговорю с ним.

— Завтрак прикажете подавать сюда или в столовую? — Спросил слуга, прежде чем унести таз и воду.

Волков подумал секунду, он собирался поговорить с Ежом и поглядеть на нового слугу, всё это делать в большей гостиной, где скорее всего будет присутствовать хозяйка дома, он не хотел:

— Сюда подавай. Первым делом кофе неси.

— Уже сварил, — Гюнтер знал привычки своего господина. — Кого прикажете позвать первым?

— Подавай кофе и зови ко мне этого образованного и городского. Хочу на него взглянуть.

Гюнтер привёл соискателя. Встал у него за спиной. Что первое бросилось ему в глаза, так это опрятность шестнадцатилетнего юноши. Одежда и обувь чистые, сразу видно, что отец привил мальчишке склонность к порядку. В глазах генерала то был большой плюс.

— Меня зовут Питер Вольф, господин. — Кланялся юноша. Он встал недалеко от стояла и держал в руках шапку.

— Твой отец работает у Кёршнеров? — Волков разламывает жёлтую и жирную от сливочного масла сдобу и кладёт на неё варенье из слив, в его большой чашке тает в кофе немалая порция белоснежных, взбитых сливок.

— Именно так, господин.

— И ты понимаешь, каков должен быть порядок и чистота и в вещах, и в доме?

— Именно так, господин.

— Мне сказали, что ты знаешь травы, что ты работал в аптеке.

— Да, господин, мой дядя приказчик у аптекаря Фойзерта, я состоял при нём с одиннадцати лет, мы собирали, сортировали и сушили травы, я сам делал сборы для питья от разных болезней. Знаю, как делать мази от распухших суставов. Я записывал заказчиков и адреса, разносил заказы, вел книгу продаж и расходов трав.

— Значит ты грамотен, — он покивал юноше. Это генералу подходило, иной раз вечером хотелось как-то отвлечься от дел, и полистать книгу, но глаза уставали уже через час чтения. Но у него были и другие вопросы: — А ездишь ли ты верхом?

— М-м… Скорее нет, господин, — замялся Петер. Но тут же нашёлся, что добавить: — Но я справляюсь с повозкой, знаю, как обходиться с мерином или мулом, господин. Много раз выезжал за город один.

— Какое-нибудь белое оружие? Аркебуза? Арбалет?

— Боюсь, что нет, господин.

— Ладно… Хорошо, — генералу парень понравился. — Я возьму тебя к себе, если ты не боишься переездов, конечно.

— Я не боюсь дорог, господин, — заверил барона молодой человек, — наоборот, я никогда не уезжал из Малена и хочу повидать другие места и города.

— Повидаешь, — обещает Волков. — Гюнтер, возьми денег, из тех, что на расходы. Купи ему приличную одежду, пусть она будет синих цветов. А ты, — теперь генерал обращался к Петеру, — будешь учиться у старшего, полгода твоё жалование будет два талера в месяц. А там будет видно.

— Благодарю вас, господин. — Парень кланялся генералу. — Благодарю вас.

— Ступай. — Старший слуга хотел выйти с ним, но генерал его окликнул. — Гюнтер!

— Да, господин.

— Вот что… — Волков чуть подумал. Вчерашний ночной разговор, только добавил ему подозрительности, а тут новый человек, — ты ещё купи себе ларь под мои лекарства, а то, ты как знахарка деревенская, держишь их в корзинке.

— Так. Купить ларь. — Повторил слуга. — Полагаю, ларь вы хотите на ключе?

— Конечно же на ключе, зачем нам ларь без ключа? Хочу, чтобы к моим лекарствам ни у кого, кроме тебя, не было доступа. — Подвёл итог генерал.

— Понял. Значит мальчишке хорошую одежду синего цвета. А себе куплю ларец с замком под лекарства, — произнёс слуга, но прежде, чем уйти, уточнил: — Купить ему берет из бархата? — Он специально это спросил. Бархатный берет синего цвета мог стоить дорого.

— Да, и хорошие башмаки, — закончил этот разговор генерал. — Позови сюда Ежа.

Ежа он пригласил за стол. И тот стал рассказывать ему про адвоката Бельдриха:

— Он не один, этот Бельдрих, зовут его Диоген, вокруг него их там целая банда этих бумажных душ, а он у них главный, старик толстый, он глава гильдии. Утром из дому вышел, а его уже три человека ждут. У него одних секретарей две штуки. Я только начал, экселенц, но уже понятно, утром встаёт рано, и почти сразу в суд едет, у него карета своя. Он на ней и едет. Все остальные с ним. Я уходил, он там был.

Этого генералу было мало, хотя в принципе ещё из ночного разговора он сделал для себя выводы. Но то, что рассказал ему сенатор Гумхильд, ещё нужно было подтвердить. Проверить. Честно говоря, он не доверял этому ловкому сенатору, который так хорошо разбирается в веяниях времени и так своевременно меняет сторону. Но, с другой стороны, Альмстад, сколько бы не следил за толстым стариком, не смог бы подтвердить, что Бельдрих ключевой человек Раухов или Гейзенбергом. Их юридическая опора в Малене. Для этого барону нужны были иные способы.

«Тут мне потребуется Сыч».

Он всё ещё слушал Ежа, но уже прикидывал свои ближайшие шаги. И размышлял над тем, когда их нужно предпринять. Сейчас, немедленно, или подождать, пока принц покинет город. После нелёгкой ночи, после бесконечной череды плохих мыслей и страхов за близких, сердце требовало немедленных действий. Действий самых решительных, но генерал всю жизнь старался держать свои чувства в «кулаке», и теперь не собирался изменять себе.

«Нет. Не буду торопиться. Несколько дней ничего не решат».

И он уже готов был сказать Ежу, чтобы тот продолжил, но тут двери в его покои распахнулись… И в них появился хозяин дома:

— Дорогой родственник! — Дитрих был мокр, лицо его покраснело от непривычных для него волнений и спешки, и уже одно то, что он ввалился в покои Волкова без доклада, говорило о необычности ситуации.

— Что такое?! — Волков встал. Вместе с ним встал и Альмстад.

А Кёршнер и вымолвил ему, почти выкрикнул:

— Принц. Принц едет!

— Да где же?

— Так утром со свитой был в Хуккинге!

Генерал знал это место, три часа езды на север в сторону Вильбурга. Он сам пару раз останавливался в этом месте, там был сносный трактир.

Волков потряс головой:

— Не может того быть! Он обещал мне писать! Я вчера был на почте, не было от него вестей!

Тут Кёршнер оборачивается к распахнутым дверям:

— Адольф! Адольф! — И сразу в покоях появляется человек, он кланяется генералу, а хозяин дома требует: — Адольф, расскажи господину барону, что видел.

— Конечно, — человек ещё раз кланяется. — Я ещё до зари, едва ворота открыли, повёз в Хуккинг упряжь и хомуты…

— Не надо про хомуты! — прервал его генерал. — По делу говори!

— Хорошо, ну так вот, уже уезжать мне, я всё сделал, и я поехал через город, мимо их церкви, как раз утренняя служба закончилась. А там… Гляжу, кавалеры, все на красивых конях, все в красивых одеждах, все кони под попонами… Все с гербами.

— Какие гербы? — Сразу спрашивает генерал.

— Разные, господин, разные, попоны у всех одинаковые, и на них герб один, Маленов герб, герцога нашего, но на щитах, что у них у сёдел, все гербы разные.

Волков кивает: понятно, хотя ему ничего не понятно. А человек продолжает:

— И их целая площадь перед церквой. И ещё дальше — кареты, кареты на улице, в них уже впрягают лошадей, телег множество. А когда я уже выехал из горда, там вдоль дороги ещё было много кавалеров, но уже без попон, они все спешены были, а ещё были добрые люди, многие сидели на траве под деревьями. Они, значится, ждали. Много флагов, а на флагах тех были гербы нашего герцога. Я же сразу сюда поехал, доехал — птицей долетел, и сразу вот, к господину Кёршнеру, так как знаю, что мы принца ждём.

— Ну, — хозяин дома промокает потное лицо большим платком из шитого батиста, — что же будем делать, господин барон, мы же ещё не готовы.

Волков и сам не знает, что делать. Но делать что-то нужно:

— Гюнтер!

Появляется Кляйбер:

— Генерал, он ушёл с этим молодым.

— А, вот! — Волкову тут приходит в голову мысль. — Давай-ка, скачи друг, на север, по дроге на Вильбург, на Хуккинг. Помнишь, где это?

— Разберусь, — обещает оруженосец.

— Я хочу знать, далеко ли принц.

— Понял. — Кивает Кляйбер.

— Да, и скажи фон Готту…

Тот тут же появляется в дверях:

— Что мне сказать?

— Распорядись запрягать карету.

И пока оруженосцы уходят, Кёрншнер в панике комкает платок прижимая его к груди:

— Барон, дорогой мой, а что же мне делать? У нас же ничего не готово, зал в ратуше ни для пира, ни для бала не готов, не украшен, оттуда ещё лавки не вынесли. Повара ещё не собраны, ещё даже закупок не делалось, а ленты… Ленты в цветах Ребенрее ещё не готовы. Ничего не готово у нас! Что же делать?

— Не знаю, дорогой мой родственник, — отвечает ему Волков, — прикажите готовить своим поварам обед. — Но он вдруг передумывает. — Нет, ужин. До ужина у них время есть, покормим молодого герцога хотя бы.

— Но там же одних кавалеров несколько десятков! — Напоминает ему Кёршнер. — Мне их и рассадить будет негде.

— Нет, кавалеров мы здесь кормить не будем, только на ближнюю свиту, это человек двенадцать, — и тут он начинает вспоминать, тех людей, что в городе считают партией Эшбахта, — плюс я, вы Фейлинги, секретарь магистрата, бургомистр, капитан Вайзен, капитан стражи с двумя ближайшими офицерами, в общем готовьте ужин человек на тридцать.

— О, Господи! Как всё это неожиданно! Надо сказать Кларе, — бормочет толстяк в растерянности, и потом вспоминает: — А, вы, барон?

— А я, пока вы готовите ужин, попытаюсь выяснить, что вообще происходит, и кто к нам вообще едет! — отвечает ему Волков.

Он сразу поехал на почту, и там его ожидало письмо. Пришло утром. Но письмо то было не от принца, а от канцлера Фезенклевера. В нём он сообщал генералу, что, посоветовавшись с близкими, принимает совет барона, и решается отправиться в Винцлау, ко двору Её Высочества.

«А куда ему деваться, дочери на выданье — деньги надобно где-то брать».

Волков думает написать ему, но потом вспоминает, что всё равно Фезенклевер поедет через Эшбахт, и он, при личной встрече, ещё раз даст ему советы и наставления. А пока генерал стал объезжать своих сторонников, но и Фейлинги и Виллегунд уже знали о приближении принца. Их уже предупредил Кёршнер, а посему генерал вернулся к гостеприимному дому. Несмотря на страшную суету, царившую во дворце кожевенника, сам уединился в своих покоях, просил себе сначала пива, но потом передумал и просил кофе, и сел читать «Записки о галльской войне», хотя бы для того, чтобы не забывать языка пращуров.

⠀⠀

Глава 7

Он не прочитал и двадцати страниц, как вернулся Кляйбер, и хозяин дома шёл, почти бежал за ним до покоев барона, так как без позволения сеньора, да простит его господин Кёршнер, оруженосец эту тайну раскрывать отказался. Так они появились в покоях Волкова вдвоём, и тот поинтересовался у своего человека:

— Ну, вправду едет кто?

— Едет, сеньор, — отвечал ему Кляйбер. — Граф Сигизмунд едет жениться в Винцлау.

— Дьявол! — Волков даже хлопнул себя по лбу. — Ну, как же я о том сразу не подумал. А должен был и догадаться, совсем голова думать не желает. Чёртова старость! Не могло у нашего принца быть столько кавалеров в свите, да ещё пеших людей. Конечно, это свадебное посольство едет в Винцлау. — Он поворачивается к Кёршнеру. — Друг мой, что вы опять так потеете. Придите уже в себя. Я вас познакомлю с ним. Это милейший молодой человек.

— И что же, он заедет к нам?

— Попытаюсь его уговорить, — обещает Волков.

— О, Господи! — стонет купец.

— Вы должны быть рады, друг мой, — смеётся генерал, — кто ещё в Малене может похвастаться тем, что его дом посетят два будущих курфюрста.

Но от этого Кёршнер волнуется ещё больше и снова вытирает лицо платком:

— Два курфюрста! О, Господи!

Ехать навстречу процессии пришлось недолго: пока генерал искал капитана Вайзена, пока тот собирал кавалеристов, времени прошло изрядно. В общем, когда генерал с собранными людьми под флагами Малена выехал навстречу свадебному посольству, то долго ехать ему не пришлось. Вскоре показалась голова процессии, и он из кареты пересел на коня. На холме у дороги остановились, стали вглядываться. А процессия и вправду была знатной, не зря приказчик Адольф дивился. Два десятка рыцарей, хоть и без лат, но в прекрасной одежде и на прекрасных конях, достойных блистать на самых известных турнирах, ехали впереди. За ними пять дюжин отборных кавалеристов герцога Ребенрее, все одеты в его цвета, под его стягами. Затем кареты вельмож, их было девять, а уже за ними, тоже под развевающимися флагами шла сотня пеших людей с арбалетами и аркебузами. А уже потом по дороге пылили два десятка больших возов. На всех военных, хоть и стояла жара, и шлемы, и кирасы, всё начищено так, что солнце сверкает — смотреть нестерпимо. Флаги, прекрасные кони, отличные латы… Красота. Генерал повернул голову на людей Вайзена. Лучшие мужчины из первых семейств города, у них тоже доспех начищен. Все уже готовятся к приезду принца. Тоже не плохи.

Приказав всем остальным остаться на холмике, он с фон Готтом, Вайзеном, ротмистром кавалеристов Хольдом и вторым сыном Альфреда Фейлинга — Хансом, который был городским знаменосцем, выехал на встречу процессии. Генерал даже узнал пару молодых людей из передового отрада рыцарей, раскланялся с ними. И проехав дальше, вскоре увидал… Да, то был сам граф Сигизмунд Ханс Нахтенбель. Он выглядывал из окна богатой кареты с гербом Маленов, возможно из кареты самого герцога. Молодой человек тоже узнал генерала, и несомненно был раз этому, он махал ему рукой:

— Барон! Господь услыхал меня! Я так рад вас видеть!

Волков же, прижав руку к груди, не слезая с коня поклонился ему:

— И я вас, дорогой граф. — Улыбается ему Волков и кланяется.

Но юному графу того было мало, он протягивает Волкову руку для рукопожатия, а из-за спины графа барону улыбается и кивает наставник молодого человека, которого тот звал запросто Робер.

— Я знал, что мы поедем через ваши пределы, и очень надеялся вас встретить в Эшбахте, — продолжает граф Сигизмунд.

— Нам нет нужды встречаться в Эшбахте, там мне вас и принять будет негде. Я живу в крестьянском доме, а здесь, в Малене, нас ждёт прекрасная кухня в одном из лучших домов. Хозяин, мой родственник, мечтает видеть вас у себя, граф, — предлагает ему Волков.

Граф изобразил гримасу сожаления на лице, но ничего ответить не успел. Тут из кареты выглядывает человек, барон его знает, ещё недавно этот высокопоставленный чиновник герцогства работал под руководством канцлера Фезенклевера, его звали Лейнер, лицо его тяжело и серьёзно:

— Барон, приветствую вас, — они кивают друг другу, — но мы, к сожалению, не можем принять вашего приглашения, путь согласован, остановки предусмотрены заранее, завтра на заре мы должны уже начать переправу на левый берег Марты, чтобы к ночи всё закончить. И на следующее утро выдвинуться из Лейденица в Эвельрат.

— Всё так и будет, — заверил его генерал. — Пусть ваш отряд и дальше следует в Эшбахт, как раз к ночи они доберутся до моих Амбаров, но вам-то зачем целый день тащиться по жаре, когда вы сегодня можете прекрасно поужинать и переночевать в отличном доме, а завтра утром выехать и уже к полудню воссоединиться со своими людьми у реки. Я провожу вас до самой переправы.

Граф с надеждою оглядывается на Лейнера. Но лицо того холодно и неколебимо:

— Граф, речь идёт не о прихотях моих, а о пожеланиях Его Высочества и вашей безопасности. Наш капитан будет против того, чтобы мы изменили маршрут и уезжали куда-то от своей охраны.

Тут как раз подъехал и капитан стражи графа, на самом деле то был командир одного из двух кавалерийских полков герцога, полковник Ульфредсен. Они были неплохо знакомы с Волковым и тот поздоровался с полковником за руку. Да, Ульфредсен подтвердил слова Лейнера, и сказал, что не может вносить изменения в маршрут, без веских на то оснований.

И тут лицо юного жениха стало грустным. А вот генерал, который так и ехал возле его кареты, вдруг подумал с облечением:

«Ну и ладно. Меньше мне будет хлопот! Да и Кёршнеру тоже». Ну, может быть, Кёршнеру хлопот и поубавилось бы в этом случае, а вот ему…

— Барон, а не могли бы вы нас проводить, до реки? — попросил его граф Сигизмунд. И при этом таким тоном, что генерал понял, что отказать не сможет. Но тут ему заметил ротмистр Хольд:

— Господин генерал, кажется, к вам обращаются. — Он указывает за спину, к следующим каретам.

Волков оборачивается и видит… человека которого видеть был рад:

— Генерал! Генерал! — Машет ему из кареты ни кто иной, как советник Его Высочества и его министр… Фон Виттернауф.

— Простите господа, граф, — Волков придерживает своего коня и ждёт, пока карета министра достигнет его. Тогда они тепло здороваются за руку:

— Барон!

— Барон!

— Граф у меня раза три спрашивал, встретим ли мы вас. Встретим ли? — Тут министр качает головой и смеётся. — Молодой человек наслушался рассказов про ваши приключения. И бредит вами. Он даже узнал, что вы на дуэли убили одного из лучших бойцов герцога. Из арбалета, кажется. Ведь было такое?

Вот об этом генерал вовсе не хочет разговорить, он не желает вспоминать про Рютте, ведь графиня и его «племянница» именно из тех мест. Поэтому Волков отвечает:

— Может, что и было, да видно давно… Позабыл уже про то.

— Честно говоря, я уже думал послать к вам гонца, — продолжает фон Виттернауф. — Да не понадобилось.

— Я хотел вас пригласить к своему родственнику, на ужин и ночлег, — продолжает генерал, — да, уж больно строг этот ваш Лейнер. И капитан стражи непреклонен. Никак не хотят менять маршрут, хотя я объяснил, что вам и графу сразу тащиться к реке нет смысла, вы всё равно успеете переправиться на тот берег не раньше, чем к полудню дня завтрашнего.

— Да? — Виттернауфу потребовалась всего одна секунда, чтобы во всём разобраться. — И они отказались от приглашения? — Он машет рукой. — Мы сейчас что-нибудь придумаем! — И зовёт к себе капитана. — Капитан! Капитан!

Ульфредсен подъезжает к нему и фон Виттернауф тут же ему и говорит:

— Капитан, мы, наверное, заедем в Мален, поужинаем. А завтра мы с графом Сигизмундом догоним вас в Эшбахте.

Сразу было видно, что затея эта по нраву полковнику не пришлась, но возражать напрямую всесильному министру герцога он не посмел, и посему лишь произнёс:

— Но я отвечаю за безопасность графа, как же он пойдёт завтра без нас?

— Ничего, — сразу нашёлся барон, — думаю, что наш Эшбахт найдёт нам охрану.

— Разумеется, — заверил полковника Волков, — в городе непременно найдётся пять десятков храбрецов, что проводят графа до Амбаров, они ещё и за честь это почтут.

Нет, это не успокаивало полковника, но… перечить всесильному министру он не решился.

— Как вам будет угодно, барон, — Ульфредсен поклонился фон Виттернауфу, а потом и Волкову, и ускакал вперёд. А министр продолжил: — Уверен, что граф будет счастлив, если вы поедете с ним, но я попрошу вас, генерал, посидите со мной.

Дальше они поехали вместе:

— Умираю от жары и пыли, — сказал Виттернауф, когда генерал уселся напротив него и его приближенного, которого генерал не знал.

— За перевалом будет ещё хуже, — уверил его Волков.

— Да, да… — согласился министр. — Я слышал, что если вначале осени не начнут дуть ветра с гор, то и сентябрь в тех местах случается на редкость знойным. Но, это бы мы пережили… — Тут он смотрит на Волкова. — Барон, что ждёт этого мальчика в Винцлау?

Генерал вздохнул, и ответил:

— Ну, во всяком случае… Неплохая жена.

— Вы считаете? — в вопросе фон Виттернауфа, Волкову послышался этакий… Не очень приятный подтекст. — Впрочем… Принцесса, конечно, женщина достойная, набожная и любящая мать, если только не считать, что она почти в матери годится Сигизмунду. Кстати, сколько её старшей дочери?

— Кажется двенадцать… Но это всё пустое, — заметил Волков. — Инхаберин молода сердцем и хороша собой.

— Ну, уж вам виднее, — министр с усмешкой смотрит на Волкова. — Но я всё-таки хотел спросить не про нашу прекрасную принцессу.

— Жизнь маркграфини и нашего графа, лёгкой не будет. — Отвечает Волков, — она не очень сильна духом, и не очень умна, а граф совсем ещё мальчик. Вот если бы на его месте оказался наш сеньор…

— О, да, — тут же согласился фон Виттернауф, — наш герцог за пять лет навёл бы в Винцлау порядок. Но такие целеустремлённые и последовательные люди как он — это большая редкость. Я уже и не знаю второго такого… Или знаю всего одного. — Он тут глядит на генерала. И вдруг говорит: — Разве что вы не уступите ему ни в том, ни в другом.

— Я? — удивляется генерал.

А Виттернауф смотрит на генерала и продолжает:

— Думаете наш сеньор забыл, что вы обещали прислать ему своих сыновей на обучение?

Но эта тема совсем не та, которую он хотел бы обсуждать с министром:

— Его Высочеству я ничего подобного не обещал. Напротив, я говорил ему, что мои сыновья к наукам склонностей не имеют, барона я вижу в ремесле военном и только, а среднего вижу лишь в служении божеском.

— Второго сына отдадите в монастырь? — уточняет фон Виттернауф. И добавляет: — И конечно же в один из тех, что в Ланне.

— Да, туда. — Соглашается генерал. — Я получил приглашение для Хайнца в один из лучших монастырей Ланна, потому что отдать сына в такое заведение, где хозяйничает епископ Вильбургский, который меня ненавидит… Уж, увольте.

И тут министр кивает: понимаю, понимаю:

— Вы правильно выбрали время, для своеволия. — Он опять усмехается. — Сейчас нашему сеньору явно не до вашей строптивости. Он весь погружён в дела марьяжные. Но ведь сестрицу свою вы могли уговорить вернуться в Вильбург? Она нужна нашему сеньору сейчас. — А вот эти слава фон Виттернауфа прозвучали уже как упрёк.

Но Волков нашёл, что ответить:

— Я убеждал её, и поместье, обещанное ей в подарок, было очень весомым поводом вернуться, она и вправду раздумывала о возвращении, — тут Волков делает паузу. — Но у графини отобрали дочерей. И она не хочет, чтобы у неё убили ещё и сына.

На это умнейший советник Его Высочества не нашёлся, что ответить.

⠀⠀

Глава 8

Горожан, собравшихся в доме Дитмара Кёршнера встречать будущего курфюрста Винцлау, было больше, чем предполагал Волков. Они приходили с жёнами, все хотели видеть жениха принцессы Оливии. И генералу пришлось знакомить городских нобилей с графом Сигизмундом и бароном фон Виттернауфом.

— Господа, дозвольте вам представить: Сигизмунд Хаанс Гольберд-Мален фон Кун, граф Нахтенбель. — Он не стал добавлять, что это человек, который вскоре получит титул маркграфа Винцлау и станет курфюрстом. Об этом и так знали все присутствующие. После представления гости стали рассаживаться. И тут пришлось немного изменить рассадку, так как фон Виттернауф хотел сидеть рядом с генералом, и граф Сигизмунд так же. Наконец все расселись, где-то на балконе заиграла музыка негромко, как раз так, как нужно, и слуги понесли первые блюда и аперитивы. Сначала подали пате разных видов: из гусиной печени и утиных грудок, ещё какой-то, их подвали так, как подают в королевстве за рекою — в маленьких чашечках, к ним свежайшие хлеба, специальные ножи и рейнское. Паштеты были прекрасные. А ножи пригодились и к следующему блюду. То были печёные с чесноком улитки. И после подачи улиток фон Виттернауф и говорит:

— А вы умеете выбирать друзей и родственников, дорогой генерал. Паштеты и улитки отменные, думаю, что смогу такое попробовать лишь за перевалом.

— Хорошо если так, — ответил ему Волков.

— Что вы имеете ввиду? — не понял министр.

— Повара принцессы меня, честно говоря, не сильно удивляли. Впрочем, как и прислуга.

— Ах, вот вы о чём. Да, я знаю, что её прислуга из рук вон плоха, и что нам там будут рады не все. — Он положил себе еще несколько улиток из блюда и добавил негромко, — в общем, мы понимаем, что бедному юноше там будет нелегко.

Волков был в этом уверен:

— Но вы же будете помогать ему. Хотя бы первое время.

— Я уеду, как только пройдёт процесс обручения. При графе останется Лейнер, Ульфредсен и несколько кавалеров, и охрана. Это лучшие люди, что мы могли сейчас дать Сигизмунду.

Волков кивает: понятно. Он не стал говорить советнику герцога, что по своей инициативе отправил к принцессе канцлера Фезенклевера. Пусть это будет для министра, да и для герцога, маленьким сюрпризом. И он лишь интересуется:

— Даже не дождётесь свадьбы?

— Свадьба будет в октябре, — отвечал фон Виттернауф. — Я не могу сидеть там два месяца, у меня много дел. Но на свадьбу я приеду вместе с герцогом.

— Значит и он будет там? — Волков подумал, что слишком много сиятельных особ должно в этом году проехать по Малену и Эшбахту. Кёршнер может разориться их всех принимать.

— Да, да… Он сам, а ещё будет курфюрсты Ренбау и Эксонии, они обещали быть, остальные пришлют своих представителей, — продолжал фон Виттернауф.

— А император?

— Он готовится к большой войне, ему не до того. Обещал, что приедет его брат Генрих Второй Штилленский.

— О! Не маловат ли Эдден для такого количества принцев и курфюрстов? — Усмехается генерал.

Но, кажется, министру не до смеха:

— Наши, так называемые, друзья настаивают, чтобы венчание проходило в кафедрале Швацца. Обручение будет в Эддене, а сама церемония… Там, в этом осином гнезде. — И тут он говорит генералу: — Вам бы, дорогой барон, тоже следовало бы поприсутствовать на свадьбе.

— Уж, увольте, — сразу пресёк эти разговоры Волков.

— Ну, и напрасно, — усмехается министр. — Герцог бы это оценил.

— Возможно, но видно вы не знаете о последних моих делах, — продолжает генерал, — боюсь моё присутствие в Винцлау вызовет у местных… некоторое недовольство. Меня там не очень любят.

— Да нет же, напротив, я прекрасно осведомлён о ваших взаимоотношениях с туллингенскими купчишками. — Фон Виттернауф берёт красивый бокал с рейнским. — Поздравляю вас, я слышал, что набег был удачен.

— Относительно. — Волков не очень хочет распространяться на эту тему. Не нужно никому знать, сколько он взял денег за набег.

А тут уже понесли вторую смену блюд. То было фрикасе из зайчатины, оно подавалось в горшочках и горячим. К нему шло уже красное, полусладкое.

— Да, а повар у вашего родственника и впряду неплох. Я думал, что ему только паштеты удаются с улитками, — говорил министр, после того как содержимое горшка лакей выложил ему на тарелку. — Он из-за реки?

— Кажется, — отвечал генерал.

Граф Сигизмунд, сидящий от него по левую руку, был занят подаваемыми блюдами, а также госпожой Кларой, которая, видно из материнских чувств, не давала молодому человеку заскучать и всё время говорила с ним. А министр тем временем, гнул своё:

— Ну, так что, генерал, вы присоединитесь к свите Его Высочества на свадьбе?

Нет, у Волкова были свои планы:

— Боюсь затеряться среди всех этих принцев. Да и дел у меня полно. Наверное, всё-таки я не смогу.

— Затеряться? — фон Виттернауф качает головой. — Не скромничайте генерал, не скромничайте. Вас все знают. У императора помнят, кто побил мужиков, а герцог Эксонии знает, кто увёл серебро у его купцов, выловив его из реки. Кстати, и курфюрст Ренбау вас поминал, он не возложил на вас рыцарское достоинство из-за того, что вы выпороли кого-то из его банкиров. Какого-то жида, кажется? А что тогда произошло?

— Сопляк был нагл, — отвечал генерал нехотя. — Несдержан на язык.

— Ну, вот, отличный повод появиться перед курфюрстом Ренбау, чтобы он понял, какого рыцаря потерял, — смеётся министр.

— Не думаю, что дразнить курфюрстов это хорошая затея, — рассуждает генерал.

— Да, это вы верно заметили, поэтому я рекомендую вам согласиться с пожеланием вашего сеньора присоединиться к его свите на свадьбе, — отвечает ему министр.

На что Волков ему ничего не говорит. Дальше шли другие блюда, и генерал был рад, что теперь ему приходилось отвечать на вопросы графа Сигизмунда.

К сырам и сладким пирогам на меду, как всегда, подавали рислинг, который выращивали монахи на южных склонах за перевалом. Волков и фон Виттернауф вышли из-за стола. К ним присоединился и Лейнер. Они втроём говорили о Винцлау, Лейнер хотел знать всё о тех местах, и о тех трудностях, что его там ждут. Все остальные гости понимали, что три важных сановника земли Ребенрее, судя по их серьёзным лицам, говорят о чём-то непростом. Никто больше не решался подойти к ним. Но вечер был и так неплох: музыка, отличный ужин, великолепные вина, и спустившаяся, наконец, вместе с сумерками прохлада у всех приустающих вызвали только хорошие эмоции. Горожане с большим теплом говорили с молодым графом о его будущей свадьбе, о богатствах земли Винцлау, и интересовались достоинствами маркграфини. А вскоре гости поняли, что пора, и стали расходиться.

На следующее утро, удивив всех гостей, присутствующих на завтраке, своим пристрастием к кофе, генерал выехал из Малена вместе с ними и направился в Эшбахт. Также с ними ехала дюжина городских всадников. Волков решил на сей раз ехать в карете графа. Общением с министром он был уже сыт. Но тут ему всю дорогу пришлось развлекать молодого человека рассказами. А того интересовало всё. И его приключения, и сражения, и его дела в Винцлау. Граф хотел так же знать всё о знатнейших людях маркграфства, но больше всего он спрашивал… ну, конечно о своей невесте.

Волков был любезен, но уже с половины пути поглядывал в окно: где же там родной Эшбахт? Но до самого дома ему пришлось говорить без конца.

А там, когда приехали, граф Сигизмунд, видно подначенный министром на привале, захотел сделать остановку в Эшбахте, а не сразу поехать в Амбары, и пожелал познакомиться с семьёй генерала. Ну, делать было нечего, пришлось вести их к баронессе. А уж та была рада несказанно таким знатным гостям, и особенно Элеонора Августа обрадовалась, когда министр ей и говорит:

— Баронесса, дорогая, Его Высочества наш герцог, да и сам граф, — тут он указал на молодого человека, — будут рады видеть вас и ваших сыновей на бракосочетании, которое состоится в октябре, в Швацце.

И пока госпожа Эшбахта то ли от счастия то ли от удивления лишилась речи, и только лишь могла хлопать глазами, молодой граф и говорит ей:

— Да-да, баронесса, я буду счастлив видеть вас и ваших сыновей на моей свадьбе. И конечно нашего прославленного храбреца, вашего супруга.

— Ну, конечно же! — тут речь уже вернулась к Элеоноре Августе. Она всплеснула руками. — Конечно же я буду на вашей свадьбе, господин граф!

— Ну вот и прекрасно, а то ваш супруг всё никак не мог решиться, — смеётся фон Виттернауф.

— Ой, господа! Мой супруг он нелюдимый, не любит ни балов, ни праздников, они ему претят, — тараторит баронесса. — С ним так непросто, он совсем не светский человек. Совсем. Ему бы всё с солдатами своими быть, да с офицерами! Или с глупыми книгами, коли нет никого. Ему больше нравятся дурные шутки солдатские, да пьянство, чем танцы.

«Ох, как же она глупа! — сокрушается про себя генерал. — Люди с дороги, хоть предложила бы им что-нибудь поесть. Нет, она будет ручками взмахивать, да на мужа жаловаться!»

А впрочем, может и хорошо было, что его жена, по бестолковости своей, ничего гостям не предложила, Волков не хотел, чтобы они тут задерживались. У него была масса своих дел.

— Какое же счастие, что вы ко мне заехали господа, — продолжает госпожа Эшбахт, — не будь вас, так я бы и не узнала, что нас приглашают.

Слава богу, что господа торопились, и стали уже прощаться, иначе генерал и додуматься не мог, что бы его жена ещё им наговорила от великого спустившегося на неё счастия.

Он проводил их до переправы, и там в Амбарах передал господина барона и господина графа «на руки» полковнику Ульфредсену, который при появлении процессии видно перекрестился. А Волков дождался пока граф сядет в лодку, помахал ему рукой и наконец вздохнул спокойно:

«С одним сиятельным закончено. Остался ещё один!»

Едва вернулся домой, как баронесса и начала:

— Это хорошо, что они заехали к нам! Не будь их…

— Я уже слышал: я бы ничего не сказал вам о приглашении на свадьбу, — догадался генерал.

— Да, не сказали бы.

— Ну, так я вам и сейчас скажу, что мы на неё не поедем!

И тут жена, вперив на него взор замерла в непонимании и удивлении: да как же не поедем?

А генерал сев за стол, и говорит:

— Мария, в этом доме есть какая-то еда?

И пока ему собирали стол, Элеонора Августа пришла после удивления в себя, присела с мужем рядом и говорит:

— Да как же так не поедем, если нас сам курфюрст приглашал, и граф Сигизмунд тоже?

Супруг смотрит на эту женщину, и ему, честно говоря, очень не хочется, чтобы её видела маркграфиня Оливия. Он не может себе объяснить это своё нежелание. Барон как будто стыдиться своей жены. Оливия женщина страстная, необыкновенно притягательная, красивая и неглупая. И совсем иное дело его… данная Господом жена. Нет, маркграфиня ещё и посмеётся над такой. Нет, он точно не хочет ехать с баронессой на свадьбу в Швацц. И тогда он спрашивает у жены:

— Госпожа моя, а чего вы больше хотите: быстрее переехать в замок и давать там балы, или съездить на свадьбу графа в Винцлау?

— А причём здесь свадьба и переезд? — искренне не понимает Элеонора Августа. — Уж не вижу я, зачем вы всё то сплетаете воедино?

— А затем и сплетаю, что поездка в Винцлау стоить будет отнюдь недёшево. — Замечает ей супруг.

— Ой, вы опять про эти деньги свои?! — почти возмущается баронесса. — И много ли тех денег надо будет?

— Да, я опять про деньги, — спокойно говорит ей генерал. — И денег тех надо будет много. Там и подарок надобен новобрачным, а это всё-таки маркграфы сочетаются с герцогами, им серебряных ложек мало будет. Опять же, платья вам новые, да сама поездка, да охрана нужна будет.

Она смотрит на него чуть раздражённо: ну, на платья и подарки баронесса была согласна, это она понимала, но охрана…

— Какая ещё охрана? Зачем нам на свадьбе охрана?

Волков только рукой махнул: «Кому я это всё объясняю?»

Он берёт кружку с пивом, которую Мария только что поставила перед ним.

Когда уже дело шло к ночи, Сыч наконец явился:

— Что случилось, экселенц?

— Завтра надо нам быть в Малене, собери людей. Человек шесть.

— А что за дело? — Сыч без приглашения уселся рядом с господином.

— Самое то, что ты любишь, — мрачно произнёс генерал.

— Откуда вам знать, экселенц, что я люблю? — без тени веселья поинтересовался Фриц. И так как генерал ему ничего не сказал, он спросил: — Так что мы делать будем?

— Адвокатишку одного надо поспрошать, — отвечает генерал. Он кладёт руку на плечо своего человека и теперь говорит так, чтобы Фриц Ламме всё понял: — Потолковать с ним как следует.

— Ну, понятно, — говорит Фриц Ламме. — Ёж накопал что?

— Накопал, накопал.

— Ладно, набрать человек шесть, кто половчее будет.

Волков кивает.

— Выезжаем на рассвете? — уточняет Ламме.

— Ты с ними на рассвете, а у меня ещё дела есть, я после заутрени поеду, — он достаёт один золотой, протягивает его Сычу. — Коней и телегу мои возьми, а это людям.

— Ага, — коннетабль любит золото, Волков это давно приметил, вот и сейчас Фриц рассматривает монету с удовольствием, потом прячет её себе в пояс, встаёт. — Пошёл я народец собирать.

⠀⠀

Глава 9

Утром Кляйбер ему доложил, что ещё до рассвета заходил Сыч с людьми, брал из конюшни лошадей и седла, также взял одну небольшую телегу. Потом они уехали. И прекрасно. Сам барон торопиться не хотел, а начал утро с привычного своего занятия, с пререкания с женой. Та просила его взять её и сыновей к Кёршнерам, и ждать там визита принца, но супруг противился, дескать у родственников и так кутерьма, в некоторых покоях приходится обивку отнимать, палить клопов, в иных местах стены красить, паркеты править.

— В общем не до вас, — но он пообещал, — как принц будет подъезжать, я за вами пришлю.

Баронесса дулась, как обычно, и по привычке своей начала было просить денег на новый наряд: принца встречать, но Волков сказал ей, что платье она себе купит в Ланне, когда повезёт Хайнса на обучение в монастырь. Этого было достаточно, чтобы Элеонора Августа, тут же принялась мечтать о поездке в Ланн, волноваться, думать о всяком и на время позабыла про покупках, а потом и вовсе, как бы вдруг, взяла у мужа его чашку с кофе и отпила один глоток. Поморщилась и сказала:

— О, Господи, гадость какая, как вы это пьёте, да ещё и смакуете, — и тут же заглянула в чашку и… выпила ещё немного.

Потом к нему пришли Ёган и Кахельбаум, принесли свои бумаги, и они стали считать деньги, и Ёган сказал, что на дорогу до границы его владений нужно почти шесть тысяч монет.

— Да откуда столько-то? — Мрачнел барон.

— Господин, так я не придумываю, я не один те места смотрел, я же с мастером Брюкмаером ездил. Он считал, я записывал. Да, и, честно говоря, куда там дешевле, холмы да буераки всю дорогу, почитай хорошей земли мало. Там одного леса получилось на тысячу. Так что шесть тысяч это только в прикидку.

Волков не мог сказать почему, но он рассчитывал на сумму в четыре тысячи. А вот Кахельбаум как раз и попросил на новые склады у реки именно столько. И опять тут не обошлось без Брюкмаера. Это он снова всё посчитал.

— Этот Брюкмаер ваш, поди уже, на золоте ест, — недовольно замечает барон.

Управляющий и староста молчат, а ещё нужно было, как посчитал Кахельбаум четыре с половиной тысячи на выкуп у мужика той пшеницы, что удалось тому собрать в эту жару. И это не считая того, что нужны были ещё деньги на ремонт дороги до Заставы.

— Ладно, пока начнём строить амбары и выкупать хлеб, — сказал барон и велел Гюнтеру принести мешок с серебром, чтобы выдать Кахельбауму аванс.

— А с дорогой что? — интересовался Ёган.

— Пусть сеньоры сначала начнут, хоть полпути протянут, — объясняет Волков. — А то я начну, а они ещё передумают.

Когда его ближайшие помощники уходили он поинтересовался:

— А у замка был кто? Что там происходит? Строят ли?

— Строят, сеньор, строят, — заверил его управляющий. — Споро взялись, народа немало нагнали, если так пойдёт, кладку равелинов заканчивают, может через неделю или две уже и ворота поставят.

«Ну, хоть что-то!»

Но это не сильно его радовало, по сути, из того серебра, что он взял у туллингенцев, у него осталось меньше десяти тысяч, а если посчитать, то чуть больше девяти. Строить обещанный епископу храм, было уже не на что. Только на деньги с продажи олова.

«Как вода сквозь пальцы! Считаю их, чтобы только раздавать!»

А ведь ещё он намеревался погасить к рождеству проценты по кредитам и начать закупать в замок всякое надобное. Но на это у него почти не оставалось серебра:

"Вот вам, дорогая баронесса, и балы, и свадьбы, и поездки в Ланн за платьями!"

С этими мыслями генерал отправился в Мален. А когда сел в карету и поехал, глядя из окна, на привычные поля, на разбитые вдоль дорог крестьянские огороды, пасущихся коров на склонах холмов, начал закипать от нахлынувшей ярости, едва вспомнил, что кто-то собирается всё это у него забрать. Он темнел лицом и сжимал кулаки:

«Мой Эшбах забрать собираетесь? Кровью блевать будете. Кровью!»

Да, ему понравилось, как был одет новый слуга Петер Вольф. Как и велел Волков, мальчишка был одет во всё синее, синие чулки и синий берет. Благородный цвет, что и говорить. Только башмаки и перчатки Гюнтер купил ему чёрные. Молодец выглядел как юноша из богатой городской семьи. Он как раз зашёл в покои, когда генерал заседал там с Ежом и Сычом. Они как раз обсуждали, как им подойти к адвокату Альбину.

— Войдём в дом, Ёж говорит, нет у него жены, детей нет, там с него и спросим, — предлагает Фриц Ламме.

— А прислуга? — вспоминает генерал. — У него прислуга имеется.

Сыч большим пальцем на правой руке изображает движение. Всем всё становится ясно. И Волков говорит тогда:

— Нет, никакой лишней крови. С меня уже довольно.

— Ну, ладно, войдём в дом, прислугу прищемим, спрячем где-нибудь… — Тут как раз Сыч замолчал, так как Петер принёс поднос, на котором стояли кружки с пивом. Фриц внимательно оглядел нового слугу, пока тот составлял кружки на стол. А когда Петер ушёл, Волков, взяв кружку с холодным пивом, спросил:

— А как ты думаешь войти к нему в дом?

— Постучим, да войдём, — беззаботно отвечает коннетабль.

Едва плечами не пожимает.

— А не откроет? — Сомневается Альмстад.

Тут Фриц отвечает ему грубовато:

— Так вот не ной, а придумай что, чтобы открыл.

«Дурак! — Волков смотрит на своего коннетабля осуждающе. — Всё никак не успокоится, что Ёж теперь ему не подчиняется!»

А Сыч продолжает как ни в чём не бывало:

— Вот, к примеру, мальчишка ваш этот новый… Он очень даже может подойти.

Нет. Барон качает головой. Волков не хочет втягивать в это дело молодого человека, которого он ещё и не знает.

— А зря, очень даже он нам подходит, — сокрушается Фриц Ламме.

— Не его это дело.

— Как пожелаете, — соглашается коннетабль и отпивает пива. — Ладно, придумаем что-нибудь.

Пока два дня барон следил за подготовкой к приёму принца, участвовал в разных советах, осматривал украшения в большом зале ратуши и даже утверждал меню к праздничному пиру, Сыч и Ёж занимались своим делом. И вот, к ночи второго дня от их прошлого разговора, они пришли к нему, когда он ужинал с Кёршнерами, отозвали его из столовой и Фриц сказал:

— Экселенц, всё готово, мы с Ежом хоть сегодня, хоть завтра можем этого адвокатишку поспрашивать.

— Тянуть нет нужды, — отвечал ему генерал.

— Ну, значит сегодня к нему наведаемся, — обещал Сыч. — Вы только скажите, что у него вызнать надо.

— Что вызнать? — Волков задумался. А потом и говорит: — Я сам к нему пойду.

— Экселенц, да ну! Зачем? — сомневается Ламме.

— А вдруг вас узнают? — согласен с Сычом Альмстад.

Но генерал сам хотел задать адвокату один вопросик. Хотел видеть глаза этого мерзавца. И посему барон закончил ужин и стал собираться.

Дома на той улице были хорошие, у каждого дома фонарь горел. Так что совсем темно не было. Нужно было быть аккуратным, поэтому карету с гербом он оставил за пару улиц до нужного места, пересел на коня Кляйбера. И прибыл к дому как раз тогда, когда дело уже началось. Он остановился в тени там, где притаились двое из людей Сыча, и слышал, как Ёж стуча в дверь, говорит:

— Господин адвокат, господин адвокат!

Тишина стояла на улице, Волков поглядывает по сторонам. Нет, всё спокойно, ни в окнах свет не загорается, ни стражи нет.

— Господин адвокат! — продолжает стучать Альмстад.

И тут, кажется, из-за двери кто-то спрашивает его, и Ёж говорит:

— Я Франс Вальдер, я конюх господина Шруминга. Пауля Шруминга, твой господин должен его знать. Слышишь? Позови его!

Снова голос из-за двери, но слов Волков расслышать не может. И тогда на окне второго этажа распахивается ставня, из окна появляется лампа и высокий мужской голос спрашивает:

— Что тебе нужно?

И тогда Ёж снова начинает:

— Господин адвокат, я Франс Вальдер, конюх господина Шруминга.

— Ну, и что? — Альбин высовывает лампу из окна подальше, хочет видно осветить того, кто его разбудил. Сам свешивается за нею, глядит вниз. — И что?

— Он меня к вам прислал, он желает завещание переделать.

— Сейчас что ли? — не верит адвокат.

— Он приставляется, господин адвокат, уже и поп был, причащал его, вы же знаете, как он хвор.

— Да, знаю, знаю… И что же до утра не дотерпит он? — У обладателя высокого голоса явно нет желания тащиться куда-то ночью и переделывать какие-то завещания.

— Да как же дотерпит! — восклицает Ёж с неподдельным возмущением. — Говорю же, уже причастился, в любую минуту может отойти.

— Послушай, как там тебя… Конюх… — начинает адвокат, но Ёж находит, что сказать ему:

— Господин адвокат, хозяин сказал, чтобы я передал вам, что он заплатит вам восемь талеров, я вам принёс задаток, вот у меня четыре монеты! А ещё он сказал, что это дело богоугодное, что вам то зачтётся.

— О! — доносится из окна, потом следует пауза и продолжение. — Ладно, я одеваюсь. Ты с лошадью?

— Да, господин адвокат, — откликается Альмстад.

И потом ставень на втором этаже закрывается, свет угасает. И вскоре открывается входная дверь и женщина с лампой в руке впускает Ежа в дом.

— Пошли ребята, — тихо произносит Фриц Ламме и несколько теней за ним движутся к дому, а потом и заходят в него. И ничего не происходит. Из дома не доносится ни звука. Волков, Кляйбер и фон Готт остаются на улице, но это длится недолго, вскоре дверь снова открылась и снова появилась лампа:

— Экселенц, всё готово.

И тогда генерал, оставив Кляйбера на улице при лошадях, с фон Готтом пошёл в дом. А едва вошёл, и едва Сыч запер за ним дверь он, увидал на полу чёрные пятна, и сразу спросил:

— Прислуга где?

— С ней всё в порядке, дурень думал подраться, так его успокоили, но он жив, а ещё были мальчонка и кухарка, всех в чулан посадили, — рассказал Сыч и повёл господина на второй этаж дома.

Адвокат одеться не успел, как был в ночной рубахе до пят, так и валялся в ней на полу, руки вывернуты назад, стянуты верёвкой. Сыч крутил, это Волков признал сразу. У несчастного широко раскрыт рот, он тяжко дышит с подвыванием:

— А-а… А-а… Господи, Господи… А-а…

⠀⠀

Глава 10

Когда появляется барон, начинает причитать:

— Господи, да Господи… За что же это всё?

Волков подходит ближе и наклоняется к нему, заглядывает ему в лицо. Сыч услужливо светит лампой.

— Знаешь меня? — спрашивает барон.

Альбин приподнимает голову:

— Знаю, знаю, господин, вы почётный маршал города, Эшбахт, барон Рабенбург.

— Да, почётный маршал, Эшбахт, Барон Рабенбург, — соглашается с ним генерал. — А сестра моя кто? Знаешь?

— Знаю, знаю, графиня фон Мален! Самая прекрасная женщина в городе.

— Да, самая прекрасная, а ты что велел о ней кричать рыночным крикунам? — продолжает генерал. — А?

— Я? — удивляется адвокат. — Я ничего… Я такого не велел… Это не я!

Но генерал наступает ему сапогом на голову, прижимает её к полу:

— Не ври, жаба, я даже знаю, сколько ты платил за то.

— О… О… — стонет под сапогом адвокат. И продолжает упорствовать.

— То не я!

— Значит не хочешь говорить, не хочешь умереть честным человеком, — констатирует генерал. — Всё. Вешайте его.

И тут же один из людей перекидывает верёвку через стропило потолка. А двое других уже берут другой её конец, а Альбин, видя это, верещит:

— Не надо, господин Эшбахт, умаляю, я умоляю ва-ас.

— Кто тебе велел возводить хулу на графиню? — холодно спрашивает Волков, глядя как адвоката поднимают к петле. — Ну, говори, пока есть время ещё.

— Это всё Бельдрих, он просил, — сразу выпалил адвокат, но на генерала при том не смотрел, так как прямо перед его носом качалась уже петля.

— Сколько он тебе заплатил? — продолжает барон.

— Нисколько, нисколько, — спешит отвечать адвокат.

— Ты что же, бесплатно взялся за такое дело? — не верит генерал.

— Нет, не бесплатно… — И тут Альбин заплакал. — Не нужно меня убивать, прошу вас.

— Смерть ты свою заслужил, попробуй теперь заслужить жизнь, — отвечал ему барон.

— А что? Как заслужить? Вы только молвите! Прошу вас… — он рыдал в голос.

— Что тебе обещал Бельдрих за хулу на графиню?

— Участие в тяжбе Корфа, больше ничего, клянусь, — затараторил адвокат. — Я был бы вторым адвокатом в деле о земельном участке у озера. Он собирался отсудить большой кусок земли у наследников. Они были глупы. А Бельдрих спросил меня, есть ли у меня хорошие крикуны в знакомцах, он сказал, что сам не хочет от себя о том просить. Дело, говорил, щепетильное. Я и согласился… Он сказал, что про графиню нужно покричать немного и памфлеты про неё развестись, чтобы читали. Я и взялся.

Волков удовлетворённо кивает:

— Понятно, понятно… Он не захотел такой грязью заниматься, знал, что это может и боком выйти, а у тебя ума отказаться не хватило. Ну, хорошо… А кто решил напасть на молодого графа?

— А про такое я даже не знаю, то не моего ума дело, не моего, — снова подвывал Альбин, потому что… ему на шею надели петлю и затянули её. — Господин Эшбахт, скажите, что мне нужно вам сказать, чтобы вы меня не убили? Ну, что? Ну скажите? Прошу вас!

— Ну, хорошо, — соглашается генерал. — Хорошо. Ответь-ка, а где прячется Ульберт Вепрь?

— О, Господи! — Адвокат разевает рот и начинает стонать, подняв глаза к потолку. — О-о-о-о-о… Ну, откуда же мне про то знать? Откуда, я же не так…

Но Волкову противно всё это слушать, он машет рукой: заканчивайте. И два человека, что держали конец верёвки, подтягивают её на себя, ноги адвоката отрываются от пола, и его стон переходит в неприятное сипение… Голова склоняется на бок, лицо моментально наливается кровью и становится сизым, даже в свете лампы то видно, но он таращится на генерала и продолжает ещё шевелить губами. А один из людей Сыча вдруг обхватывает висельника за ноги, и силой дёргает его вниз. И поясняет зачем-то:

— Это чтобы побыстрее было.

Волков оборачивается и выходит из спальни адвоката. Спускается по лестнице, а за ним идёт фон Готт. Ещё недавно, он может быть, и оставил бы негодяя в живых. Может быть. Но барон был так добр до того, как напали на ЕГО Брунхильду и ЕГО «племянника», а ещё до того, как он узнал про то, что некоторые похвалялись, что заберут у него ЕГО Эшбахт. Теперь же генерал хотел, чтобы все холуи Маленов знали, что служить этим чумным крысам — дело опасное. Очень опасное.

«Кровью блевать будете!»

Утром, едва открылись ворота города, Сыч с его людьми выехали из Малена. О том ему сообщил Ёж. А барон, как ни в чём не бывало, принялся за дела, тем более что на почте его с утра ждало письмо от Его Высочества. Наконец-то! Принц писал, что будет уже через четыре дня.

Он собрал всех тех, кого считал своими соратниками и прочитал им письмо, а после и говорит:

— Господа, время ещё есть, но это не значит, что оно у нас в избытке. Давайте уже сделаем то, что надобно.

В тот же день, вернее в ночь того дня, он снова поехал к сенатору Гумхильду. И снова вызвал его к себе в карету, недолго говорил с ним. Главное, что хотел узнать генерал: как чувствуют себя те, кто не является его сторонниками. И убедился, что чувствуют они себя ровно так, как того и нужно барону.

— Говорят, какие-то люди повесили одного адвоката, — рассказывал Гумхильд, косясь на генерала. — И то были совсем не разбойники. Город о том только и болтает.

— Я думал, город болтает о визите принца. Ну, хорошо… А откуда же вы знаете, что не разбойники? — поинтересовался Волков.

— Разбойники не вешают, разбойники режут, или головы проламывают, — объяснял сенатор. — Да и не взяли у него ничего, хотя в комнате был ларец с деньгами. Да и откуда у нас взяться таким лихим разбойникам, чтобы не стеснялись ночами врываться в дома честных людей? Таких у нас давно не было.

— М-м… — понимает генерал. — Не было давно? А что же болтают люди насчёт этого дела?

— Много чего болтают, но больше всего… Люди волнуются, — замечает Гумхильд.

— Людям свойственно волноваться, — говорит ему генерал и добавляет: — Особенно тем, за кем водится всякое недоброе.

На это сенатор только покивал головой: ну, да. Ну, да…

«Люди волнуются. — Барон ехал домой и размышлял обо всём услышанном. — И пусть. Тише будут себя вести».

Он, конечно, не был в том доподлинно уверен, но, кажется, его послание дошло до тех, кого в городе считали партией Маленов. «Главное, чтобы они забились под камни и не устроили чего, во время визита принца!»

Принца он поехал встречать лично. С ним были Брюнхвальд, Рене и Роха. А также пятьдесят лучших солдат и пятьдесят мушкетёров Эшбахта, во всей своей красоте. Ещё с ними выехал из города капитан Вайзен с пятью дюжинами лучших горожан о конях. Все ехали со флагами, впереди шли трубачи и барабанщики.

Свита принца вся уместилась в девяти каретах, из охраны с ним было два десятка кавалеристов. Дальше тащились телеги со скарбом и слугами.

Когда встреча состоялась, все остановились, и Волков спешившись подошел к карете принца, чтобы его приветствовать, молодой человек, к неожиданности всех, выпрыгнул из кареты и, нарушая протоколы, обнял генерала:

— Ах, барон! Наконец-то мы сюда добрались!

Это было на глазах у многих. А ещё Георг Альберт поздоровался с фон Готтом, самым дружеским образом, притянул руку:

— Фон Готт, и вы здесь?!

Оруженосец сиял! Два молодых человека были явно рады видеть друг друга. А из кареты выглядывал и Годфруа де Вилькор:

— Господа, охота вам обниматься тут в жаре да пыли? Принц, зовите барона в карету, там и поговорите, и поехали уже!

И Его Высочество тут же поддержал своего товарища:

— И вправду, барон, садитесь к нам.

Волков не стал перечить и уселся с молодыми людьми.

— Барон, знали бы вы, как нам осточертело всё это! — сразу начал Георг Альберт. — В каких только дырах мы не побывали. Я объездил все захолустья от Вильбурга и до Малена.

— Да, уж, — поддержал его Годфруа Эрнст Алоиз де Фрион граф де Вилькор. — От дурной еды, мы даже чесаться начали.

Волков улыбался, разглядывая этого красавца, кивал ему, а ещё удивился тому, как тот хорошо выглядит, для человека, что провёл в разъездах целый месяц, кажется, граф был посвежее принца. И платье у него было менее пыльным.

— А эти скучные приёмы, а глупые подарки! — продолжал принц. — Вы бы только видели, какой дряни мне понадарили.

«Ну, что ж, будем надеяться, что три тысячи талеров, что выделил принцу в подарок Мален, его не разочаруют!»

— А вы бы видели в каких нарядах встречали нас провинциальные дуры, — смеялся граф.

— О, Господи, барон! — сразу поддержал его Георг Альберт. — Это надо было видеть.

— Господа, — Волков тоже смеялся. — Вы должны быть снисходительны, не все же имеют доступ к последним веяниям, что царят при дворе. Уверен, что многие из тех, кто вас встречал и вовсе не бывали в столице.

— Да-да… Мы понимаем. Мы пытались, пытались быть снисходительными, барон, — уверяет его де Вилькор, — но иногда это было выше наших сил.

— Не смеяться над ними было просто невозможно! — со смехом рассказывал генералу принц. — Господи, а если бы вы знали, чем нас всё это время поили?!

«Шалопаи!»

И вот с ними в одной карете, он ехал до самого Малена, слушая их рассказы и весёлые жалобы. Он смелся вместе с ними и добавлял своих остроумных замечаний. Так они и въехали в город. Тут уже люди вышли на улицы встречать Его Высочество, и принцу пришлось заняться своими непосредственными обязанностями, а именно выглядывать в окошко кареты, махать людям, высыпавшим на улицу, ручкой и улыбаться им.

Так их довезли до дворца Кёршнеров, где принц продолжал работать. Он терпеливо улыбался, когда генерал представлял ему хозяев дома, также семейство Фейлингов и ещё два десятка дам и господ из тех, которых генерал считал своими. Уже был накрыт лёгкий обед, из страсбургских и других мясных, рыбных и сладких пирогов, и лёгких вин, чтобы Его Высочество мог слегка перекусить с дороги, но не сильно наедаться при этом. Потому что его ждала месса. И как только гости перекусили, кавалькада карет поехала в центр города, в кафедрал, на праздничную мессу.

⠀⠀

Глава 11

— Я скоро от этих месс с ума сойду, — поначалу пригорюнился Георг Альберт.

Но Волков, да и епископ, понимали, что длинной мессой, с дороги они принца только утомят, и потому это служба была так же быстра, как и хороша.

— А вы знаете, святой отец, — в конце говорил принц с некоторым удивлением, — ваш хор очень недурён. Он не хуже хоров вильбургских будет.

На что отец Бартоломей, польщённый, кланялся ему. А де Вилькор ещё и добавил:

— А ещё повар у вашего родственника… Как его там?

— У господина Кёршнера.

— Да-да, у него… Весьма недурён.

Дальше гостей ожидала главная задумка горожан. Едва Его Высочество со своей свитой сел на помосте под навесом, который возвели для него перед ратушей, едва ему принесли вина и льда, как началось шествие дев города Малена. Волков скромно хотел усесться во второй ряд за Георгом Альбертом, полагая передать место возле принца его дяде, но принц вдруг настоял на том, чтобы барон сел подле него. По левую руку. А уж дядя где-то там… При том, Георг Альберт сообщил Волкову шёпотом:

— Знали бы вы барон, как он мне осточертел за наше путешествие!

Барон улыбался и кивал, он мог себе это предположить.

А дальше пропели трубы, заиграла музыка и стали бить барабаны… И… Из-за поворота пошли… Самые лучшие девицы города, в самых соблазнительных нарядах появились на площади, они проходили перед помостом, где разместились гости, девы несли при этом целые охапки свежесобранных цветов. И эти цветы они стали кидать к основанию возвышения. К ногам Его Высочества. При этом девушки, что называется, глазели на молодого человека, а некоторые, что побойчее, и вовсе улыбались ему. И принц кивал им, тоже улыбался и даже махал рукой. Но в одну секунду он вдруг поворотился к Волкову и тихо поинтересовался:

— Барон, а когда вы видели графиню?

Нет, красавица так и не покинула мыслей молодого человека. Это немного обескуражило генерала.

«Как бы он не вспомнил про свой замысел поехать в Ланн инкогнито! Только этого мне не хватает!»

И тогда он говорит принцу:

— Она почти не выходит из женского монастыря, я как раз виделся с нею именно там, думает сына так же отдать в монастырь на обучение.

— Не выходит? — с сожалением спросил Георг Альберт.

— Женщина до сих пор напугана, — поясняет Волков. — Её можно понять, говорят, негодяи до сих пор лелеют планы убийства её сына.

— Да что же это за люди?! — возмутился принц. — Есть ли у них сердца?

— Сердца есть, но они черны, — со вздохом отвечал ему генерал. — Черны от ненависти. Кстати, ваш батюшка хотел вернуть графиню ко двору.

— Отец хочет вернуть её ко двору? — барон даже не понял, чего в том вопросе было больше, удивления или возмущения.

— Да, он даже обещал ей поместье в подарок, — продолжает Волков, — и поместье, как я понял, недурственное, но сестра всё ещё так напугана, что этим не прельстилась. Она сказала мне, что не собирается возвращаться в Вильбург и вообще не хочет никого видеть. Она стала набожна.

Кажется, принц от этого сообщения немножко погрустнел. А за прекрасными девами поехали, под звон труб, перед ними лучшие молодые люди города. В отличных доспехах, на самых дорогих конях. Представители городского рыцарства, которое внешне ничем не уступало рыцарству поместному. Волков бы сам с удовольствием поглядел бы на городскую молодёжь, и доспехи его интересовали, и, особенно, кони. Всё было очень дорогое, сделанное по последним модам, турнирное. Но ничего генерал, толком не разглядел. Так как всю дорогу и общался с Георгом Альбертом.

Если девы и привлекли его внимание хоть немного, то на рыцарей Георг Альберт почти не смотрел. Да, он погрустнел, после новостей о Брунхильде, но мыслей своих не оставил и почти всё время представления, они, чуть склонившись, друг к другу, через поручни кресел, продолжали разговаривать. Впрочем, это было на руку Волкову. На площади собрался весь городской цвет. Епископ, бургомистр, сенаторы, высшие чиновники магистрата и большие военачальники, консул и капитаны. И все собравшиеся видели, что принц слушает Эшбахта. Слушает внимательно, и время от времени понимающе кивает ему.

А рыцарей сменили жонглёры, акробаты и другие шпильманы, они высыпались на площадь под барабанный бой и весёлые крики, но этих принц смотреть уже не захотел:

— Барон, я устал… И хочу есть, кажется ваш родственник, уже готовил ужин, когда мы приехали. Поедемте к нему.

Говорил он это всё так же без веселья в голосе, и Волков не стал его переубеждать, он только попросил:

— Конечно же принц, только скажите горожанам пару слов. Они того заслуживают. Они очень вас ждали.

И принц сказал. Барон даже немного подивился тому, как хорошо Георг Альберт говорил. Молодой человек благодарил горожан за редкое радушие. При этом слова он произносил чётко и громко, почти кричал, чтобы все его слышали, и делал это с сердечным жаром. То есть его речь не казалась пустой отговоркой вежливости.

«Не мудрено, скорее всего принц брал уроки ораторского искусства. Вообще папаша явно не скупился на образовании сына, готовил его к будущей жизни».

Они покинули представление, но с их уходом оно не прекратилось, деньги город потратил, так что веселье продолжилось. А родовитые гости отправились ужинать. А после ужина, который принц съел без всякого, как казалось расстроенному хозяину дома, удовольствия, Георг Альберт и вправду отправился спать, хотя вечер едва только опустился на город, жара едва отступила, а музыканты из столовой Кёршнеров переместились в большую залу. Куда были поданы и вина с десертами.

Волков же, нашёл, наконец, время поговорить с Бернардом Гольбердом, двоюродным дядей принца, являющимся наставником, учителем Его Высочества Кройбергом, и ближайшими людьми из свиты, где заметил им, что принц выглядит немного утомлённым. И господа с этим соглашались:

— Неудивительно — столько дней в дороге, мы и сами порядком устали! — отвечал ему убелённый сединами Гольберд.

— Ничего-ничего, зато мы осмотрели все центральные провинции и юг его будущих владений, — заявил господин Блангер. — Осталось лишь увидеть ваш Эшбахт и самую южною пристань Ребенрее. И всё, можно поворачивать назад, в Вильбург.

— Господа, смотреть у меня нечего, — заявил им генерал. — Пылища, телеги, да озлобленное мужичьё у причалов.

— А как же ваш знаменитый замок? — поинтересовался казначей принца, господин Ральфенс. — Говорят, второго такого крепкого строения нет во всей земле Ребенрее.

— Он ещё не закончен, принять я вас в нём не смогу, там даже отделка в покоях не начата. Вы просто потратите два дня на плохую дорогу, — уверял их генерал.

«К дьяволу эти поездки! А то этот юный болван решит всё-таки осуществить свою затею и махнёт на тот берег реки… В Ланн, к Брунхильде… Инкогнито! — Волков даже усмехнулся. — О, Господи, как тебе удалось создать такую?! — Сейчас он знал четырёх мужей, это как минимум, которых обуревала страсть к этой женщине. Себя, он, конечно, таким не считал. — Воистину удивительнее создание!»

Они поговорили ещё некоторое время и в конце концов ему удалось убедить господ из свиты принца, не ехать на юг дальше. После чего генерал направился в покои.

Дом Кёршнеров был велик, но даже он оказался мал для свиты Его Высочества. Комнаты слуг пришлось освободить для гостей, и слуги теперь размещались на ночлег, где придётся, в том числе и под лестницами. В доме всё ещё слышалась музыка и разговоры.

Наконец он добрался до своих покоев, где уже думал помыться и лечь спать. Волков полагал, что спать сегодня будет хорошо, потому что за этот день утомился. Возможно завтра ему не удастся выспаться, потому что приедет баронесса с детьми, и спать они, скорее всего, будут с ним, здесь. Так что высыпаться надо было сегодня. Но когда он уже помылся, и Петер унёс таз, пришёл фон Готт. И выглядел его оруженосец немного удивлённым или ошарашенным.

— Мне надо с вами поговорить об одном… — Загадочно произнёс он.

— Об одном? — Волков уселся за стол, и оруженосец сел напротив. — О чём об одном? Ну, говорите же. Вы меня пугаете, фон Готт. У вас странный вид. Вы что, научились читать? Или у вас в голове завелась мысль?

— Ой, да бросьте вы свои колкости. — Молодой человек нахмурился. — Я же говорю, мне нужно серьёзно с вами поговорить.

— Ну, так говорите, а то мне уже спать пора.

— Тут случилось такое, — начал оруженосец, — такое, о котором сразу и не расскажешь…

— И что же это случилось? — Волков был заинтригован.

— В общем, пока вы там смотрели шпильманов, я пошёл за помост, к коновязи, по нужде… — Тут молодой человек замолчал.

— Да, фон Готт это очень интересно, жаль, что вы не рассказывали мне об этом раньше! — подбодрил его генерал. — У вас есть ещё какие-нибудь занимательные истории на сегодня?

Но оруженосец не обратил внимание на это замечание и продолжил:

— Потом я заметил, что у моего гнедого сбился чепрак, и стал править, а тут появляется де Вилькор и говорит: фон Готт, вам тоже не нравятся эти кривляки? Я даже и не успел ответить, а он берёт меня тут… — Волков ждёт продолжения, и молодой человек продолжает. — Берёт меня за причинное место. — И оруженосец для верности указывает себе пальцем на пах.

Волков не стал тут шутить, хотя ему и очень того хотелось, а говорит серьёзно:

— Может то была случайность, может он коснулся вас от неловкости?

— Вы будто меня не слышите! — укоряет своего сеньора оруженосец. — Говорю же вам, он не коснулся, а схватился! Вот так, — тут молодой человек согнул пальцы ладони, как будто взял в руку яблоко, — снизу меня так схватил и подержал.

Тут генерал вздохнул. Фон Готт не был писаным красавцем, но молодой человек был высок и широкоплеч, вообще был очень крепок. Лицо у него было грубовато, но в принципе некоторые дамы могли посчитать его привлекательным. Видно не только дамы. И Волков спросил у него:

— А что же он вам при том сказал?

— Он спросил у меня: фон Готт, вам тоже не нравятся дикторы и лицедеи? Неправда ли, от жеманства воротит? — Оруженосец поднял брови и удивлённо покачал головой. — Чего его воротит? Какое жеманство?

— И что потом?

— Потом он посмеялся и ушёл.

— М… Может то шутка какая был, глупая, — Волков вздохнул, он ждал, что фон Готт будет прощаться, но тут же ему показалось, что оруженосцу есть, что ещё сказать. — Или что?

— Вот и я подумал поначалу, что это у них во дворцах такие шуточки, — продолжает молодой человек, — а сейчас я шёл по лестнице, а он мне навстречу с одним человеком, и хватает меня за рукав, а тому человеку он говорит: идите, я вас догоню, а когда тот ушёл, берёт меня за шею, вот так, — тут оруженосец продемонстрировал как его схватил де Вилькор, и потом продолжил уже понизив голос, — и целует меня. Целует в губы. Я даже ничего не успел сделать!

Генерал молчит, думает, что сказать молодому человеку. А тот, не дождавшись его реакции продолжает рассказ:

— Я от него оторвался, а он говорит мне: мои покои в правом крыле, в самом конце на третьем этаже, приходите, фон Готт, не пожалеете. Обещаю вам. И улыбается. И снова меня хотел снизу взять, но я его руку отвёл. Учёный уже. А он пошёл по лестнице и смеётся и повторяет: покои на третьем этаже, в правом крыле.

Теперь он ждал что скажет ему сеньор, и Волков спросил тогда:

— Фон Готт, а у вас есть дева, которая не оставляет вас равнодушным?

— Ну, вы же знаете, к нам девки из кабаков приходят. А иногда и крестьянские девки забегают, только вот последнее время Хенрик больше не зовёт никого, он теперь о свадьбе думает… А раньше-то часто к нам захаживали. Потаскухам иной раз нужно, где спрятаться, вот из кабаков к нам и забредали, ночевали…

— Нет, я не о том. У вас вообще мысль жениться есть, нравится вам кто?

— Жениться? А на что жениться? Откуда у меня деньги? У меня нет денег даму сердца завести.

Это прозвучало как упрёк, но генерал не стал развивать тему денег, хотя мог бы напомнить оруженосцу, что тот потратил кучу денег, совсем недавно, перед походом в Винцлау, потратил он их на племенного жеребца, которого выбрал сам, без советов сеньора, надеясь разбогатеть на нём в будущем, и который, естественно, вскорости заболел:

— Хорошо, а что вы хотите услышать от меня?

— Ну, не знаю, — замялся молодой человек. — Вот у вас, бывало такое? Ну, не такое… Прям которое, а вот чтобы к вам так… Ну, сами понимаете?

— У меня? Лично у меня такого не бывало, я же мужал в солдатской среде, а там это дело явление не частое, хотя тоже встречалось. Могли какого пленного в бабу превратить, ради смеха, а могли… В общем всякое бывало, но редко, а вот в гвардии, — тут генерал делает паузу, — да, там этих изнеженностей хватало, но там же всё время люди живут во дворцах, а при дворах и господа и лакеи всяким таким тешатся частенько, даже устраивают ночные маскарады, на которых в женских одеждах танцуют друг с другом… Причём, на тех маскарадах, лакеи часто властвуют над господами. Ну и среди гвардейцев всякие находились, кто в охоту, а кто, чтобы пробиться наверх или за подарки. Знал я одного такого сержанта гвардии, так у него брат герцога в любовницах ходил. Утончённый такой господинчик. О… Он одаривал того сержанта за его старания по-царски. Так ни одна вдова престарелая юношей не одаривала. В общем, как говорится: с волками жить, по волчьи выть. — Тут он глядит на своего оруженосца. — А вы почему фон Готт спрашиваете? Вы что, надумали с волками повыть?

— Да, ну… — оруженосец отмахивается.

— Вам точно дамы по душе? А то бывают такие, которым всё равно, что женский зад в руках держать, что мужской. — Тут Волков снова начинает посмеиваться.

— Фу… Конечно дамы, — морщится фон Готт. — Зачем вы вообще такое мне говорите?

— Ну, вы же сами пришли поговорит о таком! — Напоминает оруженосцу сеньор, продолжая посмеиваться.

— Дамы, дамы… — уверяет его молодой человек, — просто мне нужно было с кем-то поделиться. Раньше я бы поговорил с Хенриком о том, а теперь он в Эшбахте всё время, а этот олух Кляйбер, он и не поймёт о чём я с ним говорил, даже если я ему всю эту историю рассказал бы.

— Только не нужно делать из Кляйбера дурака, — замечает Волков и добавляет, опять посмеиваясь: — кстати, к Кляйберу ваш приятель де Вилькор даже и не подошёл бы.

— Ой, — фон Готт машет рукой, видно его немного задели последние слова сеньора, — ещё раз схватит меня, так уж раскланиваться с ним не стану.

— Эй, эй, — Волков сразу становится серьёзен, — даже пальцем тронуть его не смейте. Слышите?

— А что же… — Начал было молодой человек, но генерал его оборвал на полуслове:

— Ничего же! Будет распускать руки, так вы те руки отводите. Причём ласково, без грубости! И говорите, что вам сие удовольствия не доступны. Говорите, что мужская сила к вам является, лишь при виде лона женского. И всё это говорите вежливо, вежливо и извиняясь.

— Ну, понятно, — бурчит оруженосец.

— Вы слышали меня, фот Готт? — настаивает генерал. — Не хватало мне ещё врага возле принца нажить. Да и вас потом спасать придётся. Подобные люди, кровей таких благородных, неимоверно злопамятны, имейте ввиду. Неимоверно.

— Как вы, что ли? — ёрничает оруженосец.

— Дурак! Шутите всё! — бурчит сеньор. — Имейте в виду. Он, возможно, и так на ваш отказ обидится, этакие господа не привыкли к отказам, а если вы ещё его оскорбите действием… — Тут Волков покачал головой и замолчал. Ему казалось, что фон Готт всё понял.

Лёг в постель. Хорошо, что осень близко. Хоть к ночи зной отступает. Хотел не думать ни о чём, чтобы побыстрее забыться… Но сейчас не духота ему досаждала. Вот и ещё новостей фон Готт подкинул, и как после такого уснуть? Пришлось думать обо всём этом, подозревать всякое. Принц: знает — не знает? Да, как же про такое не узнать? А в свите знают? Несомненно, там мужи многоумные. А сам принц почему с ним? Может он тоже…? Да, нет же, принц бредит Брунхильдой! Но почему тогда не разлей вода с этим де Вилькором? А может он и так, и эдак? А ещё хотят моих сыновей к себе Вильбург, ко двору забрать. Уж, нет.

«Интересно, а что об этом думает курфюрст?»

На этом сон, наконец, и поборол его сознание.

⠀⠀

Глава 12

Утро было не жарким. Гюнтер на рассвете распахнул окна, пока хозяин спал, и покои наполнились свежестью. А как рассвело окончательно, барон и проснулся. От стрельбы и… боя барабанов.

«Ах да, горожане готовятся к шествию цехов и коммун».

Он встал и просил себе воды, потом начал выбирать одежду, нужно было одеться особенно, праздник всё-таки.

Мажордом Кёршнеров пришёл лично и доложил, что завтрак готов.

— Принц уже вышел к столу? — интересовался генерал.

— Его Высочество ещё изволят почивать, но господа из свиты уже завтракают.

«Ну и ладно. Остался один день, и одна ночь. Завтра поутру они отъедут. Надо терпеть и развлекать недоросля. Он должен уехать отсюда моим союзником».

Генерал вышел к завтраку, а там и вправду уже были ближайшие господа из окружения Его Высочества. Не было лишь принца и де Вилькора. В свете вчерашних событий… Тут Волков отогнал от себя всякие домыслы. И принялся за завтрак, беседуя при том с дядей принца. Кёршнер даже за стол с ними поначалу не садился, старался устроить всё получше к выходу принца. Но тот всё не вставал, хотя за окном прошла процессия с трубами и барабанами.

— А всё ли в порядке с принцем? — Наконец поинтересовался генерал у его наставника господина Бернарда Гольберда.

— Да, он жив и здоров, я уже говорил с ним, просто у Его Высочества со вчерашнего дня дурное расположение духа. Уж и не знаю, что тому причиной послужило. Никого не желает видеть. Когда с ним такое, он может долго валяться в постели.

— Может эта дорога его окончательно вымотала? — предположил барон.

— Может быть, может быть, — многозначительно отвечал ему дядя принца, и при этом как-то странно косился на генерала. А потом и добавил. — Но сюда, к вам, Его Высочество ехал в приподнятом настроении.

Генерал вздохнул, а тут ещё явился и Альфред Фейлинг и поздоровавшись со всеми господами и извинившись, отозвал Волкова и сообщил тому:

— Цеха уже собираются на улицах, скоро готовы будут начать шествие. Вам неизвестно, когда господа пожалуют на площадь?

— Господа из свиты готовы, не готов только сам принц. Если не пожалует вскорости, начнём без него.

Он сообщил Гольберду, что всё готово к шествию, но тот пожимал плечами: ну, что же делать, вы видите, принц отдыхает, пусть горожане постоят. И тогда барону пришлось идти в покои принца, где он и застал его высочество валяющимся в кровати. Молодой человек и вправду был грустен или даже опустошён, и генералу пришлось с ним говорить. И он заметил:

— Ваше Высочество, горожане ждут вас, пора начинать шествие.

— Ах, мне всё равно, — отвечал ему Георг Альберт меланхолично. — Пусть подождут.

— Нет, нет, так нельзя. — Начал генерал, стараясь быть не очень настойчивым. — Нельзя, чтобы ваши подданные считали вас спесивым, нельзя выказывать к своим людям пренебрежение, давайте мы отправим вашу свиту на площадь, и скажем, что вы приедете позже, пусть начинают шествие, а пока вы спокойно оденетесь и позавтракаете.

— Да, барон, — отвечал принц, даже не глядя на него, — так и поступим. Пусть горожане начинают.

«Неужели он так переживает из-за Брунхильды? Ещё так бледен».

Сам барон этого понять не мог. И поклонившись Георг Альберту, вышел. Когда все распоряжении были отданы, когда дядя принца уехал на площадь, а Фейлинг ушёл давать распоряжения насчёт начала шествия, генерал звал лакеев принца, велел подавать тому воду и одежду, и сам остался в спальне молодого человека:

— Дозвольте, Ваше Высочество, я сегодня буду у вас вашим постельничим.

— Ну, если вам так хочется, — отвечал ему принц без всякой страсти в голосе.

И тогда генерал стал с ним разговаривать, искать причины такой его печали, а принц и спрашивает:

— Барон, а вам не надоедает, что все от вас чего-то хотят?

И тут генерал поразил принца, он просто рассмеялся, так как не смеялся давно. Георг Альберт застыл в кресле в непонимании, лакей надевал ему чулок, принц удивлённо смотрел на барона, а тот смеялся. Наконец молодой человек поинтересовался у него:

— Чем я вас так развеселил?

— Ха-ха, — всё ещё посмеивался генерал. — Вы даже представить не можете, Ваше Высочество, как мне надоедает то, что от меня всё время кто-то чего-то желает. А я всего навсего хочу разводить лошадей.

— Лошадей? — удивляется принц.

— Да, лошадей, я обожаю этих прекрасных животных, я даже не позволяю своему управляющему распахать прибрежные луга под пшеницу, всё надеюсь, что когда-нибудь у меня найдётся время вывести свою породу, лёгкую и выносливую, под всадника без тяжких доспехов, я даже уже присматривал себе несколько кобылок и жеребцов. Знаете… На подобных ходят в бой ламбрийские страдиоты или иберийские хинеты. — Тут Волков вздыхает. — Но мне, тем не менее, приходится ездить на войну или, — тут он галантно поклонился Его Высочеству, — встречать печальных принцев.

— Уж, извините меня, — заметил Георг Альберт, — мне жаль, что заставляю вас скучать. — Теперь он был полностью одет.

— Скучать? — воскликнул генерал. — Уж точно с вами мне не скучно, с вами разве соскучишься!? Но вот ответственность — да, этот груз не лёгок, я же хочу, чтобы и вам и горожанам всё понравилось, чтобы все были довольны. Ведь я почётный маршал города Малена и должен присутствовать на всех официальных мероприятия, хочется мне того или нет.

— Ну, что же, — тогда соглашается принц немного нехотя, — давайте тогда уже поедем присутствовать. Раз это наша обязанность, от которой нам не избавиться, то уже и покончим с этим.

— Сначала завтрак, Ваше Высочество. Без этого никак.

После завтрака они и выехали, и ехать пришлось им долго, так как все улицы в центре были забиты людьми, построенными в колонны. Людьми нарядными и весёлыми, кажется, пьяными с самого утра. То ли после завтрака, то ли от праздника, что царил вокруг, принц немного повеселел, он махал рукой из окна кареты и морщился от шума, когда мужчины в его честь начинали палить из аркебуз. А к этому ещё добавился шум барабанов и труб, звон колоколов.

«Ну, хоть порозовел немного».

Когда их карета наконец добралась до центральной площади, та вся была забита людьми. Герольды, надрывая голоса, стали о том кричать, и тогда толпа просто взревела. И принц выходил из кареты под оглушительные крики. Молодой человек поднялся на помост, и галантно кланялся горожанам.

А в этот момент, Волков стоял за его спиной, и когда Его Высочество усаживался на своё место, он настоял, чтобы генерал сидел с ним рядом. И весь город это видел. И видели то и самые первые нобили, и самые последние горожане. После чего шествие продолжилось:

— Цеха мясников и колбасников, славного города Малена, глава цеха мясников господин Кроенг, глава цеха колбасников господин Путцель. — Прокричал глашатай, чтобы господа гости, сидевшие на помосте под навесом, всё понимали. И дружно ударили барабаны, после чего из-за здания суда мерным шагом под знамёнами вышли первые ряды мясников. Шли они на удивление неплохо. Нога в ногу. С чётким интервалом движения, как хорошие солдаты в баталии, за которыми зорко приглядывали сержанты. Впереди были барабанщики, а за ними флейтисты. Да, горожане явно готовились к празднику. А господам тем временем подали сухие вина со льдом и фрукты.

И ещё через полчаса принц окончательно стряхнул с себя утреннюю хандру. А вскоре за спиной генерала появился Альфред Фейлинг и прошептал:

— Господин барон, баронесса с молодыми господами пожаловала.

— Сейчас, — Волков встал.

— Вы куда? — сразу спросил у него Георг Альберт.

— Жена с сыновьями приехала, — отвечал ему генерал, — надо встретить и найти им хорошее место.

— Что значит найти место?! — удивился принц. — Просите баронессу быть сюда. Вместе с сыновьями, тут довольно места, мы все рассядемся. — И он жестом попросил Волкова наклониться к нему, и когда тот исполнил его просьбу, принц прошептал ему: — Барон, прошу вас, не оставляйте меня на долго наедине с моими надсмотрщиками. Они так утомили меня за путешествие.

— Я тотчас вернусь, Ваше Высочество.

— Приводите их сюда, а я распоряжусь, чтобы поставили ещё кресел.

— Ах, что же вы нас не пригласили вчера ещё, — сразу начала Элеонора Августа. — Мне сообщили, что принц приехал ещё вчера, а вы знали, когда он приедет. Но всё равно ничего мне не сказали.

— Идите за мной, госпожа моя, уже принц просил вас быть при нём, — отвечал генерал, не без оснований полагая, что теперь ему кроме высокородного повесы, придётся ещё развлекать и супругу.

Когда госпожа фон Эшбахт, Элеонора Августа баронесса фон Рабенбург появилась с двумя старшими сыновьями на помосте, все, включая самого принца, поднялись со своих мест, чтобы приветствовать её. Никто не смотрел на проходящую колону ткачей и портных, все взгляды были устремлены на неё, даже люди, горожане, что были на площади, и те смотрели на то, как встречают жену барону. А Волков меж тем, представил её принцу и господам из свиты. И баронесса просто расцвела, то был её звёздный час, тем более что Георг Альберт при всех назвал её «дорогой родственницей».

Элеонора Августа едва сдержала слёзы и почти не заикаясь от счастия, смогла представить ему своих сыновей. И принц тогда говорит его сыновьям:

— Господа, надеюсь вскоре увижу вас в Вильбурге, при дворе. Нам нужны славные рыцари, такие, как ваш папенька.

И барон Карл Георг, и Генрих Альберт, обещали ему прибыть ко двору, причём заученно обращались к принцу не иначе как Ваше Высочество. Видно, матушка провела с ними учение, чтобы они не выглядели перед принцем как деревенские олухи. И баронесса при том продолжала цвести, радуясь, что дети её умны и всё запомнили правильно. Вот только сам барон, в свете недавнего случая с фон Готтом, таким обещаниям сыновей вовсе был не рад:

«Чёрта с два они будут при дворе, одного в монастырь на учёбу, другого держать при мне, при войске!»

А когда она села на предложенное ей место, рядом с супругом, и поняла, что она единственная женщина подле принца, в первом ряду самых важных гостей, так вообще едва не умерла от гордости.

Волков поглядывал не неё и улыбался:

«Ну, хоть платье надела приличное».

И снова все стали смотреть шествие:

— Цех возничих, коллегия коновалов, а также цех конюхов города Малена, — объявлял городской герольд всё тем же отлично поставленным голосом, а господам снова подавали лёд к вину, так как прежний уже растаял.

⠀⠀

Глава 13

К обеду, наконец, все важные и значимые горожане прошли перед гостями. И военные, и купеческие, и бюргеры, и коммуны побывали на площади. Угольщики, кузнецы, трубочисты… Прошли даже те общины, небольшие группы разных церквей, что ни к какому цеху или коммуне не примыкали. А закончилось всё смиренным ходом, то были братия трёх монастырей. Эти шли под хоругвями и иконами, барабанами не гремели, пели стихи и псалмы. Только народ с площади не уходил, так как за ратушей во всю дымили костры во множестве, на которых в больших чанах, в собственном жиру жарилась свинина, а на вертелах бычьи туши, целиком: готовилось жаркое. Там же стояли телеги с сырами и колбасами, многочисленные, ещё не распечатанные, бочки с пивом. Возы с хлебами и пряниками, изюмом, сушёными абрикосами. Это всё было приготовлено магистратом для жителей города, которые не попадут на приём в ратушу, и не попадут на пиры, что устраивают в честь принца городские цеха. Праздник всё-таки.

Господа вставали из своих кресел, разминая затёкшие члены. Разговаривали. Прохаживались. Тут уже появился и де Вилькор, который отсутствовал всё утро и день.

— Как хорошо пахнет! — замечает он. — Баранина жарится?

— Всё жарится, всё, — уверял его барон, и Хуго Фейлинг тоже говорил, — обед уже вот-вот поспеет, господин граф.

— Хочу печень с огня, — вдруг говорит принц. — Я проголодался. Но даже не заметил того, так был увлечён шествием и занятной беседой.

— Печень жареную на огне? — Волков поворачивается к Хуго. — Друг мой, распорядитесь чтобы Его Высочеству было подано то, что он желает.

— Сию секунду распоряжусь! — поклонился Фейлинг и тут же ушёл.

И через некоторое время трубы и герольды всех звали в ратушу, в которой убрали лавки и расставили столы. Принцу было отведено место в центре, и опять он пожелал, чтобы рядом с ним сидели генерал и граф де Вилькор. И прежде, чем понесли первую перемену, распорядитель обеда Хуго Фейлинг потребовал от музыкантов и собравшихся господ тишины, и сказал небольшую речь:

— Ваше высочество, дозвольте мне от лица всех горожан сказать вам, что мы вас любим, и что мы вами очарованы. А ещё, зная, как вы издержались в пути, позвольте преподнести, вам эту маленькую благодарность. Мы искренне рады, что вы нас посетили.

Хуго ещё вчера, по поручению магистрата, так как бургомистр отказался, приготовил большую речь, но генерал посоветовал ему сказать слова простые и сердечные:

— Всяко напыщенных нудностей принц, уверяю вас, за последний месяц уже до оскомины наслушался. Поменьше верноподданического, принц ещё молод, и откровенно скучает от занудства. Побольше теплых слов. Простых и сердечных. И прошу вас, коротко… После вас будут ещё выступать главы цехов, они и без вас наговорят ему всякой скучной дури.

И Хуго Фейлинг, которого в городе прозывали Чёрным, прислушался к барону и закончил так быстро, что члены магистрата, консул, сенаторы и бургомистр были даже немного разочарованы.

И бургомистр, держа серебряный поднос, на котором лежал бархатный мешочек со ста десятью золотыми, удивлённо глядел на Хуго: это всё что ли? Ну, такое, наверное, и я мог сказать. Но Волков манил уже его рукой: дарите, бургомистр, дарите. И тут же шептал принцу:

— Этого господина зовут Фейлинг, это хороший человек.

И Его Высочество, поднимаясь со своего места и принимая поднос с червонцами, улыбался, кивал и говорил:

— Господин бургомистр, господин Фейлинг, благодарю вас, также я благодарю всех жителей славного города Малена.

Сразу после вручения подарка обед и начался. Понесли закуски. Колбасы, паштеты. Заодно и подарки принцу. Первым из дарителей был Дитмар Кёршнер. Он подарил Его Высочеству седло. Это было отличное седло с прекрасными стременами. Одна его отделка из серебра стоила уйму денег. И барон подумал, что он бы сам не отказался от такого, и что оно подходит узором под его доспех. Так же принцу дарили меха, цех оружейников подарил великолепный клевец из воронёного железа с серебром. Латники подарили позолоченные латные рукавицы, в общем горожане были щедры. Хуго Фейлинг не садился за стол пока шли дарения, он стоял за креслом принца и шептал тому:

— Это господин Хольгерт, председатель гильдии оружейников.

И Его Высочество улыбался, и кивал в благодушном расположении к дарителю, принимая прекрасный клевец:

— Благодарю вас, господин Хольгерт, благодарю гильдию оружейников города Малена.

— Это господа Фроль и Кумминг, цех краснодеревщиков и столяров. — шептал Хуго Чёрный.

— Благодарю вас, господа Фроль и Кумминг, — забирая у горожан охапку мехов, повторял принц. — Благодарю всех столяров и краснодеревщиков славного города Малена.

«Принцу придётся покупать телеги и лошадей, иначе он не увезет отсюда всех подарков!»

— Господи, как я хочу уже есть! — Принц буквально рухнул в кресло после очередного обеденного подарка.

— Ваше Высочество, печень вам подадут, как только будет смена блюд, — снова шептал ему Хуго. А Волков добавлял: — Потерпите ещё немного, принц, всего несколько цехов и мы уже будем есть.

А ещё генерал заметил, что дарители, кланяясь гостям, не забывали поклониться и баронессе, и та милостиво кивала в ответ, жена Волкова, цвела и вся светилась, как будто весь этот пир был устроен в её честь.

Наконец церемониальная часть закончилась, заиграла музыка и обед пошёл так, как и положено идти пиру. Лакеи понесли блюда.

Перед принцем, Волковым и бургомистром поставили огромный поднос, который принесли сразу два лакея. Он был завален жаренным на углях мясом, кусками говяжьей вырезки, жирными куски свиной шеи, бараньими рёбрами и седлом, чёрными ломтями говяжьей печени. Всё это было присыпано рубленым печёным луком и свежайшим давленым чесноком. К этому подали несколько разных соусов, перечный, яичный, так же соус из кардамона на сливочное масле, соус из лимонов с желтками. И конечно же жирные, жёлтые, истекающие маслом сдобные хлеба. Вина самые изысканные, самые тонкие, что смогли найти в городе:

«Чтобы принц с де Вилькором, не воротили носов!»

Его Высочество сразу взял себе пару больших кусков печени, но Волков его приостановил:

— Ваше Высочество, берегите силы, будет пять перемен блюд.

— Ещё пять? — интересовался принц.

— Рыба, птица, дичь, не считая пирогов и фруктов, и сладостей, — перечислил генерал.

— Барон пропустил ещё суп из раков, сыры, отдельные блюда с первыми в этом году горными трюфелями, — добавил Фейлинг не без гордости, он не уходил из-за кресла Георга Альберта, взяв на себя роль и виночерпия принца и его форшнейдера.

И обед пошёл своим чередом, а чтобы гостям не было за едой скучно, на середину зала вышли борцы, после акробаты и шпильманы, миннезингеры^[10] и танцоры.

И всё шло прекрасно, принц от вина и вкусной еды был весел, и даже комментировал чтецов, они с де Вилькором называли их завывающими дураками, радуясь как дети, каждой глупой фразе певцов или ещё чему-то.

И когда лакеи, убрав остатки рыбы, уже собирались нести дичь, вдруг на одном из концов стола, встал человек и в паузе между музыками, неожиданно прокричал:

— Господа, давайте выпьем за нашего принца!

Волков даже головы не повернул, он и по голосу узнал крикуна. Конечно же, это был фон Готт. Но генерала удивила реакция на этот выкрик. В ответ на тост, сидевший рядом с Его Высочеством де Вилькор, вскочил, поднял бокал и крикнул в ответ:

— Фон Готт, а мы с принцем пьём за храбрецов, за тебя.

И самое удивительное, что Георг Альберт тоже встал, также как и граф поднял свой бокал и прокричал:

— За тебя, фон Готт, дружище!

«Дружище!»

Волков уже думал, что сказать своему оруженосцу, после подобной выходки. Он прекрасно понимал, что фон Готт таким образом просто обращал на себя внимание. Но тут все самые важные лица города, все богатейшие его люди, начали подниматься вслед за принцем, и поднимать свои кубки. Сидеть остались лишь дамы. Пришлось вставать и генералу, на своего оруженосца он смотрел без особой ласки:

«Я за тебя, дурака, ещё стоя не пил! Ну ничего. Я тебе это ещё припомню!»

Да, вся ратуша стоя выпила за того, кого принц назвал своим другом. Впрочем, это добавило оживления в размеренное течение пира. А тут уже и время бала поспело вместе с последней сменой блюд, в ратуше появились девы, те самые девы, что проходили перед принцем день назад. Начался бал. А Фейлинг стал шептать генералу:

— После бала в купальнях Зойценгера, — а это были лучшие купальни Малена, — принца будут ждать прекрасные дамы. Вы скажите о том Его Высочеству.

— Хорошо, скажу, — ответил генерал.

— Мне кажется, Его Высочество излишествует с вином, как бы он не утомился раньше времени, — продолжал Хуго Чёрный. — Будет обидно, там ведь его ожидают лучшие дамы… — И он добавляет уважительно: — Там будет и Гертруда Ольбиц.

— Госпожа Ольбиц? — удивляется Волков. То была одна из первых красавиц города. — Она же замужем, как её муж на ночь отпустил?

— Отпустил, — коротко отвечал Фейлинг. — Вы лучше приглядите за принцем, чтобы он в разуме до вечера дожил. Уж больно они частят с графом насчёт вина.

Волков и сам был уже не трезв, больно хороша была еда, жаль было такую не запить, но он обещал Фейлингу, что проследит. Но в ту ночь Гертруда Ольбиц и другие прекрасные дамы, принца не дождались, так как тот к концу бала совсем утомился. И ближние люди проводили его до кареты.

На заре, когда все явились провожать гостей к дому Кёршнеров, бургомистр Ольбрехт и говорит генералу:

— Истинное, истинное счастие, что наш город был удостоен такой чести. — А потом и добавляет почти шёпотом: — Правда, денег в казне вообще не осталось, но то мы переживём.

— Зато город теперь чист, так как давно уже не был, — замечает ему Волков.

И сенатор Виллегунд подтверждает его слова так же шёпотом:

— Чист, чист. Истинно так, но ещё один день пребывания Его Высочества в городе, и городу придётся деньги занимать.

Сам же барон рассуждать с ними на эти темы больше не стал, для него было главным другое, а именно то, что сказал ему на прощание дядя принца, его наставник:

— Доложу курфюрсту, что приём в Малене был наилучшим среди всех иных городов, где мы побывали, и что главная тому причина — вы, барон.

— И подарки тут самые щедрые, — поддержал его Ральфенс, — я даже всё ещё и пересчитать за ночь не успел, едва опись под утро составил, вот как всего много даровали.

Ну, а принц… Тот вышел немного помятый после вчерашнего веселья, невыспавшийся и спросил его как-то по-детски:

— Барон, вы меня хоть немного проводите?

— Разумеется, Ваше Высочество, и я, и фон Готт проводим вас, — обещал ему генерал, хотя и чувствовал себя совсем не так, чтобы путешествовать с удовольствием.

И они вскоре выехали из города, и поехали на северо-запад, по дороге на Вильбург. Ехали в одной карете, и выпивали немного. Пили то вино, что щедрый Кёршнер передал в дорогу. Вспоминали последние два дня, и принц с графом немного расстроились, когда узнали, что их в купальне вчера ночью ждали самые красивые дамы Малена. Причём, к удивлению Волкова, красавчик де Вилькор расстроился не менее принца. И Волков вспоминал свои приключения, что происходили с ним в молодости, чем скрасил дорогу, так как все, включая фон Готта, слушали его и смеялись. А к обеду процессия добралась до села Штауфхаббен, где была неплохая таверна, барон там останавливался, когда мог. В этом месте они и распрощались. И принц прощался с ним очень тепло. Это заметили все, в том числе и дядя Его Высочества.

В Мален генерал вернулся усталый и голодный, и, казалось бы, теперь мог и отдохнуть. Но усталость и голод — не повод откладывать дела. Теперь-то барон как раз собирался заняться тем, к чему готовился всё последнее время, и к чему вели его поездки к курфюрстам и изматывающие переговоры с ними, и утомительные приёмы важных гостей. Он не уселся за книгу, и пиво, после плотного ужина, а вместо этого отправил в Эшбахт одного из людей Кёршнеров с важным письмом. А уже потом звал к себе… Главу городской стражи. Нет, не поехал к нему, а позвал, или даже вызвал к себе. И капитан Мёльнер приехал тотчас. Не заставил себя долго ждать. А когда приехал, так генерал ему и говорит:

— Скажите своим людям, капитан, что я буду платить по талеру всякому из них, кто скажет мне, что в город приехал кто-то из Маленов. Хоть Раух, хоть Гейзенберг, хоть Ульберт… В общем любой Мален, о котором мне доложат, будет стоить талер.

Капитан стражи был, кажется, удивлён такой просьбе, а может быть даже и обескуражен, но что-то спрашивать сверх сказанного не осмелился, лишь произнёс:

— Как вам будет угодно, господин почётный маршал.

После генерал ужинал и дожидался вечера, а как спустились сумерки, и усталые за два дня празднеств горожане покинули улицы, он, несмотря на упрёки супруги, спать не пошёл, а поехал на улицу Пивную. Да, к сенатору Гумхильду. И тот, выйдя из дома, конечно, поинтересовался:

— Говорят, принц остался доволен Маленом?

— Доволен, доволен, — отвечал ему барон. — Деньги городом потрачены не зря.

— Слава Богу, — улыбается сенатор. — Уж Фейлинги лучше всех иных знают, что не зря. Они бы ещё кого-нибудь принять были бы рады.

— Сенатор, — Волкову всё равно, сколько на визите принца заработали его друзья. — Составьте-ка мне список людей, что были наиболее близки к Раухам и Гейзенбергам.

— Ах, вот даже как, — тут уже Гумхильд улыбаться перестал.

— Ну, сенатор! — настаивает Волков, видя его нерешительность. — Вы меня услыхали? Или что? Уж не заснули ли вы?

— Нет, господин барон, — наконец отвечает тот. — Не заснул, разве с вами заснёшь?

— Ну, и что вы мне скажете насчёт моего пожелания? — тут генерал едва не усмехается, он ощущает смятение Гумхильда даже в темноте кареты.

— Так тот список получится не мал, — наконец отвечает сенатор.

— Это и хорошо, — удовлетворённо произносит Волков. — Пусть будет немал, пусть. Курфюрст велел мне сыскать Ульберта Вепря живым или мёртвым, вот я по тому списку искать и начну.

Гумхильду, вроде и возразить нечего, да и что можно молвить против воли курфюрста, но генерал чувствует, что писать этот список сенатор не очень-то хочет. Боится, кажется.

«Ну, давай, давай уже, соглашайся, я должен для себя решить: кто ты уже — перебежчик или шпион?»

Да, Гумхильд побаивается этого, но поблажек генерал давать ему не собирается, он уже даже и не обсуждает этот вопрос и просто требует:

— И не тяните с этим. День или два, не более, и я хочу тот список видеть у себя.

⠀⠀

Глава 14

Так и не сказал ему Гумхильд ни да, ни нет. Мялся, извивался, но очень не хотел он писать такой список. Боялся, что Малены и горожане узнают о его авторстве. И в общем правильно боялся. И барон не стал его уговаривать.

«Ну-ну, как знаешь. Как знаешь».

Он просто поехал домой отдыхать после всех этих утомительных дней. Улёгся спать, и спал до самого утра прекрасно. Разбудили его сыновья, ворвавшись в спальню с криками:

— Батюшка, матушка просят вас к завтраку быть! — теребил рукав его рубахи молодой барон.

— Батюшка, Кёршнеры стол накрыли! Все уже завтракают, — вторил старшему брату Хайнц. — Прикажете Гюнтеру воду вам нести?

— Да, Хайнц, распорядитесь, — отвечает отец. И дети с криками: Гюнтер, неси воду! — выбегают из покоев. А Волков сразу не встаёт, смотрит в окно. А там… Нет солнца. Дождь. Осень потихонечку берёт своё. Может, поэтому он так хорошо спал, и за ночь, кажется, ни разу не проснулся. После омовений барон отчитал Петера за нерасторопность, а Гюнтера за то, что не может привить мальчишке утренние правила и привычки господина. А уже после этого вышел к завтраку.

А там за столом восседала Элеонора Августа, она там буквально царствовала со всей присущей ей бестактностью. Болтала без умолку, обсуждая с Кёршнерами и визит молодого принца, и приём в Вильбурге у курфюрста, к делу и без дела поминая то, что она принадлежит к сиятельной фамилии. С появлением мужа, баронесса переключилась на него и стала, к тому же, руководить слугами:

— Ну, что же вы ждёте? — Тут госпожа Эшбахт в присутствии хозяина дома стала упрекать его слуг. — В самом деле, вот же нерадивые… Несите уже… Барон встал, несите уже кофе. — И тут же начала говорить ему: — Господин мой, уж давайте тут поживём немного, а то так мне надоела наша деревня.

«Кёршнеры от гостей бесконечных, родовитых и не очень, скоро двери запирать станут, или по миру пойдут». Но супруга этого по простоте своей душевной не понимает.

И тогда он говорит ей:

— Госпожа моя, вам бы не в Малене сидеть, вам бы пора уже в Ланн собираться, Хайнца отвозить.

— Ой, — Элеонора Августа, по глупости своей и бесцеремонности, тут же, при посторонних людях, берётся возражать своему мужу: — И что вам этот Ланн дался, вон Его Высочество вчера сказал, что хочет сыновей ваших видеть на обучение при дворе, в Вильбурге. Туда лучше сыновей отвезём, там поспокойнее будет, всё-таки родня.

Не могла она не ввернуть в беседу эту свою родственность с венценосцем.

«Родня… Родня… Да. Осталось у той родни только спросить, правду ли Гейзенберги говорят, когда перед всем бахвалятся, что эта её родня им, Гейзенбергам, обещала его Эшбахт передать?»

Вообще, отправка Генрих Альберта на обучение в Ланн была вопросом решённым. Волков хотел, чтобы он сдружился с его «племянником», графом Маленом. Может Хайнц и не был таким умным, как племянник, но генерал полагал, что общий язык мальчики найдут, а может обретут и дружбу. А может статься Генрих Альберт и при Матери Церкви надумает быть. Уж со связями Агнес ему в этом большая дорога откроется. Ну, а что делать с молодым бароном… Который как раз в этот момент, при помощи деревяного меча и упорства «истреблял» лакея, состоящего при столовой. Но выручать несчастного лакея, который только что и мог, так это уворачиваться от уколов «меча», он не собирался, и лишь констатировал:

«Этого дурака только в ремесло солдатское! Больше и некуда!»

И генерал, ещё раз всё это обдумав, с супругой спорить не стал. Вообще, не будь у него дел, так после завтрака сразу сел бы в карету, да уехал в Эшбахт, смотреть ставят ли ворота в его замке. Но в том то и дело, что теперь, после последних визитов важных персон, главные заботы его только начинались.

Пока супруга и Клара Кёршнер ездили по магазинам, а Дитрих уехал в свою главную контору, что была сразу за Купеческими воротами, там же где и мастерские, генерал прибывал в приятном покое и одиночестве. Ну, если не считать сыновей, что перемещались по огромному дому, внося в его упорядоченную жизнь каплю живительного хаоса. Но вскоре лакей ему доложил, что господин Ламме и господин Нейман желают его видеть. Вот их-то генерал и ждал. Вернее, ждал он Сыча и ещё кого-нибудь из офицеров, но то, что приехал Нейман, уже вернувшийся из Ланна, порадовало его.

— Не передал ли мне архиепископ письма? — сразу интересовался барон.

— Нет, — отвечал капитан, — но сказал, что вы отменный удалец, и что благодарит вас за подарочек.

«Подарочек!»

Ладно, и то хорошо, что удальцом назвал, это значило, что всё в порядке, а капитан ещё и вспоминает:

— А ещё поп сказал, что вашему сеньору письмо послал грозное, с требованием наказать вас и краденое вернуть немедля.

Но это генералу только на руку было, герцог, скорее всего, ещё и порадуется, что его вассал утёр нос спесивому соседу, и тот теперь в бешенстве.

— Ладно, — говорит генерал, — пусть. А теперь о нашем деле. Фриц, ты взял то, о чём я тебя просил?

— Ну, а как экселенц, конечно, — откликался Сыч. — Всё привёз о чём вы в письме просили.

И тогда они вчетвером: барон, Нейман, Сыч и Ёж, уселись в его покоях и под пиво и мясные закуски, стали говорить о деле, для которого Сыч и Нейман с несколькими людьми и приехали в Мален.

Вечером того же дня снова пошёл дождь, и хоть сумерки только начали сгущаться, от низких туч на улице уже потемнело. В этот день, убелённый сединами почётный секретарь коллегии адвокатов Бельдрих, после чуть затянувшегося ужина, на котором он с коллегами обсуждал разные судебные дела, подъехал на своей хорошей карете к своему прекрасному дому. Он вовсе не удивился тому, что возле дверей дома были люди. К нему часто приходили всякие просители из бедных, чтобы знаток законов посоветовал, хоть пару слов сказал бесплатно про то, как им быть в разных судебных делах.

Секретарь этого влиятельного человека, тоже адвокат, и зять по совместительству, выскочил из кареты первый, и откинул для тестя ступеньку, а после подал патриарху руку. Бельдрих был человеком грузным, а ещё носил платье старого кроя, благородную котту с запахом, почти до пят^[11], потому из кареты и выходил осторожно, а когда вышел, то к нему подошёл вдруг рослый человек в самой простой одежде, похожей на крестьянскую. Лицо того рослого, было укрыто от дождя капюшоном, и он спросил у почтенного человека:

— Вы ли будете адвокат Бельдрих?

— Да, это я, а что тебе? — чуть заносчиво отвечал ему адвокат. К нему часто обращались всякие, в том числе и люди самого низкого звания, что искали в судах содействия и защиты, и потому адвокат был не удивлён.

— Просили вам послание одно передать, — продолжал человек из-под капюшона.

— Кто просил? Что за послание? — бурчал Бельдрих, он только что хорошо поужинал и не был расположен к делам, тем более со всяким низким людом, от которого хороших денег ждать глупо. Но этот человек его удивил, сказав вдруг:

— Послание то от графа Малена.

— От кого? — не сразу понимает адвокат. И тут же спрашивает: — Ну, и где же оно?

Тогда тот рослый человек, хватает адвоката левой рукой за правую руку, и тянет к себе, а из правого рукава его крестьянской куртки появляется большой и недорогой нож из плохого железа, который можно купить в любой кузне или у любого странствующего купчишки в повозке. И вот этот нож он вонзает в объёмное бедро Бельдриха по самую рукоять.

— Аа-а-а-а… — кричит адвокат, он врывается из рук мужика, но уйти не может, и не падает лишь потому, что его подхватывает сзади зять, который кричит пронзительно:

— Убивают, убивают! Стража! Стража! Разбойники! Га-анс! Ганс, открой нам дверь! Быстрее!

Улица сразу наполняется и другими криками. Лошади в телеге шарахнулись перепугавшись.

Человек же поворачивается и уходит, а верный и храбрый кучер, спрыгивая с козел, того злого крестьянина думает поймать и кидается за ним, но стоявший у стены человек неожиданно бьёт его палкой по лицу, и удар был так силён, что кучер без чувств падает на мостовую. В то же время зять подвёл раненого и истекающего кровью тестя к двери, которую уже распахнули слуги, но, когда тот уже собрался с силами, чтобы сделать шаг за спасительный порог, ещё один крестьянин, что до этого, казалось, безучастно взирал на всё производящее… взял и ударил адвоката вилами сзади. Деревяными трёхрогими вилами для сена, удар пришёлся в поясницу господину и был так силён, что рога вил легко вошли в человеческое тело, а у адвоката подкосились ноги, и он рухнул на руки своего слуги. А оба нападавших, тем временем, спокойно скрылись в ближайшем переулке. Их даже и не преследовал никто.

Со всех домов соседних стали сбегаться к тому месту люди. Сначала выбегали кто попроще, всякая челядь из домов богатых, а потом стали выходить и сами хозяева домов. Подходили к карете, узнавали у кучера, который уже пришёл в себя, что случилось, смотрели на залитую кровью мостовую и порог дома, качали головами, крестились. И только один человек, что проезжал, кажется, мимо верхом, лишь бросил взгляд на всё это, и не подивился ничему и поехал дальше.

А уже вскоре приехал во дворец к Кёршнерам Фриц Ламме, и сообщил:

— Вышло всё на удивление. Как вы и велели, сразу не убили, но и выжить не выживет, к нему уже три доктора приехало. А всё в пустую, кишки-то вилами проколоты.

Генерал не очень волновался на этот счёт, но на всякий случай спросил:

— Нигде следов не оставили?

— Нет, экселенц, — заверил его коннетабль, — те ребята, что всё устроили, одёжу мужицкую тут же сбросили, да пока ворота городские не закрыли, из Малена уехали. Говорю же, всё как вы велели.

— Ну и хорошо, — задумчиво произносит барон.

— А нам что теперь? — интересуется Фриц.

— А ты что, домой торопишься?

— Ну, так жена же беременна… — поясняет Сыч. — Одна там.

— В Эшбахте вся родня её, — напоминает ему Волков. — Так что поживите ещё тут пару дней. Всё равно уже ворота заперли.

— Ну, ладно, — соглашается Сыч нехотя. — Хотя ворота можно и открыть, если нужно.

— Нет. Это сразу запомнится, что ты из города после закрытия ворот выехал. Или, думаешь, тут тебя не знают? Не нужно лишних подозрений вызывать. Останься в городе, быть может, понадобишься, дела ещё не все сделаны.

На это коннетаблю сказать было нечего. Он ушёл. А Волков уселся за большой стол в столовой, сидел там один с книгою, в которую, впрочем, почти не заглядывал. Волков думал о том, как всё складывается. И пока всё шло хорошо. Конечно, умнее было бы взять того адвоката, и вызнать у него сначала, где прячется Вепрь, а уже потом… Но ему нужно было покарать одного из служителей Маленов показательно. Повешение Альбина перед тем, вызвало, конечно, толки в городе, но всё равно это было не то. Не то… И фигура была не та, да и дело непонятное… А вот первый стряпчий города, наказанный так публично… Как раз ему подходило. А Вепря… Вепря он и так найдёт, в этом генерал не сомневался. А тут пришёл лакей:

— Господин барон, госпожа баронесса просила вас быть к ней.

— Что ещё? — Волков знал, что жена нынче потратила денег изрядно, находилась по лавкам, а теперь отужинав с вином, должна была уже почивать. Но нет: просила быть. И конечно же лакей не знал, зачем его зовёт жена. И тогда генерал закрыл книгу и пошёл в свои покои. А жена и вправду ждала его уже в постели. И едва он пришёл, стала говорить:

— А Кёршнер сказал, что вы у города денег просите на ремонт дома моего.

«Моего дома. Она всё ещё из Маленов, помнит это, и всем иным напоминает».

— Да, — отвечал Волков, пока Петер ставил перед ним таз с водой. — Прошу.

— И дадут?

— Ещё не знаю, тут всё не просто, если и дадут, то немного. — Он разделся и стал умываться.

— Ах, как хорошо было бы там жить, — продолжала Элеонора Августа мечтательно. — Только сделать всё там по-новому.

— Так у Кёршнеров дом всё равно лучше будет, хоть даже и по-новому там всё сделать, и слуги тут лучше, и повар… — напомнил ей генерал.

— Может и так, но в том доме я выросла, — говорит ему жена, а когда он ложится, она сразу приникает к нему. И касается его, как жена, ищущая ласки. А потом и целует, в своём стиле: напористо, требовательно.

⠀⠀

Глава 15

Адвоката Альбина он повесил с удовольствием. Организовавший и оплативший хулу графини адвокатишка, Волкову был по-настоящему ненавистен. Теперь, много лет спустя с того дня, как барон покинул Рютте, он воспринимал слова о том, что Брунхильда простая кабацкая девка из деревенского трактира, что давала за десять крейцеров, не иначе как хулу, злобный навет. И только так. И то, что она ему не сестра, тоже навет. А для наветчиков и хулителей у него припасено было только одно — петля под стропилом. Вот Альбин своё и получил. И генерал тогда уходил удовлетворённый. Но с адвокатом Бельдрихом, всё было немного иначе. Да, он тоже являлся его врагом, но с ним он поступил так для дела. Барон понимал, что знает он много, и все эти знания из стряпчего можно было вытрясти. Но генералу нужно было показательное наказание. Сакральная жертва богу страха. Нужно было показать, чья власть теперь в Малене. Показать убедительно. И обязательно сразу после визита принца. Как бы подчёркивая, что это всё вершится с согласия высшей власти. Пусть даже и с молчаливого. И нет, он не пытался казнью Бельдриха напугать Маленов, тех запугать было сложно. Это было послание горожанам.

«Моё право казнить моих врагов, и курфюрст это, как минимум, моего права не опровергает. Вы же сами видели, что я два дня сидел подле наследника фамилии. Имейте это в виду».

И в том, что он пока всё делает правильно, барон стал убеждаться в этот же день.

Долго по утру он не блаженствовал в приятном безделии, а позвал к себе Хуго Фейлинга, сенатора Виллегунда, а ещё… Просил быть к себе бургомистра. Ольбрехт явился, как, впрочем, и всегда, с первым секретарём магистрата Цойлингом, а в этот раз ещё и с консулом Клюнгом.

— Ну, что же, господа, — начал барон, когда все расселись и каждому было налито вина из погребов радушных Кёршнеров, — рад буду сообщить вам, что принц остался доволен тем, как его встретили, и самим городом. Считаю, что во много то ваша заслуга. — Господа улыбались и кивали головами, им приятно было слышать такое. А Волков и продолжал: — И главное, что даже брат курфюрста сказал, что это был лучший приём за всё их путешествие, и что он о том непременно сообщит нашему сеньору.

"Слава Богу, что принцу, да и его дядюшке, так осточертело путешествовать, что он не поехал ко мне в Эшбахт, иначе пришлось бы с ним охотиться на кабанов, больше его там развлечь было бы нечем!'

И снова господа радовались, а консул, не поленился, встал, поднял бокал и произнёс:

— Да продлит Господь дни Его Высочества!

Все собравшиеся также вставали и выпивали за Его Высочество стоя. А после генерал и говорит:

— Но праздники кончились, господа, и теперь нам надобно выполнить важное поручение курфюрста, а именно: изловить разбойника Ульберта фон Малена, которого прозывают Вепрем. — Он специально назвал Вепря Маленом, то есть его полным именем. Чтобы присутствующие о том не забывали. И говорил дальше: — Но начать нам надобно с себя. — Тут уже господа не совсем понимали к чему ведёт барон, и тогда он им пояснил: — Нынешний прокурор города ничего не предпринимал к розыску разбойника, мало того, мне объяснили, что именно его бездействие и высвободило тех подручных Вепря, что мне удалось изловить. Я даже и не знаю, кому служит нынешний прокурор, городу и курфюрсту или ещё кому. Честно, господа, мне сие не понятно.

— Истинно! Истинно! — Соглашается с Волковым Фейлинг. — Вопрос с нашим прокурором уже давно назрел.

— Он давно на этом посту. Сенат его назначил ещё при старом графе, — добавил секретарь магистрата.

— Может быть, пришло наконец время найти нового, молодого и деятельного прокурора для города, — продолжает генерал. Тут он обращается к Виллегунду: — Сенатор, как вы считаете?

Но сенатор никак не считает, он просто начинает подсчитывать:

— Убрать старого прокурора? То скорее всего нам под силу, моё слово, слово сенатора Гофера, — тут он указал на Хуго Фейлинга, — потом сенатор Гумхильд, вот уже нас и трое, — при этом консул и секретарь магистрата переглянулись, видно новость о том, что сенатор Гумхильд будет теперь голосовать за интересы Эшбахтов, была для них удивительной. А Виллегунд их удивления и не замечал даже, а говорил дальше: — Грозе или Липпельхоф, или Койсман, уж кто-нибудь из них да на нашу сторону встанет. Вот уже четыре голоса из восьми, а если вдруг случится паритет голосов, то своим правом, — тут сенатор указал на господина Ольбрехта, — своим правом воспользуется наш уважаемый бургомистр.

— Да, — подтвердил слова сенатора секретарь магистрата Цойлинг. — Думаю, что прокурора мы сможем заменить, но нам нужна кандидатура нового, — тут он сморит на Волкова, — господин барон, у вас есть кто-то достойный?

— Конечно, — сразу откликается генерал. — У меня есть достойный человек. Возьмём, к примеру, Альфреда Фейлинга, он человек честный и искрений, такой, как мне кажется, как раз и нужен на подобном посту, — Тут он глядит на Хуго, — друг мой, найдёт ли ваш брат в себе силы, для такой неспокойной должности?

— Силы?! — Хуго удивлён. Но то удивление, скорее, радостное. — Конечно же, то для него, да и для всей нашей фамилии будет великая честь.

Кажется, эта кандидатура у всех других господ восторгов не вызвала, но… Оспаривать кандидатуру барона? Нет, никто за то не взялся: ну, Альфред Фейлинг, так Альфред Фейлинг.

Да, да… Кёршнеры и Фейлинги ближайшие его люди в Малене, и все должны знать, что именно они будут получать главные посты и преференции. И Волков не собирался играть в справедливость. Всё будут получать самые преданные и верные. По делам и награда будет. И он продолжает:

— Сенатор, прошу вас сие дело не затягивать, а провести его как можно быстрее. Курфюрсту надобен честный прокурор в городе. — Теперь, после визитов двух молодых и важных людей в Мален, барон уже не стеснялся говорить от лица Его Высочества.

— Со всей возможной поспешностью буду продвигать это дело, — обещал ему Виллегунд.

Его поддержал и секретарь Цойлинг:

— Внесу сегодня же в регламент этот вопрос, найду место, думаю, что уже на той неделе сможем провести голосование.

— Вот и хорошо, — улыбался генерал, но продолжить он не успел, так как в дверях появился мажордом Кёршнеров, это был хорошо обученный и неглупый человек, он, просто так, беспокоить столь важное собрание не стал бы. А тут встал в дверях, и ждёт, когда барон обратит на него внимание. И барон обратил:

— Ну, что там?

И тогда, как образцовый слуга, мажордом подошёл к генералу и склонившись тихо, чтобы все иные господа не слыхали его слов, произнёс:

— Пришёл человек, говорит, что вы обещали награду ему.

— Награду? — Не понимает Волков. — И что же это за человек?

— То сержант городской стражи по фамилии Шмидт.

— Ах, вот как… — Тут барон догадался о чём идёт речь. И кивнул ему. Можно было приказать, чтобы сержант ждал, можно было извиниться перед собравшимися и выйти к сержанту на минутку… Но Волков решил действовать иначе. Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы приять правильное решение. И он произнёс:

— Зови его сюда.

Все были тому удивлены, когда увидели стражника в большой зале для собраний, тот зашёл чуть робея, он держал шапку в руках.

— Ну, друг мой, говори, — просил его барон.

Сержант стражи, муж уже не молодой, но почему-то робел начать.

И тогда генерал снова сказал:

— Ну, что же ты, не отнимай у нас время, мы люди занятые, говори уже!

— Так я это… — начал сержант. — Насчёт награды. Ну, той, что вы обещали.

— Я много каких наград обещал, ты про какую говоришь?

— Ну, сегодня капитан объезжал караулы утром, вот… А я как раз на Купеческих воротах в караул и заступил. А он казал, что вы будете платить талер тому, кто вам скажет, что в город кто-то из Маленов приехал.

— Да, — подтверждает его слова барон. — Такое было, правильно всё тебе твой капитан сказал. И что же, в город кто-то из Маленов въехал, как я понимаю.

— Да, вот тут я и хотел у вас узнать, господин… — мнётся сержант.

— Ну, так спрашивай.

— А если то будет не Мален? — интересуется сержант. И тут же угадав удивление во взгляде генерала, всё объясняет. — Ну не сам Мален, какой-нибудь, а вот возьмём, к примеру, их слуга. Но, не простой слуга, а важный.

— Говори, кто!

— Так это был Краузе, мажордом Исидора фон Шойберна, — объяснил стражник. — Мой товарищ служил у него, так он сразу этого Краузе опознал. Он и поздоровался с ним.

— Фон Шойберн? — не сразу вспомнил генерал.

— То видно Исидор Раух фон Шойберн, — тут же напомнил ему секретарь Цойлинг.

— Ах вот это кто!

— Да, господин. Он, — продолжает стражник. — Так вот я и хотел узнать, если это не сами Малены, а их людишки, они тоже считаются? За них тоже талер полагается?

— Тоже, — Волков встаёт и достаёт из кошеля монету. — Тоже полагается. — Но сразу её стражнику не отдаёт. — Так значит этот Краузе въехал в город?

— Точно так, господин, точно так, — сержант Шмит не отводит взгляда от монеты. — С ним было две телеги и мужики.

— Это твоё, — тут Волков уже отдаёт ему монету.

— Вот и славненько, — сержант с поклоном принимает монету, — нам с товарищем на пивко.

— Погоди, — говорит Волков и извинившись перед собравшимися господами вместе со стражником спускается на первый этаж дома, идёт в людскую, и там находит Фридриха Ламме. Тот попивает пиво за длинным столом, да заигрывает со служанками.

— Фриц, вот человек, это наш друг, сержант стражи Шмидт, — Волков кивает на стражника, — он расскажет тебе про некоего Краузе, расскажет и если мы его хорошо попросим… — тут генерал достаёт из кошелька ещё один талер и вертит им перед носом сержанта, — расскажет, а может быть и покажет его. Найди того Краузе, он въехал в город на двух телегах, при нём мужики, возможно он приехал в дом одного из Маленов, Исидора Рауха. Может, что забрать ему оттуда приказали, надо то проверить. — Тут он отдаёт монету Сычу, — если всё верно, если найдёшь того Краузе, награди нашего друга сержанта.

— А с этим Краузе… — Сыч не договаривает, но всё и так понятно. Волков же качает головой:

— Нет. Только переломай ему кости, телеги забери. Мужиков не трогай.

— Понял, экселенц. — Фриц прячет монету себе за пояс. — Всё сделаю. — И кивает сержанту. — Пошли-ка со мной, солдатик.

Вот, в общем-то и всё, генерал теперь возвращается к своим гостям, но разговор заканчивать не спешит. Говорит им:

— Ну, с прокурором мы решили, теперь ещё, мне кажется, господа, нам в городе нужен хоть один честный судья. И я думаю, что на такой пост хорошо подойдёт кто-нибудь из фамилии Кёршнеров, я сейчас не скажу кто.

Тут господа стали переглядываться, и только после того, самый знающий из них, а это был, конечно, секретарь магистрата и говорит:

— Судьи в городе не назначаются, а выбираются. Судью можно отстранить за что-то неприглядное, или же он уходит по своему желанию, или по старости и слабости ума… Если кто-то из судей откажется… И тогда… Можно выбрать нового судью. И выбирать можно… Да, вот хоть уже на рождество.

— Вот и прекрасно, — говорит ему барон. — Секретарь Цойлинг, прошу вас, подайте мне список всех городских судей. Думаю, что не все из них чисты на руку и достойны высокого звания, вы укажите мне о том… А выборы… На рождество, так на рождество. В общем я хочу, чтобы после святок у нас в городе был один судья из фамилии Кёршнеров.

И снова ему никто не стал возражать. А секретарь обещал в ближайшее время подать барону список судей с комментариями к нему.

⠀⠀

Глава 16

После обеда явился монах, посыльный от епископа, сказал, что Его Преосвященство просит барона быть к нему, как только тот найдет случай. Честно говоря, Волкову не хотелось к нему ехать, знал, что тот начнёт говорить про странные смерти адвокатов. Да как же к епископу не пойти, если он первый и самый влиятельный союзник барона в городе. Да и отблагодарить святого отца было нужно, что не говори, а он немалую лепту внес в организацию встречи принца.

— Скажи епископу, что уже послал запрягать карету, — произнёс генерал и отпустил монаха.

Отец Бартоломей, как Волков явился, так представил ему отца Марка, молодого, сразу видно, образованного священника.

— Вот, господин барон, сей человек и будет курировать строительство.

В общем поговорили, ещё раз поглядели эскизы. Храм должен был выйти красивым, и генерал подумал, что тех денег, которые он отложил на строительство, на такую красоту может и не хватить.

«Ладно, ничего, может к концу строительства поп ещё деньжат подкопит».

Поговорили, а потом епископ брата Марка отпустил, но с генералом не закончил.

«Теперь начнёт про адвокатов, про покаяние и причастие».

Но барон ошибался:

— Друг мой, ну, а что про беглянку нашу слышно?

Что отец Бартоломей заведёт этот разговор, Волков не думал, а как завёл, так он решил, что лучше бы уже о упокоенных адвокатах начал.

— Так ничего не слышно, — наконец отвечает он.

— Ничего не слышано или люди ваши ничего найти пока не смогли? — Уточняет епископ.

— Я и не ищу! — говорит генерал, может чуть резче, чем надобно.

— И слава Богу! — тут же произносит священник. — И слава Богу. Вы уж отпустите беглянку, деньги вы добыли, храм поставите, всё утряслось, и вам отягощать себя большим грехом не пришлось.

— Не могу пока, не могу позабыть, — отвечает генерал. — Как вспомню об их предательстве, так кровь приливает. Хоть и виду не показываю.

— Понимаю вас, прекрасно понимаю, — епископ похлопывает его по руке.

«Понимаешь? Как ты можешь понимать?»

Он ещё посидел со святым отцом, и ушел чернее тучи, думая, что всё же лучше бы о исповеди и адвокатах поговорили.

На обратном пути заехал на почту и обнаружил там письмо из Вильбурга. Нужное письмо. Писал ему Луиджи Грандезе, но писал он его на имя Кёршнера, то для тайны. Письмо было коротко, и смысл его был таков: всё, о чём вы просили, я выведал. Знаю о нужном вам человеке то, что вас интересовало. Вернувшись к Кёршнерам, он сел писать Грандезе ответ. Писал, что пусть пока живёт в Вильбурге, а деньги, двадцать талеров, на прокорм семье, пусть через неделю возьмёт у банкира Готфрида, который проживает возле Старых Мельниц, чтобы сказал банкиру, что от Дитмара Кёршнера. Тот банкир был прямым агентом Кёршнера в Вильбурге. Нужно было просто не забыть и предупредить, чтобы родственник написал Готфриду о том записку.

Вообще-то хорошо было бы не терять времени да ехать в Вильбург, решить там задуманное, да вот только сил у генерала не было, больно вымотали его последние недели, а ко всему ему ещё и тут нужно со многими делами разобраться.

Велел Петеру отнести письмо на почту, а едва хотел расслабиться немного до обеда, как пришёл фон Готт и сел без приглашения за стол к нему. Сел и ждёт.

— И что же вам?

— Да, вот хочу домой наведаться. Давно не был, — отвечает оруженосец.

— А ждут вас там? — интересуется генерал.

— Вот съезжу и узнаю, — размышляет фон Готт.

Но у Волкова на сей счёт есть подозрения. Редко этот молодой человек о доме своём речь заводил, и посему Волков произносит:

— Ну, говорите… Вам что, деньги надобны?

— Надобны.

— И сколько?

— Да, хоть… Да хоть монет пятьдесят.

— Пятьдесят? — Волков удивляется. — Вы что, опять задумали что-то? Решили купить ещё одного полудохлого жеребца за огромные деньги в надежде разбогатеть?

— Ой, ну долго вы меня тем конём попрекать ещё будете? — морщится фон Готт.

— Говорите, что вы задумали, зачем вам пятьдесят монет? Только не врите мне, что хотите поехать к старшему брату.

— Ну, может и не к брату, — нехотя соглашается молодой человек.

— А куда? — Но фон Готт не торопится отвечать, он упрям как осёл. Всегда таким был. — Ну! Или не дам вам денег!

— Хочу съездить в Вильбург! — наконец говорит оруженосец.

— Ах вот оно что! — Волков уважительно кивает. — Молодой сеньор решил немного развеяться в столицах. — И тут барон расплывается в улыбке.

— Чего? Ну, чего вы улыбаетесь? — Фон Готту это явно не нравится.

— Уж не решили ли вы наведаться к своему приятелю де Вилькору? — едко интересуется генерал.

— Ой, да ну вас! — Кажется фон Готт обижается на это замечание. — Не хотите дать денег, так не давайте.

— Так не много ли будет пятьдесят монет на обычную поездку? — барону, как раз, в этом случае денег не жаль. Вернее будет жаль, если его оруженосец потратит серебро глупо.

— Я ещё одежду хочу хорошую купить, — говорит оруженосец.

— Ладно, — соглашается генерал. — Я помогу вам с выбором одежды.

— Вы? С выбором одежды? — Фон Готт смотрит на него с сомнением. — Нет уж, увольте.

А вот тут уже барон его не понимает:

— Что? Что вы там бормочите, глупец?

— Говорю вам, что ваша помощь с одеждой мне не надобна, — ехидно замечает молодой человек. Это он говорит с едва скрываемым удовольствием. — Дайте мне просто денег, я сам себе всё куплю.

— Купите? — Волков тоже ехидничает. — Если я вам не помогу с одеждой, то вы явитесь в столицу, как дурень на карнавал.

— Да уж лучше выглядеть карнавальным дураком, чем стариком, как вы, — замечает фон Готт.

— Негодяй! — Только и произносит генерал ему в ответ. Он лезет к себе в кошель, и бросает на стол перед своим оруженосцем два золотых гульдена. Это больше чем пятьдесят талеров. — Убирайтесь отсюда, и чтобы через две недели были при мне.

Фон Готт вскакивает и сгребает золото:

— Две недели мало будет. Там неделя только на дорогу уйдёт.

— Две недели, болван! Две недели! И покупайте одежду здесь, в Вильбурге всё в два раза дороже будет.

— Ладно, ладно, — отвечает оруженосец даже не оборачиваясь.

Но Волков знает, что этот упрямый осёл сделает всё по-своему.

А после обеда, или вернее уже ближе к ужину, явились сначала братья Фейлинги, благодарили его за то, что он Альфреда выдвинул в прокуроры, он сидел с ними, пил вино, а тут является лакей и докладывает:

— Господин барон, к вам сенатор Гумхильд.

Нельзя сказать, что генерал этого не ждал, но всё равно обрадовался:

— Зови, зови…

Пока он многозначительно переглядывался с Фейлингами, в зале появился Гумхильд. И да… У него в руках был свиток.

— Доброго вечера вам, господа, — визитёр кланяется братьям, потом генералу, — добрый вечер вам, господин барон.

— И вам, и вам, дорого вечера, сенатор, — отвечал ему Волков, и указывал на стул рядом с собой, — прошу вас садиться. — И пока лакей ставил на стол бокал для пришедшего, пока наполнял его, барон, играя пальцами, указывает на свиток, — а это, как я полагаю, то, о чём мы говорили с вами?

— Да, — отвечает сенатор, — это именно то, о чём вы меня просили, — он передаёт бумагу генералу.

Тот разворачивает её и находит в ней двенадцать имён, запись сделана аккуратно. Почерк можно назвать красивым.

"Значит всё-таки перебежчик… Не зря, нет, не зря всё-таки умер старый хитрый адвокат Бельдрих. Вон как местным сенаторам его смерть разум прочищает".

И он говорит тогда Гумхильду:

— Правильный выбор, господин сенатор, всегда лучше составлять списки, чем в них оказываться.

— Да, разве с этим поспоришь, — смиренно отвечает генералу сенатор.

Да, показательная казнь гнилого адвоката начинала давать свои плоды, и Волков не сомневался, что это только начало. Он передаёт список Хуго Чёрному: поглядите. Тот быстро всё оценил и говорит:

— Маловато фамилий. Но в общем… Все главные здесь.

— Я благодарен вам, друг мой, — Волков улыбается сенатору. Теперь, после этого списка, весть о котором непременно распространится по всему городу, он был уверен, что сенатору деться больше некуда. И дальше речь пошла о ближайших голосованиях в сенате. И тут Фейлинги были особенно внимательны, очень братьям хотелось прибрать к рукам должность прокурора города. А когда сенатор и братья уже собирались выходить, он отозвал Хуго Чёрного в сторону и говорит ему тихо:

— Хуго, друг мой, вы уж позаботьтесь о том, чтобы об этом списке весь город узнал, и чтобы все так же знали, кто нам этот список составил.

Фриц Ламме явился к ночи, когда баронесса уже переоделась, распустила волосы и сидела за столом, пересказывая мужу события дня. День у неё выдался насыщенным, событий было много. А когда пришёл Сыч, Элеонора Августа одеваться и волосы прятать не стала, чепца под рукой не было, для неё он был одним из слуг, чего перед ним стараться-то? Посему баронесса пошла и легла в кровать.

— Всё сделали, экселенц. Стража было, прибежала…

— И что?

— Да ничего, Нейман с ними поговорил, они и ушли. А Тому Краузе мы разбили морду, руку сломали… В общем без лютости, но телеги с добром отобрали. Они как раз из дома уже добра натаскали. —

Объясняет коннетабль.

— А что за добро? — интересуется Волков.

— Один воз, так всё одёжа, — отвечает Сыч, — хорошая одёжа, господская. Меха всякие, бархаты, четыре сундука полных. Видно, господа бежали, когда про холода не думали, а тут вон они уже через месяц, через два, уже и нагрянут. А второй… так там тазы, да котлы, да кувшины всякие с вёдрами. Для кухни всё… Но тоже хорошее, медное, новое.

Волков кивает: хорошо. И говорит:

— Мне телеги и лошадей. Отгони в Эшбахт, всё остальное подели меж людьми. То поверх обещанной платы пойдёт.

— Угу, — у Сыча вид довольный, видно там и вправду одежда неплохая. — Всё сделаю, экселенц.

— По-честному подели! — настаивает генерал.

— Ну, оно понятно.

— И запомни тех людей, что с тобой были, они вроде в деле хорошо себя показали.

— Хороши, хороши, так этих людей Нейман сам привёл, он их хорошо знает, они из роты его, — поясняет Сыч.

А на следующее утро, хоть баронесса и противилась тому, они всё-таки покинули гостеприимный дом своих родственников, дав тем наконец вздохнуть в своём жилище свободно. Урсула Вильгельмина, его внучатая племянница, вышла провожать семейство барона с Кёршнерами. Провожала и обнимала, обняла она и буйных братьев, и была она так прекрасна, что даже своенравный и задиристый, чурающийся всяких объятий молодой барон Карл Георг, и тот деву приобнял публично, к умилению всех присутствующих. И дед, держа её на руках, вспомнил свою дочь, бежавшую от него вместе с матерью, вспомнил и пообещал внучке в следующий раз привезти ей подарков.

⠀⠀

Глава 17

Отец Марк приехал в Эшбахт в тот же день, что и барон, только к вечеру. Приехал не один, с ним было четыре известных мастера.

Все важные, в хорошей городской одежде. Компания разместилась в трактире. И уже на следующий день, едва позавтракав, он отправился со всеми ними к замку. Поп и мастера ехали смотреть место и делать разметки для чистки участка и копки фундамента, генерал же ехал смотреть свой замок.

Бернард Копплинг оказался человеком дельным и простым, совсем не таким заносчивым ворчуном, как его папаша. Он Волкову нравился, и они сразу стали ходить по замку, разглядывать всё, что сделано. Во-первых, ворота. Да, молодой архитектор их поставил и уже начал монтаж механизма подъёмного моста. А ещё клал один ряд кирпича, облицовывал наклонные равелины, что прикрывали ворота, укреплял зубцы на северных бастионах, что были справа и слева от ворот. Всё это генералу нравилось. Они ходили по замку, и мастер Копплинг с бумагами в руках указывал хозяину замка, что и где ещё нужно сделать, передать или подправить, спрашивая каждый раз:

— Изволите это сделать? Изволите это переделать? — и если барон соглашался, тут же отмечал себе что-то в своих бумагах и объявлял: — То стоить будет тридцать шесть талеров. А это семнадцать.

Это говорило о том, что… новая мебель становится от баронессы с каждым пунктом всё дальше. Но генерал принимал все его предложения. А когда они взобрались на северную стену оглядеть недавно сделанное, архитектор увидал вдали людей брата Марка, что копошились на холме, возвышающемся над рекой.

— А там у вас что затевается?

— Строю церковь, — невесело отвечал ему генерал.

— Вот как?! — тут уже Копплинг удивляется. — Остаётся только позавидовать вашим финансовым успехам.

— Храни вас Господь от таких успехов, — отвечал ему генерал.

Когда генерал ехал обратно, начался дождь, и дорога сразу раскисла, так что добирался он до вечера. Посему и проголодался, и с удовольствием ужинал. А тут к нему коннетабль пожаловал. На лице у Сыча не очень-то приятная ухмылочка. Волков знал его не первый год, эта ухмылочка — верный признак самодовольства. Значит, Фриц опять был, что называется, на коне.

— Ну? — говорит ему барон и указывает на край лавки: садись.

— Я ж вам говорил, экселенц, что я думать мал-мала да умею, — хвалится Сыч и указательным пальцем стучит себя по виску, а сам присаживается за стол.

— Да говори ты уже, — Волкову не терпится знать, чем там его коннетабль отличился.

Но Сыч не говорит, берёт кружку с пивом, что налила ему девка, при столе господина барона состоящая, и отпивает хороший глоток, потом вытирает рот ладонью: хорошо. И косится… Ну да, как раз через залу проходит хозяйка Эшбахта с нянькой, у которой младший сын Волкова на руках кричит, выламывается, капризничает. Явно Фриц не хочет говорить при баронессе, а вот когда та вместе с нянькой поднимается на второй этаж, он делает ещё глоток, а потом грудью наваливается на стол и говорит тихо, но со всем своим неприятным самодовольством.

— Нашёл я их!

Генерал даже и уточнять ничего не стал, он сразу понял, ком говорил коннетабль. Волков лишь положил нож в тарелку, на недоеденную свиную отбивную. А Фриц и продолжает:

— Это потому, как они-то, хоть и корчат из себя важных да благородных, а всё одно — ума невеликого, а я хоть человек простой, да поумнее ихнего буду.

Тут и спорить с ним было глупо, вот только если рассуждать не про ум, а про смекалку да хитрость. В этом случае — да, Сычу здесь равных было мало. Но будь и вправду Фриц Ламме умён, так понял бы, что сейчас он просто раздражает господина своим не очень-то умным бахвальством.

— Говори ты уже, — требует генерал.

— Ну так вот, говорил я вам, что у неё, — это Фриц, конечно же, имел в виду госпожу Ланге, — была служанка Анхелика, — Волков кивает: да, помню. — Так вот, у неё сестра есть, Марика, она за мужиком нашим, Шульцем, замужем. И я тому мужику сказал, что дам талер, если он об Анхелике той что-то мне скажет, весть какую; так вот, он сегодня мне сказал, что были они с женой в Эшбахте, а там были в нашей церкви, а Семион им и говорит, дескать, вас какой-то купчина разыскивал только что. Издалека он. Спрашивал, близко ли до вашего дома. Ну, в смысле, до дома Шульца, а он живёт почти у вашего замка. Неблизко, вот купчишка и не поехал, а передал через нашего Семиона Марике Шульц записочку, — Фриц ухмыляется. — Экселенц, вы уже поняли от кого. В записке было велено её никому не показывать, и Марика, как ей записку прочитали, — сами-то они с мужем неграмотные, — так она её и де́ла куда-то, может, в печи сожгла, Шульц не знает. В общем, Анхелика писала сестре, что с нею всё хорошо, что живёт она теперь в Визмаре.

— В Визмаре? Это у моря который? — уточняет барон.

— Ага, я тут у знающих людей в трактире нашем поспрашивал, это где-то там в Эксонии; в общем, у морей теперь проживает. Дом там купили, — продолжает Сыч и, как будто не специально, прибавляет: — На ваши денежки.

— Далеко забрались, — произносит генерал задумчиво. — Я родом как раз из тех краёв, тоже у моря жил с отцом, — и тут он глядит на своего коннетабля. — Значит, хочешь поехать и выяснить, там ли они или тебе это письмецо специально подсунули? Как приманку.

— Я? — Фриц Ламме тут же меняется в лице. — А чего мне в такую даль таскаться? Вон Ёж сидит в Малене, по пивным штаны протирает; пусть сгоняет — разведает всё. А у меня и тут дел много.

Нет. Теперь, после того как сенатор Гумхильд передал ему список городских холуёв Маленов, у Ежа работы хватало. Он должен был всех по тому списку разыскать и описать. Адреса, дома, холопы, охрана, ежели имеется. Так что Ёж был занят.

— А ты с отцом Семионом говорил? Спрашивал про то письмо? Он того купчишку, что письмо привёз, помнит, знает?

— Спрашивал, спрашивал, — кивает Сыч. — Так он сказал, что ему такие письма едва не каждый день приносят для разных мужиков. Сказал, что он их не читает, что некогда ему, у него все дни наперёд расписаны, то крестины, то свадьбы, то похороны, и такая круговерть без конца, так что ему не до писем. Дадут ему письмо, он после службы спросит: есть такой мужик, кому письмо адресовано, есть — так и передаст ему. А нет — так нет.

«Надо бы у герцога просить соизволения на открытие почты в Эшбахте. Даже за свой счёт. Негоже попу почтальоном служить. И пока почтовый курьер из Малена приедет, дожидаться тоже надоело!».

— Думаешь отправить Ежа в этот Визмар?

— Ну а что? Пусть поедет, найдёт их.

— Думаешь, они там? — сомневается генерал.

— А вы думаете, что нет? Думаете, всё же, письмецо подложное было?

— Ну, я так и сделал бы, — говорит Волков. — Пусть люди покатаются, пусть похлопочут да деньги на пустые розыски потратят.

— Ну, вы бы… — уважительно произносит Сыч. — А они-то, авось, не вам чета.

Генерал всё равно сомневается:

— Тем более что те края злые, там же еретики с самых их первых дней обосновались. Там тебе спокойно действовать не позволят, это тебе не Мален, там решишься на что дерзкое, так ведь схватят, измордуют и повесят, или того хлеще…

— Оно и понятно, — говорит Сыч. — Они потому туда и сбежали, что оттуда выдачи нет. Но что же теперь, отпустить их? С деньгами такими-то отпустить? Вот так просто…

— А вот епископ Малена, отец Бартоломей, говорит, что надо отпустить… — замечает ему барон.

— Ну, на то он и поп, на то и епископ, — ухмыляется Фриц. — А мы-то с вами кто?

И то ли его ухмылочка эта мерзкая, то ли то, что коннетабль поставил себя и генерала на один уровень… В общем, Волков снова начинает злиться, но эту злость выдаёт лишь его холодность, с которой он задаёт Сычу вопрос:

— Ну и кто же мы с тобой?

Сыч тут же уловил перемену настроения и уже отвечает чуть умнее:

— Так не отцы святые.

— Не отцы, — соглашается Волков. И продолжает: — Ладно, ступай, я подумаю.

Сыч допивает оставшееся пиво залпом — чего же от добра отказываться? — и встаёт. Идёт к двери, а барон его окликает:

— Фриц!

— Экселенц!

— Ты молодец, Фриц, — говорит ему генерал. Нет, на самом деле, он всё ещё раздражён, но его человек старался, делал работу и делал её хорошо. Нужно было его поощрить, если не деньгами, то хоть так. — Всё хорошо придумал.

Не деньгами? Одной похвалой отделаться хотел? Такое с Сычом не проходит.

— Спасибо, экселенц. Вот только это… Талер мужику Шульцу я из своих отдал.

Утром приехал от соседа посыльный, привёз письмо. Барон Фезенклевер писал ему, что пошли дожди и что в этом году дорогу к его владениям они уже класть не будут, но Фезенклевер и другие соседи хотели его заверить, что замысла они не оставляют, что на дело уже собраны деньги, уже закупается лес и камень. Так что всё идёт, как было договорено.

«Ну и хорошо; то, что думал на ту дорогу потратить, пущу на дорогу до Заставы. А иначе придётся всё возить в Амбары, прямо под пошлины! Надо Ёгана найти и сказать ему. А уж как они по весне начнут тянуть дорогу, может, и я к тому времени деньги где сыщу».

Дальше после завтрака барон поехал в Амбары, где встретил своего управляющего. К его складам выстроилась вереница телег. Но обычно в это же время года таких телег должно быть намного больше.

— Это всё, что ли? — оглядывается Волков.

— Всё, господин барон, — отвечает ему Кахельбаум. — Я взял на себя смелость и запретил мужикам продавать хлеб иным людям, обещал, что скупим всё сами. Мужички, естественно, начали жадничать, ломят цену. Ну да ничего, купчишки лопочут, что пшеницы на реке вовсе нет, так что я уверен, по зиме мы будем в хороших прибытках.

Волков кивает: да, вы делаете всё правильно; но он волнуется:

— Хватит ли у нас складов всё выкупить?

Кахельбаум указывает вдоль реки, на новые постройки:

— У первого амбара уже завтра будут крышу класть, ещё три-четыре дня на устройство сухих сусеков, чтобы зерно не сырело зимой, и можно будет начинать засыпать. Ещё один амбар будет готов через недельку. Думаю, что всю пшеницу нынче заберём себе. Ничего купцам в этот урожай не отдадим. Самим мало.

— Хватит ли на выкуп денег? — сомневается генерал.

— Да, как раз о том и хотел с вами говорить. Денег не хватит, мужики цены задирают, а мастер Брюкмаер за срочность с амбарами тоже просит набавить.

— Сколько нужно ещё?

— Думаю, восемь сотен с двумя десятками, — прикидывает в уме управляющий.

Волков кивает; скупать зерно нужно, он это понимает и собирается взять надобное из тех денег, что были отложены на дорогу.

Потом генерал идет вдоль реки, вдоль пирсов, осматривается вокруг. Каждый раз, приезжая сюда, он находит в Амбарах что-то новенькое. Вон, за пристанями тянутся и тянутся вдоль реки дома. Сколько их там? Сорок уже или пятьдесят? А раньше что тут было? Да ничего… Дичь, пустоши, где кроме кабанов да зайцев ничего живого не шевелилось. А теперь… Вереницы телег в обе стороны, а лодок столько, что к пирсам, бывает, полдня достояться не могут. Чиновники герцога, таможенники дома построили, две харчевни, это помимо двух трактиров, вечно переполненных. Складов на всё не хватает, лес, брус, уголь в корзинах просто под открытым небом лежат, ждут своего часа погрузки или вывоза. Народа всякого тьма, скоро будет больше, чем в Эшбахте; видят генерала, и все кланяются. Жизнь, жизнь пришла в эти мёртвые места, и Волков знает, что это он её сюда принёс. Но тут он неожиданно вспомнил, что говорил ему сенатор Гумхильд о том, как Хуберт Гейзенберг похвалялся забрать себе Эшбахт. Ладно бы похвалялся, когда тот ещё диким был, но теперь… когда Волков его так преобразил, когда из дикой и никому не нужной даже даром земли с десятком голодных мужиков создал богатое баронство с титулом, с замком, прославленным гербом, с причалами, водными кузницами и дорогами…

Тут в генерале снова начинала закипать ярость, а как он думал, что слова Хуберта не брехня и что герцог старому дураку и вправду обещал Эшбахт, так у него аж кулаки сжимались.

Он, взойдя на пригорок у реки, осматривал всё вокруг, включая красивый дом, в котором ещё недавно проживала прекрасная женщина, и думал:

«Дострою замок, поставлю хороших пушек на стены, и пусть попробует кто у меня это отобрать. А деньги на войну… Так архиепископ даст. Даст, даст, ещё и сам предложит».

— Сеньор, — Кляйбер подходит к нему, видит черное от злости лицо барона и замечает: — Дождь, что ли, начинается. Может, велите карету подать?

— Велю, подавай, — отвечает Волков. И продолжает смотреть на прекрасный дом над рекой. Смотрит и злится.

«Деньги надобны; продать его, что ли? Или всё-таки отправить Ежа на север, к морю? Поглядеть, там ли беглецы в самом деле?».

Он всё ещё никак не может решиться. Но настроение у генерала преотвратное.

⠀⠀

Глава 18

А вот Бруно Фейлинг просто светился, как светятся от счастия. Он приехал из Ланна и сразу поехал в Эшбахт, рассказать дядюшке о поездке. И был необыкновенно воодушевлён:

— Прекрасен Ланн, я через него когда в прошлый раз проезжал, даже того и не заметил. Ну, глуп ещё был.

— Вижу, ты доволен не только городом, — замечает барон.

— Не только, дядюшка, не только, — соглашается Бруно. Он кладёт рядом с собой на стол книгу. То, кажется, «Жития».

Судя по его отличному настроению, генерал уже стал думать, что племянник неплохо обналичил полученные вексели.

«Тысяч пять привёз? Эх, хорошо бы то было!».

— Ну, хвались своими победами, — говорит барон.

Ну что же, Бруно и хвалится:

— Меня архиепископ принимал!

Вот уж этого Волков никак не ожидал.

— С чего бы вдруг?

— Да и сам не знаю, — отвечает ему молодой человек. — Сестрица Агнес приехала ко мне вечером и говорит: поехали. А куда — и не говорит. Только посмеивается: мол, узнаешь. Ну, я поехал с нею, и гляжу, мы во двор дворца заезжаем, она тогда и сказала: к архиепископу пойдём. Дядя, она там совсем своя уже, ходит везде, всё знает, всех знает. И я ей говорю: чего мне там у архиепископа делать, ночь на дворе скоро. А она: он тебя видеть хотел. Я ему сказала, что ты приехал, он и пожелал. Иди уже, и не упрямься, и не вздумай злить его. Да я разве бы осмелился?! В общем, он со мной говорил минут пятнадцать, за руку меня брал, сам что-то скажет, а когда я отвечаю, так прямо в глаза смотрит, слушает. Про вас спрашивал всё, про матушку тоже, про торговлю на реке и как мне живётся с женою, бывшей еретичкой. Он всё обо мне знал, кажется.

«Агнес рассказала!».

Да, Волков это прекрасно помнил: так себя старый поп и вёл обычно. Хитрый, внимательный в речах, убедительный. Просит рядом встать. Дескать, слышу плохо. Ещё и за ручку возьмёт собеседника. А глазами так и высматривает что-то в лице. Изучает.

— Было интересно с ним поговорить, он благодарил вас ещё раз за подарочек какой-то, ещё сказал, что рад, что к нему гости из Эшбахта захаживают, но потом он устал, отпустил меня, — рассказывает Бруно.

— А ты сказал ему, зачем приезжал?

— Сказал, что по торговым делам к Корнелиусу Цумерингу. А он тогда и говорит, что Корнелиус в делах денежных большой дока, и благословил меня. И вот, — тут племянник лезет под одежду и достаёт оттуда образок с Богоматерью из серебра, — мне монашка на выходе из его покоев подарила, сказала, что архиепископ этот образ благословил. Это, я так понял, всем посетителям Его Высокопреосвященства дарят.

«Не всем!».

— Ну хорошо, ты у Цумеринга был? Принял он тебя как? — продолжает интересоваться генерал.

— Так в первый же день, как приехал, так он меня сразу и принял, — отвечает племянник, — едва я тётушке сказал, что вы меня к нему прислали, она и говорит тогда: так поехали. И мы поехали к нему, — тут он вспомнил, раскрыл книгу и достал оттуда небольшую бумагу. — Это вам письмо от неё.

Волков сдержался, не кинулся сразу разворачивать листок. А положил его на стол рядом с собой, накрыл дланью. А у племянника лишь спросил:

— Значит, принял тебя Цумеринг без промедлений?

— Да, сразу. У него роскошный дом, лучше, чем у Кёршнеров даже.

— Ну, Ланн Малену не чета, а личный казначей архиепископа — не чета торговцу кожами. Ну и как тебе? Что заметил у Цумеринга необычного?

И тут племянник говорит негромко:

— Знаете, дядя, кажется, как сестрица моя Агнес всё знает во дворце архиепископа, так тётушка моя… в доме Корнелиуса…

— Объясни.

— Ну, пока я с Корнелиусом разговаривал, в первое моё посещение, она от нас ушла, а когда вернулась, то была в ином платье, что до этого.

— Я же тебе говорил, что графиня у Цумеринга в фаворе.

— Да, но я не думал, что у него в доме её гардероб, а ещё она служанок за нерадивость бранила, как своих. Грозилась на улицу гнать. Она в большом фаворе у Корнелиуса.

— И что же тут удивительного? Жена красоты редкостной, ею и принцы мучаются до сих пор, — усмехается Волков, но тут же спохватывается: — Только о том не смей никому болтать.

— Я понял, дядя.

Но генералу этого мало:

— Вообще о делах семейных, о родственниках наших, чтобы никому и ничего. Молчок! А если кто ещё спрашивать начнёт, так про того любопытного ты мне сразу скажи.

— Понял, дядя, — Бруно серьёзен. Племянник его смышлён, это конечно, успокаивает барона. А молодой человек тут же добавляет: — Тётушка по вам плачет.

— Что? — Волков удивляется. А тут ещё и письмо написала, при том-то, что писать она не больно-то любит.

— Дважды при мне такое было: один раз, когда мы вечером ужинали и про вас вспоминали, а второй раз, когда я уже уезжал, она просила вас обнять.

— С чего бы ей рыдать? — не понимает дядя.

— Говорит, грустно ей, графа она отдала в монастырь, теперь совсем одна, и плачет, говорит, все дети её по монастырям разбросаны, и ещё говорила, что чувствует себя спокойно, только когда вы рядом.

— М-м… — что тут сказать, это было для него приятно слышать; как бы высоко ни взлетала эта необыкновенная женщина, она никогда не утрачивала связи с ним. И его интерес к ней жил, какие бы другие женщины его ни окружали.

— А когда уходить собрался, она взялась меня обнимать, глядела на меня и повторяла в который раз, что находит во мне родство с вами и с графом, — Волков же ничего подобного в Бруно никогда не замечал и теперь ещё раз стал присматриваться к племяннику, а тот рассказывал дальше: — Она сказала, что всё время молится за графа и за вас. И что без вас ей неспокойно. И если бы не Агнес, так тосковать бы начала.

— Ладно, — Волков больше о том говорить не хочет, то тема для него грустная. Он и сам скучает по юному графу, вернее, не скучает, а волнуется о «племяннике», иногда даже подумывает о том, чтобы взять его к себе, чтобы быть спокойным. А вот по графине… Да, её бы он хотел видеть чаще. Ему её и вправду недостаёт. Но сейчас рассказы о них только тоску на него нагоняют. И он уже хочет слышать ответ на главный вопрос. — Ты скажи, что тебе Цумеринг сказал, сколько денег дал за наши векселя?

Тут почему-то Бруно несколько угас; он снова раскрывает книгу и достаёт оттуда ещё один небольшой листочек. На сей раз бумага плотная, красивая. И всё написанное в ней тоже красиво.

«Дом Ринальди и Кальяри. Вексель. Три тысячи сто двадцать шесть талеров чеканки казначейства Его Высокопреосвященства архиепископа Ланна. Ко предъявлению».

Генерал ещё раз перечитывает сумму:

«Три тысячи сто двадцать шесть».

После небрежно бросает вексель на стол и смотрит на племянника, и тому достаточно этого взгляда, и молодой человек начинает поспешно объяснять:

— Дядя, Корнелиус сказал — это только с верных бумаг, что он попытается что-то придумать и с другими векселями. Он сказал, что взял себе лишь десять процентов, за волнения и риски. А всё остальное Корнелиус…

— Почему ты зовёшь его Корнелиусом? — перебивает его Волков.

— Он сам так просил, — отвечает племянник чуть растерянно.

— Сам просил? — вопрос звучит очень холодно. — Вы с ним, значит, почти друзья? Или, раз он спит с твоею тёткой, может быть, родственники?

Бруно молчит, только смотрит на своего дядюшку. А тот стучит пальцем по векселю и выговаривает:

— Там было чистых векселей на предъявителя четыре тысячи двести. Тебе дали за них три тысячи сто! Где же тут десять процентов? Ещё и за погашение этой бумаги, — генерал продолжает стучать по векселю, — банкиры с тебя ещё возьмут пять!

Бруно молчит.

«Вот поэтому он и просил его называть Корнелиусом, принимал как родного — располагал к себе. Жадный, хитрый лис! Одурачил сопляка почти на тысячу монет! — и тут же хорошая мысль приходит ему в голову. — Напишу-ка я Брунхильде. Скажу, что покровитель её обманул Бруно! Что этим сильно меня огорчил!».

Наконец он смягчается:

— Ладно; ты, конечно, виноват, но я знал, с кем имею дело. Нужно было ехать самому. Просто на всё меня не хватает, — и он добавляет разочарованно: — Я надеялся, что ты справишься.

— Дядя, Корнелиус говорил, что те векселя не все надёжны, — начал племянник. — А ещё я думаю, что он не стал бы нас обманывать.

— Не стал бы? — усмехается генерал. — И почему же? Потому что тётушка твоя в назидание его потом до себя не допустит?

— Да нет… Не потому, а потому, что он про вас сказал, что вы человек, с которым распри лучше не затевать. Он вообще о вас высокого мнения…

— Да?

— Да, да… А ещё он предложил нам дело. Большое дело.

— Что ещё за дело? — конечно, Волков то спрашивает с большой долей сомнения.

— Он предложил нам организовать банк, — вдруг говорит Бруно.

— Банк? — тут генерал уже не стесняется и смеётся, смеётся над своим бестолковым племянником, которого он до сих пор полагал умным.

— Да, — спокойно продолжает тот. — Он даже сказал, что вложит в дело своих тридцать тысяч.

И вот после названия этой суммы барон смеяться и прекратил:

— Тридцать тысяч?

— Угу, — кивает племянник. — Сам предложил. И вот что он говорит: дескать, у нас здесь место очень хорошее стало…

— Это он про Эшбахт?

— Да, про Эшбахт. Он сказал, что торговля в истоках реки только расти будет, и банк в Эшбахте большой успех может иметь. Особенно если другие банки сюда не допускать. Или допускать, но на своих условиях. Он сказал, что сие вам по силам, достаточно будет банк вашим именем назвать, Фолькоф-банк. И у других всякая охота соваться в верховья Марты сразу и отпадёт.

Странное дело, но теперь генерал и не думал смеяться, теперь он смотрит на своего племянника внимательно.

— А что ещё он сказал?

— Он говорил, что ни во Фринланде и в Малене, ни у нас в кантоне ни одного серьёзного дома нет, одна мелочь, менялы да купчишки, что в рост дают понемногу. А запросы на деньги в Ланн отсюда всё чаще приходят. Тут у нас есть нужда в деньгах. И люди в Ланне занимают. Корнелиус сказал, что в Ланне на этих займах кое-кто озолотился уже.

В принципе, то было верное замечание, Волков и сам бы мог занять деньжат и на скупку зерна в урожай, и на пристройку ещё одной кузницы на реке, она точно не помешала бы и быстро себя бы отработала. А может, даже и на расширение причалов у реки. Тоже лишними не были бы. Но он замечает племяннику:

— На хороший банк, чтобы он и Фринланд, и юг Ребенрее покрыл, денег сколько нужно? Сам подумай… Идея, может, и неплохая, но на тридцать тысяч, что твой Корнелиус даст, тебе верховья Марты не покрыть.

— Вот в том-то и дело, что нет! — оживился Бруно. Глаза у него загорелись снова. — Для начала много серебра и не надобно. Надобно имя, оно у вас есть, да ещё связи надобно. Они у вас тоже имеются.

— Что это значит? Ну-ка объясни.

— Корнелиус сказал, что связи тут важнее серебра; вот, к примеру, важно, чтобы вексель ваш принимало казначейство в Вильбурге. Вы же сможете это устроить?

Теперь, после отставки его приятеля Фезенклевера, он не был уверен, что сможет о том договориться с казначеем двора, но мог бы попробовать, и потому барон и говорит:

— Ну, допускаю, что смогу. Дальше что?

— А Корнелиус говорит, что устроит приём наших векселей при дворе в Ланне. И чтобы те же «Ринальди и Кальяри» принимали их без дисконта большого. Вот уже два великих дома и один большой торговый дом нас и признают. А если вы ещё сможете устроить так, что наши бумаги будут иметь ход и в Винцлау, то это будет половина дела. Значит, наш вексель призна́ют все иные: и торговые дома призна́ют, и высочайшие. После этого, Корнелиус сказал, люди к нам деньги сами понесут, ещё будут просить, чтобы взяли.

Волков внимательно слушает своего племянника. Он понимает, что всё сказанное им имеет смысл.

«Может, потому и предлагает Цумеринг тридцать тысяч, что в том есть резон. Он в этих делах должен смыслить, не зря его старый поп из Ланна своим личным казначеем назначил, — теперь деньги, что Цумеринг не додал ему за векселя, не кажутся барону столь обидными. — Тридцать тысяч готов вложить? Ну что же, я из них в случае чего свои убытки и покрою!».

А Бруно и продолжает убеждать дядюшку, войдя в азарт:

— Мы же войдём в дело учредителями, осталось только с долями определиться, а все иные, когда мы на ноги встанем, деньги будут давать как вкладчики. Корнелиус, если мы решимся, желает внести эти тридцать тысяч за тридцать процентов в будущем деле. Он говорит, у него есть пара людей, чтобы дело начать, они знают, что делать. Он уверен, что дело стоящее: его знания, ваше имя, ваше влияние здесь, на реке… И ещё, конечно, ваши связи в Вильбурге и Винцлау дело и решат.

«Винцлау? Нет у меня пока там никаких связей. Никто из тамошних негодяев меня к казначейству и на пушечный выстрел не подпустит. Только Цумеринг этого не понимает. Может, чуть позже я там укреплюсь, когда граф Сигизмунд станет курфюрстом, а Фезенклевер укрепится возле принцессы. Тогда, возможно, я и смогу решить дело с казначейством».

Вот только зачем о том знать племяннику и Корнелиусу Цумерингу? Пока дело начнётся, в Винцлау всё уже будет к тому готово. Так что…

А племянник тем временем и продолжает:

— В общем, дядя, Корнелиус теперь ждёт от меня ответа насчёт вашего согласия.

Ничего ему пока не было понятно: как быть с долями, захочет ли Цумеринг взноса и от него? Но сама мысль была безусловно правильной. Деньги тут, в верховьях реки, были нужны.

— Ну так что мне написать Корнелиусу, дядя? — кажется, Бруно не терпелось заняться этим делом.

— Не знаю, — отвечает генерал. От денег он, конечно, отказываться не желает, но и… — Не знаю. Я Рыцарь Божий, ростовщичество мне не к лицу, — тут на челе племянника появляется изумление, даже испуг. Но Волков его успокаивает: — Уж точно в названии банка имени моего не будет…

— Но это же важно! — восклицает Бруно. — Ваше имя и герб славны на реке, это для дела было бы очень полезно!

— Ещё и герб мой хотите прибрать? — теперь уже в его голосе нет и намёка на сомнение. — Забудь! Я вам не меняла и не жид, имени моего в названии ростовщического дома не будет.

— Я понял, дядя, — теперь Бруно расстроен, это заметно.

И чтобы как-то его взбодрить, Волков и говорит:

— Можешь взять в название имя земли моей, в том мне укора не будет.

— Эшбахт? — чуть оживает племянник.

— Да. Тем более, многие меня так и называют.

— Эшбахт-банк, — произносит молодой человек. — Или Банк Эшбахта. Тоже звучит хорошо.

— И звучит хорошо, и здесь, в верховьях реки, всем всё будет понятно, — продолжает генерал. — Всем, кроме меня. Так как я ещё ничего не понял. Я хочу знать подробности, хочу видеть цифры, пусть твой Цумеринг не думает, что меня одурачит так же, как тебя.

— Значит, я пишу, что предварительное согласие от вас получил? — радуется Бруно.

— Предварительное! Именно что предварительное, — соглашается генерал.

⠀⠀

Глава 19

Бруно явно не терпится, он встаёт. Видно, что молодой человек окрылён этой идеей и хочет начать хоть что-то делать для её воплощения. Но дядя тут вспоминает и делает ему жест: присядь, присядь. А после спрашивает:

— А жене ты что-нибудь купил?

— Жене? — Бруно даже удивляется как будто. — Да ничего не купил, тут куплю что-нибудь, в Эвельрат заеду по пути да куплю.

«Вот тебе и раз! То уезжать не хотел из-за жены, а тут вдруг позабыл про неё!».

— Что же это ты — за все дни в Ланне так о жене и не вспомнил?

— Так некогда было.

— Два раза у Цумеринга был; а что же ты ещё там делал? — не понимает генерал.

— Да всё больше с сестрицей время проводил, — отвечает Бруно, и Волкову этот ответ не по душе.

— С сестрицей? Где же ты с нею бывал?

— У семьи её жениха один раз ужинали, это очень гостеприимные люди, да и сам жених добрейший парень, очень уважает свою невесту, — рассказывает племянник. — Ещё раз на приёме у Бад-Киссенгена, то был большой прием, а сами Бад-Киссенгены — это известная в городе фамилия.

— Я знаю, кто такие Бад-Киссенгены из Ланна, — говорит Волков. И снова спрашивает: — На ужине да на приёме? И всё?

— Ну, ещё один раз обедал с её знакомцами, в хорошей харчевне, я всех угощал…

Генерал чувствует, что это ещё не все места, где побывал племянник, про что-то он не договаривает.

— И где ещё?

— Ну, в купальнях ещё был, — отвечает тот, уже чуть нехотя.

— Неужто один ходил? — тут у генерала появляется нехорошее предчувствие.

— С сестрицей… и ещё одной женщиной, — говорит Бруно, и тут же добавляет, словно оправдывается: — Женщина та из хорошего, всем известного в городе семейства. Она уже вдова.

Это только усиливает нехорошее предчувствие генерала, но дальше расспрашивать племянника он просто не желает.

— Домой езжай. Да не забудь купить жене подарок, — и уже когда молодой человек встал и поклонился, он добавляет: — Хороший подарок, хороший!

«Хотя где он там хороший подарок в Эвельрате купит?».

Развернул письмо от графини, стал читать и не может понять, хорошо ему от этого письма или плохо.

«Дорогой братец мой, долгие вам годы. Как вы уехали, так не нахожу себе места, всё о вас думаю. Думаю, только от вас мне есть спокойствие. Только ваши объятия мне — утешение. А ещё монахи пришли той неделей и мальчика нашего забрали… — тут генерал оторвал взгляд от бумаги, осмотрелся, нет ли кого рядом, не заглядывает ли кто из-за плеча; глупость, конечно, но всё равно, — … и теперь я без него. Дочери мои в монастырях, сын теперь тоже, вас нет подле. Рыдаю целыми днями и молюсь. От Корнелиуса устала, он человек добрый, но чужой мне. Одно утешение — Агнес. Да и она ко мне не каждый день является. Она к свадьбе готовится. Я всё чаще хожу в монастырь, в тот, что вы знаете, там молюсь, вас поминаю. А по графу уже соскучилась, думала ехать к нему, так мне сказали, что жёнам в тот монастырь вход заказан. Заказан накрепко, дескать, чтобы братию не смущать. Вас же поминаю всё время и особенно ночами. Лишь в ваших объятиях, лишь при вас было мне покойно. Братец мой, ведаю, что вы человек занятой, но уж найдите время приехать. Уж и не знаю, как я тому буду рада. Мы с вами до графа доедем. Хоть повидаем его. Молюсь за вас ежечасно. Сестрица ваша, Брунхильда».

Заволнуешься тут. С одной стороны, приятно: одна из первых по красоте жён тебя, твои объятия по ночам поминает. Но с другой стороны: подобное доверять бумаге?! Ведь и Бруно мог прочитать, да и ещё Бог знает кто! Заволнуешься тут! Волков глубоко вздыхает.

«Как бы она умом не тронулась! А как не тронуться, если всех детей у бабы отняли?».

Едва дочитал, думал ещё раз прочесть, а тут и баронесса спускается из детской и к нему сразу. А глаз у неё намётан, Волков давно приметил, что жена его как книгу читает.

— А что это вы всклокоченный такой? Что, вести дурные? — Элеонора Августа уже рядом со столом. Он бумагу сворачивает, да она всё одно замечает. — Графиня, что ли, пишет вам?

Почерк у Брунхильды с иными не спутать. Графиня пишет вкривь и вкось, бумагу помарками марает. Ошибки в словах. Как такое не узнать?

— Пишет, — коротко отвечает Волков.

— И что пишет? — продолжает баронесса.

— Так, — барон встаёт и идёт на кухню, хочет отговориться от неё, — пустое, дела семейные всякие. Вас не касаемые.

Зря он подобное молвил.

— Семейные? — госпожу Эшбахта то ли задели его слова, то ли она заранее поругаться пришла, а тут ещё и повод позлиться. И идёт за ним. — Меня не касаемые? А я что вам, не семья? Или кто я вам?

Лицо у неё уже покраснело, а от обиды, видно, и голос дрогнул.

— Семья, семья, что вы воспылали-то? — говорит генерал, а сам уже подошёл к печи и на глазах удивлённых кухарки и помощницы бросает письмо в печь. — Чего вы, душа моя, волнуетесь? Просто графиня страдает от того, что граф в монастыре, а она одна. Вот и всё.

— А чего же это вы письмо её сжигаете? Что тогда в том письме? — восклицает баронесса и этим ещё больше смущает прислугу. — Видно, она меня в том письме поминала нехорошо?

Волков смотрит на неё с укоризной, а потом и говорит:

— Не вас, госпожа сердца моего, не вас. Графиня во всём клянёт Маленов. Родственников ваших. И в том есть резон. Раухи за нападением на молодого графа стоят. Вот сестра и злится. Не хотел я, чтобы вы то знали, не хотел, чтобы самые близкие мне женщины бранились.

Вроде баронесса немного и успокоилась после этих доводов. Но всё равно ушла, задирая нос. Ушла, и слава Богу.

А генерал тут же сел писать сестрице письмо, где, как мог, всячески её успокаивал и говорил, что приедет к ней, а ещё что в тот же монастырь вскорости привезёт среднего своего сына Генриха Альберта. И что юному графу Георгу Иерониму с кузеном будет не так одиноко в том монастыре.

Нет, не зря умер старый стряпчий Бельдрих. Не зря. Теперь его смерть стала приносить свои плоды. Купчишка, что ехал из Малена в Амбары за дёгтем, привёз генералу письмо от сенатора Виллегунда. А в письме том было сказано, что старый прокурор города Малена от своей должности отстранён. И что новым прокурором, голосованием семь «за» при одном воздержавшемся, утверждён Альфред Фейлинг, о чем сенатор сообщает барону с радостью. И с неменьшей радостью пишет Волкову сенатор, что субсидии на восстановление графского дворца также утверждены городским сенатом. И что на сей раз голосование было сложным, и пришлось просить проголосовать и бургомистра, и лишь его голос решил дело. И решение выделить на ремонт дворца было принято пятью против четырёх. Правда, сумма была поменьше, чем просил генерал. Город выделил всего две тысячи двести.

«Ну хоть так… Хоть так!».

А на следующий день он ездил к замку смотреть, как там идут дела, и дела там спорились. Этот «молодой» архитектор Бернард Копплинг нравился генералу побольше, чем его папаша. Также барон остановился у того места, где брат Марк собирался возводить церковь. Там в глине копошились работники под руководством одного мастера.

— Ну что, вижу, дело идёт к фундаменту? — интересовался хозяин Эшбахта, оглядывая всё вокруг.

— Пока не идёт, господин, — отвечал ему мастер, поклонившись. — Резона нет копать яму на зиму: дождями размоет, а весной опять половину её копать. Нет, нынче только вырубим куст, да выровняем площадку, да канавки пророем, чтобы вешние воды, если случатся, сразу отвести, чтобы в марте тут уже сухо было. Чтобы и начать.

На том и попрощались. Дальше Волков поехал в Амбары, смотреть, как идёт строительство там. И там всё шло своим чередом, амбары строились, хлеб у крестьян выкупался, лодки у пристаней грузились и разгружались. В общем, вернулся он к себе уже после обеда.

А тут невдалеке от его дома — карета. Карета незнакомая, не очень дорогая, а в ней две кобылки запряжены.

«И кого же Бог послал? С худым, с добрым приехал?».

И каково было его удивление, когда у себя в прихожей он увидал своего кредитора, неприятнейшего из всех. То был банкир Остен, и с ним был ещё один невзрачный человек. Оба они поднялись, едва барон появился в доме, и оба кланялись ему весьма прилежно. Волков же с удивлением глядел на этих господ, на поклоны никак не отвечая и в покои этих господ не приглашая.

— Что-то не пойму я, Остен, в чем причина столь неожиданного визита? Я, что, просрочил какой-то платёж?

— Нет-нет, господин барон, вы ничего не просрочили, — стал уверять его визитёр. — В некотором смысле… всё даже может обернуться и обратно.

— Что? Обратно? Куда обратно? Что повернётся? Какого дьявола? — Волков голоден, он полдня провел в карете и поэтому не в лучшем расположении духа. — Потрудитесь говорить яснее.

— Я как раз о том… — тут банкир достаёт из папки бумаги и показывает их генералу, — что мы можем с вами прийти к определённому… взаимовыгодному соглашению…

Тот узнаёт эти бумаги, это его расписки под займами, под сверками его выплат и оставшихся задолженностей. Но барон не торопится их хватать и радоваться. Нет, неспроста этот банкир примчался к нему, что-то этому ростовщику понадобилось. И поэтому Волков торопиться не собирается, а собирается всё сначала прояснить.

— Яснее, Остен, прошу вас говорить яснее! — требует генерал. И прежде чем тот начал, он добавляет: — И быстрее, я занят!

— Я в том смысле, — чуть тушуется банкир, продолжая потрясать бумагами, — что у меня к вам выгодное дело.

— Выгодное? И в чём же состоит моя выгода? — интересуется барон. — Объясните наконец.

— Вот, — продолжает Остен и снова суёт генералу бумаги. — Я готов списать вам ваши долги за услугу. Всего за одну услугу.

— Вот как? — тут уже генерал улыбается. — И сколько там осталось моих долгов?

— Тысяча семьсот семьдесят два талера, — сразу отвечает Остен. — Это если округлить.

— Ну что ж, господа, проходите, — барон жестом указывает визитерам на дверь в покои: прошу вас. — Поговорим.

⠀⠀

Глава 20

Волков сел, а господа остались стоять, и тогда Остен сделал шаг к столу и бережно положил перед ним бумаги и отступил. Генерал проглядел их: так и было, его долг перед банкиром составлял тысяча семьсот семьдесят две монеты.

— Прекрасно, — он небрежно кидает расписки на стол. — И что же вы от меня хотите, Остен?

— Ох, — вздыхает тот, — понимаете… Тут в городе все стали говорить о списках… Ну, вы знаете о каких.

— Может, и знаю, а может, и нет, — отвечает барон, но уже начинает догадываться в чём дело, — мне много всяческих списков подают, вы про какой именно речь ведёте?

— Ну, про тот самый… Список сенатора Гумхильда, — банкир мнётся. Он бледнеет, так как генерал смотрит на него, не отводя глаз. — Про тот, в котором указаны приспешники…

«Это хорошо, что список своё имя получил, теперь Гумхильд накрепко ко мне привязан будет!».

Тем не менее Волков тут не выдерживает и смеётся:

— Приспешники, значит? И чьи же в том списке приспешники?

— Раухов, господин барон, — выдавливает из себя Остен. — Или Ульбертов.

— И что же, и вы в том списке? — признаться, пробежал его генерал мельком, всех имён из списка не помнил.

— И я, господин барон, — кивает банкир, и весь вид его источает печаль. — Как-то попал туда. Сам не пойму за что. В долг им даю, то да… Но так чтобы вот… Не то чтобы я был в их партии. Уж не такой я и приспешник этих господ.

— Значит, то список приспешников? — Волков продолжает посмеиваться. — Господи, что за дурь?!

— Ну а как же? Разве то не список приспешников?

Тут уже барон становится серьёзен:

— Я понял, о чём вы говорите. Но то список не чьих-то друзей. То список вероятных преступников, что возможно, — тут он поднял палец кверху, — я повторяю: возможно содействовали злым умыслам разбойника Ульберта по прозвищу Вепрь. Мне доложили, что люди из того списка помогали выпустить из тюрьмы его молодчиков, а также хранили и выкупали уворованное им. А ещё, возможно, — тут он делает многозначительную паузу, — давали кров ему самому. Так что в том списке никакие не приспешники, а люди воровские, о чём в самом скором времени новый прокурор заведёт дознание. И я за тем дознанием буду следить лично, потому что Его Высочество просил меня того разбойника изловить. И я, как верный вассал своего сеньора, исполню его волю.

— То есть… — пробормотал Остен. — Будет расследование?

— А как же, — снова улыбается генерал. — Будет, обязательно будет. Будут люди прокурора ходить по домам, будут смотреть имущества, искать, нет ли уворованного, обязательно будут опрашивать слуг, может, и с пристрастием.

— О Господи! — бормочет банкир. А потом и крестится.

— А что вы креститесь? — интересуется барон. — Боитесь, что слуги ваши лишнего на дыбе сболтнут? Скажут, что вы краденое скупали или прятали?

— Да нет же… Что вы, господин барон? Что вы? — Остен даже машет рукой. — Нет, я же никогда… Никогда. Я вообще не по этому ремеслу…

— Не по этому? — теперь генерал высокомерен. И взгляд у него ледяной. — Вот прокурор новый и выяснит, по какому вы ремеслу… — тут он вздыхает. — Хорошо, и что же вы хотите?

— Я в том списке… Я туда попал по случайности или по навету. Я даже и не знаю почему. Я ведь не такой уж и друг Раухам.

— Не такой? — уточняет генерал опять с усмешкой. — А какой?

— Я даже знать не мог, допустить не мог, что они отважатся… на тот случай с мальчиком, с графом и графиней, — продолжает Остен; теперь он явно оправдывается, — мы все были этим делом обескуражены… Мы и знать не могли, что они на такое способны…

— Да? — тут генерал демонстрирует недоумение. А потом обдает собеседника холодом. — А мне кажется, вы все, все их дружки о том знали, а не знали вы, что курфюрст встанет — вдруг! — на мою сторону и дозволит мне теперь этих негодяев судить; не знали вы, что молодой принц со мной в самых добрых отношениях и что отцу будет говорить о бесчинствах местных Маленов; ещё вы не ведали, что будущий курфюрст Винцлау ко мне благоволит. Вот этого вы и вправду не знали. А теперь вы и прибежали ко мне, потому как вам это всё стало ведомо. Прозрели вы внезапно, — Волков чуть брезгливо подвигает бумаги к краю стола: забирай. И говорит: — Идите, Остен, готовьтесь, через неделю или две к вам будет прокурор. Не прячьте ничего и не запирайтесь; всё равно, скажу вам по секрету, слуги всё выболтают, они всегда всё выбалтывают, так что будьте искренни, и, возможно, вам за то будет снисхождение.

— О Господи! — простонал банкир. И даже руку к груди приложил. Но, к радости генерала, с места не двинулся и расписки со стола брать не торопился. И наконец стал просить слёзно: — Господин барон, я же не виноват, — он бубнит снова. — Я не из партии Маленов. Может, вы всё-таки мне посодействуете, чтобы… — тут он замолкает.

— Чтобы что? — интересуется Волков.

— Ну… чтобы прокурор… Я-то ведь тут не при чём! То есть… чтобы я из того списка был вычеркнут, — наконец выдавливает Остен. — Я же бесчинствам Вепря не содействовал… Я только давал деньги Рауху… или Ульберту. Но это же моё ремесло…

— И вы хотите, чтобы я убрал вас из списков… — тут генерал снова стучит пальцем по бумагам, — за это? — он ещё некоторое время молчит и, прежде чем банкир начинает говорить, продолжает: — Слушайте, Остен, вот честное слово, даже интересно, что у вас в ваших делах такого, что вы так волнуетесь. Может, и вправду господину прокурору с вашими слугами есть о чем побеседовать?

— Господин барон, — произносит визитёр. — Ничего такого… Ничего такого… Просто всё это… вот эти вот тяжбы, эти разговоры со всякими судейскими я не люблю.

— Да?

— Да, — тут же продолжает банкир. — Ежели вы меня исключите из того списка, поверх всего… — он снова указывает на бумаги, — поверх этого я ещё готов предложить… пятьсот талеров.

— Может, всё-таки тысячу? — интересуется Волков как бы между прочим, сам тем временем снова заглядывая в бумаги.

— Тысячу. Конечно, тысячу, — сразу соглашается тот, — завтра же будут вам привезены, — заверяет его банкир.

— Кёршнерам завезите, — не отрываясь от бумаг, отвечает ему барон. — Всё, ступайте.

— До свидания, господин барон, — банкир и его спутник начинают пятиться к двери. — Здравия вам, вашим деткам, супруге вашей.

«Может, и зря я его вычёркиваю. Может, он и вправду причастен к разбоям Вепря. Может, денег ему давал на лодки и на наём ватаги. Может, имущество помогал сбывать. Ладно, уже слово дано». Волков отбрасывает бумаги. Их теперь можно сжечь. А в результате почти три тысячи талеров. В общем, всё шло так, как он и не планировал даже. Он при помощи этого списка думал придавить хвосты всем этим маленовским холуям в городе. И хвосты будут придавлены, да и прочие мелочи в придачу ко всему. Вон как всё интересно оборачивается. Уже сегодня, генерал был абсолютно уверен в этом, весть о том, что новый прокурор вскоре начнёт дознание по делам Вепря, дознание с обысками и допросами, разлетится по Малену. И что Эшбахт будет его контролировать… и не просто от злобы своей, а по воле самого курфюрста! И кто же в том усомнится, если наследник титула все два дня празднеств Эшбахта от себя ни на шаг не отпускал.

И что-то подсказывало генералу, что банкир — не последний визитёр из списка.

«Список Гумхильда, — тут он усмехается. — А неплохо звучит! Только жалко, что сенатор людишек в него вписал мало!».

Крики на весь двор, суета, детский ор. Генерал как раз пересчитывал деньги, которые были надобны для доведения до ума замка, как он обещал архитектору. Он надеялся, что то будут последние деньги, что пойдут на строительство. Волков оторвался от дел, поднял голову и ждал, чтобы узнать, что происходит. И тут один из конюхов заносит на руках в дом орущего Хайнца. А у того всё лицо в крови. И, конечно же, на крик своего чада со второго этажа по лестнице орлицей кидается баронесса.

— Господи, что?! — кричит она. — Что с ним?! — бросается к конюху и вырывает ребёнка у того из рук. — Дай, дай сюда! — заглядывает Генриху Альберту в лицо. А то всё в крови. И воет: — О-о-о-о-о… Господи-и! — и орёт на конюха: — Что с ним?! Кто так с ним?!

А тот рот открыл, глаза выпучил и ничего от страха не говорит. Волкова же весь этот ор и ужас раздражают, он хочет знать, что с его сыном. Он встаёт, подходит к жене и забирает у неё ребёнка: позвольте, душа моя. Лицо у Хайнца всё залито кровью, она стекает по голове за уши на шею и капает отцу на одежду, на пол. Но теперь ребёнок в руках у человека опытного, видавшего десятки своих и чужих ран.

«Глаза? Глаза, слава Богу, целы!».

На лбу, меж бровей и на переносице — глубокое рассечение, рваное, оттуда и хлещет кровь. Кровь повсюду. На полу, на руках матери, на его одежде. За нею не видно лица ребёнка, не видно ран. Барон кричит на кухню:

— Мария! Воду, полотенце! — потом конюху: — Беги к Брандту, пусть сюда явится, кожу нужно зашить.

— Господи, Господи! — причитает баронесса, стоя рядом.

— Прекратите рыдать уже! — оборачивается Волков к жене, он спокоен и холоден.

А сын думает, что это отец ему говорит, и, стараясь не кричать, но через слёзы, вздрагивая и всхлипывая, произносит:

— А-а-а… Но мне же больно! А-а…

— Ничего, кость у вас цела, глаза целы, а боль… Это ещё не та боль, чтобы мужчина кричал, — и покачивает сына на руках. — Вы же, кажется, муж? Воин? Рыцарь? Держите свой крик при себе, ландскнехты и горцы в строю не позволяют кричать даже тем, кому пикой проткнули живот. Вот если бы вам проткнули живот… — тут прибежала Мария с тазом и полотенцами, она начинает вытирать лицо мальчика от крови. Но баронессе не нравится, как она это делает, мать вырывает тряпку из рук ключницы, теперь вытирает сама. А отец пытается успокоить Генриха Альберта. — А у вас это… это и не боль, а ерунда.

— Нет, папенька, мне больно! — не соглашается ребёнок, но по настоянию отца он уже не кричит, а лишь всхлипывает. Кажется, он успокаивается понемногу.

— Так что же с вами произошло? — Волков, конечно, волнуется — а кто бы не волновался за своего сына? — Ну, говорите!

— Папенька, меня мерин лягнул!

— Что же вы за рыцарь такой? — отец не бранит сына, а скорее успокаивает. — Разве вам не ведомо, что к лошадям нельзя подходить сзади, бить их сзади, кричать, хватать их за хвосты или ещё что подобное. Лошадь, ежели вас не видит, то пугается… Оттого и бьёт всякого, кто подбирается к ней с крупа.

— То мне ведомо, — тут Хайнц снова срывается в плач. — Так меня на мерина Карл толкнул!

Волков оглядывается. Старшего сына нет в покоях.

«Прячется мерзавец где-то! Будь он не виноват, так сейчас тут был бы!».

Но, слава Богу, Ипполит в то время был у себя, он прибежал со всем необходимым. Первым делом дал Генриху Альберту болеутоляющее, потом уложил его на стол и просил себе ламп.

— Батюшка, мне будет больно, да? — кровь уже текла не так обильно, и мальчишка косился на приготовления врача, особенно на его кривую и страшную иглу.

— Вам придётся терпеть и не дёргаться, — говорит чаду отец. — Иначе Ипполит может вас уколоть. Но я буду с вами.

— Батюшка… Батюшка… Держите меня за руку, — сын ищет своей ручонкой руку отца. — Где вы?

— Конечно же, Хайнц, — говорит генерал и берёт сына за руку. — Я тут, с вами. Я с вами.

— Батюшка, а может, ещё позовём нашего попа? — лепечет ребёнок, видя уже над собою приготовления молчаливого и сосредоточенного доктора Брандта.

— Полагаю, что ещё рано, — бесстрастно отвечает отец. — Не волнуйтесь, я сам буду за вас молиться.

— А матушка? — ребёнок верит головой в поисках матери, но отец возвращает его голову в надобное положение.

— Она тоже тут, не волнуйтесь.

— Я тут, Хайнц, тут, мальчик мой, — женщина всё ещё не сдерживает слёз. — Я тоже молюсь за вас. Молюсь.

Конюх тоже тут, и генерал тогда спрашивает:

— Что у вас там произошло?

— Господин! — тот прикладывает руку к груди. — Ни сном ни духом; чистил денник у вашего вороного… его вывел, к коньку привязал пока. А господа молодые по конюшне бегали, играли, вы же знаете, они всегда у нас там играют. Я-то убираюсь, и вдруг крик… Вот и всё, а вороной ваш, он же тихий… За ним никогда такого… На него и не подумал бы… Видно, напугался чего… Или ещё что…

Вороной и вправду тихий конь, смирный. Генерал оглядывается: барон в столовой так и не появился.

«Так и нет его!».

Ипполит всё делал быстро, руки у него, конечно, золотые.

Сын тоже держался, хоть ему было и нелегко, он всхлипывал, когда игла пронизывала кожу, и чуть подвывал, когда доктор протягивал через неё нить. Но, в общем, был молодцом. Даже баронесса, и та сдерживала слёзы, стояла, смотрела на всё.

А когда дело было кончено и ребёнку дали снотворного и унесли наверх, она вернулась к супругу и доктору, что сидели за столом и пили кофе. И говорит им:

— И что же, теперь у него шрам на всю жизнь? — она ещё переполнена эмоциями. — На лице… Вот так вот и останется?

— Я шил стежками мелкими, — говорит ей доктор. — Пусть то и дольше, тяжелее для чада, но зато рубцы будут мельче.

— Значит, шрам будет большой? — в голосе матери снова слышатся слёзы.

— Будет… немалый, — отвечает ей Ипполит.

— Ничего, то не уродство, — вдруг говорит Волков. — Ещё и хвастать будет. Рассказывать, что получил удар мечом на дуэли.

Она смотрит на него осуждающе: Господи, что этот человек несёт? Но в этот раз не спорит с супругом, а подходит к нему и берёт его чашку с кофе. Делает глоток, потом ещё один… и ещё… и все глотки большие. Когда ставит чашку, Волков удивляется: половины чашки как не было. И тут он вспоминает и спрашивает:

— А где же наш барон?

— Прячется где-то. Он всегда так делает, когда набедокурит, — отвечает супруга.

— Велите разыскать, — распоряжается генерал. Он снова заглядывает в чашку и понимает, что кофе придётся варить ещё. — И барона и конюха ко мне, я хочу знать, что там произошло.

— Олаф… — Волков делает ему знак: присядьте. Бернбахер тут же садится на углу стола, он чуть насторожён. Он уже слыхал о случившемся, конечно, и теперь гадает, для чего его звал господин. — Скажите мне, как учатся мои сыновья?

— Ох, — тот прежде вздыхает. — Что тут сказать, господин? Учатся они без радости. Нет, не то чтобы глупы… наоборот, умны, а господин Генрих Альберт так вообще хитёр, но только уж больно… — он замолкает.

— Говорите уже! — настаивает барон.

— Господа ленивы, — отвечает учитель. — Всё делать соизволяют через силу, из-под палки.

— Ну, вы же научили их читать?

— Научил, научил… — соглашается не без гордости Бернбахер. — Читать они умеют, а господин Генрих Альберт так слова слагает уже весьма споро, — это Волков и сам слышал. — Пишут уже кое-что, но я им чернил не даю, один раз дал, так только бумагу испачкали; пишут углём и иглой на воске. Уже и цифири их обучил. Цифры различают господа, Генрих Альберт на пальцах счёт учит, у него получается.

— А барон что?

— Барон? — тут учитель задумывается. — Барон, если что не по его нраву, если что не получается, так сразу злится.

— Злится, значит?

— Бранится сразу, иной раз и замахивается, — продолжает учитель. — Но я такого не допускаю, а вот слуги от него терпят всякое. Да, всякое.

Волков и сам пару раз замечал за сыном подобное. Матушка, как и всякая матерь любящая, отмахивается: ничего, ребёнок ещё. Отец тоже внимания не обращает, ему не до того, дел много. Но вот и до детей руки у отца дошли.

— Как Хайнц поправится, прошу вас, Олаф, мы с ним поедем в Ланн, к тётке и сестре, там его устроят в монастырь. Не хочу оставлять его там одного, — тут он добирается до сути разговора: — Вы ему будете там надобны. Там также и племянник мой, граф Мален, обучается. Будете при них. Так надо, так мне будет спокойнее.

— При них? — только и переспрашивает Бернбахер удивлённо. — Там, в Ланне? В монастыре?

— Я удвою вам жалование. Да и из монастыря, как я думаю, время от времени вам можно будет выходить.

Тут учитель вздыхает; видно, что он не может отказать.

— Ну что же… Надо так надо, — и тут учитель вспоминает: — А как же барон без меня?

— Барон теперь при мне будет, — отвечал генерал тем тоном, которым говорят о деле уже решённом.

⠀⠀

Глава 21

Нет, конечно, он не забывал про ту интересную идею, что привёз ему из Ланна племянник. Банк — хорошая придумка, хорошая, но Волков, если быть честным, не очень доверял Корнелиусу Цумерингу, вспоминая их первые встречи.

«Уж больно он умён. Интересно, а за что его из попов погнали? Точно не из-за воровства. Если бы из-за воровства его архиепископ отставил, то уж наверняка не взял бы к себе личным казначеем! Надо будет о том у Агнес спросить».

Но мысли о будущем банке тонули в делах повседневных: замок, дети, церковь, дороги, скупка зерна… Всё, всё это затмевало большую затею, отодвигало на второй план: банк будет, не будет — ещё неясно, а дела уже вот они, только успевай делать. Но это у него, а вот Бруно, видно, мыслью о банке только и жил теперь. В это утро молодой человек явился к дяде и буквально светился от новостей и желания ими поделиться. И Волков, видя нетерпение, словно в издёвку стал спрашивать у него про… жену!

— Ты купил подарок супруге?

— Что? Урсуле моей? Подарок? — Бруно было совсем не до того. И он обещал поспешно, чтобы только оставить эту тему: — Куплю, куплю.

— Когда? — интересуется дядя.

— Как время будет, так сразу и куплю, — молодой человек поудобнее уселся и был готов к рассказу. Но генерал не позволяет ему начать.

— Так ты поговорил с женой? Примирился?

— Дядя, — Бруно вздыхает, — я с нею и не ссорился, у неё в душе неспокойствие, блажь, дурость женская, мне про то всё объяснили; ей бы с попом поговорить, а уже потом со мной. Главное, что с тестем у меня всё хорошо.

— И кто тебе то объяснил? — не отстаёт от него дядя.

— Тесть, тесть всё про неё рассказал, у Урсулы и с первым мужем такое было. Он сказал, что с нею станет всё хорошо, как только она снова понесёт.

— Значит, всё будет хорошо? — уточняет генерал. В принципе, его больше волнует не жена племянника, а его отношения с тестем.

— Хорошо, хорошо, — уверяет его племянник. — О том я и хочу вам поведать.

«Странное дело, перед поездкой всё про жену бубнил, печалился, ехать не хотел, а как вернулся, так жена побоку. Что там с ним Ланн сотворил? Или это не Ланн, а… Агнес? — он вздохнул. Агнес. Одна из вечных его тревог. — Уж слишком умна, слишком в силы свои поверила. Творит что вздумает. Зачем водила Бруно в купальни? Ох… Поговорить с нею надобно!».

— Ну хорошо, говори, что там у тебя ещё, — наконец соглашается дядя.

И Бруно сразу преображается.

— Я говорил с тестем! — сообщает он. — И тот то же самое сказал; сказал, что здесь, в верховьях, сейчас всякий голодранец с сотней монет мнит себя банкиром и что это нехорошо. Говорит, что сюда давно думали зайти банкиры из Нижних земель, да боялись: дескать, как тут с ними, с еретиками, в папских землях поступать будут? Боялись, что деньги по судам потом взыскать не смогут с должников. А ещё тесть говорит, что Вепрь нам на руку был.

— Вепрь? — на всякий случай переспросил генерал. — Ульберт-разбойник?

— Он, дядюшка, он, — уверяет Бруно. — Они уже думали здесь обосноваться, у нас в Бреггене, уже спрашивали тестя, да тут Вепрь стал на реке озорничать, так они сразу и поостыли.

— Ну да, — соглашается Волков. — Деньги любят места спокойные, а где война и разбой, туда они не пойдут. Кому охота ссудить деньги на товар, который тут же пограбят? Поди потом верни денежки. Судись-рядись, при том что земля тут чужая, судьи чужие…

— Ну вот и тесть о том же, — соглашается племянник. — Он говорит: ежели вы за то возьметесь, чтобы тут, в верховьях, всё спокойно было, — и тут Бруно делает паузу и почти торжественно сообщает: — В общем, Райхерд сказал, что сам пожелает в наш банк войти, говорит, что готов двадцать тысяч вложить. А ещё товарищ его, Руммельд из Висликофенна, давний партнёр Райхерда, сказал, что тоже вложит денег, тысяч восемь или десять. А ещё денег вложит и брат тестя Хуго Райхерд, он, правда, не сказал сколько, но тоже делом нашим весьма интересуется.

Генерал молчит; да, теперь вся картина вырисовывается перед ним. Когда Бруно первый раз ему рассказывал про эту затею, то всё ему вроде и нравилось, но два вопроса не давали ему покоя, а именно: сколько Цумеринг из Ланна захочет взять с него серебра за долю в банке и кто будет руководить в нём. Сам же генерал, в бумагах банковских не разобрался бы. Теперь же, если братья Райхерды и другие люди из кантона войдут в дело, то влияние Цумеринга будет ограничено. А ещё, словно читая его мысли, племянник и говорит:

— Дядя, а ведь мы можем войти в дело только за имя; денег не вкладывая, получить приличную долю. Ваше имя — само по себе капитал.

— Я уже сказал тебе: имени моего в банке не будет, — произнёс барон.

— Нет, нет… — сразу заверил его Бруно. — «Эшбахт» отлично звучит, тесть тоже так считает, он говорит, что кому надо, тот и так всё поймёт. А ещё он мне сказал, что он устроит так, чтобы его торговые партнёры в Нижних землях принимали наши векселя без дисконтов. А его торговые партнёры там имеют вес, это и банки, и верфи, что строят большие корабли, и всякие купеческие гильдии. Райхерды нам будут выгодны, эта старинная фамилия лесом с Нижними землями уже сорок лет торгует. Ещё дед Николаса с ними торговлю начинал.

— А ты Райхерду сказал, кто затевает дело? — интересуется Волков.

— Сказал, сказал, тесть про Корнелиуса наслышан. И говорил о нём с уважением, — отвечает Бруно. — Да и Корнелиус о Райхердах слыхал. Я когда сказал ему, что Николас — мой тесть, он кивал головой: да, дескать, слышал о таких. Сказал, что влиятельное семейство.

С тем, что Райхерды — на реке имя известное, спорить было глупо. Но Волков никогда ещё за такие большие предприятия не брался, даже и не касался таких. Барон не знал, что делать, что просить, и теперь, размышляя о том, он готов был выслушать совет даже такого молодого человека, как его племянник.

— Имя моё, говоришь? И сколько, ты думаешь, оно стоит? Сколько нам просить за участие в деле?

Кажется, у Бруно ответ был готов заранее:

— Корнелиус, тесть, мы… вот и все учредители. Что же тут думать? Попросим третью часть.

Цумеринг и Райхерды. Это огромные рыбы, что плавали в денежных потоках, что всё знали об этой мутной воде. Цумеринг в Ланне, Райхерды здесь, на реке. Они друг друга стоили. Генерал сомневался, что эти господа согласятся отдать ему треть только за его имя.

«Бруно, конечно, неглуп, да больно он молод. Не понимает этих людей. Не знает, насколько они непросты, зубасты. Предложат процентов десять, не более! В будущем придётся играть на их противоречиях». А то, что они будут, генерал не сомневался.

Он понимал, что ему нужно с кем-то поговорить. Но с кем? Возможно, с Кёршнером. Он работает с многими банкирами. Он кое-что знает, деньги-то в его деле крутятся немалые. Может быть, бывший канцлер Фезенклевер мог дать ему совет. Тот управлял большой и небедной землёй, знал, как текут деньги и откуда. Его совет точно не был бы лишним. Но где сейчас тот Фезенклевер? Возможно, на пути в Винцлау.

«Как хорошо было бы, если бы он заехал ко мне».

Третья часть в банке, в который ты не вложил ни пфеннига… о таком можно только мечтать. В общем, ему нужно было время, чтобы получить хотя бы поверхностное представление о том, о чём ему придётся говорить с такими людьми, как Цумеринг и Райхерды.

— Ты написал что-нибудь Цумерингу о нашем разговоре? — наконец спрашивает барон у племянника.

— Написал. Написал, что вы проявили интерес, но у вас есть вопросы. И всё.

— Правильно, — кивает генерал. — Пока более и сказать ему нечего. Но, судя по всему, нам надо будет где-то со всеми этими господами собраться и поговорить.

— Именно так, — соглашается племянник. — Как придёт от него ответ, так и напишу.

— Вот что… — Волков несколько секунд думает, прежде чем продолжить: — Ты Цумерингу про то, что Райхерды хотят участвовать в деле, пока не пиши.

— Как пожелаете, — соглашается Бруно. Хотя и не понимает, зачем это нужно.

— А как придёт ответ от него, напиши, что надо встретиться. Но не в Ланне, конечно.

— А где?

— Если он и вправду заинтересован, приедет сюда к нам.

— В Эшбахт его пригласим?

Волков качает головой:

— Лучше в нейтральное место какое-нибудь. И в то же время чтобы тесть твой мог быстро доехать, — он задумывается. — В Лейденице. Да, как раз удобное место.

— Понял, — кивает племянник. Хотя по его виду кажется, что ничего он не понимает, но очень хочет во всём этом участвовать.

⠀⠀

Глава 22

Следующим днём, уже совсем после обеда, был к нему курьер от родственника. Кёршнер писал, что банкир Остен к нему заезжал, привёз мешок серебра. Тысячу монет. И при том был очень любезен. А ещё — и это, судя по письму, немало подивило Дитмара — приходил к нему Аарон Лоэб, арендатор, «говорил поначалу ни о чём, о пустом, поначалу всё больше о кожах, что он желает мне продать, как уже бывало, а потом и спросил, можно ли ему с вами, дорогой родственник, повидаться, могу ли я то для него устроить. Говорил, что у него для вас есть важная весть. А когда я о том сказал нашему другу Хуго Чёрному, так он посмеялся и сказал, что жид этот жадный зашевелился, потому как в списке Гумхильда он стоит номером первым. Он про то, видно, узнал, отчего у него произошла сильная изжога. Что у него к вам за дело, оно всем понятно. Но что он вам за то может предложить, ни мне, ни Фейлингу неизвестно. Думаем, что деньги. Если пожелаете, я ему напишу, что вы его в своей земле примете, пусть к вам едет; или чтобы пришёл, когда вы у меня будете. А могу и сказать, что вам, Рыцарю Божьему, с жидами знаться претит. О том, дорогой родственник, прошу вас мне писать».

Лоэб. Генерал слышал эту фамилию, но мало ли людишек вокруг Маленов крутилось. Разве всех вспомнишь? Кёршнер звал его арендатором. Странно, что не банкиром или менялой. Волков подумал-подумал и решил повидаться с Лоэбом этим. Раз он один из ближайших людей Маленов, да ещё и жид, рассуждал барон, то деньжата у него водиться должны. А пара-тройка тысяч серебряных монет, изъятых из лап жида и пущенных на доведение до ума его замка, — дело вполне себе богоугодное. А раз так, то чего же Рыцарю Божьему не пообщаться с жидом? Да и чего же откладывать? Раз можно добыть немного денег, так надо добывать.

Он видит девку из кухни и приказывает ей:

— Сбегай посмотри, где там Гюнтер. И бегом давай. Я тороплюсь, — барон спешит, нужно попасть в город до заката, пока ворота не заперты, а на дворе-то уже осень, темнеет-то всё раньше.

Вскоре слуга является к нему, неся ларь с лекарствами. Он ставит ларь на стол и готов уже открыть его, но барон машет рукой: нет нужды, — и говорит:

— Собирайся, едем в Мален.

— Сейчас? — только и спрашивает слуга.

— Немедля, вели карету запрягать, Кляйбера ко мне, а ещё… — Гюнтер останавливается, ждёт, пока Волков решится, и тот наконец решается: — Скажи баронессе, что барон едет со мной.

Это хорошо, что он нанял второго слугу. Молодой Петер, помимо всего остального, будет ещё присматривать за старшим сыном.

— Сказать баронессе, что молодой барон едет с вами? — кажется, Гюнтер не столько уточняет, сколько удивляется. На что генерал отвечает только взглядом выразительным: тебе что-то непонятно? Опытному слуге всё теперь понятно, и он идёт исполнять веленное.

Фон Готт уехал в столицу развеяться, посему, помимо Кляйбера, генерал взял с собой кавалериста Биккеля, сына того самого сержанта из старых, что сгинул в замке колдунов. Волков давно хотел его приблизить: парень, кажется, был толковый, и ещё он хотел показать всем, что дети погибших в его делах людей им не брошены и смогут себя проявить при нём, если на то будет у них порыв душевный. С ним генерал взял ещё трёх опытных людей. Он даже подумывал о Хенрике. Тот после увечья своего уже оправился, но, как узнал Волков, бывший его оруженосец вскорости женится и готовится к свадьбе, домишко обустраивает, посему трогать его не стал. Взял четырёх кавалеристов с Биккелем вместе. Дорого, конечно, кавалеристы народ недешёвый, но лучше, если при тебе будет несколько надёжных людей при оружии и доспехе, когда с тобой хочет встретиться кто-то из первых приближённых Раухов и Ульбертов.

Баронесса, конечно, засы́пала его вопросами, мол, куда он собирается с чадом её ненаглядным, может, он её возьмёт, но генерал жену не взял.

— У вас три сына, останьтесь с двумя, тем более что один из них младенец, а второй ещё нездоров; с вашим первым ничего дурного, я надеюсь, не случится.

Супруге на это и возразить было нечего.

Средний и вправду был ещё не совсем здоров. Хотя Хайнц передвигался по дому и двору уже весьма бодро, но его лоб и переносицу стягивали чёрные нити швов, и рана поверху мазалась зловонной коричневой мазью, которую выдал доктор Брандт в лечение и которая не смывалась ни водой, ни мылом, за что старший брат тут же стал звать его рябым вонючкой, что очень огорчало среднего. В общем, у баронессы дела дома были, а супруг посему поехал в город без неё.

Молодой барон сидел насупившись в карете. Батюшка за тот случай в конюшне устроил ему хорошую выволочку, и Карл Георг не сомневался, что, случись надобность, отец миндальничать с ним снова не будет, а потому мальчик был смирен. И только глядел в окно и соглашался, когда отец ему что-то говорил.

— Приедем к Кёршнерам, чтобы от вас ни единого крика не было, никаких склок, и слуг не трогать. Слышите меня?

— Да, батюшка, — бурчит молодой барон.

— Господину Кёршнеру чтобы кланялись, госпоже Кларе целовали персты.

— Да, батюшка.

— Сестрицу Урсулу не донимайте. Что вы к ней лезете вечно со своими играми? Она дева, она не должна избивать слуг. И бегать с вами по лестницам не должна. И котов мучать.

— Да, батюшка, но она так мила… Я люблю с ней играть.

— Она только вот не очень любит играть с вами.

— А вот и неправда ваша, она любит играть со мной, она говорила мне, что ждёт моих визитов. И что мне рада. Сама говорила, — не соглашается с бароном сын. В который раз уже перечит ему прямо в глаза.

— Всё, — ещё суровее становится от того отец. — Игры ваши закончились, как и глупое ваше детство. Пора взрослеть, вам уже без малого семь лет. Скоро вы будете опоясаны мечом и сажены на коня. И будете отныне при мне.

— И на войнах при вас? — сын смотрит на генерала.

— И на войнах при мне, — сурово отвечает отец.

Все, все знали, что барон Рабенбург просто так не говорит, слов не ветер не кидает. Уже после завтрака, который сын стойко выдержал за столом до самого конца, генерал просил Кёршнера написать Лоэбу-арендатору, что он в городе и готов его выслушать, после чего выехал в город вместе с сыном и прибыл в одну оружейную мастерскую, которую приметил давно. Хозяином мастерской был человек с созвучной делу фамилией Шмидт, он являлся не последним членом гильдии оружейников и, как и все мастера, в своём ремесле имел деньжата. Кузнец вышел к ним сам, едва ему передали, что карета Эшбахта заехала в его цех.

Он кланялся барону-старшему и даже помог барону-младшему выйти из кареты.

— Доброго дня, господа, доброго дня.

— И вам доброго дня, мастер, — отвечал ему Волков. Юный барон тоже здоровался, как и отец: — Доброго дня, мастер.

— Прошу вас, господа, — говорил Шмидт, предлагая господам пройти дальше по цеху. Он чувствовал, что один из самых важных сеньоров в округе прибыл к нему не зря.

— Я заходил к вам однажды и приметил тогда, что у вас есть всякие вещи для молодых людей, — продолжал генерал. Он и вправду давно приметил эту кузницу; в отличие от многих других, у Шмидта были собраны хорошие кузнецы разных железных дел. Иные кузни брались делать что-то одно, к примеру шлемы, кирасы и наплечники, потому как мастер набил руку на работе с листом и ничего иного, кроме как гнуть да клепать лист, не делает, хотя в этом и преуспевает. Но Шмидт делал неплохо многое — хоть кольчуги, хоть алебарды, даже за мечи не боялся браться.

— Господин молодой барон готовится воссесть на коня? Время пришло, значит? — интересуется кузнец и ободряюще кивает Карлу Георгу, который на него и не смотрит, а смотрит с любопытством на всё, что вокруг. Глаза широко раскрыты от интереса.

— Да, пришло, — соглашается отец. — Так что покажите нам достойные вещи.

— Есть у меня достойные, есть, всегда то делаем для молодых сеньоров, — соглашается кузнец и ведет их мимо горнов, в которых крепкие люди в кожаных фартуках и рукавицах раздувают мехами огни, мимо звенящих наковален. — Больше я делаю на заказ, но ежели надобно вам, то я покажу, что уже есть.

Они проходят мимо корзин с углём и полос железа, сложенных у стены, и, странное дело, замечая корзины и полосы, генерал чувствует какое-то подобие удовлетворения, думая: корзины с углём точно им Бруно поставляет, и полоса из моих речных кузниц. Эта простая сопричастность к нелёгкому оружейному делу почему-то тешит барона. А тем временем они заходят в светлое помещение, что выходит большими окнами на улицу. Там у кузнеца выставлены его произведения. Нет, не товары, а именно произведения. Отличные кирасы, пузатые и с гребнем усиления через центр, как раз по последней доспешной моде. Блестящие наполированные шлемы. Генерал не удержался и взял один такой, то был отличный салад с длинным назатыльником^[12]. Перчатки, рукавицы, клевцы, алебарды, топоры, — всё это было разложено вдоль стен на верстаках, покрытых чистым холстом. Ему хотелось поглядеть кое-что новое. Оружейное дело и дело доспешное — первые дела, в которых всякое новое рождается каждый год. Генерал кладёт шлем и берёт клевец.

Отличное орудие. Не лёгкое и не тяжёлое, как раз по руке, два шипа четырёхгранных, на торце и на рубиле, оба хорошо закалены. Никакому шлему кривой шип не сдержать, если такой вдруг как следует попадёт. Тут хватит силы одной мужской руки. Да, хороший клевец. Купил бы фон Готту, да тот любит подлиннее и чтобы на деревянном древке. Таким сподручнее издалека доставать. Волков замечает взгляд сына, ему тут всё тоже интересно. И это радует отца. А мастер уже стоит у вешалок, на которых развешаны доспехи разные.

— Вот, господин почётный маршал.

Волков кладёт клевец и, положив руку на плечо сыну, подводит его к бревну с перекладинами, а там…

На вешалке висит великолепная маленькая стёганка, пошитая в стиле гамбезон, то есть приталенная, хоть и без пояса. А удивительна она была потому, что левая её часть была алого цвета, а правая чёрного, красивые застёжки, подвороты на рукавах, и ко всему прочему она была понизу пошита серебром, узором искусным и замысловатым.

— Изволите ли примерить, господин барон? — интересуется Шмидт.

Карл Георг очарован вещицей, он даже трогает её рукой. Гладит и, взглянув на отца, улыбается:

— Да, изволю.

Тут появляется человек нестарый, в хорошей одежде, — видно, приказчик, — он сразу кидается к господам и, поклонившись, начинает помогать молодому барону снять его куртку и после надеть гамбезон, потом застегнуть застёжки.

Стёганка заметно велика Карлу Георгу, она, видно, на мальчика лет десяти, но… Юный барон стоит, поглаживая одежду, и потом восторженно смотрит на отца: батюшка, вы тоже видите, как она хороша? Волков улыбается: конечно, он видит. А Шмидт и говорит:

— Велика, конечно, но сынок ваш крупный для семи лет, — и тут он уточняет: — Ему же семь?

— Почти, — кивает генерал.

— Ну вот, ну вот, — продолжает мастер, — по росту ему покупать, так она и до весны ему мала станет. А эту он пару лет проносит.

Волков согласен.

— Барон, вам нравится стёганка?

Конечно, нравится, сын улыбается и смотрит на него:

— Да, батюшка.

А дальше им показывали небольшую кольчужку, маленький красивый шлем, пояс с мечом, настоящие сапоги кавалерийские, вернее господские, дорогие, из хорошей кожи, как раз под шоссы, почти такие же, как носил сам генерал. А ещё стёганые рукавички с верхом, покрытым кольчугой, как раз под детскую ручку. Карлу Георгу надели подшлемник, а сверху шлем, он тоже был чуть великоват молодому барину.

— Ну и как вам?

— Плохо видно, — отвечает сын, латной рукавицей поправляя шлем так, чтобы прорези были напротив глаз.

— Поправляйте и привыкайте, в кавалерийском шлеме при закрытом забрале ещё и дышать нечем, — смеётся отец.

Осмотр и примерка были долгими, поэтому кузнец сам принёс барону стул, на который он и уселся. После чего осмотр всего был продолжен.

Кроме маленького меча, он просил показать сыну ещё и кинжал в красивых ножнах. Вещь вовсе не шуточная. Это было настоящее оружие, острое и опасное, только под детскую руку.

«Ничего, пусть привыкает к оружию. Пусть знает, что оно опасно».

А ещё они поглядели небольшое копьецо для пехотного боя и маленькую копию настоящего турнирного щита. И всё это, и оружие, и доспех, было ничем не хуже настоящих доспехов и оружия для взрослых бойцов. Только маленькое и… более красивое.

— Посчитайте нам, — говорит наконец барон.

И тогда приказчик и говорит с осторожностью:

— Двести семнадцать талеров, господин почётный маршал, — при том он покосился на Шмидта: не сильно ли я замахнулся?

Генерал сие заметил, но в этот раз не стал ни удивляться, ни торговаться.

— Пусть всё отвезут к Кёршнеру в дом. Там я с вами и рассчитаюсь, — у него не было при себе столько серебра. А золото он отдавать не хотел.

— Как вам будет угодно, — кланялись и кузнец, и приказчик.

— Батюшка, а можно я поеду в этом? — просит его сын, он не хочет снимать стёганку, хотя за время всех примерок уже изрядно вспотел.

— Конечно, — отвечал отец.

⠀⠀

Глава 23 ⠀⠀

И это было ещё не всё. Когда они вернулись в дом Кёршнеров — а юный барон расхаживал по дворцу в купленном гамбезоне, подпоясанный и с кинжалом, и наслаждался тем, как все встречные, включая слуг, восхищаются им, — Дитмар, вернувшийся из своей конторы, и говорит генералу:

— Велю поискать для господина барона седло, во взрослом же ему будет неудобно. Мы делали несколько хороших сёдел под малого человека, узнаю, все ли продали.

Волков его благодарил: вот и хорошо, даже и просить не пришлось.

А потом он и спрашивает у родственника:

— Вы отправили этому Лоэбу-арендатору письмо?

— Отправил; думаю, примчится, хотя он за стеною где-то живёт. Больно он хотел вас видеть, — отвечает Дитмар. — А ещё меня Хуго наш просил известить его, если вы приедете. Я и ему отписал утром. Думаю, что придёт, уж больно просил о встрече с вами, у него к вам дело.

«Да, дело, дело… У меня к нему тоже. Нужно не упустить случая. И нескольких тысяч монет».

А как они сели за стол, остались вдвоём за аперитивом, так генерал и говорит родственнику:

— Знаете, Дитмар, один очень влиятельный человек, при дворе Ланна, да и в самом Ланне знаменитый своим состоянием, предлагает мне завести с ним в Эшбахте банк.

— Банк? — тут же оживает Кёршнер. Только что больше всего на свете его интересовала горячая закусочка из маленькой мисочки, но теперь он откладывает ложечку, смотрит на своего гостя и родственника, моргает и уважительно тянет: — Ба-анк? О-о… Очень здравая мысль, дорогой господин барон. И что же, какие условия?

И тогда генерал ему и рассказывает всё, описывает ситуацию: и про деньги, и про то, что Райхерды из кантона Брегген готовы вступить в дело; и пока им подавали первое блюдо, тут уже и госпожа Клара ко столу явилась, и барон тогда подытоживает свой рассказ:

— Не знаю, что и делать, я в этом ничего не смыслю, да и денег у меня ни крейцера нет лишнего… В общем, давайте кушать, друг мой, иначе нашей госпоже будет скучно, потом уже закончим этот разговор.

Это, конечно, немного огорчило Дитмара, он-то, кажется, лишь распалялся от интереса к этому делу. Но делать было нечего, и он приступил к котлете из рубленой баранины с травами.

После обеда им не довелось продолжить разговор, так как явились Фейлинги, и они завели разговор о делах городских. Особенно был разговорчив Альфред Фейлинг. Теперь, когда он был городским прокурором, вопросов у него к генералу было множество. И они оговаривали, сколько и каких должно быть у него помощников, а потом Волков ему и говорит:

— На то упирайте, что поиск Вепря — это не ваша пустая прихоть, а пожелание самого герцога. Так всем и говорите: по велению Его Высочества; а ещё, что все соседи наши на нас из-за него злы, и поимка разбойника — первейшее ваше дело.

Для Альфреда это было дело новое, но барону нравилось, что к нему второй из Фейлингов подходит с душой, с вниманием ко всякой мелочи. В общем, они наметили ему ближайшее дело, а именно подбор людей. Решили, сколько человек ему потребуется крепких, а сколько умных, юристов всяких или следователей из судейских.

— Имейте в виду, Альфред, нет ничего хуже в начавшемся деле, чем нерадивый офицер или ленивый сержант. Каждого своего человека послушайте; коли он не ваш родственник, которого вы знаете сызмальства, о каждом от других узнайте, что сможете. Мой заместитель, Карл Брюнхвальд, нанимая к нам офицера, говорит с ним, расспрашивает: при каких компаниях был, под чьим началом, что скажешь о тех делах, что скажешь о своих прежних командирах. Потом уже ищет солдат, что под началом того офицера были, и расспрашивает их про него, не соврал ли офицер ему, узнаёт, что солдаты о нём сами думают. Так людей и набирает.

И Фейлинги, и Кёршнер слушали его внимательно.

— Потом не поленитесь, поговорите с нашим новым другом Гумхильдом. Не стесняйтесь, привлекайте его к нам ближе, пусть он в вашем деле тоже участвует. Хоть не делом, так советом, и секрета из того не делайте, пусть все о том знают. Те же ваши помощники о том по городу болтать станут. И то хорошо. Нам нужны эти слухи. Те люди, что Маленам были верные друзья, должны знать, что мы их корить за прошлое не будем, ежели они к нам подадутся. А у Гумхильда сначала узнайте, с которого имени из списка вам дознание начинать, кто из партии Маленов нам первый враг. Пусть укажет перстом.

— Да, истинно так! — соглашался с Волковым первый из Фейлингов. — Слушай, Альфред, и запоминай.

— Кстати! А кто же в том списке первый? — на всякий случай интересуется барон.

— Так жид Лоэб, меняла и арендатор, — сразу, и в бумагу не заглянув, отвечает Хуго Чёрный. — Он их, Маленов, кошель.

— Кошель? Он так богат? — удивляется Волков.

Тут старший Фейлинг глядит на Кёршнера, а потом и произносит:

— Поговаривают, что он побогаче нашего друга Дитмара будет.

— У него ещё и двести десятин земли, это известно точно, — замечает второй Фейлинг.

— Даже так? — снова удивляется генерал.

— Земля у жида? Да разве же можно? — не понимает генерал.

— Арендованная, — отвечает Альфред. — На пятьдесят лет.

— Так и есть, — продолжает Хуго. — Но живёт он скромно, за стеной на большой ферме. Тут же у него лишь контора да каморка над нею. Кареты нет, ездит в бричке, как крестьянин, а в кучерах у него сынок ущербный. Немой, кажется, или полоумный. О том не знаю, врать не буду. Одевается почти как мужик.

— М-м… Эконом он, однако, — понимает генерал.

— Сквалыга редкостный, — замечает Альфред. — Он за городом и живет, чтобы налог городской на имущество не платить. На нужды города ни пфеннига давать не желает, тут ему всё чужое, и в гильдии не идёт, чтобы взносы не платить…

— Кто его, нечестивого, ещё взял бы, — замечает Хуго. — Говорят, он колокольного звона чурается. Корёжит его от него словно.

— Вы, господа, его, я вижу, не очень-то любите, — замечает барон с усмешкой.

— Не очень-то. Его тут никто не трогал, потому как граф покойный его в обиду не давал, — продолжает Хуго. — Хотя он кровопийца ещё тот.

— Кровопийца? — барон на этом заострил внимание.

— Ну, жрёт ли он людей — то мне неизвестно, — тут Хуго посмеялся, — но вот что про него говорят купцы, которые по графству торгуют. Он давал и Раухам, и Гейзенбергам, и всем, всем Маленам деньги в рост, а когда те не могли отдать, так брал у них поместья в аренду до полного возврата, а просил у хозяев, чтобы дали ему людей крепких, чтобы мужика в узде держать, и тогда он из того мужика начинал всё высасывать; за год, или два, или три обгладывал мужика до кости, от него мужик либо в петлю лез, либо бежал с семьёй куда глаза глядят, хоть в Мален в подёнщики, хоть к другим сеньорам, лишь бы от жида-арендатора подальше.

— Вот так он и собрал свои сокровища — на чужой крови, — тут Кёршнер качает головой.

— А может, не так он и богат, как о нём говорят? — размышляет тогда генерал.

— Вастер, — тут Фейлинг старший обращается к Волкову, — вы его знаете, господин барон, он вам денег одалживал, так он говорит, что когда Первая гильдия города Кольдица, — то был ближайший крупный город на западе от Малена, — искала заём, им деньги были срочно нужны, так именно Лоэб занимал им, — и тут он делает паузу, чтобы все прочувствовали то, что будет сказано далее. — А дал он им шесть тысяч двести гульденов чистой монетой. Без всяких веселей и обязательств. И выдал сразу. Вастер про знает наверняка. Его брат живёт в Кольдице, он те деньги сам и пересчитывал.

Шесть тысяч двести гульденов монетой! Это произвело на генерала впечатление.

«Да уж… Если это не враньё… На это золото можно замок воздвигнуть! Не такой, конечно, как у меня, но уж попроще какой, небольшой, точно можно».

— Вот и прекрасно, — наконец произносит генерал. И обращается к новоиспечённому прокурору. — С этого зловещего арендатора вы, мой друг, и начинайте.

Альфред кивает и вздыхает, как будто готовится к делу важному и непростому.

— Не робейте, друг мой, не робейте, — смеётся Волков, а ещё он думает о том, что старший из братьев куда как более решительный, но дело уже сделано, прокурором утверждён Альфред, — кто робеет, тот умирает. Хотя кто не робеет, тот тоже умирает. Мы выпотрошим этого жирного и ароматного хряка, — и так как прокурор всё ещё немного сомневался, как будто побаивался ввязываться в этакое дело, и генерал это в нём подмечал, потом и добавлял: — Конечно же, всё будет законно; во-первых, то будет всё именем Его Высочества, а во-вторых, имущество кровопийцы пойдёт в казну города. Думаю, вам сенаторы, и консул, и горожане ещё спасибо говорить будут.

— Так сначала всё городу… — тут Альфред сразу ожил.

— Конечно, — уверил его Волков. — Вы только опись имущества сделаете: дескать, всё воровское, на что есть показания слуг. А будут те показания или нет, так то дело десятое. Главное — ваше представление в суд.

— Значит, всё в суд? — тут Альфред уже повеселел.

— Ну а как же иначе, мы люди законопослушные, пусть то суд решает. А вот когда земля и прочее в городской казне будут… вот тогда мы уже теряться не станем. Но тут главное — не жадничать, а всех других горожан к тому допустить. Чтобы никто злобы на нас не таил, дескать, жадные, как тот самый Лоэб-арендатор. С целым городом, если он дружен, никакие Малены не сладят. Ещё раз вам напоминаю, господа, мы здесь не произвол учиняем, мы никого не грабим, а токмо исполняем волю нашего сеньора, то повторяйте неустанно.

И тут так настроение у братьев Фейлингов поднялось, да и у хозяина дома тоже, что захотели они выпить, а так как вино уже в графине закончилось, Кёршнер велел ещё вина нести.

Хорошо, что он нанял Петера в помощь Гюнтеру. Теперь, когда юный Карл Георг был при нём, Гюнтеру явно прибавилось работы. А Петер как раз приглядывал за молодым бароном.

— Умывайтесь как следует, — настаивает отец, глядя на своего первенца. — Имейте в виду, только чернь и лентяи могут себе дозволять быть грязными.

— Я умываюсь, батюшка, — отвечает отцу Карл Георг. — Разве вы то не видите?

Он стоит над тазом с мокрым лицом.

Но отец неумолим:

— Мылом! Извольте пользоваться мылом, мыть им и уши, и шею, и к тому же благодарить Господа за то, что у вас есть слуги, которые вам с утра греют воду.

Тут молодой барон начинал понимать, что лучше ему было при матушке, но спорить с отцом не решался. А только лишь с печалью в сердце выполнял пожелания батюшки.

А пока Гюнтер подавал барону платье и помогал одеться, а молодой слуга тем временем уносил из покоев тазы и вёдро с водой, Волков и интересуется у слуги:

— Как тебе Петер?

— Ещё не так расторопен, как надобно: иной раз мечтает о чём-то, вместо того чтобы дело делать, иной раз с девками дворовыми болтает, иной раз и забывает что-то, — отвечает господину Гюнтер. — Но думаю, то всё от юности, предыдущий наш тоже юн был, тоже нерасторопен. А потом ничего, приноровился. И этот обтешется. Парень он вроде неплохой.

— Ну хорошо, — говорит тогда барон. — Приглядывай за ним.

— Разумеется, — отвечает Гюнтер. И, кажется, всё дело закончил и ему уже пора уйти, но он не уходит. Как будто ждёт чего-то.

— Что ты? — Волков смотрит на него.

— Не знаю, может, то и не стоит вспоминать… — сомневается слуга.

— Раз ты про то завёл речь, значит, стоит, — произносит генерал. — Что? Говори!

— Ещё два дня назад тому было… — начал Гюнтер, — Петер спал ночью рядом со мной и вдруг закричал.

— Ну, то у детей не редкость, — говорит барон и кивает на своего сына, который как раз надел свой новый боевой наряд и смотрит на себя в зеркало. — Нянька говорила, что и Карл кричал по ночам.

— Да, господин, да, — тут же соглашается слуга. — Это так… — Волкову кажется, что он очень желает продолжать этот разговор. — Это так… И не только дети кричат во сне. Может, и правда я зря об этом начал.

Но генерал не пренебрегает ничем, тем более если это касается слуг. Он хочет знать, отчего так замялся близкий к нему человек:

— Говори уже, что тебя смущает.

— Ну, то было не первое дело, он у нас дома спал в людской и тоже кричал. Мне Мария говорила, что перепугал всех дворовых как-то.

Но барон чувствовал, что это не всё.

— И что же ты думаешь?

— Я ничего не думаю, господин, — отвечает слуга. — Просто я спросил у него, отчего он ночью кричит. А заорал-то он, как я и говорил, когда при мне спал — слава Богу. Я испугался, что вас разбудит, а вы потом ещё маяться будете до утра, так и не заснув. Вот я и поинтересовался у него утром, что его так пугает. Ну, он мне и сказал, что пугает его во сне одно и то же: приходит к нему какой-то мальчик. Но мальчик тот слепой. Он ищет его, шарит руками. И спрашивает, как его зовут.

— Слепой? — тут генерал начинает что-то припоминать. Он знает одного слепого мальчика с белыми глазами. Но у того, кажется, и рук нет. И тогда он уточняет: — Но с руками?

— Да, тот шарит руками… — продолжает слуга. — Но Петер знает, что не должен откликаться, что должен молчать, что нельзя этому мальчику называть своё имя, а тот всё ближе к нему и ближе, и руки его кажутся Петеру страшными, и Петер боится, что он его вот-вот найдёт этими руками, и тогда кричит от ужаса.

Может, то простые страхи? Волков уже думает пойти в столовую завтракать, но, кажется, Гюнтеру есть ещё что сказать, и тогда генерал настаивает:

— Ну говори же, что ещё?

— Так вот, господин, я у него и спросил: а что это за мальчик его ищет по ночам? А Петер и сказал: мальчик, видно, из господских, уж больно хорошо одет. А вот лицо у него не детское.

— Не детское? — снова что-то нехорошее стало ему вспоминаться, подниматься из глубин памяти. — А какое же у него лицо?

— Так вот, сказал он мне, что у того мальчика голос мальчишеский, а лицо немолодого мужчины, — наконец произносит Гюнтер с видимым облегчением.

«Ах вот даже как!».

Тут он и вспомнил про… Да, про него, про пажа графа Тельвиса.

Кажется, того звали Виктор. Виктор, Виктор. И тогда барон и спрашивает у слуги:

— А ты помнишь того мальчишку, что приехал к нам в таверну?.. Пажа, что был при графе.

— Его-то я сразу и припомнил, господин; то было мерзкое чадо, оно мне тогда уже не понравилось, как я его увидал впервые, а потом я убедился в своей правоте… Я же помню, как вы уже после всего говорили с господином фон Готтом о том, что это был совсем не мальчишка, а какой-то старик, прикидывающийся ребёнком. Как мне Петер стал говорить о том, так я сразу и припомнил, что тот старик был вовсе не мальчишкой.

— Да, был он вовсе не мальчишкой, — задумчиво повторяет генерал и продолжает: — А ну-ка, позови мне сюда Петера.

⠀⠀

Глава 24

Парень чувствовал, что позвали его не просто так. Было заметно, что он волнуется.

— Да, господин.

— Расскажи мне о своих снах, — генерал сразу переходит к делу.

— Ну, — Петер чуть растерян, он поглядывает на старшего товарища, как будто ищет поддержки, — это страшный сон, человек как из сказки ко мне приходит. Он… ну, страшный. Ищет меня, но не видит. И просит, чтобы я откликнулся. А я знаю, что отвечать ему нельзя… И молчу.

— Почему ему нельзя отвечать?

Петер мнётся, но потом всё-таки произносит:

— Ежели я отвечу, мне кажется, он меня отыщет, — и тут же как бы оправдывается: — Но это же просто сон; извините, господин, если я вам помешал в тот раз спать.

— Ты мне не мешал, — сухо говорит Волков. — А ну-ка, расскажи мне, как выглядит тот человек, что к тебе является.

— Он… мальчик. Лет двенадцати… или тринадцати… У меня брат такой же, младший. Он весь в белой одежде. Дорогой и чистой. Бархат у него всё. Шёлк.

— А сам он каков? Ты говорил Гюнтеру, что у него лицо… что-то с лицом.

— Ах да… У него тело мальчика, а лицо мужчины… Кожа белая, руки белые, лицо белое, такое же, как кружева на шее, а ногти у него чёрные… И щетина на лице чёрная…

— И давно у тебя такие сны?

— Нет, господин, совсем недавно, — отвечает Петер. — Как я к вам на службу поступил, так и начались… Уже три раза он приходил ко мне, три раза искал меня.

— То есть как только я тебя на службу взял? — зачем-то переспросил Волков, но это скорее от задумчивости, в которой он сейчас пребывал.

— Да, господин.

Он не успел ничего сказать мальчишке, как в дверь его покоев постучали. Вкрадчиво. Лакеи стучат и то храбрее.

— Кто там? — спрашивает генерал. И к своему удивлению видит за открывающейся дверью хозяина дома. — Друг мой, что случилось?

— К вам визитёр, господин барон, — произносит Кёршнер, чем ещё больше удивляет своего родственника. О визите кого-то ему мог сообщить и лакей, зачем тучному хозяину особняка бегать по лестницам? Тут и вправду подивишься.

— Дитмар, друг мой, и кто же это?

— Тот, о ком мы вчера говорили с Фейлингами.

— Неужто арендатор явился? — усмехается генерал. — Уж какая птаха ранняя, трудолюбивая, не стесняется людей до завтрака беспокоить. Но отчего же вы сами пришли, отчего не человек ваш явился?

— Я думал перекинуться словцом с вами, пока вы не прикажете его принять, — объяснил всё хозяин дома.

— Ну что же, приму, узнаю, зачем пожаловал, но только после кофе. Надеюсь, завтрак уже поспел?

— Поспел, поспел, — уверяет барона купец, но при том немного волнуется — А как же…

— Лоэб-арендатор? — говорит Волков и жестом пропускает хозяина дома вперед. — А он подождёт нас, пока мы позавтракаем, — он усмехается. — Чай, не принц.

— Да уж, не принц, — соглашается с ним Дитмар, и уже вскоре они оказываются за столом.

Причём генерал выказывает самое доброе расположение духа, он шутит над своим сыном насчёт его пристрастия к военной одежде. Разговаривает с ним. И госпожа, и господин Кёршнер смеются его шуткам. И завтрак проходит весело, причём он получается длиннее, чем обычно, так как генерал не торопится. Не торопится умышленно.

«Пусть ждёт Лоэб-арендатор. Пусть ждёт!».

И уже сын ушёл, уже ему налили вторую чашку кофе, а сам хозяин дома стал собираться в контору, лишь тогда генерал велел позвать к себе своих людей, а уже после надумал пустить и посетителя.

Аарон Лоэб и вправду был прост в одежде; нет, он, конечно, не выглядел крестьянином, как утверждал Хуго Фейлинг, но и богачом этот невысокий человек лет пятидесяти не смотрелся. Простая, поношенная одежда горожанина, который не бедствует, ему была по сердцу. Его внимательные карие глаза оглядывали всё вокруг. Ему, кажется, не по душе Кляйбер и Биккель, которые стоят в паре шагов за его спиной, причём у Биккеля в руке плеть.

— Пусть ваш Бог к вам будет милостив, господин, — он кланяется генералу.

— Что тебе нужно, жид? — Волков всё ещё за столом, но кресло его чуть развёрнуто к дверям, его правый локоть на столе, он держит чашку с недопитым кофе со сливками, покачивая этот кофе в чашке.

Тут арендатор оборачивается назад, бросает взгляд на Кляйбера, а потом спрашивает генерала:

— Неужто такому великому воину, как вы, господин, надобны добрые люди, чтобы говорить с бедным торговцем?

«Сразу начал обустраивать местечко для тихой беседы. Хочет говорить без свидетелей… — Волков это понял тут же. — Не будет тебе тихих бесед, я тебе не Раух какой-нибудь!».

— Я Рыцарь Божий, а ты нечестивый ростовщик и кровожадный откупщик, мне не к лицу говорить с тобой тайно. Люди мои останутся, хочешь — говори при них, хочешь — убирайся, — безапелляционно произносит генерал.

— Кровожадный… — повторяет за генералом Лоэб. Судя по всему, это слово ему не нравится. Убираться он не собирался, не за тем пришёл. — Я вовсе не кровожадный, я человек честный…

— Говори, зачем пришёл, — прерывает его барон. — Я целый день с тобой беседовать не собираюсь. К делу уже.

Тогда Лоэб вздыхает; он ещё раз оглядывается назад и наконец произносит:

— К делу так к делу… Мне стало известно, что есть некая бумага, в которой записаны люди, что имели дела с домом Раухов, и домом Гейзенбергов, и домом Ульбертов, да… Так вот, ту бумагу писал один человек… Один злокозненный человек.

— Злокозненный? — переспросил генерал.

— Именно злокозненный. У меня с тем человеком вышла распря, — продолжал арендатор, — и через суд я её выиграл; этот человек с тех пор затаил на меня злобу и теперь…

— Человек, человек, человек… — перебивает его Волков, — почему ты не назовёшь его? У того человека есть имя?

— Имя? — немного теряется Лоэб.

— Да, есть у того человека имя?

— Ну, имя ему Гумхильд, господин, — арендатор отвечает нехотя; возможно, он не хотел при посторонних людях называть чьи-то имена, а возможно, ему не нравится, что разговор идёт не по его желанию. Не по его правилам.

— Ну и что же этот Гумхильд? — тогда продолжает генерал. — Он неправедно внёс тебя в какую-то бумагу?

— Да, господин, он внёс меня туда со злости.

— И ты не знаешься с господами Раухами и Гейзенбергами?

— Ну, я давал им денег, и всё! Я с ними за столами не пировал, как иные, я им в друзья не набивался. Прихоти их не исполнял… Я просто давал им денег, и всё!

— И всё? А поместья их?

— Поместья? — тут Лоэб делает вид, что не понимает.

От этого генерал начинает раздражаться:

— Хватит! Хватит притворяться! Я знаю, что ты арендуешь у них их земли!

— Ах, вы об этом, — тут же Лоэб всё понял, — но так это же обычное дело: если какой-то сеньор не может вернуть заимствованное, а срок возврата подошёл, всякий заимодавец может просить у него его поместья в управление, чтобы вернуть одолженное, — тут арендатор разводит руками: что же тут такого? Так всегда все делают. — Тем более что управлять я могу лучше, я не буду воровать, как управляющие, что обворовывают хозяев годами. Неужели меня вписали в тот список лишь потому, что я управлял поместьями Маленов?

— Значит, ты считаешь, жид, что тебя вписали в список лишь потому, что ты управлял поместьями Маленов, давал им денег в рост и что список составлял человек злокозненный? — и тут генерал засмеялся, и от смеха этого арендатору становится дурно.

— Что же в моих словах так развеселило вас, господин?

— Твоя глупость, жид, твоя глупость, — Волков продолжает улыбаться. — Ты думаешь, что ты умнее всех прочих, а это извечное убеждение всех воров и пройдох.

— Но я…

Тут генерал поднимает руку: молчи, и после продолжает:

— Нет, нет, — он всё ещё улыбается и качает головой при том. — Тебя вписали в тот список не потому, что ты управляешь чьими-то поместьями, а потому, как мне сообщили, что ты кошель Раухов и Гейзенбергов, — и тут генерал указывает на арендатора пальцем, — что это ты оплачивал наем бригантов, которые нападали на графа и графиню Маленов.

— Я?! — восклицает Лоэб. И бьёт себя шапкой в грудь: — Я?! И кто же этот поклёп на меня возвёл? Вернее, мне и спрашивать о том не нужно! Я же говорю вам, господин, что то всё происки людей злокозненных…

А Волков его не собирается слушать, он продолжает; и слова, словно гвозди, вбивает в обескураженного арендатора:

— А ещё ты в том списке потому, что, как мне донесли, ты давал деньги Ульберту Вепрю на покупку лодок и сбор воровской ватаги, что уворованное им скупал, что давал приют речным ворам, когда я и город учиняли розыск их.

— Всемилостивейший создатель! — восклицает Лоэб. — Это же чистейшей воды навет!

Конечно, никто ничего подобного генералу не сообщал, он про этого арендатора Маленов до последнего времени и не подозревал, слыша его имя лишь пару раз в разговорах с горожанами.

— Я вам всё готов сказать…

Но генерал снова его перебивает жестом:

— Я тебе сам скажу, Лоэб, то, что тебе по душе не придётся, — он снова усмехается. — Нет, не придётся. Его Высочество герцог Ребенрее, мой сеньор, велел мне найти речных воров со всей возможной поспешностью, найти и покарать их, он не хочет распрей с соседями, ему сейчас они совсем не ко времени, а ещё он просил меня найти всех причастных к нападению на графа и графиню. И скажу тебе по секрету, жид, что вряд ли Его Высочество захочет увидеть на кольях головы своих родственников, а вот твоя… неплохо будет смотреться на каком-нибудь колу.

Генерал прекрасно видел, что каждое сказанное им слово долетает до арендатора, доходит до него, поскольку лицо Аарона темнело от ощущения того, как сгущаются над ним тучи. И Волков был доволен тем, как складывается беседа. Арендатор даже ссутулился немного и стал ростом ещё меньше, чем был. И барон замолчал, давая Лоэбу прийти в себя после своих ужасных слов, собраться с мыслями. Генерал улыбался в ожидании: ну? и что ты теперь скажешь?

И арендатор заговорил:

— Но это же всё навет! Господин…

И генерал как ждал; едва Аарон Лоэб начал говорить, он снова поднимает руку, чтобы остановить его:

— Не трать моё время, арендатор, а свои оправдания побереги для нового прокурора. Ему всё объяснишь.

— Для прокурора? — растерянно повторяет Лоэб.

— Да, да, — кивает ему Волков. — Для прокурора. Для прокурора, — и с удовольствием говорит: — Полагаю, что он скоро к тебе приедет.

— Ко мне? — тут арендатор удивляется.

— К тебе, к тебе, осмотрит твоё имущество на предмет уворованного Ульбертом Вепрем. Может, что и найдёт. Сделает опись всего, что тебе принадлежит; если будет установлена твоя связь с речным вором, всё это будет конфисковано в пользу казны нашего любимого сеньора… Да, а как ты думал? Всё как положено, всё будет исполнено по законам земли Ребенрее.

И тут Аарон Лоэб застыл подобно изваянию. Видно, представлял себе в красках картину, нарисованную ему сановным вельможей.

Представлял и ужасался, так как именно это чувство отражалось на его небритом лице. А Волков, уже не стесняясь, потешается над ним и смеясь продолжает:

— Так что ты застыл, арендатор? Чего же тебе бояться, если ты ни к одному из мерзких деяний Маленов не причастен? Ну, как ты только что меня убеждал! Или ты думаешь что, и куда из сокровищ своих закопать, пока к тебе не нагрянули люди прокурора? А? Думаешь, наверно: а не передать ли самое ценное родственникам? Да, видно, страшновато тебе им это отдавать — вернут ли ещё? Да, арендатор?

Лоэб барону не отвечает, он всё никак в себя не придёт от неприятных картин, а Волков ещё и ещё ему набавляет:

— Прячь-не прячь, всё одно пристрастные люди прокурорские многое из твоего найдут. Мельницы, склады, наделы и конюшни в землю не закопаешь. Опишут до времени… до суда. А уж как там с твоим добром быть, судья потом разберётся. Да и про то, что ты закопаешь, прокурорские могут дознаться. Ведь у тебя же, жид, есть холопы. Это ты, может статься, от жадности своей сумеешь и у палача промолчать, а вот холопы… Они ведь при виде дыбы да кнута возьмут да и заговорят. А чего им за тебя и сокровища твои на дыбе болтаться? Или у тебя такие верные холопы, что с них кожу кнутом долой, а они лишь зубы стиснут? Ну, так то прокурор проверит, — Волков глядит на Аарона Лоэба нехорошим взглядом. — Что скажешь, жид-арендатор, есть у тебя такие слуги, что на дыбу за твоё золото пойдут? Чего молчишь? Чего бельма-то таращишь?

И так как тот всё ещё молчит, генерал машет на него рукой:

— Ступай, жид, ступай. Бог тебе судья.

Но так как тот не шелохнулся и в этот раз, Кляйбер кладёт руку ему на плечо.

— Глухой, что ли? Ступай, тебе велено!

И вот лишь тогда арендатор приходит в себя; он освобождается от руки оруженосца и делает шаг к барону.

— Подождите, господин, подождите!

— Что? — Волков делает знак Кляйберу: не трожь пока.

— Вот же, я для того и пришёл, чтобы о том с вами поговорить, — тут он достаёт из своей шапки лист дорогой бумаги, сложенный вдвое. — Вот же, — он делает ещё пару шагов к барону и протягивает ему бумагу. — Я так и думал, что мне с вами надо поговорить…

Генерал ставит чашку с недопитым кофе на стол, берёт лист: это выписанный самим визитёром вексель без имени, на предъявителя, а Лоэб поясняет:

— Его примет любой в городе.

«Тысяча талеров???».

Волков откровенно недоумевает и поднимает глаза на визитёра.

— Да ты ещё больший дурак, чем я подумал сначала, — генерал небрежно бросает вексель на скатерть. И смеётся. — Тысяча серебряных монет?

— Пусть господин назовёт надобное число, — сразу откликается Лоэб.

— Тысяча, — отвечает барон холодно. — Да только не талеров.

— Тысяча? — кажется, визитёр не всё понимает. — Гульденов?

— Ну, если ты принесёшь цехины, флорины или кроны, даже эскудо, я от них не откажусь, — отвечает ему барон. Все перечисленные монеты чуть тяжелее гульдена, — или принеси мне пятьсот дублонов. Я и их приму.

— Но это… — Лоэб качает головой. — Это же очень большие деньги.

— Не для тебя, арендатор, не для тебя, — отвечает ему Волков. — Я знаю, что когда было надобно, так ты нашёл целых шесть тысяч золотых. Знаешь, жид, я тебе ещё вот что кажу: я не очень-то хочу брать у тебя золото, — Волков качает головой, — не хочу: ты его добыл, выпивая кровь и слёзы из людей, мужиков до костей обгладывая, несчастных и беззащитных. Даже думать боюсь, скольких ты людей трудолюбивых и честных довёл до петли своими вымогательствами и угрозами, чтобы ту тысячу из них высосать. И коли ты мне тысячу эту принесёшь, я её в тот же день верну менялам и банкирам, чтобы при мне и дня этого поганого золота не было, кредиторам своим отдам, которые самую малость, но всё-таки лучше тебя, проклятый арендатор. Так что ты не сильно ерепенься, я ещё могу и не взять с тебя те деньги. Я думаю, что многие люди в Малене и окрестностях праздновать будут, когда узнают, что нет у тебя больше защиты хищных Маленов, а ты сам схвачен и прокурор отправил тебя в подвалы холодные.

И тогда Лоэб открыл рот; он смотрел исподлобья на генерала и был жалок, а Волков ничего больше ему не говорит, ждёт. Он уже всё сказал, закинул сеть и теперь ждёт, когда рыба наконец запутается в ней. Впрочем, он даже не знает, что ему будет выгоднее: чтобы арендатор принёс ему тысячу золотых или отказался. Но, видно всё пересчитав в уме, мудрый Аарон Лоэб и говорит тогда генералу:

— Я принесу вам ваше золото, господин, — говорит, и теперь косится на тот вексель, что лежит как раз подле длани генерала. А тот, поймав его взгляд, берёт чашку с недопитым кофе и ставит её на бумагу: всё, забудь про эту тысячу.

«Ваше золото… Ну что же, неси… Только этого мне мало будет!».

И тогда Лоэб кланяется ему и идёт уже было к двери понурившись; видно, нелегко ему прощаться с такой огромной кучей денег.

— Арендатор!

Тот оборачивается.

— Да, господин.

— Где Ульберт Вепрь? — он больше не стал добавлять угроз, считал, что уже и высказанных ранее достаточно, да и не надеялся генерал на то, что из этого что получится, просто пристально глядел на арендатора. И тот тогда ответил:

— Уж не знаю, господин, где сам господин Ульберт пребывает, но один из его ближних людей, фон Фрустен, как раз когда принц покидал город, был в замке Гейзен. Я его там видел.

— Если ты соврал, арендатор, ты о том пожалеешь, — спокойно и холодно произнёс барон, заканчивая разговор.

На что Аарон Лоэб ему ещё раз поклонился.

А генерал поднял чашку с кофе и ещё раз проглядел записанное в векселе, а меж тем Кляйбер подходит к нему и говорит, покачивая головой и посмеиваясь:

— Ох и мастер же вы говорить, сеньор, не хуже нашего отца Семиона, когда тот геенной огненной мужиков по воскресениям пугает. Как про дыбу завели разговор, так у меня у самого хребет вспотел, заволновался я, значит, а как стали про золото говорить, как он его с людишек обгладывает, так захотелось псу этому нож под рёбра затолкать.

— Уж не знал, что ты к речам так неравнодушен, — замечает генерал; и тут же спрашивает: — Так что ты главное из разговора услыхал?

— Что? — не понимает оруженосец — Ну… может… то, что он деньги принесёт?

— Болван, — резюмирует барон и смотрит на Биккеля. — А ты что из разговора запомнил?

Невысокий, коренастый и ещё молодой кавалерист выглядит скорее сильным, чем умным, но он удивляет генерала:

— Что подручный Вепря дней десять назад был в замке Гейзен.

Волков кивает:

— Именно. Посему пошли кого-нибудь в Эшбахт, пусть найдут Мильке, а тот пусть отыщет среди наших несколько ловких людей, которых возьмёт с собой, человек пять, или лучше шесть, при оружии, да едет с ними сюда. Телегу и верховых коней пусть у Ёгана возьмёт. Я ему тут всё объясню.

— Понял, господин, — отвечает Биккель.

— Да поторопись, скажи Мильке, чтобы сегодня уже тут был.

Биккель кивает и уходит, а Волков снова глядит на вексель, а потом толкает его ногтем к краю стола и говорит чуть растерянному Кляйберу: бери бумагу и ещё одного человека и езжай на рынок, обменяй его на серебро.

Ему не хотелось держать при себе бумагу с именем арендатора.

Потом генерал бездельничал некоторое время. Вернее, обдумывал свои следующие шаги, делая вид, что читает книгу. А затем послал людей, чтобы те оповестили Гумхильда и Хуго Фейлинга, что он желает с ними отобедать, к примеру в том же «Пьяном писаре», и те ответили согласием. И к обеду там все и собрались.

— Ну что же, господа, — начал Волков, едва они собрались в том заведении. — Был у меня нынче Лоэб.

— Кошель Раухов, и к вам?! — удивляется Хуго.

— И что же хотела от вас, господин барон, та чумная крыса? — не без улыбочки интересуется Гумхильд.

Тут генерал посмеялся:

— Предлагал мне тысячу монет, лишь бы я его из списка убрал, — тут он обращается к Гумхильду: — Хороший вы список написали, сенатор, что уж говорить.

— Тысячу?! Вот жадный негодяй, — качает головой Гумхильд. — Видит Бог, в нашем городе нет мерзавца более алчного.

— Видно, что вы его так же не любите, как и он вас, — смеётся Волков, — но вы нашли способ ему досадить, уверяю вас. Ему очень не нравится быть в вашем прекрасном списке.

— Список прекрасный, — тут же в тон ему замечает Хуго Чёрный, — к брату моему делегации уже который день идут.

— Просить про исключение из списков? — интересуется барон.

— Не только; идут те, кого при прошлом прокуроре и судьях обидели, а их немало, они теперь встрепенулись, ожили, жалуются на прежний суд, по новой судиться хотят.

— Передайте прокурору мою просьбу: пусть людьми, ищущими защиты и справедливости, не пренебрегает, — говорит генерал. — То наши верные союзники.

— Согласен, — кивает Фейлинг. — Обязательно передам.

Тут им принесли печённого целиком поросёнка, и пока прислуга его резала на куски да разливала пиво и вино, они прервали разговор, но как столовые лакеи отошли от них, барон и продолжил:

— Вы, господин сенатор, будьте ближе к прокурору, нанесите ему визит, пусть горожане видят, что вы с прокурором заодно, что близки.

— Сегодня я встречаюсь с Клюнгом по делу закупки снаряжения для стражи, так вот вместе с консулом и наведаемся к Альфреду, — отвечает сенатор.

— То прекрасная мысль. Прекрасная, — соглашается генерал. — А как будете у него, так сообщите прокурору, что человек один, Аарон Лоэб, сообщил мне, что один из подручных разбойника Ульберта Вепря, некий фон Фрустен, пребывает в замке Гейзен. Возможно, что и сам Вепрь там же.

Но тут и Гумхильд, и Фейлинг смотрят на барона с некоторым непониманием, а Хуго это непонимание и озвучивает:

— Может, о том не нужно говорить? — и он поясняет: — Уж больно там много разных ушей, болтать по городу непременно начнут. Так слухи и до Вепря дойдут, а если он и вправду в Гейзене укрывается, так он и сбежит тогда.

Но Волков тут с ним не соглашается:

— Бог с ним, с Вепрем, пусть бежит, — он не стал говорить господам, что главное в его задумке — не найти Вепря, а перессорить всех Маленов меж собой, а также с самыми близкими соратниками, и обратить их злобу на бывших своих подручных, а ныне предателей; именно для того он и просил сенатора Гумхильда написать этот теперь уже знаменитый список, а теперь хотел вызвать гнев Гейзенбергов на голову Аарона Лоэба. И посему он настаивал: — Вы всё-таки расскажите о том прокурору, сенатор, расскажите. Прокурор должен о том знать, — тут генерал попробовал кусочек поросёнка и, прожевав его, говорит: — Жирноват, вы не находите, господа?

Гумхильд и Фейлинг его не понимали, они ничего ему не сказали и стали пробовать поросёнка.

В общем, всё пока шло прямо по его задумкам, и теперь, размышляя над ситуацией, он стал понимать: всё, что было недавно, всё шло ему на руку. И нападение на графа с графиней, и бесчинства Вепря на реке. Всё это на руку ему. Всё к его выгоде. Даже герцог, и тот не стал слишком защищать своих родственников после неудавшегося злодейства с маленьким графом. А уж как барону пришлось речное воровство Ульберта! Не будь такого, его нужно было бы самому выдумать. Все речные соседи, большинство городского купечества, Его Высочество, утомлённый жалобами, — все были теперь на его стороне. И все требовали прекратить бесчинства. И Волков собирался использовать поиски Ульберта как флаг, что позволяет ему очень многое. А визиты графа Сигизмунда и наследника титула Ребенрее в город, а по сути к нему, лишь укрепляли горожан в мыслях, что герцог полностью на его стороне. Это позволяло генералу усилить свои позиции в городе, и он их усилил. Теперь ему нужно было действовать и развивать успех, пока есть силы, пока инициатива в его руках.

Вид Кляйбера был безрадостен.

— Что с вами такое?

— Да уж и не знаю, что сказать, — отвечал ему оруженосец.

— Да уж изобретите какие-нибудь слова, чтобы выразить, что там у вас в вашей голове, — Волков смотрит на своего человека пристально и начинает волноваться. — Уж не потеряли ли вы бумагу?

— Да нет же, сеньор, нет… — заверил его Кляйбер, — бумагу я не потерял, только никто из подлецов банкиров и менял не дал нам за неё честной цены. Чёртовы менялы, только и думают, где урвать на ровном месте.

— И на сколько же у нас урвали? — барон чуть успокоился, хотя эта новость и не была приятной.

— Семнадцать монет, сеньор, — произнёс оруженосец со вздохом. — Меняла Хенсель согласился, да и то узнав, что это для вас. Остальные и того меньше давали, один сказал, что у этого Лоэба за его же вексель вырвать серебро не проще, чем кость у оголодавшего пса, — при том Кляйбер показал ему мешок с серебром. — Вот, всё что дали.

— Значит, дисконт на его обещания — семнадцать монет с тысячи… — генерал указал ему на стол: давай мешок сюда, а сам уселся в кресло, и Гюнтер помог ему снять туфлю с больной ноги. Подал ему туфли мягкие, домашние.

— Так, сеньор, — бывший кавалерист поставил перед бароном тяжёлый мешок. А также положил перед ним бумагу: то был чек, в котором Хенсель заверял, что выдал девятьсот восемьдесят три талера Ребенрее за вексель от Аарона Лоэба. Волков пробежал её глазами. Он был недоволен.

«Ежели принесёт свои бумажки — погоню его взашей!».

И чтобы успокоиться, а главное, чтобы не начать дремать после обеда, генерал и говорит оруженосцу:

— Высыпайте, Кляйбер, монеты, будем считать, а заодно и смотреть, что там нам подсунул этот рыночный меняла.

И, конечно, он оказался прав. В тех монетах, что принёс оруженосец, конечно, были потёртые и усечённые, потерявшие значимую часть веса. Ну, хоть фальшивых не было, и то хорошо. Но упрекать Кляйбера он не стал. Он же кавалерист, его любой торгаш пусть в мелочи, да обманет.

⠀⠀

Глава 25

Распоряжение генерала было исполнено в точности; ещё до ужина капитан Мильке был в доме Кёршнеров. И был он не один. С ним приехал… Хенрик!

— А вы разве не готовитесь к свадьбе? — спросил у него генерал. Признаться, он был рад видеть своего бывшего оруженосца.

— Готовлюсь, господин генерал, но мне деньги нужны, жена, как выясняется, дело недешёвое, — отвечал ему молодой прапорщик.

— Вы даже ещё не представляете насколько, — заметил генерал. А вообще он был рад, что Хенрик пережил своё увечье и уже привыкает жить без руки. И что он поправился и совсем не выглядит измождённым и уставшим, как при последней их встрече. И Волков продолжает: — Думаете, что сможете помочь Мильке?

— Ну, вы же, сеньор… — он называл его «сеньор», как раньше, и генерал не поправлял его, — как мы поняли, его вызвали для разведки? — уточняет бывший оруженосец.

— Да, для разведки, — тут генерал встал и собственноручно долил в почти пустые стаканы офицерам вина, — один негодяй сообщил мне, что какой-то из подручных разбойника Вепря укрывается в замке Гейзен. Это не так уж далеко от Малена.

— А если там есть кто-то из подручных, значит, может быть и сам Вепрь, — предположил Мильке.

В ответ Волков отсалютовал ему своим стаканом, и господа выпили; и генерал продолжил:

— Хотя нам было бы неплохо взять и просто подручного, он нам многое может рассказать.

— А о чём? — спрашивает Хенрик, было видно, что в деле разведки он ещё не силен.

— О всех лежбищах разбойника, о всех его сообщниках, о его денежных дружках, — стал пояснять ему старший товарищ, — кто-то же давал ему деньги и еду, пока он не разбойничал, кто-то скупал у него товары. Думаю, вы, господин генерал, велели нам взять с собой ловких людей для того, чтобы мы схватили кого-то из замка, какого-нибудь дворового, и поспрашивали у него, что творится в замке.

Волкову и добавить было нечего, оставалось лишь кивать, соглашаясь со словами Мильке, а потом он продолжил:

— Заодно осмотрите этот замок; думается мне… его брать придётся. Добром нас туда не пустят и подручного Вепря не отдадут.

Офицеры всё поняли, и тогда он всё-таки спросил у Хенрика:

— Прапорщик, вы чувствуете в себе силы? Если вдруг…

— Да, сеньор, я в порядке, — заверил Волкова бывший его оруженосец, — а если дойдёт до дела, так я уже пообвыкся работать левой рукой, уже и к копью приноровился, и к топору, да и на правую, — тут он показал кожаную насадку на культю, — у меня кое-что имеется.

— Да, он у нашего кузнеца заказал себе насадку на правую руку, этакий кинжал, — смеётся Мильке, — выглядит неприятно.

— Ну хорошо, — соглашается Волков, — завтра я уеду в Эшбахт и буду там ждать от вас вестей, а вы оглядите замок Гейзенбергов и возьмёте кого-нибудь оттуда для разговора. Подручного Вепря звали фон Фрустен. Сделаете всё как надо — вас, господа, ждёт хорошее вознаграждение.

Они продолжили обсуждать дело ещё некоторое время, пока не пришёл лакей и не пригласил господина генерала и господ офицеров на ужин.

А вот после ужина, когда Мильке и Хенрик откланялись и ушли спать, так как хотели выехать из города, едва откроют ворота, то есть с рассветом, а хозяин дома спать не торопился, что было вопреки его привычкам. И это немного удивило барона, он подумал, что у Кёршнера есть к нему разговор, и не ошибся.

— Друг мой… кажется, вы что-то хотите мне сказать? — поинтересовался генерал.

— Да, да… — начал купец и поглядел на свою жену, и, конечно же, умная женщина всё поняла, попрощалась и встала из-за стола; и тогда он продолжил: — Дорогой родственник, у меня всё не идут из головы…

— И что же не идёт у вас из головы? — Волков так сразу и не мог догадаться о предмете размышлений своего родственника, так как в последнее время произошло столько всего, что не идти у хозяина дома из головы могло всё, что угодно.

— Ваши слова про банк, — пояснил Кёршнер. — Вы как сказали, так я всё время о том думаю.

— Про банк! Ах вот вы о чём, — понял барон. — И что же вы надумали? Вы ведь, судя по вашему виду, что-то придумали, не так ли? Что-то интересное…

— Да нет. Вернее, я тут подумал, посчитал… И хотел вам сказать… Вернее, вас просить…

— Ну, смелее, дорогой мой родственник, смелее, — Волкову и самому уже стало интересно, что там надумал его друг.

— Я тут посчитал, и знаете, у меня есть пятьдесят тысяч талеров, — наконец начал Дитмар. — Я бы хотел участвовать в этом деле. Думаю, оно… оно в будущем будет весьма выгодным. Что вы мне скажете на это, дорогой родственник?

— Что я вам скажу? — Волков старается сделать вид, что он не очень-то радуется. — Я тут у вас спрошу, дорогой Дитмар, откуда у вас столько денег? — он смеётся и качает головой в восхищении. — Надо же, пятьдесят тысяч!

— Ну, — кажется, Кёршнер отнёсся к этому вопросу всерьёз и стал рассказывать: — Я же четырнадцать лет был поставщиком двора Его Высочества, уж сколько они из меня крови там выпили, если бы вы знали, друг мой, и это при том, что прибыток в той торговле не очень-то был и велик. Но за это время, — тут он говорит уже не без гордости, — я всех своих людей обучил делать товар наилучший, потому от меня и не отказывался двор, что у меня кожи всякие самые хорошие во всей земле были, а я к тому же обзавёлся ещё и надёжными поставщиками, мастерами лучшими, всё у меня было налажено, и помимо Его Высочества у меня стали хорошие покупатели появляться, а тут ещё и вы… с вашими причалами в Амбарах. Последние пять лет торговлишка всё в гору да в гору шла, и то, что двор мне в новом договоре отказал, так я и опечалиться не успел. У меня вот опять же, да вот хоть в прошлый месяц, один купец из королевства за раз тысячу двести больших хомутов купил, за серебро, не за вексели. Теперь у меня и так всё забирают, на реке на кожу спрос велик. И на тонкую, и на толстую воловью, и на грубую свиную, и на сбрую, и на всё… Ну а как иначе: на какого человека ни глянь, ежели он не совсем нищий и не в деревяшки обут, так на нём кожа всегда присутствует. А сколько сейчас стали брать тонкой кожи! Заготовки под перчатки. О! Все перчатки нынче носят, все… Вот так потихонечку, по талеру, я деньжата и скопил.

Волков кивает: понятно, понятно… И вдруг вспоминает и про свои доходы:

— Ах да… Чуть не забыл: я уеду завтра в Эшбахт, если утром Лоэб-арендатор принесёт деньги…

— Деньги?

— Да, тысячу золотых, так вы у него их заберите.

— Тысячу золотых, так… — кажется, это ничуть не удивило Кёршнера. — Забрать у него и выдать расписку.

— Ничего ему не давайте, — пресёк эти его мысли генерал. — Просто скажите, что вы предупреждены, а не захочет отдавать без расписки, так пусть катится с этим золотом… — тут Волков чуть подумал, — ко мне в Эшбахт.

— Хорошо, так и сделаю, — соглашается хозяин дома. А так как генерал встаёт из-за стола, он поднимается вместе с ним и напоминает: — Друг мой, а как же насчёт… банка?

— Ах это. Конечно же, Дитмар, вы со мной, могли бы и не спрашивать.

И Кёршнер мнёт свои пухлые ручки, улыбается, он, кажется, счастлив.

Весь день, весь день у него были хорошие новости. И явление арендатора, и связанные с этим кое-какие подвижки в поисках Вепря, и ободряющий обед с соратниками, и приезд офицеров — всё это его радовало. А уж как его обрадовали пятьдесят тысяч Кёршнера, благодаря которым он будет чувствовать себя намного увереннее, если переговоры с Райхердами и Цумерингом насчёт банка состоятся! К этому всему и почти тысяча серебряных монет, уже полученная от Лоэба. Казалось, всё идёт хорошо… Но одна мысль, не покидавшая его весь день, сводила на нет всю его радость. Отступала на задний план, но покоя ему так и не давала.

Петер, вернее, его сны не давали Волкову насладиться этим хорошим днём, да и прекрасным вечером в полной мере.

Молодой слуга вёл себя сдержанно, всё исполнял усердно и даже с бо́льшим старанием, чем прежде, но именно это в поведении его походило на поведение провинившегося.

Сын генерала уже спал, а Петер понёс таз с водой, и тогда барон говорит своему старшему слуге, собиравшему его одежду для чистки:

— Не нравятся мне эти его сны.

— Мне тоже, господин, — отвечал ему Гюнтер. — Я уже думаю… а не будет ли лучше дать ему расчёт?

— Расчёт? — переспросил генерал. Да, убрать от себя мальчишку — то была одна из первых его мыслей в связи с этим делом. Но он от себя ту мысль прогнал.

— Да, мы же можем и другого поискать, — на всякий случай предлагает слуга.

— Мы этого долго искали, ты же знаешь, что не все слуги хотят путешествовать всё время, тем более на войну, — размышляет генерал. А ещё… Ему в голову приходит одна неприятная мысль: а не начнёт ли новому слуге сниться тот же сон? Но о ней он с Гюнтером говорить почему-то не хочет. Потом он глядит на безмятежно спящего сына на правой стороне кровати. И продолжает: — Пока отставлять его не буду.

— Хорошо, господин.

— Но ты за ним приглядывай.

— Как пожелаете, господин.

А ещё он хотел понять, что всё это значит. Барон сильно сомневался, что это просто случайность, какое-то странное совпадение. Сомневался. И был всего один человек, который мог эти его сомнения развеять. Успокоить его.

Агнес. Только она могла дать ему разъяснения на этот счёт. Только она, и это при том, что сам генерал был одним из немногих людей, кто имел какое-то представление обо всём происходящем. Как ни крути, а он в своей жизни встречался со всякой чертовщиной, возможно, чаще всех иных в своём окружении. Ну, разумеется, кроме своей «племянницы».

«Придётся ехать в Ланн, отвезти слугу к ней. Пусть она уже скажет, что с ним делать».

Впрочем, поездка в Ланн его вовсе не тяготила, а скорее наоборот. Там он отдыхал, там у него не было столько неотложных и непростых дел. А ещё… Там была Брунхильда, которая, заливая письма слезами, уверяла, что ждёт его. И кроме этого, там был мальчик, перед которым генерал чувствовал свою ответственность, к которому чувствовал привязанность даже, может быть, бо́льшую, чем к тому ребёнку, что спал сейчас в его кровати. Он тут бросает мимолётный взгляд на молодого барона. И думает, что этот ребёнок намного счастливее того, который сейчас заперт в тёмную келью какого-то монастыря.

«Надо обязательно навестить графа».

Впрочем, это было почти неизбежно, ведь именно в тот монастырь, под крыло архиепископа, он собирался отдать своего второго сына Генриха Альберта. И тут деваться ему было некуда, он не знал, куда ещё можно спрятать своих сыновей от Маленов. Хоть от оголтелой толпы южных Маленов, с которыми он враждовал не на шутку, хоть от самого герцога, от своего сеньора.

⠀⠀

Глава 26

Едва дверь в сарай отворилась, едва он взглянул на них, так сразу и разгневался. На кого? Да конечно, на Сыча!

— Я же велел тебе их в божеский вид привести!

— Экселенц! Так дел по горло! — сразу начал оправдываться тот. — На всё рук не хватает.

— Дурак! — раздражённо говорит барон. — Они мне для суда нужны; может даже, герцогу их представить придётся… Как я их в таком виде ему покажу?

— Я же говорю, экселенц… Не поспеваю за всем, — он подходит к бандитам и осматривает их, — да и ничего с ними такого… Ну, немыты немножечко, ну так что…

— Немыты немножечко? — продолжает злиться Волков. — Да они… Одни мослы. Ты их хоть кормишь?

— Кормлю, кормлю, экселенц! — заверяет его коннетабль.

Но Волков видит, что пленные очень исхудали, одежда их почти сгнила, руки и ноги истерзаны кандалами. Нет, показывать герцогу их точно нельзя, да и не доживут они до этого. Космы и бороды чёрные от грязи, а среди черноты — лишь сонные глаза белые. Сонные или безжизненные.

— Негодяй! — продолжает злиться генерал. — Немедля приведи их в порядок, чтобы еду теперь им носили из моей кухни, со стола дворовых, — его дворня кушала хорошо, досыта, — одежду сам найди. И ботинки. Всё за свой счёт купишь. Отмой их. Погляди, дурак, они же все во вшах! К ним подходить страшно!

— Экселенц! — заверяет его Сыч. — Всё! Сегодня же займусь ими. Клянусь!

«Клянусь! Клянётся он. Подлец! Не дай Бог не оденет их, не помоет!».

У барона всё кипит внутри, но он старается держать себя в руках и теперь обращается к бандитам:

— Эй, вы, кто ответит на вопрос, тому будет сегодня мясо на обед.

— Слышали, сволочи?! — поддерживает господина Фриц. — Ответите на вопрос, будет вам мясо.

— Кто такой фон Фрустен?

— Так мы вам про него уже говорили, — хрипит один из пленных.

— Кому говорили? — спрашивает Волков.

— Да вон, вашему человеку, — отвечает разбойник негромко.

— Да, экселенц, кажись, они говорили про него.

— Мне теперь скажите, — настаивает барон. — Кто он?

— Дружок то Вепря самый близкий, — говорит пленный.

— Он ему во всём доверял, — добавляет второй. — Он и за добычей ходил, и добычу сбывал. Он всё у Вепря делал.

Генерал рад это услышать.

«Хорошо было бы этого фон Фрустена схватить!».

Он ещё раз зло смотрит на Сыча и возвращается домой, а там заглядывает на кухню.

— Мария, собери еду для пленных, мяса им дай, хлеба. Трое их там, — он чуть думает и заканчивает: — И пива кувшин налей.

Уже на следующий день после того от Кёршнера пришло письмо и посылка. В письме родственник писал, что получил от Лоэба-арендатора всё как должно, и, как предсказывал генерал, нечестивый человек просил и настаивал, чтобы Кёршнер выдал ему расписку, а также хотел слышать от самого барона обещание, что все будущие розыски разбойника Вепря и бригантов его не коснутся. Но когда Дитмар посоветовал ему везти золото в Эшбахт, тот согласился всё оставить ему. Видно, ехать в Эшбахт арендатор побоялся. Хорошая новость? Да прекрасная! Теперь он разом закроет все проценты по этому году, да ещё и сможет вернуть самые тяжкие из займов. Волков, держа письмо от родственника в руке, сидел, вспоминал свои долги и подсчитывал, и казалось ему, что уже в будущее время он закроет едва ли не четверть своих долгов. Ну разве это не прекрасно?!

«Хороший список получился у Гумхильда, жаль, что мал!».

И посылка от Кёршнера была хороша. То было небольшое седло отличной работы. Волков сам стянул с него дерюгу, осмотрел, положил на лавку возле стены: отличное седло, мягкое, из почти чёрной кожи, по канту которой шла полоса серебра. В тон ему хороший чепрак, тоже с серебром. И аккуратные стремена под маленький сапожок. Работа качественная, вещь недешёвая. Сделано всё с любовью. Неброско, но со вкусом.

А тут оба его старших сына остановились возле красивого седла. Потрогали его, а после подошли к отцу.

— Батюшка, а это кому такое маленькое? — интересуется Хайнц.

Ему день назад только доктор Брандт швы снял с лица. Баронесса рассказывала, что мальчик держался стойко, когда из него тянули чёрные, заскорузлые нити, не заплакал. Но ужасный, алый шрам на лице, конечно же, всё ещё оставался.

— На всю жизнь! — всхлипывала над чадом матушка.

— Ничего, через месяц побелеет, и не заметит никто, — успокаивал её отец мальчишки.

Кому такое седло? Генрих Альберт очень завидовал старшему брату, когда тот вернулся из Малена в военной одежде, при поясе и оружии, да ещё и с целым мешком доспехов.

— Это старшему брату, — отвечает генерал. — Он готов к посвящению.

Хайнц смотрит на Карла Георга, который так и ходит по дому и двору в гамбезоне и подшлемнике, а на красивом поясе у молодого барона висит кинжал в красивых ножнах. Потом второй сын Волкова переводит взгляд на отца, и тот видит в его глазах недоумение.

— Всё ему? А мне что? — тут он прикасается к рукояти кинжала на поясе брата. Видно, что кинжал ему нравится.

— Не тронь чужое оружие! — отводит руку Генриха Альберта старший брат.

А отец ему поясняет:

— Вы получите всё, что положено, но в своё время. А пока всё это для Карла, его пора уже пришла.

— Почему же всё ему? — вопрошает Хайнц, и теперь в его голосе слышатся слёзы. — И седло ему, и кинжал, и титул!

— Потому что… — важно поясняет младшему брату молодой барон. — По салическому закону, — видно, мать его всему этому обучила. Она в этом разбиралась с детства.

— У него только титул и надел, всё остальное и у вас будет, — обещает ему отец.

Только титул и надел. Дальше генерал говорить с детьми на эту тему не хочет, ему не очень приятно знать, что всё отойдёт Карлу по праву первородства, но генерал понимает, что это единственно правильный закон. Он встаёт и идёт в конюшни, по пути позвав с собой Кляйбера.

— Кому, барону? — интересуется оруженосец. — Найдём, я у вас там ещё летом приглядел одного жеребёнка каурого. Кобылку годовалую.

— Хорошо оповожена? — интересуется Волков. У него много лошадей, много жеребят разного возраста. Конюшня давно мала для всех, но новую он ставить не хочет, всё мечтает, что скоро в замок переедет.

— Так сейчас и узнаем.

— Кобылка смирнейшая, — сразу замечает им старший конюх, — и красивая — прелесть; чистая медь, а не кобылка, вот только не уродилась, мала ростом вышла. Её и сводить с жеребцами, думаю, не нужно. И в телегу её не поставить, если только в бричку лёгкую.

Он проводит их в дальний конец конюшни, там денники для жеребят. В нём-то и находится красивая и совсем молодая каурая лошадка.

— Оповожена хорошо, но пуглива, а так смиренна, как никакая, — заверяет их конюх.

И Волков, и Кляйбер осматривают животное, оно и вправду прекрасно. Жеребёнок немного побаивается новых людей. Прядает ушами, косится на мужчин, так опасно пахнущих всяким злым, от волнения топчется на месте. А Волков гладит его по холке, расчёсывает пальцами гриву.

— Да, хорошая. Только вот не взбрыкнула бы с перепугу завтра.

— Так я её сейчас оседлаю и посмотрю, как она под седлом будет, — говорит Кляйбер, — если начнёт топотать, артачиться, так меринка какого-нибудь тихого подыщу, вы не волнуйтесь, сеньор.

И конюх ему поддакивал: найдём, найдём, есть у нас смирные мерины. И Волков соглашается с ними, хотя ему очень понравился годовалый жеребёнок, больно у кобылки цвет был хорош. Настоящая медь.

На следующий день, не позавтракав, на заре, он стал принимать гостей, что были оповещены ещё вчера. И были к нему Карл Брюнхвальд с женой и детьми, родственники Рене, Игнасио Роха с женой и старшей дочерью, девой на выданье, приодетой для такого случая. Также были и Дорфусы, и Леманы, и Вилли, и Нейман, и другие важные в Эшбахте люди. Всего гостей было сорок человек, включая Ёгана и Кахельбаума с жёнами. Все, кто имел отношение к ремеслу военному, были в одежде воинской. Хоть и без доспехов, но все при белом оружии. Все мужи собрались на дворе, женщины ушли в дом. Тут же, за углом дома, на вертеле жарилась целая свинья, запах жаренного на огне мяса плыл такой, что у многих хоть и недавно завтракавших людей снова пробуждался аппетит. А к аппетиту ещё дворовые девки разносили меж военными и близкими к Волкову людьми пиво и вино. И все выпивали. И хоть до обеда было ещё далеко, Роха, да и его ближайший подопечный Вилли не стеснялись, а наливались дорогим вином генерала, уже третий стакан выпивали. Все ждали.

И вот началось.

Карл Георг, с утра намытый, одет был в гамбезон, поверх него кольчужку, шлем, наручи, наголенники на сапожках. На поясе кинжал.

Вывела его из дома мать, держа за руку. И встала на пороге. Встала, глупая женщина, и сразу — платок к губам. Глаза на мокром месте.

Мальчик оглядывается. Он много раз видел этих мужчин у себя в доме, но то было всё… по-другому. Теперь у этих всегда добрых к нему людей лица серьёзны. Это пугает молодого барона, но его отец тут же. У отца лицо и так всегда строгое, а сейчас он вообще холоден.

А тем временем к нему подходит полковник Рене, родственник, в руках у него маленький меч, сначала он кланяется баронессе: госпожа; потом кланяется мальчику: господин барон, дозвольте.

После этого цепляет к поясу ребёнка меч. Кланяется и отходит молча. После к оробевшему от всего происходящего ребёнку подходит полковник Брюнхвальд. Он берёт его за руку.

— Пойдёмте, господин барон!

Карл Георг поднимает глаза на мать. Но та ничего ему не говорит, она плачет. Она бы рада удержать своё неспокойное чадушко подле себя, да не положено. Пришло время ему покинуть женскую половину дома. А старый полковник тянет его за руку: ну пойдёмте же. Карл Георг послушно идёт за полковником, хотя всё ещё оборачивается на мать.

И они идут между всех молчаливых господ офицеров к небольшому, серому в яблоках меринку, которому дорогое седло кажется совсем маленьким. Коня под уздцы держит Кляйбер. Брюнхвальд подводит барона к мерину, поднимает на руки и сажает в седло, помогает вставить ноги в стремена и говорит самые простые слова:

— Карл Георг Фолькоф фон Эшбахт барон Рабенбург, ваше время пришло, отныне вы более не с маменькой, отныне мы ваша семья.

Волков ничего не прибавил к ритуалу посвящения. Воинский ритуал и не должен быть слишком помпезным или праздничным, он повторил то, что видел, а видел генерал подобные посвящения мальчиков во взрослую жизнь не раз, когда служил в гвардии герцога да Приньи. Только сейчас не было подвязывания шпор. То была прерогатива высшей знати, сыновья которой уже с самых младых ногтей обладали рыцарским достоинством.

«Ничего, он у меня бойкий, добудет себе рыцарство, а может, и я ещё успею ему в том посодействовать».

Мальчик сидел в своем маленьком седле на невысоком мерине, чуть наклонившись к его шее, пальцы Карла Георга вцепились в серую гриву животного. Сам же молодой барон теперь, как его отобрали у матери, не выказывал и тени волнения. Он молчал, ничего не ответил Брюнхвальду и поначалу только оглядывал собравшихся. Но когда нашёл среди них отца, смотревшего на него, то уже совсем освоился и даже выпрямился в седле немного.

Столовая была маловата для такого количества гостей, расселись тесно, и теперь все веселились, поздравляли. Строгие лица — долой! Праздник же! Гости как раз разгорячились от пива и вина, и тут слуги внесли свиную тушу, что уже прожарилась. И теперь резали мясо, раскладывали в тарелки и раздавали гостям. Карл Георг и Генрих Альберт вместе с Кляйбером и учителем Бернбахером остались на дворе, катаются на лошади по очереди или вместе. Даже баронесса пришла в себя, более не плакала, думая, что с сыном она ещё не попрощалась, а это всего-навсего праздник такой. Повод собраться всем.

Ещё там, во время празднества, он подозвал к себе Дорфуса и сказал:

— Майор, дело намечается. Надобны будут люди.

— Сколько и каких? — спрашивает майор.

— Человек двадцать кавалеристов, человек двадцать мушкетёров, пять дюжин людей пехотных, и ещё картауна нам понадобится. Может, ворота бить придётся. Обоз на всё, как до́лжно.

— Я всё исполню, господин генерал, — кивает Дорфус. — Это для того Мильке с Хенриком в Мален уехали?

— Для того, для того. Теперь жду от них вестей. Я на днях, может уже завтра, в Мален вернусь, а вы пока всё подготовьте; как я вам дам знать, так чтобы вы вышли без промедления.

— Как пожелаете, господин генерал.

— Да, вы возьмите на этот раз тех, кто с нами за оловом не ездил, — сказал Волков. Он не хотел, чтобы работа перепадала одним и тем же его людям, оставляя других не у дел.

— Конечно, господин генерал.

Все видели, как они разговаривали, и у всех, даже у пьяных и весёлых, появилось желание разузнать, что там опять затевает их неуёмный начальник. Но ни Волков, ни Дорфус, конечно, о том больше не распространялись.

Гости разошлись, когда вся свинья была съедена, мало того, почти всё его вино было выпито, теперь подвалы были пусты. Из хорошего вина осталось всего полтора вёдерных бочонка, нужно было закупаться снова. Но теперь он не волновался. Деньги у него сейчас были, и потратить три сотни монет на хорошее вино он мог себе позволить.

— И что же, — говорила ему супруга, когда он улёгся с нею, — теперь Карла Георга при мне уже не будет?

— Так что же ему при материнских юбках сидеть? — отвечал ей барон.

— Так мал он ещё, — говорила Элеонора Августа. — Дитя же ещё.

— Как же мал? — не соглашался с нею супруг. — В доме, при котором я состоял, уже в шесть лет на коня сажали, ещё и шпоры повязывали, а вашему уже восьмой, кажется.

— И что? Всё равно мал.

Волков на то ей ничего не отвечает, его убаюкивает хмельное, он немало его сегодня употребил и думает, что сегодня спать будет хорошо.

Но жена не успокаивается.

— Барон при вас теперь будет, Хайнца вы думаете попам отдать, кто же мне останется?

— У вас же, кажется, ещё одно чадо есть, если я не ошибаюсь? — напоминает ей Волков. — Или забыли вы?

— Может, Хайнца хоть оставите? — просит она.

Но оставлять второго сына он дома не хочет, боится, что герцог его ко двору приберёт. И говорит ей:

— У барона будет Эшбахт, а у Хайнца что? Нет, пусть едет в Ланн, может, там при дворе приживётся. А может… — он думает и говорит: — А может, и рыцарским достоинством обзаведётся. Вот только архиепископ прожил бы ещё лет десять, я бы о том похлопотал.

Но супруге этого мало, она лишь вздыхает:

— Дом опустеет. Жизни без детей нет.

— Так рожайте ещё, — предлагает ей барон.

— Так сколько же мне ещё рожать?! Десятерых?! Как крестьянка какая безмозглая! — не то чтобы она была против. Теперь, когда у неё забирали двух из трёх детей, кажется, новые роды не казались баронессе чем-то невозможным.

— Так сколько Господь пошлёт!

— Ах… — она недовольна, — всё одно всех заберёте.

Но сама при этом приобняла барона. Приникла к нему.

⠀⠀

Глава 27

Ещё до завтрака Кляйбер взялся учить Карла Георга верховой езде. И тот был рад. По-настоящему. Вчера его усадили на спокойного мерина, утром же бывший кавалерист, посовещавшись с конюхом, оседлал ту самую каурую кобылку. Кляйбер помог барону усесться в седло, а после взял кобылку под уздцы и объяснял, как вообще нужно ездить на лошади.

— Шенкелями работайте, шенкелями! Она только недавно объезжена, нужно дать ей понять, чего вы от неё хотите. Да посильнее, господин барон, сильнее… Вот! — и он повёл кобылку по двору на зависть Генриху Альберту, который на всё происходящее смотрел, едва не плача. Даже баронесса с самым младшим из братьев, Оттоном Фердинандом, на руках вышла из дома и стояла на крыльце, смотрела, как учится её первенец. И волновалась:

— Кляйбер, ты уж лошадку не отпускай, чтобы не понесла его, не дай Бог!

— Конечно, конечно, госпожа, — заверял её кавалерист.

Бруно приехал к нему утром и, увидев Карла Георга в гамбезоне, первым делом поздравил молодого барона с инициацией. Подарил кузену талер. Но зайдя в дом и усевшись за стол с дядюшкой, он мог говорить только о банке, и на вопрос генерала, как поживают дети и жена, отвечал:

— Дети здоровы, Господь хранит, — он быстро крестится. — С женой тоже всё хорошо, — а дальше к делу сразу: — Дядя, письмо о вашем согласии я Корнелиусу отослал, уже и ответ должен быть. Вот-вот, думаю. Если он даст согласие приехать в Лейдениц, тесть тоже согласен, он в любое время сможет приехать, когда вам будет удобно.

Волков подумал немного и сказал:

— Как Цумеринг решит, так я буду готов встретиться.

И Бруно тут же пустился в рассуждения про будущую встречу и перспективы всего затеваемого предприятия, бестолково повторяя, что если дядюшка обеспечит хождение будущих бумаг при казначействах больших домов, то всё у них будет прекрасно; и генерал, понимая, что это как раз дело вовсе не решённое, стал немного злиться на него и, чтобы как-то перевести разговор, и говорит:

— Кёршнер хочет участвовать в деле.

— Кёршнер? — Бруно удивился. И Волкову показалось, что племянник не очень-то обрадовался этой новости.

— Да, — продолжает генерал. — Он готов вложить в него пятьдесят тысяч монет.

И тут племянник говорит такое, что барону перестаёт казаться:

— А нужен ли нам Кёршнер с его деньгами? — и он поясняет: — Зачем нам отдавать лишний пай Кёршнеру?

Этот вопрос заставил генерала задуматься. Он смотрит на Бруно и думает: «Как он может того не понимать, что с пятьюдесятью тысячами Дитмара мы усиливаем свои позиции в переговорах с Цумерингом и братьями Райхердами. Ведь денег своих в банк мы предложить не можем, с векселями и большими домами всё сложно, а надеяться на то, что мы получим в будущем банке значимую долю только за моё имя, вряд ли приходится. Он не понимает, что деньги Дитмара нам необходимы!».

А ещё Волков подумал, что Бруно может находиться под влиянием тестя. Клаус хитёр, что и говорить. Или под обаянием Цумеринга. В общем, в этом деле с банком всё было сложно. И очень уж Бруно волновался за это дело. Слишком желал его начать. И в этом нетерпеливом стремлении мог потерять осмотрительность и хладнокровие, так необходимые в этом случае. Барон немного подумал и говорит племяннику:

— Договаривайся о встрече. Я буду готов как понадобится.

«Посмотрим, что там приготовил мне Цумеринг и чего желают Райхерды!».

А когда Бруно попытался продолжить разговоры про банк, так генерал его перебил:

— Ты мне лучше скажи, что с ценами на олово?

— Последний раз мне вчера предложили цену, — вспоминает Бруно. — Сто двадцать семь талеров, хотели купить двадцать два пуда. Правда, перед тем мой будущий родственник Брухт предлагал мне отдать всё по сто двадцать два. Но я ему сразу отказал. Сказал, что цены будут расти, и вы не глупы, чтобы так продешевить. В общем, пока сто двадцать семь.

— Сто двадцать семь! — повторяет генерал. И эти цифры ему нравятся. Ведь если отдать всё олово по этой цене, да плюс золото жида-арендатора, то… И недостающее на храм покрыть можно, и все долги погасить…

«Все долги! Ах, как это было бы хорошо! Это же можно вздохнуть наконец свободно! А если ещё деньги останутся, купить четыре… чего мелочиться, чай по грязи их не таскать… четыре полные картауны, по две на северную и западную стены, а ещё восемь кулеврин, а ко всему этому роскошеству собрать хороший пороховой погреб, чтобы в нём было всё-всё-всё… Малая и большая картечь, ядра для всех орудий, пули для мушкетов и аркебуз и побольше хорошего пороха. Самого отличного пороха. И можно будет приступать к отделке покоев… Окна покупать… Может, и баронессе на мебель ещё немного будет!».

И тогда, уже не в силах дальше ждать, он говорит племяннику:

— Продавай по сто двадцать семь.

— По сто двадцать семь? — переспрашивает Бруно. — Олова на реке нет вовсе, и тесть говорит, что купит у нас всё по сто двадцать… А он никогда не ошибается в ценах, так что думается мне, что товар наш подорожает. Может, уже к осенним фестивалям и сто тридцать стоить будет. Не прогадать бы, дядя.

«Не прогадать бы!».

Да, скорее всего так и будет, но больно хочется ему поехать в Ланн и заказать там знаменитые во всех ближних землях пушки. Чтобы новенькие были, только из печей, чтобы бронзой ещё сияли. Да привезти их в замок, позвать Хаазе, да заняться расстановкой, а потом и пристрелкой орудий. А ещё заняться устройством порохового погреба… А как всё то будет устроено… сидеть у себя в покоях за крепкими стенами да читать многоумные книги. Или смотреть с тех стен на своих лошадей, что пасутся на заливных лугах, которые тянутся вдоль реки. Волков вздыхает… Вот что ему было нужно, а вовсе не переговоры с денежными мешками насчёт долей в будущем банке и уж точно не бесконечная война с проклятыми Маленами. Поэтому он не удержался и говорит:

— Продай пудов сто пока, — уж больно ему хочется погасить часть самых едких, самых дорогих из своих займов. — А дальше подождём, поглядим, какая цена будет.

Бруно после этого снова хотел говорить о банке, но барон сказал племяннику, что ему недосуг, что он уезжает в Мален. На том разговор и прекратили. И генерал стал собираться в дорогу.

Хайнц тоже просил, чтобы отец взял его с собой в Мален, но… Волков отказал среднему сыну, и супруге отказал. Впереди у него было дело, так что какие тут жёны да дети, не отдыхать он ехал. Барон собирался показательно громить Маленов, а посему взял с собой лишь Карла Георга — этому нужно было учиться, — ещё шесть людей с собой, взял доспех и боевых коней, так и поехал.

Прокурор в городе Малене был один, да разве один человек со всеми городскими делами управится? Посему город оплачивал прокурору содержание трёх помощников, что назывались товарищи прокурора. Содержание то было невелико. Но все первые фамилии города желали иметь среди товарищей прокурора своего человека, и посему желающих попасть в этот чиновничий чин было предостаточно. Фейлинги не были бы так крепки в городе, будь они неумны. И посему жадничать не стали, а на вакансии товарищей взяли не своих родственников, а людей из трёх старых городских семей. И когда генерал за завтраком спросил, кто из тех товарищей будет не робок, так Альфред Фейлинг ему и говорит:

— Филипп Вайзен, человек к службе ревнивый, он у меня был вчера и просил такого дела, в котором может проявить себя.

— Вайзен? — тут же вспоминает Волков. — Он из тех Вайзенов?..

— Из тех, из тех. Он кузен нашего славного капитана, — заверяет его Хуго Фейлинг. — Человек фамилии рыцарской, из людей воинских, но из небогатой ветви. Мы его взяли на должность, чтобы и Вайзенам угодить, и чтобы рьяный человек при нас был.

— Как раз то, что нужно, он такой и есть, — поддержал брата Альфред.

— Ну что же… Тогда вот что, — генерал думает и говорит: — Лоэб-арендатор был у меня перед отъездом и сказал, что видел в замке Гейзен некоего фон Фрустена… Это, как мне объяснили…

— Мы знаем, кто это… — говорит ему Хуго Фейлинг. — Он давно при Гейзенбергах.

— Прекрасно; так вот, этого фон Фрустена жид видел в замке Гейзен в тот самый день, когда Его Высочество наследный принц покидал Мален после визита, — продолжает барон.

— И что же? Мы должны верить этому негодяю? — с некоторым сомнением интересуется прокурор. — Может, он вам соврал, господин почётный маршал, чтобы выслужиться, чтобы отвести от себя гнев ваш.

И тогда генерал смотрит на него пристально и говорит:

— Друг мой, хочу вам напомнить, что мой сеньор Карл Оттон Четвёртый, герцог и курфюрст Ребенрее, повелел мне найти речного разбойника Ульберта Вепря, о том моего сеньора просили его соседи из земли Фринланд и кантона Брегген, которым тот досаждал изрядно. И нам нужно приложить все силы, чтобы сделать то со всей тщательностью, и если нам говорят, что подручный разбойника прячется в каком-то замке, так мы слова сии должны проверить, — он делает паузу и добавляет назидательно: — Мне очень жаль, господа, что я вынужден об этом вам напоминать.

Хуго Фейлинг по прозвищу Чёрный сначала смотрит на своего брата: что ты такое болтаешь? И потом говорит барону:

— И что же нам надобно сделать?

Вот это был как раз тот вопрос, который генерал и ждал:

— Без всякого промедления Лоэб-арендатор должен быть опрошен прокурором. Он говорил мне о фон Фрустене при свидетелях, при моих людях, но одно дело слова́, а вот записи в прокурорском деле — это совсем иное, — и тут уже Волков просто диктует. — Лоэб должен дать показания о том, что видел фон Фрустена в замке Гейзен в день отъезда принца из Малена.

— А вдруг заартачится? — на всякий случай интересуется прокурор.

На сей раз барон ему ничего не говорит, и тому довольно его пронзительного взгляда. Альфред кивает головой: я понял, понял.

— Если же скажет всё честью, — продолжает генерал, — больше ни о чём его не пытать.

— Не пытать? Отпустить, что ли? — удивляется Хуго.

Волков кивает: отпустить.

— Но в списке Гумхильда он первым значится! — напоминает ему прокурор. — Неплохо было бы у него ещё всякого поспрашивать.

Но генерал ничего им пояснять не собирается.

— Пусть только подтвердит, что видел фон Фрустена в Гейзене. И всё, и отпускайте его.

Когда они уже расходились, генерал вдруг вспомнил ещё:

— Да, чуть не забыл: и вашего товарища, этого Филиппа Вайзена, пришлите ко мне, хочу с ним поговорить.

— Непременно, — обещал ему прокурор.

Вернувшись к Кёршнерам, он намеревался собрать самых жадных из своих кредиторов и раздать им золото, полученное от Лоэба-арендатора. А потом думал поехать к виноторговцу Готлибу и закупить себе десяток бочонков самого лучшего вина, что только найдётся в Малене. В общем, этот остаток дня он собирался провести в делах приятных. А на подъезде к дому кучер вдруг остановил карету. Генерал решил узнать, что там, и выглянул на улицу. И увидал… знакомую ему каурую кобылку, Кляйбера, как ни странно, пешего, что вёл ту кобылку под уздцы, и своего первенца в седле. Карл Георг был счастлив! Он уже приноровился к езде и улыбался так, как не улыбался, по мнению отца, кажется, никогда.

А Кляйбер, заметив карету с охраной, подвёл лошадку к ней, и тут Волков заметил, что эта конная прогулка давалась ему нелегко, так как кобылка и ездок были свежи, а вот бывший кавалерист, что называется, был «в мыле». Всё-таки к бегу и ходьбе кавалеристы не сильно приспособлены.

— Прогуливаетесь? — поинтересовался генерал.

— Батюшка! Мне очень нравится моя лошадь! — воскликнул юный барон. — Я могу вам показать аллюры!

Генерал с усмешкой взглянул на своего оруженосца. Лицо у того было покрыто испариной…

— Кажется, Кляйберу на сегодня аллюров уже хватит.

— Барон — настоящий наездник, — произнёс бывший кавалерист. — Сидит как привязанный, в седле не елозит, лошадь чувствует и не боится её… Ловок необыкновенно. Рыцарем будет, не иначе! — заверяет генерала оруженосец. Он, кажется, и сам удивлён.

— Батюшка, мы ещё покатаемся!

— Будет с вас на сегодня прогулок, — говорит генерал. — Да и поучиться здесь в городе негде. Домой!

— Батюшка! — восклицает Карл Георг. Он полон возмущения. — Отчего же нам ехать в дом?

Но отец уже сказал своё слово, а ещё он потом выскажет Кляйберу за то, что поехал катать сына, не взяв охраны.

«Про случай с графом уже позабыл, что ли?».

⠀⠀

Глава 28

Утром следующего дня генерал получил два письма. Оба из Вильбурга, оба от женщин. Одно он сам забрал на почте, и было оно от Амалии Цельвиг. А второе…

Едва он поднялся к своим покоям, куда он шёл, чтобы сменить обувь на более мягкую, так услыхал знакомый голос. Он обрадовался и в передней комнате увидал трёх людей: Кляйбера, Биккеля и…

— Кляйбер! А кого это к нам занесло такого прекрасного? Кто это? Это какой-то сумасшедший ландскнехт или рыночный жонглёр к нам пожаловал? — интересуется барон, внимательно разглядывая вновь появившегося человека.

— Храни вас Бог, мой драгоценнейший сеньор! — отвечал ему человек в слишком броской и немного пёстрой одежде.

— Фон Готт, кто надел на вас всё это? Надеюсь, вы его убили?

— Ой, только не начинайте! Не начинайте, чтобы не позориться, — отвечал ему оруженосец. — Вы ничего не понимаете в столичных веяниях.

— Да уж… Тут я и спорить не буду, — Волков разглядывает своего оруженосца с ног до головы, — не понимаю.

— Вы и одеваетесь как старик, — продолжает фон Готт, — а в Вильбурге все уже одеваются так, как я!

— Все? Кто все? Вы имеет в виду бродячих актёров? — но это он просто поддевал своего молодого оруженосца; на самом деле недавно приезжавший принц и его родственничек де Вилькор одеждою не очень сильно отличались от стоявшего перед ним молодого человека, тем более что был он ненамного старше них.

— А вы своим костюмом похожи на тех старичков, что под локоток со слугами являются на бал, чтобы посидеть на стульчике в уголке да поглазеть на декольте юных дам. Да повспоминать те времена, когда их одежда ещё не была побита молью.

— Ладно, — Волков протягивает ему руку. — Я рад вас видеть. Пойдёмте, расскажете, как там Вильбург.

Они посидели некоторое время, выпили вина. Фон Готт рассказывал про столицу, про двор, но без подробностей, сказал, что нашёл Амалию Цельвиг и передал ей золотой, ещё рассказал, что видел при дворе, и передал генералу второе письмо этого дня. И писала ему дочь его заклятого врага, подписав то письмо просто и изысканно: «Клементина». Да. Это была она: Клементина Дениза Сибил фон Сольмс фон Вильбург, распутная дочь обер-прокурора.

Волков, не читая письма, сворачивает его и смотрит на фон Готта.

— Я так понимаю, вы теперь дружны с милашкой Клементиной.

— «Милашка», — оруженосец морщится. — Что за словцо, вы где такое услыхали, не у мужиков ли у своих? — и он повторяет, покачивая головой: — «Милашка».

— Ну, на месте человека, одетого в костюм Арлекина, я бы не сильно умничал, — замечает ему генерал и продолжает: — Так что, вы теперь дружны с Клементиной?

— Мы с нею виделись при дворе, — нейтрально замечает фон Готт.

— М-м… Виделись, значит, — иронично произносит Волков и посмеивается. — Когда её папаша узнает, с кем она «видится при дворе», он лишит её поместья.

— Ничего он её не лишит, — уверенно отвечает ему оруженосец, — её поместье, Шеслиц, к ней перешло по материнской линии, это поместье принадлежало не Малендорфам, а её матери, а мать её из фамилии графов Хольдбахеров.

— О, — удивляется барон, — с каких же это пор вы стали разбираться в матримониальных наследованиях? Фон Готт, скажите честно, вы случайно там, в столицах, не стали адвокатом?

— Ах, бросьте вы… — говорит оруженосец, — Только приехал, а от вас столько оскорблений уже… Пойду я поем лучше, а то я ел на заре, а уже полдень. А вы своему человеку даже еды не предложите.

— Идите, конечно, поешьте уже… — говорит ему Волков и принимается за письма.

И начинает он с письма очаровательной Амалии.

«Ах, барон, здравы будьте, молюсь за вас. Что тут началось при дворе, когда все узнали, что вы напали на Фринланд, что тамошних людей торговых пограбили! Что тут только не болтали. Многие говорили, что теперь будет с Ланном война. А иные говорили, что герцог вас выдаст архиепископу. А ещё некоторые болтали, что вас ждёт плаха. Особенно епископ наш о том болтал. Поминал вас в проповедях: говорил, что вы нечестивы и что вы вечный раубриттер, и то от вас никуда не денется. И что вы доведёте всю землю до очередной войны из-за вашей алчности. И этим народ пугал. И ведь не поленился. Мне сказывали, что он уже давно сам к воскресным мессам не ходит, на хвори пеняя, а тут, как о вас пошла речь, так расстарался, пошёл на кафедру и голосил там о вас. Обещал вам кары и земные, и небесные.

И несколько дней о том лишь во дворце и говорили, думали, что Его Высочество вас к себе призовёт на суд. Но ничего… Дни шли, а наш сеньор был таков, как и всегда. Говорят, что он ни о чём более и слышать не хочет, как о марьяже с Винцлау. Посему вы и делаете всё, что вам заблагорассудится, ничем неустрашимы. Но злые люди говорят, что то всё до поры до времени, что будет и на вас управа. Но пока — нет. Герцогу не до ваших проделок.

Скажу вам, что он со своей подругой сердечной всё больше в разладах, говорят, что ей уже скоро отставка будет. А кто её место займёт, на то кого только не прочат. Но доподлинно никто, конечно, не знает. Всё болтают о том и болтают только лишь. А вчера он опять у неё ужинал и там, в её крыле, и остался на ночь. Так что с этим ничего пока не понятно. Говорят ещё, что фестивали в честь урожая уже скоро будут, а бала всё не готовят. Говорят, казначей, дружок ваш, сеньору нашему сказал, что денег в казне на то нет, все деньги ушли на свадебное посольство, и ещё много на то всё уйдёт».

Она ещё писала всякое, и про то, что желает его видеть, что не забывает о нём и ждет его, что «ворота её для него раскрыты», хоть она теперь женщина замужняя. Но в этот раз всё это женское, после описания деяний епископа и пересказа дворцовых сплетен интересовало барона не сильно. Не ко времени все эти приглашения и намёки были. Он тут задумался и просидел так некоторое время. В принципе, Волков предполагал, что в Вильбурге его поход будет принят неоднозначно, что его злопыхатели поднимут крик, но с герцогом то дельце во Фринланде он оговорил заранее. К тому же, пока ещё свадьба между графом Сигизмундом и маркграфиней Оливией не сыграна, вряд ли курфюрст решится с ним ссориться. Это ему было понятно. Уж больно важен сейчас для всех замыслов его сеньора был южный его край, в котором первым лицом был уже не первый год Волков.

И тогда, отложив письмо от Амалии, барон берёт письмо, как он полагал, более важное. То, что прислала ему благородная и распутная Клементина фон Сольмс.

«Дорогой барон, приветствую вас, думаю, и без меня вам скажут, что последнюю неделю в городе разговоры только о вас и ваших проделках. Скажу, что есть люди, и вы их знаете, что желают вам зла, — она несомненно имела в виду своего папашу, обер-прокурора, — что тщились завести против вас дело, да герцог на всё то смотрел весьма сквозь пальцы. Говорят, что склоки насчёт вас ему наскучили, что приводило тех людей в недоумение. Они прилюдно задавались вопросом: что вам надобно ещё совершить, какое преступление, чтобы принц на вас наконец разгневался. А прошлого дня, до ужина, ворвались к нам в дом, стае голодного воронья подобны, родственнички наши. Да-да, те самые, что вы подумали, был тут и Исидор Раух, и снова явился Каспар Фреккенфельд фон Раух, и Ульберты были, и кто-то от Гейзенбергов, и этот несносный и прилипчивый Отто Займлер. Целая делегация из ваших мест. Несть им числа! И все кричали в кабинете у отца так, что прислуга пугалась. Чуть одежду и волосы на себе не рвали. И опять они были из-за вас, мой человек мне сказывал, что они перепуганы и огорчены. Говорили, что вы приводите графство в полное разорение, всё для себя забирая. Дескать, принц в город приехал — и не к ним пошёл, к родственникам, а пошёл к раубриттеру без роду и племени. Дескать, с вами дружбу водил, а не с ними, не с родственниками. Оттого они особенно на вас злы и не понимают, как такое возможно! Вы же притеснитель всех честных людей в графстве, — „Честных людей!“. Тут, признаться, генерал прервал чтение, чтобы хоть немного успокоить зарождающуюся ярость. Вздохнул, выпил остатки вина из стакана и продолжил: — И долго с отцом они говорили. Но отец их на этот раз ничем не порадовал. Сказал, дескать, ждите, ждите, пока свадьба устроится, до неё герцог про вас и про Эшбахта ничего слышать не желает. Устал от ваших склок. Да и молодой герцог к вам, как выяснилось, расположен… — „ну вот, не зря я старался, на обеды к нему ходил да встречи устраивал“. Но, как выяснилось, успокаивался барон рановато. — … и тогда отец сказал им: идите к тому самому Франциску, что вам знаком… — „К Франциску… Конечно, Клементина имеет в виду того Франциска Гуту, что устраивал нападение на Брунхильду и графа“. Волков запрокидывает голову к потолку: Господи, когда же всё это закончится? И, посидев так немного и поняв, что никогда, снова начинает читать: — он вам знаком. И человек мой, что был при том разговоре, сказывал, что они к нему собрались идти. Уж и не знаю, что затеют на этот раз! А вам я добра всего желаю, а как будете в Вильбурге, ко мне будьте непременно, матушка моя с вами желает познакомиться. И хорошо, что вы ко мне прислали своего человека, он хоть груб и глуп, да с ним я письмо это передавать не побоялась. За вас и ваше семейство прошу Матерь божью. На том и кланяюсь. Клементина».

Почерком письмо писано разным, словно дева не за раз его написала. То бралась за перо, то писать прекращала, то снова бралась.

«… прислали своего человека? — никого он не посылал, фон Готт сам в столицу поехал, — нужно будет его расспросить подробнее об этом его отпуске».

Но в общем письма эти веселья ему не добавили. Сидел он теперь мрачный и думал о том, что правильно сделал, что нанял Грандезе и отправил его в столицу. Да, это была его заслуга, его предусмотрительность.

«Как в воду глядел, знал, что пригодится».

Но вот в случае с Клементиной сидел теперь барон и благодарил провидение за то, что согласился идти с принцем на ужин и что не стал отвергать распутную девицу, а завёл с нею дружбу. Вон оно как всё хорошо получилась.

«Вообще женщины очень полезны бывают, — хоть ту же Брунхильду возьми, сколько раз она ему помогала… А Агнес? А теперь вот и Клементина! — А ещё они бывают очень приятны».

Может, за то и терпел он их глупости, дурные нравы, терпел их траты, терпел их всю жизнь. Словно Господь его в том вёл. И теперь всё возвращалось ему сторицей.

⠀⠀

Глава 29

Вернулись Мильке и Хенрик и стали ему рассказывать, как обстоит дело с замком Гейзен.

— Ну, не вашему чета, — начал было прапорщик, на что Мильке засмеялся:

— Да то можно ли сравнивать?! — он качает головой. — Гейзен — старьё, сырое да гнилое, кладка сыплется, ворота зелёные от мха, рва давно нет, вся сила того замка в том, что дорога к нему тянется вдоль болота, мокрая вся; если полукартауну тянуть, так две шестёрки коней надо брать. Иначе долго будет.

— Кого-нибудь из замка взяли? — интересуется генерал.

— Взяли, — отвечает Хенрик. — Истопника, он поехал дрова на зиму готовить, мы его и взяли. С телегой. Да только он бестолковый оказался. Он с нами, желаете поглядеть?

— Зачем мне бестолкового глядеть? — отвечает генерал. — Он хоть что дельное сказал?

— Сказал, что при старом Хуберте в замке пять добрых людей всё время, но из местных лишь два, троих остальных истопник имён не знает. Но они в замке недавно. Ну и из дворни ещё некоторые…

— Значит, фон Фрустен в замке? — оживился генерал.

— Был, — Мильке качает головой, — но уехал, его истопник знает, он не первый раз был в поместье, уехал неделю как. А вот самого Вепря давно в замке не было, с начала лета.

— Значит, он тоже там бывал, — произносит барон.

— Ну а где ему бывать, как не у родни отсиживаться, — говорит Хенрик.

Это, конечно, было не то, что он хотел слышать, жаль, что ни фон Фрустена, ни Вепря в замке Гейзен не было, но по большому счёту это ничего не меняло. И он тогда говорит Мильке:

— Капитан, пошлите кого-нибудь в Эшбахт к Дорфусу, у него всё уже должно быть готово. Пусть выдвигается без промедления. Не забудьте напомнить Хаазе, чтобы для орудия взял две упряжки лошадей.

— Как пожелаете, господин генерал, — говорит Мильке и уточняет: — Значит, истопника пока не отпускаем?

— Нет, а то предупредит Гейзенберга. Впрочем, тот и так уже предупреждён его пропажей… — размышляет Волков и продолжает: — С нами туда поедет.

Филипп Вайзен ему сразу понравился. Вернее, пришёлся к той роли, которую Волков ему отводил. Это был высокий и грузный человек в хорошей одежде с претензией на богатство. Вот только кружева под подбородком застираны и кое-где рваны. Был он немолод, тридцать пять ему уже точно исполнилось, и носил он некрасивые усы.

«Господи, да кто сейчас носит усы, кроме кавалерийских офицеров?».

Сначала генерал был к нему насторожён.

— Господин Вайзен, — барон поманил его рукой к столу, за которым сидел с бумажными делами, так как отвечал на письма дам из столицы. — Прошу вас сюда, ко мне.

И Вайзен, кланяясь едва ли не через шаг, пошёл к нему:

— Благодарю вас, господин почётный маршал, благодарю.

Волков же по привычке своей переворачивает письмо, которое он писал Клементине фон Сольмс, чистым кверху и после протягивает руку визитёру, не вставая из кресла:

— Прошу вас садиться. Вас можно поздравить с должностью, господин товарищ прокурора, — Волков улыбается.

— Да, да… Можно. Благодарю вас, господин почётный маршал, благодарю, — Вайзен садится на край стула.

— А что это у вас за бумага там? — интересуется генерал.

Вайзен тут же привстаёт и поясняет:

— Протокол допроса жида Лоэба, господин почётный маршал, — он протягивает бумаги генералу. — Вот, как вы просили.

Волков берёт, но даже и не глядит в них, кладёт подле себя.

— Так что показал жид?

— Он показал, что в тот день, — Вайзен указывает пальцем на бумаги, — число там указано, видел разбойника фон Фрустена, того, что состоял в банде Ульберта, в поместье Гейзен.

— Он дал показания без сопротивления?

— Да как же. Артачился. Причитал, на вас ссылался. Дескать, с вами у него всё договорено. Но потом, как понял… то согласился. И всё подписал.

— Всё разрешилось ласкою?

— До кнутов дело не дошло. Не дошло, — уверил генерала товарищ прокурора. — А как подписал, так и был отпущен тут же, как вы и желали.

Волков кивает: хорошо, хорошо; и начинает:

— Друг мой, волею моего сеньора, Его Высочества курфюрста Ребенрее, я должен изловить разбойника Вепря и передать его в руки правосудия высшего, то есть столичного. Вы готовы мне в том содействовать?

Тут Вайзен надул щёки и потом сказал:

— Я всем сердцем, господин почётный маршал, всем сердцем, вы только скажите, что мне делать. Только дайте где проявить себя, я уж вас не подведу.

И тут генерал понял, что это как раз тот, кто ему и нужен. Но на всякий случай он уточняет:

— Вы знаете, что есть список подозреваемых в содействии разбойнику?

— Список сенатора Гумхильда, о нём все в городе знают, — отвечает товарищ прокурора.

«Все в городе знают… Это хорошо».

— Этих людей из списка нужно будет опросить; возможно, придётся произвести осмотр их имущества, — продолжает барон, — для поиска уворованного Ульбертом.

— Угу, угу, — кивает визитёр. — Понимаю.

— У вас есть помощник?

— Мне полагается писарь, — заявляет Вайзен. — Как только город выделит деньги, сразу найду себе.

— Нет, — не соглашается Волков. — Не ждите денег от города, ищите прежде. Ищите хорошего, расторопного и толкового. Пока город раскошелится, уже время пройдёт. Как найдёте, скажете, я вам денег на то дам.

— Сегодня же буду искать, — обещает ему посетитель. — У меня есть бойкий человек. Бойкий и не робкий. Хотя почерк у него нехорош.

— Бог с ним, с почерком, такой вам и нужен, а насчёт почерка скажите, чтобы старался.

— Как прикажете, — соглашается Вайзен.

— Хорошо. А ещё город должен по вашему требованию предоставлять вам стражников, — продолжает генерал. — Я о том поговорю с самим прокурором, он это дело решит, я думаю.

— Хорошо, хорошо, — снова кивает Филипп Вайзен. — Прикажете начать прямо по списку? Лоэба, как я понял, больше не трогаем и начинаем со второго номера?

— Меня радует ваше рвение, — усмехается Волков. И вдруг задает собеседнику вопрос, которого тот не ожидал: — Друг мой, а вы ездите верхом?

— Э-э… — мнётся тот, — не так чтобы очень. У меня, понимаете… стеснённый дом, без конюшни… Лошадь держать негде. Я в молодости ездил, конечно, ездил… А в ополчении городском я пехотным сержантом. Но теперь давно уже не ездил… Уже и забыл, как к коню подступиться… — Вайзен улыбается сконфуженно.

И тут, к его удивлению, генерал лезет в кошель и достаёт оттуда золотой. Кладёт его на стол и по скатерти подвигает к товарищу прокурора.

— Вот, купите конька недорого, но чтобы здоров был, лучше мерина или мула, заведите ещё тележку. Вы с вашим писарем должны быть быстры. Вы мне с ним понадобитесь.

— Понятно, понятно, — кивает Вайзен, забирая монету.

— Если не хватит, я вам дам ещё, — продолжает генерал, зная, что одной монеты на всё не хватит.

— Понял, понял, — кивал ему собеседник.

— Вы всё, о чём мы говорили, исполните поскорее, — говорит генерал дальше, — и прошу вас два дня город не покидать, вы мне вскоре понадобитесь…

— Да, да, да…

— Там, в передней, мой оруженосец Кляйбер, сообщите ему свой адрес, чтобы он мог вас найти, когда будет надобно.

— Конечно, конечно, — Вайзен встаёт и робко указывает на протокол. — А протокол…

— Прошу вас, оставьте его мне, я почитаю на досуге. Не волнуйтесь, с ним ничего дурного не случится. Я верну его вам или прокурору.

— Да, конечно, до свидания, господин почётный маршал, — Вайзен кланялся и кланялся, прежде чем уйти.

«Хороший человек; может, и не очень умён, может, слишком подобострастен, ну так то ничего… Главное, что будет, как конь молодой и нетерпеливый, землю копытом рыть, чтобы поторопиться и себя проявить. И пусть; если расстарается — так подниму над всеми! Может, в городе моей рукой станет. Одной из моих рук!».

Уже после ужина сидел у него в покоях фон Готт, они разговаривали про Вильбург. Конечно же, мо́лодец не стал запираться и признался сеньору… Да, как и полагал генерал, Клементина фон Сольмс выказала молодому человеку свою благосклонность. И выказывала её все те несколько дней, которые фон Готт провёл в её доме.

— И вот ещё, — оруженосец показал сеньору золотой перстень, который раньше Волков у него не замечал. Барон берёт его в руку: не Бог весть что, обычная золотая печатка с цветком, цена такому два гульдена.

— Никак Клементина вас одарила? — ухмыляется Волков.

— Она, и что же? — кажется, фон Готт даже гордится тем.

— Расстарались, значит, ублажили деву? — продолжает барон всё так же едко.

— Счастлива была, — точно, он гордится собой. — Отпускать не хотела. Просила быть обратно при первой возможности.

В принципе, это устраивало генерала.

«Только бы он всё не испортил с нею. Хотя обязательно испортит, по бестолковости своей. Да и она ветрена неимоверно. Ветрена — это ещё слабо сказано. Она распутна, как и все при дворе, так что надеяться на их долгую… дружбу просто глупо», — он смотрит на своего молодого друга с хитрым прищуром неодобрения.

— Да вы, фон Готт, из тех проходимцев, что мечтают о богатых жёнушках.

— И чего же в том дурного, что жена у вас будет богата? — смеётся оруженосец.

— Будете потом стопы ей лобзать до конца дней, на других жён глаз понять не смея, — ухмыляется генерал. — А иначе выпрет она вас из дому на улицу.

— А может, мне стопы лобызать совсем не в тягость, — заявляет фон Готт. — Да и с иными жёнами я как-нибудь найду способ побыть.

— Вы отвратительны, — Волков морщится и протягивает ему перстень обратно. — Заберите это. Видно, вы ещё с той нашей поездки с нею списывались, а мне о том не говорили.

— Ничего я с нею не списывался, — и, забрав у Волкова перстень, надевает его.

А тут как раз молодой барон подходит к отцу, он помыт и готов лечь спать; отец берёт его и сажает на колено, меж тем Петер собирает вещи мальчика, забирает таз с грязной водой и уносит всё из покоев. А Волков, провожая его взглядом, вдруг говорит своему оруженосцу:

— А вы помните пажа Виктора?

— Колдуна? — фон Готт поводит плечами и морщится. — Фу. Как вспомню, так мутит. Мерзок на редкость, уж и не знаю, кого в жизни ещё более мерзкого видал. А чего вы его поминаете-то?

— Кажется, он ночами является во сне моему новому слуге, — говорит Волков.

— Что? — не верит фон Готт.

И тогда барон раскрывает ему то, что они с Гюнтером узнали от Петера про его сны. Карл Георг, сидя на колене у отца, слушает рассказ батюшки о явлениях Петеру во сне странного колдуна и смотрит на отца с открытом ртом, то ли от страха, то ли от удивления. Но молчит. А вот фон Готт не молчит.

— Плохо это, — он чуть подумал и добавил: — Если ему вправду является Виктор… Неспроста это. Эх… жаль, что вы не дозволили мне его убить тогда…

Жаль… да… и вправду жаль. Думал тогда допросить выродка, а после до Инквизиции его препроводить. Но теперь-то чего сожалеть о несделанном. И они посидели немного, вспоминая Тельвисов и всех тварей, что приживались в их дворце. А потом генерал вдруг и говорит:

— Велите-ка карету запрягать.

— Опять едем куда-то на ночь глядя? — оруженосец не сильно тем удивлён, кажется.

— Дела, фон Готт, дела. Вы бы уже привыкли, что ли.

— Да я уже и привык, — отвечает тот.

— Батюшка, а можно ли мне с вами? — просит тут его Карл Георг, просидевший у отца на колене весь их разговор.

— Нет, вам пора спать, — отвечает отец и спускает сына на пол.

— Батюшка, ну отчего же…

И генерал замечает в его глазах страх, это, кажется, после разговоров о страшных колдунах, что притворяются мальчиками. И тогда отец отвечает ему:

— Гюнтер будет при вас. И лампу я велю не гасить. Он сядет возле вас и будет ждать, пока вы заснёте.

Молодой граф вздыхает и тут же просит:

— Батюшка, Гюнтер стар и слаб… Кляйбера ещё со мной оставьте!

— Хорошо, Кляйбер останется с вами.

Ему нужно было повидаться с Гумхильдом. Дни становились всё короче, да ещё и дождик стал накрапывать, темень на улице настала, как раз время для тайной встречи.

Генерал вызвал сенатора, тот явился с небольшой лампой, и они снова сидели в карете и разговаривали. Говорили о людях из списка, но это для начала. Потом барон завёл тот разговор, для которого он, собственно, сюда и приехал. Этот визит во многом был продиктован письмом Клементины фон Сольмс, что получил он нынче. И ему нужно было установить главных врагов из Маленов, выявить самых энергичных и опасных — по сути, составить ещё один список. И Гумхильд опять для того подходил.

— Кажется мне, что одним из лидеров всех Маленов на сегодня является Валентайн Гейзенберг.

— Я бы так не сказал… Валентайн… Он первый среди Гейзенбергов по рождению, но даже среди них он не первый по влиянию, — вслух размышлял сенатор. — Первый среди Маленов — это, конечно, Карл Леопольд Раух. Он и к титулу вашего племянника первейший, кажется. Да и, конечно, относительно Гейзенбергов и Ульбертов они богачи. Богаче их разве что только Займлеры. Но то род малочисленный, хотя при дворе самый влиятельный. Ведь Займлеры не просто Малены, они Мелендорфы…

— Ближайшие родственники герцога?

— Именно, — кивает Гумхильд. — Поэтому они приложили силы к смещению бывшего канцлера и приходу нового.

— То есть без них тут не обошлось, — Волков теперь понимает то похолодание, что ощущал он при дворе.

— Не обошлось, не обошлось, — продолжает сенатор. — Сам Отто Займлер… У него три года тому назад был удар, он стал крив лицом и теперь ходит с палкой, но всё ещё энергичен, всё ещё бодр… Он и его старший сын Леонид Оттон имеют доступ в дом герцога, они дружны с нынешним канцлером.

«А ещё имеют доступ к обер-прокурору! В общем, вредят как могут и где только возможно. А Бруно, болван, уже считает хождение наших будущих векселей при казначействе Вильбурга делом решённым! Попробуй ещё договорись с казначеем, если канцлеру то будет не по нраву!».

Волков сразу, ещё только начав с разговор с Гумхильдом, заметил, что тот не очень-то весел, но ещё час с ним говорил о запутанных и переплетённых ветвях в роду Маленов и о влиянии разных лиц в этом семействе, и только уже заканчивая ночной визит, он всё-таки заговорил о состоянии собеседника:

— Сенатор, а вы не больны?

— Не больше, чем положено по моим годам, — отвечал тот.

— Так отчего вы так невеселы?

— Вокруг меня стало много злости, — наконец отвечает Гумхильд.

«Злости?». Волков едва сдерживается, чтобы не ухмыльнуться.

— Сегодня в мою карету бросали камнями, — продолжает сенатор. — Бранились. Один даже крикнул, что меня ждёт то же самое, что случилось с адвокатом Бельдрихом…

Волков даже в темноте кареты чувствует на себе его пристальный взгляд. Гумхильд явно ждёт от него чего-то…

«А чего же ты хотел, дружок?.. Ты либо перебежчик, либо очень, очень, очень хитрый шпион, — генерал всё ещё так и не решил для себя, кто на самом деле этот умный сенатор. — Такова твоя судьба; что же, по-твоему, я зря заставлял тебя писать знаменитый теперь уже список?!»

И он лишь повторил уже однажды сказанное:

— Либо вы пишете списки, либо оказываетесь в них. А насчёт уличных крикунов и камней в карету, так пусть при вас будет пара надёжных людей, думаю, вам по силам завести таких. Пусть они тех крикунов изловят да проводят до прокурора. Там всё и выяснится: кто кричал, зачем, по чьему наущению, — он делает паузу и заканчивает: — Я так уже и забыл, когда шаг на улицу делал без людей.

Больше он ничего говорить не стал. Волков знал, что сенатору, если он и вправду перешёл на его сторону, ничем не помочь, а если не перешёл и лишь хитро притворяется, то ему ничего не угрожает.

⠀⠀

Глава 30

Едва он позавтракал, как ему доложили, что прибыл кавалерийский ротмистр Карл Гренер. Он так же, как и раньше, был простоват, может, и не очень умён, но всегда надёжен. И теперь ему был нужен именно такой.

— Господин генерал, доброго дня, я прибыл к вам с двадцатью отборными людьми и сержантом. Людей я в город не повёл, они у южных ворот остались.

— Прекрасно, рад вас видеть, ротмистр, — Волков пожимает офицеру руку. — Садитесь пока… — он велел подать прибывшему пива и закусок, после дороги никогда то не повредит. А ещё велел послать человека к капитану Вайзену. Просил того быть. Ещё звал к себе Мильке и Хенрика и, пока их ещё не было, начал спрашивать:

— Когда выехали?

— До зари, ехали не гнали. Дорфус сказал, что торопиться некуда.

— Дорфус прав. А что он?

— Мы выезжали — он уже выводил обоз на дорогу, Хаазе с пушкой тоже был там уже. Они ещё в ночь всё начали.

— То есть после обеда должны быть?

— Думаю, так, — отвечал Гренер.

— Ешьте пока, — говорит Волков и ждёт других офицеров. Когда явились капитан Мильке и прапорщик Хенрик, генерал и господа офицеры начали разговор по делу.

А речь шла о походе на замок Гейзен, и теперь Волков и Мильке объясняли кавалеристу:

— Замок на северо-восток отсюда, к истокам реки ближе, — говорил капитан. — Ежели сейчас выехать верхом, так ещё до темноты там будете.

— Угу, — кивал ротмистр.

Они так разговаривали довольно продолжительное время. Но тот, кого ждал генерал, всё не являлся. Он уже вызвал посыльного и спросил у него:

— Ты доставил мою просьбу капитану Вайзену?

— Да, господин барон, передал, как было велено, — отвечал человек Кёршнера.

— Что он тебе ответил?

— Сказал, что будет.

— И всё? Он не сказал когда?

— Нет, не сказал.

«Хитрый, мерзавец. Неужели понимает, зачем я его зову?».

Вряд ли капитан городского ополчения мог всё знать наперед. Впрочем, он мог уже увидеть, что к генералу прибыл кавалерийский отряд, и что-то почувствовать. И тогда барон опять посылает человека к капитану:

— Найди его снова и скажи ему, что я продолжаю его ждать!

Вайзен всё-таки явился, но уже почти к обеду. Капитан был хмур, видно, настойчивые приглашения генерала ему не очень нравились, но он поздоровался со всеми офицерами и извинился, что заставил их ждать. Сослался на занятость. Волков же, скрывая своё раздражение, был с ним вежлив, а вместо долгих объяснений просто дал ему протокол допроса Лоэба: читайте, капитан, читайте. Капитан и прочитал, после отложил бумаги.

— И что же должен делать я?

Хитрый негодяй делал вид, что не понимает, зачем его пригласили и что от него хотят. И Волкову в который уже раз пришлось заводить разговор про волю Его Высочества и про то, что Вепрь должен быть изловлен. И Вайзен на это всё лишь кивал головой: понимаю, не смею оспаривать. А потом снова спросил:

— Что я должен делать?

— Собрать отряд из городских людей в двадцать человек, из людей о конях и благородных. И вместе с моим ротмистром Гренером отправить своих людей в предместья замка Гейзен, чтобы они там произвели розыск, — генерал специально не стал говорить капитану, что сюда уже идёт отряд пехоты с орудием и что он собирается замок брать. Пусть это будет для Вайзена сюрпризом. Пока же: только осмотреть предместья. Может, повезёт найти кого. Но только капитан городской стражи и в этом участвовать никак не хотел.

— То всё непросто, я думаю, что лучше для того… лучше поискать на то дело охотников, — начал он.

Но Волков всё видел, он отлично понимал, что Вайзен от всего этого будет сторониться. Он как будто что-то чувствовал и собирался тянуть время и отлынивать: вдруг время уйдёт, что-то да и утрясётся само. Надеялся, что удастся ему в это дело не попасть. Видно, считал, что и городу в сии забавы местных сеньоров влезать не следует. Пусть сами грызутся. Только вот генерал так не считал, он-то как раз и хотел, чтобы город был на его стороне, и во многом уже в том преуспел. И теперь, теряя терпение и уже не выбирая тона, стал выговаривать капитану:

— Да нет же! Не надобны нам охотники, а все люди городские пойдут по вашему распоряжению. А ещё все люди ваши, и мои тоже, пойдут под знамёнами города. И тянуть мы с тем не будем, так как отряд вам надобно начать собирать уже, чтобы до темноты люди вышли в сторону замка.

Под знамёнами города? До темноты уйти?

Вайзен долго смотрит, смотрит на него, но прежде чем он успел ответить, Волков продолжает настаивать:

— Отряд должен выйти до темноты и под городскими знамёнами!

И тогда Вайзен, цепляясь за то, как за последнее, и говорит:

— Без решения консула я не могу начать сбор людей, не могу послать их за стены города.

Но это была бесплодная попытка, о которой барон знал:

— Начинайте собирать людей, веление консула города будет вам.

Тогда Вайзен встал; было видно, как всё то ему немило, и будет он сие исполнять только лишь по принуждению высших сил. Но прежде чем он стал прощаться, барон снова говорит:

— Капитан Мильке будет тем сводным отрядом кавалерии командовать, — и добавляет: — Это ежели вы, капитан, не возьмёте командование на себя.

На себя? Вайзен таращит на генерала глаза: ну уж это — точно нет!

— И не будете против моего офицера, — заканчивает барон.

— Нет, не буду, — отвечает Вайзен, — пусть ваш капитан командует.

И тогда смышлёный Мильке тоже встаёт. Волкову нет нужды что-то говорить ему, тот и сам всё понимает и говорит Вайзену:

— Я пойду с вами капитан, погляжу на ваших молодцов, познакомлюсь.

От того начальника городского ополчения, кажется, и вовсе покоробило; по сути, к нему приставили соглядатая — да разве же он осмелится противиться?

— Как пожелаете, капитан, — отвечал Вайзен без всякой любезности. И два капитана уходят.

Нет, не весь город, далеко не весь ушёл из-под крыла Маленов к нему. Волков это чувствовал. Были явные противники, а были такие, как этот капитан, не желавшие выбирать партию. А Волков не любил подобных.

«Нет, вы уж решитесь, враги вы или друзья. Как мне с вами быть, кем вас видеть, что от вас ждать?».

Немилы были ему все эти думающие в стороне отсидеться, вот поэтому он и гнул, гнул шеи этим вонючим бюргерам. Ломал их, подталкивал, как мог, чтобы они проявили себя в делах против ненавистной фамилии. Потому и настаивал он на присутствии горожан в деле. Мог бы он убогий замок Гейзенбергов взять без бюргеров? Да запросто. Мильке и Хенрик о том так ему и сказывали. Но ему было необходимо, чтобы дело сие проходило под знамёнами города. Потому он и тянул Вайзена против его воли.

«Обязательно под знамёнами города!».

Но не все то понимали, вот и Хенрик ему говорит:

— Думается мне, сеньор, что этот жук отправит тайком человека в замок, чтобы предупредить о том, что отряд к ним пойдёт.

— Возможно, возможно, — соглашается с ним генерал. Он мог бы сказать своему человеку, ещё недавно ближайшему из оруженосцев, что поимка Вепря и его разбойников вовсе и не главное, но не стал. Зачем Хенрику то знать? А лишь добавил: — А вот возьмём замок, поспрашиваем тамошний люд, да и узнаем, может быть, был ли от капитана Вайзена к ним человек. Так и узнаем, на чьей стороне этот жук, как вы изволили выразиться.

— Ах, как ловко вы всегда всё придумываете! — удивлялся прапорщик.

Как и думал Волков, консул Клюнг со своим приказом не тянул, а велел капитану Вайзену немедля — немедля! — собрать отряд и с отрядом ротмистра Гренера выдвинуться… куда следует. А от капитана Мильке явился вестовой и сообщил:

«Дело сдвинулось, людям разосланы приказы явиться. Командиром отряда ополчения назначен ротмистр Вильдер. Думаю, что дотемна, как вы и желали, выдвинемся».

Волков был доволен и сказал Хенрику:

— Прапорщик, езжайте навстречу Дорфусу, скажите, чтобы к городу не шёл, а сразу сворачивал на Гейзен.

— Да, господин генерал. А что с истопником делать? Он всё ещё у нас. Может, отпустить?

— Так пусть с Дорфусом туда и идёт, может, ещё и поможет в чём.

Когда же Хенрик ушёл, генерал пошёл и нашёл сына, что играл со своей кузиной Урсулой. Тот был всё ещё в военной одежде, которую теперь не снимал вовсе.

— Карл! — окликнул его отец.

— Что, батюшка?

— Извините, дорогая моя, — Волков наклонился и поцеловал внучатую племянницу, — я заберу у вас этого задиру.

Он отвёл сына в сторону и сказал:

— Собирайтесь.

— Мы, что, едем в Эшбахт? — кажется, юному барону этого не хотелось.

— Нет, мы едем на войну, — произнёс Волков очень тихо.

Но сын услыхал его.

— На войну?! — глаза Карла Георга широко раскрылись.

— Да, на войну, — повторил отец. Генерал говорит об этом так, чтобы не сильно напугать сына. Как о чём-то совсем простом и обыденном.

И тут сын задаёт ему вопрос, которого он услышать никак не ожидал:

— Можно я поеду на Моркве?

— На чём? На ком? — не сразу сообразил отец.

— На Моркве, на моей этой… На лошадке.

— И кто же так её прозвал? — Волков усмехается. Хотя и догадывается. Рыцарь ни за что так своего коня бы не назвал.

— Мы с Кляйбером! — не без гордости заявляет мальчишка.

— Ах вот вы о чём… Мы поедем в карете, но вашу Моркву мы, конечно же, возьмём с собой, — обещал Волков сыну.

⠀⠀

Глава 31

Хорошо, что он послал на рекогносцировку двух своих офицеров и те сказали ему, что земля в тех местах сыра и дороги тоже. В общем, всё это было неудивительно, вся местность восточнее Малена была болотистой. А тут ещё и первые осенние дождики заморосили. Так что запасная упряжка крепких лошадей им никак не помешала, иначе пришлось бы тащить орудие до замка весь следующий день. А так всё вышло лучше. Карета барона и первые части мушкетёров прибыли к замку ещё до обеда. Там Мильке на опушке леса разбил какое-то подобие лагеря из одной палатки и костра с котелком.

Хаазе же генералу обещал, что будет за ним поспевать по мере сил. А пока Волков спросил у Мильке, осмотрел ли тот местность. И капитан сообщил, что всё оглядел, в том числе деревеньку и хутор, которые по мере сил ещё и обыскали. Также опросили местных мужичков, и те сказали, что никого из чужих сейчас тут нет, но что иной раз — раньше, весной или по началу лета, — к ним на постой приходили весёлые люди, которым не хватило места в замке. Люди те были хорошие, платили за всё честно.

— Так и сказали: хорошие. Но я понял по их ухмылочкам, что мужички-то понимали, что за люд то был.

— Разбойники? — уточнил Волков.

— Они, господин генерал, — капитан был уверен. — Они.

Ну, тут и сомневаться нужды не было, ватагу на одном месте долго держать нельзя. Как ни таись, а слухи расползаться начнут. Поэтому разбойников и нужно было перевозить с места на место. Да и самому Вепрю менять проживание.

— Ладно, — тогда говорит генерал. — Тянуть не будем; пока орудие подойдёт, к тому времени нам нужно всё уже прояснить. Фон Готт, Биккель, давайте-ка мне доспех.

И он уселся на раскладной стульчик. И пока его люди помогали ему облачаться, он продолжал разговор с Мильке. Тот рассказал, что как они выехали к замку на закате, ворота у того сразу заперли, а со стены спросили: — Чего вам здесь надо?

— Я ответил, что мы здесь по велению городского прокурора, по розыску, — капитан рассказывал, а генерал кивал: да, вы всё правильно говорите. — А эти нам со стены кричали, что никого тут нет и не было. И что мы зря приехали, — тут Мильке засмеялся. — А ворота утром так и не раскрыли.

— Ничего, — говорит тут ему фон Готт, закрепляя правый наплечник сеньору, — сейчас Дорфус с Хаазе подойдут, мы сами раскроем.

И все засмеялись, а Мильке посмеялся и продолжил:

— Только этот Вильдер… — капитан стал оглядываться, ища городского ротмистра глазами и не находя его.

— Что он? — насторожился генерал.

— Не горит он делом, — пояснил Мильке. — О чём ни попрошу, выполняет, конечно, да только выполняет как отмахивается. Лишь бы отстал.

— М-м… — генерал хотел поначалу звать того ротмистра, но, чуть подумав, отказался от той мысли. Нужно оно ему? К чему с ним говорить, пугать да уговаривать? Нет, этот ротмистр и так свою роль сыграет, а потом пусть хоть катится отсюда.

Наконец весь доспех был на нём, а тут появился Карл Георг!

Молодой барон, как и батюшка, был в доспехе.

В кольчуге, шлеме и рукавицах, при оружии, сидел он на своей Моркве, которую под уздцы вёл Кляйбер. За ними следовал Гюнтер, который в свою очередь вёл лошадь Кляйбера. А когда молодой барон подъехал к отцу и офицерам, так он и спросил:

— Батюшка, а когда же война начнётся?

И тогда офицеры и оруженосцы засмеялись: поглядите-ка на этого молодца, торопится начать. И Волков тоже посмеялся и, подойдя к сыну, спросил:

— Не терпится вам, что ли?

— Так жарко же! — отвечал Карл Георг.

— Да, — соглашается отец, — в железе всегда жарко, вам надо привыкать. А война, — тут он обвёл рукой вокруг себя, — война, она вот она, мы уже на войне, и я сейчас поеду осмотрю замок того самого негодяя, что нападал на вашу тётушку и кузена.

— Я поеду с вами! — говорит тогда молодой барон.

— Нет, — отвечает отец. Он не хотел брать сына на разведку, думал, что со стен могли выстрелить, могла быть и засада где-то… Нет, то пустое, конечно, волнение было… Но всё равно, Карл Георг ещё и на коне неуверенно сидел. — Я осмотрю замок и скоро вернусь.

— А дальше что?

— Терпение, барон, — отвечал отец, — скоро вы всё узнаете.

С ним осматривать замок поехали фон Готт, Биккель, Мильке и несколько кавалеристов. И замок его не впечатлил. Древнее строение, Бог знает когда взведённое. Стены уже давно утратили чёткость линий и кренились во все стороны — как только не заваливались? — ещё и трещинами шли.

— В таком замке и жить опасно, — замечает Мильке. — Того и гляди, привалит какой стеной.

Повсюду щербины вывалившегося кирпича. То ли нищета, то ли хозяйская беспечность. Когда они были севернее замка, Волков увидал на стене несколько людей, их плечи и головы. Головы были покрыты шлемами.

«О, облачились даже… Ну-ну…».

И он спрашивает у Мильке:

— А не Хуберт ли там на стене?

— Он, наверное; истопник сказал, что он из замка не выезжает, — отвечал капитан.

Генерал и его люди посмотрели ещё на тех кто был на стене, посмотрели, да и поехали дальше. Последним делом барон оглядел ворота. Нет, то были ворота скорее монастыря какого-нибудь, чем замка. Две створки, что распахиваются в стороны. Ни моста, ни рва… Ничего! Разве то ворота замка? Кто так строил? Да и сами ворота, не врал Мильке, были черны от старости и влаги, и мхом местами поросли.

«Как они их вообще открывали и закрывали?».

Поехали к лагерю, а там на дороге уже и Дорфус показался, а с ним, сразу за первым сержантом, тележка. А в ней два человека. Люди не военные, сразу видно. Один из них, большой и грузный, из тележки вывалился, стал ноги разминать, потягиваться. Теперь-то барон его и признал: то был товарищ прокурора Филипп Вайзен.

«Приехал. Хорошо. В разговор наш обещал стараться. Ну что же, поглядим, каков будет на деле, а не на словах».

— Дорфус, где орудие? — интересуется генерал, вернувшись в лагерь.

— Хаазе стал менять упряжки перед подъёмом, господин генерал, — отвечал майор, — думаю, будет вскорости.

Прекрасно, время у него было, и потому он звал к себе Филиппа Вайзена и говорил с ним, объяснил тому, что ему придётся делать в ближайшее время и как себя вести. Кажется, тот всё понял. И тогда барон велел звать к себе ротмистра городского ополчения Вильдера, и когда тот явился, он ему и говорит:

— Господин ротмистр, сидеть тут мне не нравится, давайте уже поедем к замку и попросим Гейзенберга открыть нам ворота для осмотра его дома. Вот, — генерал указал на Филиппа Вайзена, — товарищ прокурора о том его будет просить.

— Так Гейзенберги известны своим упрямством, — отвечал ему Вильдер, — этот нам ворота не распахнёт, тут и просить нет смысла. Что же, мы замок приступом брать тогда будем?

В этом его последнем вопросе сквозила уверенность, что ничего подобного не случится, а значит, и ездить к замку просить кого-то о чём-то — это сущая бесполезная суета. Кажется, горожане должны были узнать генерала за столько-то лет знакомства, но этот ротмистр, видно, совсем его не знал, так как, кажется, немного удивился, услыхав следующее:

— Мы съездим и попросим отворить ворота, а уж там пусть будет как будет. И вы поедете со мной.

Барон сказал это таким тоном, что Вильдер не рискнул спорить, а лишь коротко кивнул ему: как пожелаете. А Волков продолжает:

— Ваш знаменосец и ваш трубач будут при нас, велите им собираться.

— Но трубача при мне нет, — возразил ему ротмистр.

На что барон лишь смерил его недовольным взглядом, а потом спросил:

— Дорфус, у вас есть трубач?

— Найдём, господин генерал.

В общем, дело было решено. И уже вскорости Волков, ротмистр Вильдер, Биккель и фон Готт, знаменосец, трубач и товарищ прокурора выдвинулись к воротам замка. Их провожали взглядами все, у кого не было дел, в том числе и молодой барон.

— А куда это едут те все люди с батюшкой? — интересовался он у Кляйбера.

— Ну, перед войной иной раз бывает, что надобно со врагом поговорить, — отвечал ему оруженосец отца. — То называется переговоры.

Над приворотной башней, той, что справа, их уже ждали господа в шлемах, господ было четверо. И когда генерал со своими спутниками подъехал, трубач был, в общем-то, не надобен, но Волков дал ему знак: звени. А едва трубач проиграл «внимание» три раза, генерал и прокричал:

— Я Эшбахт, барон Рабенбург… — но едва он это прокричал, как с башни один человек крикнул ему в ответ:

— А что же вы не под своим знаменем, барон? Стесняетесь, что ли, своего герба?

Нет, он не собирался вступать с ними в перепалку… Нет, нет, нет… Все эти фокусы генерал знал с молодости. Только начни с ними говорить, отвечать на их колкости, так простоишь тут у ворот до обеда; и он продолжал:

— Со мною ротмистр городского ополчения Вильдер, — барон указал рукой на смурного офицера, — и товарищ прокурора Вайзен. А кто вы, господа? Хозяин замка Хуберт Гейзенберг есть среди вас?

— Что вам угодно? — прокричали с башни. Волков разглядел человека в старинном шлеме. — Какого дьявола вы притащили на мою землю эту орду бродяг? Отвечайте, Эшбахт, я знаю ваших молодчиков… — возможно, кричавший всё это человек и не был молод, но он явно был зол и яростен. И продолжал: — И если вы спрятали тряпку, что называете своим флагом, это не значит, что вы кого-то проведёте! Я знаю, что всё это ваших грязных лап дело!

Нет, и теперь Волков не собирался с ним препираться, он только повернулся к товарищу прокурора и сказал:

— Господин Вайзен, ваше слово.

И тогда тот, чуть выехав вперед на своём крупном муле, на котором он ездил ещё не очень хорошо, чуть срывающимся голосом стал кричать:

— Я Вайзен, товарищ прокурора! У нас есть показания жида Лоэба, что он видел в вашем замке подручного разбойника Ульберта Вепря, некоего фон Фрустена. По поручению прокурора города Малена я должен осмотреть ваш замок!

— Что?! Жида?! — заорал Гейзенберг в ярости. — Ты, судейская сволочь, явился сюда со слов поганой безбожной собаки?! Да ты просто глупая свинья, если требуешь, чтобы я открыл перед вашей бандой негодяев ворота своего дома?!

«А то, что безбожная собака управляла вашими поместьями, то, конечно, вам, Маленам, не упрёк!».

Волков покосился на Вайзена, но тот, к его удивлению, от грубости такой не стушевался, а прокричал очень даже бодро:

— То приказ прокурора города Малена, господина Фейлинга, который руководствуется повелением Его Высочества, а у вас в замке видели разбойника, так что не артачьтесь, а отворите ворота, пока просим вас ласково!

«Молодец какой! — Волков косится на Вайзена, а тот, кажется, ещё и обиделся на слова Гейзенберга, насупился, пыхтит себе в усы. — Совсем не робеет. Не то что братец или вот этот вот ротмистр. Надо будет его продвигать!».

— Катись к дьяволу, судейская свинья! Ничего вы не получите! — доносится с башни. — Убирайтесь с моей земли по-хорошему, чёртовы проходимцы! — и в довершение всего человек смачно плюёт в их сторону. — Тьфу, чтобы вы все посдыхали! Бюргеры, бродяги и выскочки!

И тут генерал видит, как один из тех людей, что стояли по левую руку от кричавшего, вдруг скрывается из вида, будто бы наклоняется и прячется за стеной… И барон подумал, что как раз именно так наклоняются арбалетчики, когда натягивают тетиву своего оружия.

«Неужто кинут болт?».

⠀⠀

Глава 32

Среди всех, кто подъехал к воротам, только на товарище адвоката не было доспеха. И если бы его сейчас ранили… то для дела лучше ничего и придумать было невозможно. Ранить, а ещё пуще того, убить городского судейского… Вот был бы ему козырь! Но генерал говорит тут Вайзену:

— Встаньте за меня.

— Что, господин генерал? — не понимает тот, он-то как раз спором и злыми словами, кажется, лишь разгорячился.

— Отъезжайте, Вайзен, встаньте сзади меня, — продолжает барон, повышая тон. И тут он видит, как над стеной появляется тот самый человек, что наклонялся… И кладёт на исщербленный край стены… нет, не арбалет, а толстый ствол мушкета.

А старик Гейзенберг ещё и кричит:

— Прочь, прочь отсюда, воры!

— Все к лагерю! — командует генерал. — Вайзен, к лагерю, и скорее! — у него доспех архиепископа, и то он не знает, как получится; у иных, тех, кто с ним, железо простое. — Скорее, говорю, скорее!

И все, кто был с ним, его слушаются, разворачивают коней. На стене должны смеяться их поспешной ретираде, радоваться, но нет… Там серьёзны, а человек с мушкетом так начинает на них его наводить… И фитиль-то у него дымит!

Волков остаётся последним, тоже поворачивает коня и скачет за всеми, думая, что, скорее всего, со стены не выстрелят. Негоже всё-таки стрелять в парламентёров, да ещё и в судейских людей. Опасно то.

Ба-ахх…

Удар приходится ему в спину!

«Попали!».

Ниже рёбер, в правую часть. И удар такой сильный, что у него схватывает дыхание. Просто не вздохнуть стало.

«Убили, что ли? — он тут как будто назло стрелявшему останавливает коня. — Ах, как то глупо было бы! — и больше всего его огорчает мысль, что от того Малены, вся их поганая свора… — Они же с этого возликуют!».

Волков разворачивает коня и начинает чувствовать, как боль отходит. И теперь он может уже и вздохнуть. Он смотрит на тех людей, что всё ещё стоят над приворотной башней, той, что справа. Барон ничего им не говорит, теперь слова не надобны. Просто смотрит на них и потом едет к своим.

Дорфус и Хенрик с несколькими людьми скачут ему навстречу.

— Генерал, как вы?

— Ничего, жив, кажется. Что там… с моей спиной? — он всё ещё говорит не без труда, дыхание вернулось не до конца.

Хенрик ему и сообщает:

— Слава Создателю, «спина» вмята и треснула, но не пробита.

— Необыкновенно хорош доспех, — вторит ему Дорфус. Потом оборачивается к замку. — Ну, псы… Погодите.

— Не ругайте Маленов псами, — говорит генерал. — То для псов обидно.

Он возвращается к своей карете. В лагере волнение, но Дорфус всех успокаивает, дескать, с генералом всё в порядке, а Волков видит сына, тот слез с коня, идёт к отцу, он не очень хорошо понимает, что произошло, но крики и волнения, поднявшиеся среди людей после выстрела, отразились и на ребёнке.

— Батюшка…

— Всё хорошо, не волнуйтесь, барон, — отец прикасается к его шлему. Сам садится разоблачаться. Ему помогают снять доспех, а пока Дорфус говорит ему:

— Я послал Гренера за замок, чтобы стрелки с хозяином не сбежали.

Волков кивает: правильно. Второго выезда из замка нет, но они могут спуститься со стены да пешими в соседний лес убежать, а оттуда на хутор. Нет, этого им позволить нельзя.

— О, — ужасается молодой барон, когда фон Готт снимает с его отца рубаху, — батюшка, у вас пятно на спине.

— Что ещё за пятно? — спрашивает его отец.

— Красное! — восклицает юный барон.

Пятно. Боль в спине так до конца и не утихает. Он тяжело вздыхает и говорит:

— Биккель, покажите-ка, что там с доспехом.

Биккель тут же показывает ему «спину» кирасы. Да, так и есть, вмятина велика, а от неё пошла пока недлинная трещина. От былой красоты доспеха осталось немного. «Грудь» и «плечи» давно были посечены, шлем уже ремонтировался, теперь вот и до «спины» очередь дошла. И всё-таки выручал его доспех этот, выручал, что тут сказать.

«Хороший подарок преподнёс мне поп, видно, доспех воистину благословлённый!».

Теперь же у него не было сомнений: Малены убьют его при первой возможности, даже на риск пойдут, как вот эти вот негодяи, засевшие в замке, которым и бежать-то уже некуда. Пойдут, в надежде, что их он в ответ не тронет, всё-таки родственники герцога. А тут как раз появилась голова тягловой упряжки. Хаазе наконец доехал. С ним последние пехотинцы с ротмистром Рудеманом.

— Пушка, пушка наконец приехала! — радуются солдаты.

И пока фон Гюнтер смазывал ему больное место какой-то мазью из заветного ларца, а сын с интересом за всем этим наблюдал, к нему явился ротмистр городского ополчения Вильдер и сразу начал разговор:

— Господин почётный маршал, Вы орудие сюда привезли?

— Привёз, так что же? — довольно холодно спрашивает его барон.

— И для чего же? Вы, что, собираетесь ломать замок?

— А для чего ещё нужны орудия? — вопрошает его Волков в ответ.

— Но господин капитан Вайзен… — не останавливается ротмистр, — мне о том ничего не говорил.

— Не говорил? — Волков усмехается этому городскому воину в лицо. И продолжает весьма надменно: — Боитесь, Вильдер, что под вашем знаменем да в вашем присутствии я ваших Маленов обижу? Пора бы уже вам то понять, что я вас для того сюда и тащил, чтобы так было.

— Но мы так не договаривались! — пыхтит ротмистр. И качает головой: нет!

Он просто нагл! Негодяй не боится в тоне подобном говорить с генералом, выказывать ему своё недовольство! Перечить! И это на глазах у его людей! И подобное поведение особенно злит Волкова, он вскакивает с раскладного стула, морщится от боли в спине и буквально цедит сквозь зубы:

— А напомните-ка мне, ротмистр, о чём это я с вами договаривался? И когда я был удостоен такой чести — вообще о чём-то с вами договариваться? — так как Вильдер ему не ответил, он и продолжил уже с высокомерием: — Кто вы вообще такой, чтобы я с вами о чём-то договаривался? Может, вы городской консул? Или бургомистр? А может, вы владетель земли Ребенрее? Или инхаберин Винцлау? Ну! Кто вы такой? Отвечайте!

Ротмистр молчит. А все, кто был рядом с генералом, все его люди глядят на горожанина с неприязнью. С большой, большой неприязнью. И тогда генерал рычит негромко:

— Прочь с глаз моих!

Ротмистр молча кланяется ему и уходит к своим людям, что расположились чуть поодаль. Волков же вздыхает и садится на свой стул. Он сжимает левый кулак… Помимо боли в спине под правыми рёбрами у него теперь ещё и под ключицей что-то забилось, закололо, отдавая в локоть и предплечье. А Гюнтер уже подаёт ему стакан. Он без слов делает глоток, и это не вино.

— Что это?

— Забыть изволите? Это средство от последствий гнева, — напоминает ему слуга. — Доктор Брандт вам назначал.

После этого барон выпивает всё содержимое стакана до дна. А пока происходил этот разговор, Дорфус и Хаазе уже нашли удобное место для полукартауны, и кони вытянули орудие и были остановлены напротив ворот замка. Так, чтобы и не далеко, но и так, чтобы расчёт не достали из мушкета с башен. Артиллеристы отвели коней и стали лопатами готовить место для орудия, ровнять землю, выкапывать «откат», чтобы после выстрела пушку не отбрасывало сильно. А молодой барон больше не разглядывал рану отца, так как тот уже и рубаху надел, а, сев на свою Моркву, вместе с Кляйбером уехал ближе к пушке. И вскоре всё было готово. Хаазе и бомбардир сделали все расчёты, навели орудие и…

Ба-баах…

Полукартауна, как всегда, гаркнула раскатисто и гулко.

Выстрел, как всегда, был оглушителен, и над местностью поплыло серое облако порохового дыма. Волков даже со своего места видел, как в свете уже угасающего дня чёрной точкой мелькнуло ядро, уносясь к замку. Он, правда, не видел, куда оно ударило. Но зато запечатлел радость сына. Карл Георг обернулся на отца, он был весел. Ну а кому могут не понравиться выстрелы из пушки?!

Как выяснилось, бить по старым воротам ядрами — дело бестолковое. Ядро просто прошило старое и сырое дерево, не сильно повредив его. Тогда Хаазе чуть придвинул орудие, и уже когда солнце покатилось к западу, к радости молодого барона сделал ещё два выстрела крупной картечью. И это уже возымело действие, от первого от левой створки ворот отлетел большой кусок, а второй и просто разнес её в трухлявую щепу.

Дорфус приехал к нему уже верхом.

— Пойду погляжу.

И когда Волков дал ему добро, повёл полсотни людей к развалившимся воротам. Никто ему сопротивления не оказал, никто не палил с башен и не кидал болтов из арбалета, никто не встал за воротами, чтобы отбить приступ. Люди генерала топорами доломали ворота и вошли в замок Гейзен. И тут же барон увидел, что от ворот к нему бежит человек, посыльный от Дорфуса. И когда прибежал — доложил:

— Никто драться не стал, а хозяин замка убит — хотя жив ещё, но майор сказал, что не жилец, что отойдёт вот-вот.

— Как отойдёт? — удивился барон. — Ты же сказал, что не дрался никто.

— Не дрался, так его картечью побило, видать, он за дверью стоял, пока мы палили. Его и побило, руку прибило, и ноги обе тоже. Мы вошли, а он в проходе в крови весь лежит, едва дышит.

Вот это было ему не на руку. Он собирался привезти Хуберта Гейзенберга в Мален и засадить его в тюрьму. А теперь…

«Специально, что ли, старая сволочь стал под картечь, чтобы насолить мне. Мол, сам сдохну, но и тебе несладко будет! Теперь его родственнички начнут герцогу написывать! Уж постараются».

Но делать теперь было нечего, и он зовёт к себе товарища прокурора; и когда тот является, говорит ему:

— Друг мой, ступайте в замок, обыщите его, узнайте, нет ли там каких чужих людей, спросите у дворовых, нет ли чужих вещей каких, найдёте — так опишите. И вообще опишите всё ценное.

— Как вам будет угодно, — отвечает ему Филипп Вайзен и кланяется. А чтобы ему было проще обыскивать замок и допрашивать людей дворовых, генерал даёт ему под начало дюжину солдат с ротмистром Рудеманом.

Нужно было и самому собраться да ехать в замок; сидеть тут и ждать гонцов, скачущих туда-сюда, было глупо. И он стал снова облачаться в доспех.

А как облачился и уже усаживался на коня, снова от Дорфуса был к нему вестовой:

— Господин майор спрашивает, что ему делать с людьми хозяина; они спесивы, хоть изловлены и связаны. Четверо их взяты были без оружия и доспеха, но чёрный люд на них показал, что это они при Гейзенберге были, что один из них в вас по его приказу стрелял, а теперь они ярятся, говорить отказываются, майор спрашивает, можно ли их вразумлять битием?

— Сейчас подъеду и погляжу, — отвечает он и едет к замку, хотя ехать ему и не просто. Бок болит нешуточно, на коня еле влез. Но всё-таки поехал. Гейзенберга от ворот в сторону оттащили, но с земли не подняли — и правильно сделали, — лишь дерюгой накрыли. Ту дерюгу солдат с мертвеца убрал, когда генерал рядом остановился. Лицо у старика жёлтое, лицо, барону незнакомое. Рука у мертвеца и вправду почти оторвана, ноги тоже посечены картечинами. Вся одежда черна от запёкшейся крови. Волков поднимает взгляд от трупа и видит сына. Тот ехал, видно, за отцом, теперь остановился совсем рядом с ним, смотрит на растерзанного покойника с огромным интересом, глаза расширены неимоверно. Кляйбер косится на сеньора: увести молодого барона? Но тот не говорит ничего: пусть смотрит, пусть привыкает. И генерал, так ни слова и не сказав своему первенцу, едет дальше. Там на мощёном дворе возле телег собраны людишки дворовые, стоят испуганные. А вот перед ними, прямо на камнях, сидят другие люди, те, у которых одёжа будет получше, чем у дворовых.

Только рваная она. И вот четвёрка людей в рваной одежде, руки у всех выкручены за спину, все на земле сидят. На генерала смотрят волками. О… Не боятся ничего, что ли? Думают, что он их тронуть не посмеет, хотя с чего бы им так думать? Возможно, надеются, что он их допрашивать станет или в Мален отвезёт. Но Волкова их заносчивость только разжигает. Мало того что они стреляли в него, в парламентёра, так теперь ещё и гордыню свою выказывают. Глупо, очень глупо с их стороны. Да, этих людей Гейзенберга надо бы допросить, и допрашивать так, чтобы они при том выли, чтобы Фриц Ламме этим делом занимался, но у него всё ещё болит бок, и старик Хуберт за это уже ответить не может, и посему он говорит Дорфусу негромко:

— Этих… всех повесить. Прямо тут, на воротах замка.

Майор лишь кивает ему: понял. А генерал едет дальше. Туда, где товарищ прокурора Вайзен сейчас опрашивает мужика дворового, судя по одежде, кучера господина поместья. Он собирается послушать, что болтает дворня. Слуги всегда знают больше, чем хотелось бы хозяевам. И слугам незачем запираться. А ещё барон хочет знать, где жена убитого Гейзенберга, где все иные его домочадцы. Почему никто из них не вышел к телу убиенного?

Но не успел он отъехать, как за его спиной разразились крики. И он, и фон Готт, и Биккель останавливаются и оборачиваются. И видят, что люди Дорфуса уже поднимают с земли и тянут приспешников Гейзенберга к воротам, но один из них вырывается.

«Что, уже не так вы спесивы? Петля, она спеси-то убавляет!».

Но тот, что вырывался из рук, тут вдруг начинает орать на весь двор:

— Эшбахт! Эшбахт, я требую меча!

— Что он там орёт? — не понимает поначалу фон Готт. — Просит поединка, что ли?

— Не хочет висеть, — поясняет ему Волков.

— Эшбахт, я требую меча, то моё право! — продолжает орать на весь двор человек. Он так бьётся, даже связанный, что два солдата его не могут удержать, и им приходиться повалить его на мостовую.

— Не любит, значит, верёвочку, — усмехается Биккель. — Верно, боится, что жать будет.

— Только верёвке на его нелюбовь плевать, она, как пьяная маркитантка, любого обнимет, — говорит Волков холодно и уже готов ехать дальше. Но тут фон Готт замечает — видно, в нём сословное чувство встрепенулось:

— Так, может, он и вправду из честных людей, чего же мы его в петлю суём? То неправильно.

— Неправильно? — Волков глядит на своего оруженосца. — Фон Готт, вижу я, что ваши эти поездочки в столицы вам не впрок идут. Общаетесь там с этими высокородными…

— При чём здесь это? — начинает рассуждать оруженосец. — При чём здесь столицы? Я всегда за честность был, и если человек честен, пусть он даже самый яростный враг, чего же его как мужика какого вешать?

— Честный человек? — барон только раздражается от такой глупости. — Это они честные? Я даже не удивлюсь, если вот этот вот честный, который сейчас требует привилегий, участвовал в нападении на графиню.

— Так о том, может, его допросить? — продолжает фон Готт, а сам глядит, как солдаты тащат по мостовой того самого человека, что пытается ещё кричать:

— Требую чести! Меча! Меча!

Но на это Волков замечает с присущей ему холодностью:

— А не много ли вы мне даёте советов в последнее время? Может, вы надеетесь из оруженосцев шагнуть сразу в советники?

После такого тона молодой человек чуть тушуется и не находит что сказать, а Биккель, уже, кажется, привыкший к их панибратским разговорам, тут вдруг старается убраться от сеньора и чуть отъезжает от них на пару шагов: от греха подальше. А Волков продолжает назидательно:

— Один из этих людей, может быть, тот самый, что сейчас требует чести, недавно стрелял в парламентёра лишь потому, что ему господин приказал, и человек чести, как я полагаю, тому не сильно противился, не остановил выстрела, хотя неприкосновенность парламентёра — то правило! Правило для всех людей воинских со времён пращуров, — тут он смотрит на фон Готта. — Но раз уж вы у нас такой поборник чести… Можете предоставить ему то, что ему полагается по рождению.

Он больше ничего не стал говорить своему оруженосцу. Фон Готт, хоть и без особой охоты, поехал к кричавшему. И сделал всё, о чём тот просил, правда не мечом, а топором. Нужного меча нигде не было. Сделал быстро, лишь дав крикуну прочесть короткую молитву. Троих остальных Дорфус повесил, как и было приказано, на воротах. На перекладине. Приказал вздёрнуть их повыше и с краю, чтобы не мешали проезду.

⠀⠀

Глава 33

Никого из близких старого Гейзенберга в замке не было. Жена его, как выяснилось, давно умерла, а сыновья и дочери, кроме старшего, нашли уже своё жилище. Старший же уже с середины лета не появлялся в замке.

«И где же он, интересно, живёт? Уж не с разбойником ли Ульбертом слоняется по болотам?».

А ещё генерала поразила бедность того человека, что ещё недавно был первым в фамилии. В подвалах вина было немного, да и то плохое, денег в казне Вайзен нашёл всего сто семнадцать монет. Лошадей под верховую езду в конюшнях поместья всего две, да и те не первой стати. У Волкова, например, было два десятка первостатейных коней и кобылок. Он их сам отбирал, стараясь при том экономить. А уже из приобретённых он потихонечку, времени на это дело ему не хватало, выводил себе приличный табун. Заготовку для будущей породы. Но у Хуберта Гейзенберга и близко к тому ничего не было. Какой там табун?! Мерины тягловые да коньки крестьянские. И хлеба у него было лишь на прокорм дворни, и свиней мало, и коров — всего в недостатке. Да, ему не врали, когда говорили, что Гейзенберги — семейство нищее.

«Потому и самое злое из всех Маленов».

Уже к вечеру генерал разрешил забить пару свиней, чтобы у его людей был хоть кусок мяса на ужин. Всё остальное он велел Вайзену описать. Ещё распорядился послать за попом в ближайшую церковь, чтобы похоронить старика Хуберта, который так и лежал невдалеке от ворот, накрытый рогожей. А к следующему полудню, похоронив старика, барон и его люди из замка Гейзен ушли. Волков ехал обратно в карете, причём перед тем спросив у Гюнтера какого-нибудь снадобья, так как бок ещё болел, теперь он из красного уже стал синим. Но генерал был доволен уже тем, что пуля рёбер не сломала. И вот так, морщась на ухабах, он ехал и разговаривал с сыном, и разговор тот был лёгок:

— И что же, господин барон, как вам война показалась?

— Весело, батюшка, — отвечал сын ему в тон.

— Весело? Веселее, чем учёба?

— Ой, ну уж вы сравнили, конечно война веселее.

— А что же вам показалось весёлым?

— Как пушка стреляет, — сразу отвечал Карл Георг.

— Как пушка стреляет, — кивал отец, ну то было ему понятно. — А ещё что вам запомнилось?

— Как фон Готт человеку голову срубил! — отвечал сын почти сразу.

Отец кивает: понятно.

Так и было, Сыч людишек в Эшбахте только вешал, так как среди ворья благородные не водились или сердобольный фон Готт на них никак не попадал.

Следующим утром товарищ прокурора был у него, и не просто был, а удостоился чести сидеть с бароном за завтраком, во время которого они разговаривали о делах.

— Написали уже отчёт для прокурора? — интересовался генерал.

— Пишу уже, — отвечал Филипп Вайзен.

— Обязательно укажите, что Гейзенберг был груб и бранился, допускать вас в замок не желал, что стрелял в вас из мушкета.

— Всё то непременно запишу, — кивал товарищ прокурора.

— Ещё что думаете писать?

— Больше всего буду писать про то, что в замке бывал дружок Ульберта фон Фрустен. Был совсем недавно, жид Лоэб про то не соврал, то дворня Гейзенберга показала. И что сам Ульберт Вепрь гостил в замке в начале лета едва ли не месяц.

Волков кивает: да, да. Именно про то и пишите. И так как этот человек нравился ему всё больше, он жаловал его ещё двумя золотыми.

— Премного благодарен вам, господин почётный маршал, — Вайзен деньги принимал и кланялся Волкову. Но тот к поклонам равнодушен.

— То вам не только награда, но и аванс. Вы уж как с отчётом для прокурора закончите, просите у него права и к следующему делу приступить.

— И что у нас за следующее дело? — интересуется Вайзен.

— Не помню я, кто там в списке Гумхильда вторым следует, — говорит тогда Волков.

— Семейство Сушерингов, Олаф Сушеринг и Иоганн Сушеринг и их иные братья, — сразу вспоминает товарищ прокурора.

— Вот и прекрасно, — продолжает генерал. — Пусть прокурор зовёт их к себе, пусть спрашивает… — он не договаривает. И за него продолжает Вайзен: — Спрашивает насчёт Вепря.

— Да, — соглашается генерал. — Спрашивает их, и главное — спрашивает их слуг, — и напоминает, подняв палец, — и слуг спрашивать особенно… Особенно.

— Я понял, господин почётный маршал, — заверяет его помощник прокурора. — Всё так и буду делать.

Но прежде чем он уходит, генерал его ещё раз напутствует:

— Спокойно и методично, и всё записывая и упирая больше на слуг.

Вайзен молча кланяется: конечно, господин почётный маршал.

Теперь он подумывал уничтожить ротмистра Вильдера. Он не собирался прощать ему того, что тот прилюдно осмеливался ему перечить, ещё и об уговорах каких-то рассуждать, вместо того чтобы выполнять сказанное. И уже послал человека, чтобы тот договорился с консулом Малена о встрече. А пока занимался последними подсчётами своих оставшихся долгов и приходил к выводу, что дела его в общем-то — с учётом золота Лоэба и олова, сложенного где-то на пирсах в кантоне Брегген, — идут не так чтобы и плохо. А если цены на надобный повсюду металл и ещё вырастут…

И тут приходит от Кёршнера писарь и сообщает, что из Вильбурга на его имя пришло письмо от человека, которого Дитмар и не знает даже. Волков протягивает руку: давай сюда письмо.

Барон знал, от кого оно. То ему писал Грандезе. Они оба разумно полагали, что в письма на имя Эшбахта или Рабенбурга, что проходят через столичного почтмейстера, могут заглядывать очень любопытные и не очень доброжелательные глаза. Посему важные письма Грандезе отправлял на имя Кёршнера. Видно, это послание было не из заурядных.

«Храни вас Бог, господин. Пишу вам сообщить, что вокруг персоны, за коей мне велено приглядывать, наступила истинная суета после многого спокойствия. Не далее как пятого дня у него были люди, что приехали в Вильбург из земель южных, — „Пятого дня“… Генерал понимает глаза от письма и прикидывает: „да плюс ещё один день, да четыре дня идёт почта…“. Да, всё складывалось точно. И он продолжал чтение: — Те люди в деятельности своей настойчивы и сначала имели сношения с лицом самым высокопоставленным. О том мне сказывал верный человек. Тот верный человек, наш друг из дома лица высокопоставленного, говаривал, что сии господа прибыли в столицу по делу, касаемому вас, господин. — „Он уже завёл нам друга в доме высокопоставленного лица?! Молодец Луиджи!“. — И намерения их дурны. И то высокопоставленное лицо, само от того дела отговорившись, советовало прибывшим людям сноситься с тем человеком, что вас интересовал с самого начала, — казалось бы, какая-то галиматья, писанная дурным почерком и со многими описками. Кто бы только взялся во всём этом разбираться… кроме Волкова, разумеется. Он-то всё понимал отлично: и что это за люди из южных провинций, и что это за высокопоставленное лицо, и кто то лицо, которое посещали прибывшие с юга. Посему он продолжил внимательно читать написанное. — А больше того, лица прибывшие проявляли истинную неуёмность и пытались попасть на приём к лицу наипервейшему, но у того для них времени не нашлось, а вот лицо духовное приняло их по первому их желанию. И как мне стало известно, принимало оно их уже дважды, — и вот тут… вот тут ему уже стало неспокойно. Письмо (способом доставки) и так его потревожило, а тут уже он стал волноваться всерьёз, потому как картина, что описывал Грандезе, складывалась очень неприятная. — Я буду следить за этими господами и далее, но, как сказывал мне верный человек из дома лица высокопоставленного, дело затевается серьёзное, и лицо духовное в том благословляет приехавших и знакомого вам человека. Ежели вы желаете, чтобы я продолжил за делом этим наблюдать и далее, так к тому надобно ещё содержания, ибо то, что мне выдано вами, я уже растратил полностью. Преданный вам, Луиджи».

⠀⠀

Глава 34

Луиджи Грандезе, помимо того что всерьёз его озадачил, так ещё и удивил. Удивил своим проворством и умом. Барон и раньше полагал, что тот стоит своих денег, а теперь в этом был просто уверен. Ловкий малый не только приглядывал за графом Вильбургом по мере сил и, главное, выяснял всё, что нужно, об опасном человеке Франциске Гуту, как и было оговорено. Луиджи быстро сориентировался в ситуации вообще и теперь писал ему о том, что к графу Вильбургу из Малена приехали люди. Кто? Да тут и гадать не нужно было, об этом в письме ему писала Клементина. Она их даже перечисляла: Исидор и Каспар Раухи, кто-то из Гейзенбергов, кто-то из Ульбертов, Отто Займлер. Приехали жаловаться высокому покровителю и что-либо предпринять против барона. И теперь, пожаловавшись и не получив от графа ничего, кроме ободряющих словес и совета обратиться к Гуту, они так и поступили. Да только Гуту, не будь дурак, без денег за опасное дело браться, видно, отказался. И делегация стала кидаться куда только можно. Ко двору пошла, но курфюрст завернул родственничков со двора: не докучайте, ступайте с миром, ступайте. Так Малены не унялись, и что? И кинулись в ноги к одному из злейших его врагов. К жирному епископу вильбургскому. Куда же ещё? И явно не за причастием. А зачем? Тут и гадать было не нужно. За золотом. У попов всегда деньги есть, и Густав Адольф фон Филленбург, сжигаемый давней ненавистью, конечно, денег даст. И к кому Малены отнесут те деньги? Генерал глубоко вздыхает. Тому, кто не труслив и у кого очень большие покровители есть. Иные лихие люди сильно подумают, прежде чем решиться убить известного генерала, фаворита двух герцогов: и отца, и сына. А значит, Малены понесут то золото Гуту. И чего они от него попросят?

Мысли роятся в его голове. Барон достаёт тут ещё и письмо от Клементины фон Сольмс. Читает то одно, то другое. Два этих письма… они как две части одного полотна, разделённой картины, что написана рукой одного живописца, то есть совпадают идеально. И теперь у него остаётся единственный вопрос.

Кого Малены замышляют убить? Его самого или снова вздумают покуситься на «племянника», на юного графа, чтобы добыть-таки титул. Но графа достать будет непросто — в монастыре, ещё и в земле Ланн; а его… попробуй-ка дотянись, он же при людях всё время. Всё время готов. Но всё это вовсе не повод сидеть и ждать удара, так ведь можно и дождаться.

«Нужно будет купить новый колет с кольчугой. Старый совсем истрепался».

Волков зовёт к себе Биккеля и, вынимая деньги, говорит:

— Сейчас же надо ехать в Вильбург, в мой дом, там живёт человек, его зовут Луиджи, надобно передать ему деньги, — он выкладывает на стол пять золотых и ещё отчитывает десять серебряных талеров. — Золото Луиджи, серебро вам.

— Угу, — Биккель сгребает деньги со стола.

— Скажите ему, чтобы не ослаблял внимания ни на минуту.

— Угу… "Внимания ни на минуту", — повторяет оруженосец, чтобы запомнить.

Он неглуп, генерал это уже примечал. Барон продолжает:

— Сами останетесь там, скажите ему, что я скоро буду. Но более о том никому.

— Понял, сеньор… — и Биккель резюмирует: — Значит, отдать Луиджи пять злотых и сказать, чтобы не ослаблял внимания, а ещё сказать, что вы скоро будете, но о том никто знать более не должен; мне самому остаться там и ждать вас.

— Всё, скачите.

Едва он вышел, как генерал стал писать письмо, и писал он его Сычу. И в этом письме он просил своего коннетабля, чтобы тот немедля нашёл капитана Неймана и с ним собрал тех самых ловких людей, что недавно потрудились в Малене. И чтобы те люди с Нейманом со всей скоростью прибыли к нему, так как для них есть работа, выполнив которую, люди будут довольны.

Он звал ещё одного человека, чтобы отправить письмо в Эшбахт.

Да, он всё решил. Сидеть да дожидаться очередного выпада врагов он не собирался. Теперь же нужно было продумать, что ему делать. Карета. Барон не хотел, чтобы его герб мелькал в столице в ближайшие дни. У Клары Кёршнер есть карета, не новая, не такая «мягкая», как его, ну да ничего. Дальше, оружие и кольчуги для всех, кто с ним будет. Он ещё немного думает и решает прикупить пару пистолетов — без вычурности, без изысков, недорогих, но надёжных. И тут в покои его влетает сын. У него со вчерашнего дня игра: он вдруг проникся большим уважением к фон Готту, и тот стал потихонечку учить его. Оруженосец хотел преподать Карлу Георгу пару движений мечом, но отец, то увидав, пожелал тогда:

— Пусть с копья начинает!

— Батюшка, но копьё — дело неблагородное, если то копьё не для конного боя, конечно, — заартачился сын. — Я меч желаю… — и он показал свою палку, похожую на меч.

Но отца поддержал его оруженосец:

— Батюшка прав: что протазан, что копьё всяко опаснее меча будут; давайте, барон, с копья начнём.

И вот теперь сын ворвался в его покои с деревянным копьём, что было на голову длиннее юного барона.

— Батюшка, глядите…

И начал исполнять вполне себе осмысленные движения. Он изображал уколы, приговаривая:

— Пах, нога, морда… Пах, нога, морда…

— Прекрасно, прекрасно… — соглашается отец, откладывая перо.

— Это меня фон Готт научил, — продолжает сын.

— Ну что ж, фон Готт неплох в деле с оружием, — говорит Волков и вспоминает: — Вам, кстати, придётся вернутся в Эшбахт.

— В Эшбахт? — сын поначалу, кажется, принимает это известие без восторга.

— Там покажете своё искусство матушке и брату, — продолжает отец, потому как дело об отъезде домой уже решённое. Оставлять сына у Кёршнеров он не хочет, брать с собой в Вильбург — тем более.

Предложение показать уколы копьём брату… Эта мысль Карлу Георгу пришлась по душе. Он поначалу задумался — и не стал возражать против отъезда.

В общем, Кляйбер получил приказ покормить молодого графа и ехать в карете барона в Эшбахт.

За обедом, как бы между прочим, генерал спросил у Кёршнеров про карету Клары, и Дитмар тут же сказал ему, что каретой он может пользоваться, сколько ему будет нужно.

— Дорогая Клара, я бы не хотел доставлять трудности; ежели карета вам нужна, то вы непременно скажите, — уточнял гость.

— Ничего, обойдусь, а если приспичит, так съезжу по лавкам в карете супруга, — ответила хозяйка дома.

На том и решили, и уже после обеда он думал поехать по оружейным лавкам, приглядеть пистолеты, но Кёршнер вдруг захотел с ним поговорить.

— Говорите же, друг мой, — просил его генерал, видя, что тот не может решиться.

— Я хочу ещё раз вернуться к нашему тому разговору, — начал хозяин дома.

— У нас с вами всяких разговоров изрядно было, о чём вы желаете поговорить? — уточнил барон.

— О делах… О том банке, что вы затеваете.

— Слушаю вас, друг мой, слушаю, — отвечает ему генерал.

— Так вот, я тут подумал, — продолжает ободрённый Кёршнер, — посчитал немного и решил, что смогу вложить в дело пятьдесят пять тысяч, а не пятьдесят.

— Ну что же, я учту вашу цифру, — соглашается Волков.

— Да, и тут я хотел бы знать, на какую долю в будущем деле я мог бы рассчитывать за этот вклад.

— Несомненно, вопрос ваш правомерен, — отвечает ему генерал… Вот только… ему сейчас совсем не до тех дел, что касаются банка, не до тех… Все его помыслы уже в Вильбурге. И думать сейчас о долях, деньгах и процентах барон просто не в состоянии. И тогда он продолжает: — Дорогой родственник, ничего я вам сейчас не скажу, так как и сам не знаю, что мне предложат иные участники.

— Вот как?

— Да, друг мой. Бруно сейчас занят тем, что организует встречу между всеми людьми, что в деле желают быть. Думаю, что и вам там место, — размышляет вслух генерал, поглядывая на своего упитанного родственника.

— Ах, как было бы то хорошо! — радуется тот.

— Так и порешим, — говорит генерал, думая разговор завершить, но Дитмару, наоборот, хочется его продолжить, видно, его вопросы про банк не отпускают.

— А когда же та встреча намечается?

— Уж и не знаю точно. Как все к тому будут готовы; ведь одному господину придётся из Ланна ехать, другим ближе, конечно, из кантона.

— А где же будет встреча? — не унимается Дитмар.

— Думаю, что Лейдениц как раз нам будет удобен.

— Лейдениц? Да, — соглашается Кёршнер. — Лейдениц — место удобное.

Они приехали по нужному адресу. Мимо этой мастерской Волков проезжал часто, всякий раз, когда ехал домой в Эшбахт. Тут он и вышел из непривычной ему кареты Клары Кёршнер. И то ли фон Готт поумнел за последнее время, то ли просто уже хорошо изучил своего сеньора, он, кажется, стал о чём-то догадываться.

— Опять вы что-то затеваете? — открывая ему дверь на двор мастерской, спрашивает фон Готт.

— О чём вы? — ухмыляется генерал, когда они остановились возле кланяющегося оружейника, которого ему присоветовал мастер Шмидт. Потом мастер их ведёт к своим изделиям, а оруженосец не отстаёт от него:

— Как о чём? Биккеля куда-то спровадили, куда поехал — даже Кляйберу, дружку своему, не сказал.

— О, какой вы стали наблюдательный.

— Станешь тут с вами. Кляйбера и молодого барона домой отправили. За пистолетами вот пришли, будто нам своих мало. Нет… — фон Готт качает головой. — Вы опять какую-то резню задумали.

— Много болтаете, — замечает генерал, беря первый из пистолетов, поднесённых мастером. То красивое оружие, с длинным стволом, едва не в половину аркебузного, с резным цевьём, серебрёной рукоятью. Генерал не позволяет оружейнику взвести пружину, забирает у того ключ, сам взводит, слушает, как работает механизм, нажимает на спуск, глядит на фонтанчик искр. А потом и говорит мастеру: — Механизм, кажется, хорош. Только мне нужно что попроще, чтобы были такие, которые не жаль будет потерять.

— Имеются, имеются именно такие, — заверяет его мастер, — нынче среди приличной молодёжи как раз такие в интересе. Они из них стали приноравливаться стрелять прямо с коня.

— Что за новости ещё?! — к таким развлечениям молодёжи фон Готт относится с большим скепсисом. Он качает головой. — Какая глупая нынче мода пошла.

— Ну хорошо, покажите мне эти новые пистолеты, что у молодёжи нынче в фаворе, — говорит барон.

И мастер приносит им пистолет. То совсем простое оружие, но замок этого оружия почти не отличается от замка дорогого — только украшениями, узорами. Волков испытывает замок и потом говорит:

— Мне надобно два таких. Вижу, у вас есть место, несите порох с пулями, хочу их опробовать.

Они с фон Готтом сделали по четыре выстрела. Стреляли в уже избитую пулями колоду. И колёсца, и полочки для пороха, и механизмы взвода — всё работало хорошо.

— Сколько стоят они? — интересуется генерал.

— Каждый двадцать четыре талера.

— Господи! — сокрушается фон Готт. — Цены стали просто ужасны. Как, как оружие может себе приобрести благородный человек, ежели он не из богачей?!

— Господин почётный маршал, если вы возьмёте оба пистолета, то я вам снижу цену до сорока семи за пару, — сразу предлагает мастер.

Ну и на том спасибо. Волков бы не стал торговаться. В другом каком городе, у другого мастера он ещё снизил бы цену, но здесь, в Малене, ему надо было производить впечатление человека щедрого, что и не думает считать мелочь. Это было важно, горожане должны были знать, видеть, что Господь с ним щедр, что он любит его, а не какую-то бедную и жадную свору дураков из знатной фамилии.

Они уселись в карету, и фон Готт снова вернулся к их разговору:

— Ну так вы мне скажете, что задумали?

— Вы любопытны не менее баронессы, — замечает ему сеньор.

— Опять вы дразнитесь! — отвечает оруженосец беззлобно. — Но всё равно я ведь узнаю, так что вам, трудно сказать?

— Мы едем в Вильбург. Вам того достаточно будет?

— Обожаю Вильбург, — радуется фон Готт: — Но мне того недостаточно. Что мы там будем делать, в кого палить?

— Надеюсь, палить не придётся. Пистолеты — это на всякий случай, надеюсь сделать всё оружием белым, — говорит ему Волков.

— И кто же наш недруг? — не отстаёт фон Готт.

— Есть один человек. Этот негодяй устроил нападение на графа.

— Прекрасно, — вдруг говорит оруженосец, удивляя генерала, но тут же добавляет: — Хорошо, что вы его отыскали, теперь я его убью. Как его имя?

— Гуту, Франциск Гуту.

— Он из мадьяр, что ли?

— Не знаю, из мадьяр ли он, из эгемцев или из турков… То всё неважно. Главное — всё сделать тихо, это всё-таки столица, и у него есть большие покровители, — продолжает генерал.

— Я всё так и сделаю, — говорит молодой человек.

Волкову это слышать приятно, но он глядит на оруженосца и отказывается коротко:

— Нет.

— Почему это нет? — не соглашается тот.

— Потому что для каждого человека имеется своё место и своё дело.

— И какое же моё место? — спрашивает фон Готт.

— Наконец-то, после стольких лет при мне, вы спросили про это, — саркастично замечает генерал. — И я рад вам сообщить, что место оруженосца — при своём сеньоре.

— Ой, да ладно вам делать из меня дурня! — усмехается молодой человек. — А то я не понимаю будто.

— А раз понимаете, зачем спрашиваете?

— Просто так, — говорит оруженосец. — Ладно, а кто же возьмётся за дело?

— Тот, у кого всё подобное хорошо выходит.

— То Сыч, что ли?

— Нейман, — отвечает барон.

— А, Нейман… — тут даже и фон Готту нечего возразить против этой кандидатуры. И он лишь спрашивает: — И когда же мы уже поедем в Вильбург?

— Всё дело в том, что Малены уже там и, как мне думается, уже ищут деньги, чтобы заплатить этому Гуту, — Волков вздыхает. — И боюсь я, что они могут их найти.

— Значит, едем скоро?

— Значит, едем завтра!

Нейман и ещё четыре человека с ним приехали в тот же день, ещё до того, как были закрыты городские ворота. И он говорил с капитаном довольно долго.

⠀⠀

Глава 35

Ещё до рассвета он встал и начал собираться в дорогу. Гюнтер принёс воду и дорожную одежду. Всё было как обычно, разве что слуга, немногословный по утрам, вдруг сам заговорил. Он, беря приготовленные чулки, протягивал их господину со словами:

— Вы просили сказать вам, если что-то будет.

— Будет? Ты про что? — не понял генерал. Он принялся натягивать те чулки.

— Я про Петера.

Волков, натянув один чулок и взяв уже следующий, замер и посмотрел на Гюнтера.

— И что же он?

— Нынче ночью он перепугал лакея, что сидит при ваших покоях — вышел из нашей комнаты и пошёл к лестнице… В исподнем, — стал рассказывать слуга. — Лакей был напуган; сначала, говорит, подумал, что Петер идёт по нужде, но тот шёл с закрытыми глазами и что-то говорил. И шёл прямо к лестнице. Тогда лакей стал его останавливать, а… наш парень стал шипеть на него. И браниться непонятно.

— Шипеть? — переспросил генерал. Слуга подал ему панталоны и стал помогать барону надеть их.

— Лакей так и сказал, — продолжал Гюнтер, подавая господину рубаху. — Правда, лакей не понял ни одного слова из того, что сказал Петер, но понял, что тот бранится. А потом он открыл глаза и словно проснулся. И спросил у лакея, зачем тот его вывел на лестницу.

Генерал молча накидывает колет и подходит к окну. А там осенняя предрассветная чернота. А слуга продолжает рассказ:

— Петер тогда вернулся в нашу комнату и лег спать как ни в чём не бывало, я здесь уже проснулся, и Боймер проснулся, — это был один из людей Биккеля, который должен был сторожить покой сеньора. — Мне тогда лакей всё и рассказал. А утром я спросил у Петера, разумеет ли он иные языки, кроме нашего. И он сказал, что иных языков не знает.

— Шипит и знает другие языки, но только во сне, — резюмировал генерал. — А утром…

— А утром он даже не мог вспомнить, что делал ночью, — продолжал слуга. Он подошёл к господину и стал расправлять кружева на воротнике.

— И что же ты обо всём этом думаешь? — наконец спрашивает барон, подходя к зеркалу и оглядывая себя.

— Думаю, что юноше надобно дать расчёт, — после паузы произносит Гюнтер.

— Расчёт? — Волков ещё некоторое время оглядывает себя: да, его всё устраивает. Костюм безупречен. — Расчёт, значит. Возможно, ты и прав. Самые простые решения в большинстве случаев — самые правильные, — но он почему-то не спешил рассчитать молодого слугу. Да, кажется, Гюнтер не зря предлагал его уволить, основания были, были… — Значит, ты думаешь, что это всё… — он не договорил, давая слуге закончить.

— Думаю, что это колдовство какое-то, — без всякой вежливости отвечает Гюнтер. — И то колдовство вы сами знаете чьё.

Да, да… Знал. Вернее, полагал, что знает. Вот только почему-то… он не хотел выгонять Петера. Почему? И сам на этот вопрос, спроси его кто, не ответил бы.

— Скажи ему, что он с нами в Вильбург не едет. Пусть пока тут подождёт меня.

— Как пожелаете, господин, — слуга поклонился. — Велите подавать завтрак?

— Да, распорядись. Надеюсь, хозяев мы не потревожим столь ранним застольем.

Сел он за стол, ел без аппетита отличный паштет и думал о том, что все эти ночные странности с Петером стали происходить как раз после того, как он разворошил гнездо туллингенцев в Эвельрате.

«Совпадение или нет?».

Да разве тут угадаешь? Но он совсем не удивился бы, если бы то были происки поганых бюргеров. В общем, чувствовал он себя не очень хорошо после всех этих мыслей. И был рад, что никто из хозяев дома в такую рань не явился к столу, и он смог позавтракать в одиночестве.

Дороги. Они давались ему всё тяжелее. Раньше Волков и не замечал их; за книгами, за мыслями и за стоянками в разных местах, дороги проплывали почти незаметно, но теперь и читать ему не читалось, и мысли у него становились всё тяжелее, всё неприятнее. Вот сидел он, глядел в окошко на мокрые от дождей просторы, а сам думал… Про Петера. Про мелкого и отвратительного колдуна, что был у него в руках и ушёл живым. Или про Гуту и семейство Маленов, что замышляют очередную подлость. Какие тут могут быть книги?

Да ещё и карета госпожи Кёршнер была совсем не так хороша, как его собственная. Карета была нехороша, а дороги от дождей уже и вовсе плохи. В довершение ко всему, видно от проклятых мыслей, он совсем не мог заснуть в придорожных трактирах без сонного зелья монаха. Ещё и еда придорожная дурная. В общем, три дня он был не в духе. Не в духе генерал пребывал и когда въезжал в столицу земли. Въезжал уже к вечеру, без охраны, чтобы не привлекать внимания. Были с ним лишь два кучера, фон Готт и Гюнтер. И даже фон Готт сидел с ним в карете, а не ехал верхом. При въезде, у ворот, стражнику Гюнтер назвал не его имя, а чужое. Выдуманное. И так, под чужим именем, он и въехал. Нейман же и все его люди вообще поехали к другим воротам; все они были одеты в одежду самую простую и ехали на подводе, оружия при себе не имея. Дескать, мужики-подёнщики едут в город после сбора урожая, чтобы за осень подзаработать что-нибудь. Но все они собрались на улице Кружевниц. У дома барона.

— Слышите, как чесноком пахнет? — замечал фон Готт, высовываясь из кареты, едва они свернули на чистую улочку. — Это всё от местных колбасных. Они тут неплохую колбасу делают.

— Излишнее количество чеснока, — отвечает ему барон, — как раз говорит о том, что колбаса сия не так уж хороша.

— Это вы на паштетах своих да на трюфелях избаловались, — возражает оруженосец. — А я бы сейчас целый круг колбасы съел! С луком, да с простым постным хлебом и горчицей… И с кружечкой пива!

— Замолчите вы уже! — чуть недовольно говорит ему сеньор. Все хотели есть, так как обедали ещё до полудня, обедали в придорожной харчевне дурной едой, которой лучше не наедаться. А сейчас уже темнело. И колбасой из ещё распахнутых дверей какой-то колбасной и вправду пахло прекрасно.

— Давайте остановимся, я всё-таки куплю колбасы, пока ещё колбасник не закрылся, — настаивает оруженосец, а тут ему ещё и Гюнтер пособляет: — Господин, дома у нас еды нет, — он не знает, что в их доме проживает Грандезе со своей женой и семьёй, — а то Неймана и его людей кормить будет нечем.

И генерал соглашается и велит остановить карету. И фон Готт с Гюнтером, получив талер, идут по лавкам и вскоре возвращаются с целым мешком еды, от которого прекрасно пахнет. Только после этого они едут уже до самого дома.

И это хорошо, что они купили еды. Хоть Грандезе и его жена ждали гостей, но не знали, что их будет столько. Волков, фон Готт, Гюнтер, два кучера, да ещё Нейман и четыре человека с ним.

А когда приехали, уже было темно. Так барон велел карету во дворе своего дома не ставить, а оставлять её в конюшнях съемных. Кучерам дома есть, но ночевать там. Там же он решил держать и телегу, в которой приехал Нейман с своими людьми. А Луиджи и людям своим велел лишнего света не жечь, а ставни на окнах не раскрывать, чтобы соседи не знали, что в дом столько людей прибыло. А то, что купили еды, так с этим угадали ещё и потому, что жена Грандезе была не больно-то хорошей кухаркой, и в дальнейшем барон готовку своей еды доверял лишь Гюнтеру.

Но не есть они сюда приехали, и он, кое-как поужинав, звал к себе фон Готта, Неймана, Биккеля и Грандезе и сел с ними говорить. Жена Грандезе, уже на правах хозяйки, сходила в погреб и вынесла мужчинам вина, выпив глоток которого, Луиджи говорит:

— У сеньора есть вкус к винам, — сказал он это на ламбрийском, и когда Волков ему на это кивнул, он продолжил: — Я пользуюсь вашим погребом, сеньор, вы уж не взыщите, но хорошее вино тут неимоверно дорого.

— Я знаю, то столица, тут всё дорого, — так же на ламбрийском отвечал ему генерал. — Пользуйся, мне не жалко, если человек делает своё дело.

— Я стараюсь, сеньор. И всё вам сейчас расскажу, — дальше он переходит на язык, понятный всем. — О Маленах я всё узнал, одних лишь слухов хватило, — начал Луиджи. — Злые и бедные. У меня на родине я таких много повидал. Я был у дома высокопоставленного лица, когда эти господа приехали, они приехали в двух старых каретах, я ещё подумал: как это старьё не развалилось в пути. Они пошли к графу, и граф их сразу принял…

— Откуда ты это знаешь? — интересуется Волков.

— Я ношу туда на кухню яйца и уже завёл там товарищей, готовых поболтать немного, — сообщает ему Луиджи.

— Яйца? А откуда у тебя яйца? — продолжает спрашивать барон.

— Каждое утро к рассвету я хожу к западным воротам, они как раз ближе всего отсюда, и как только стража их открывает, там рядом с воротами есть рынок, на рынке я каждое утро покупаю корзинку яиц. Несу их в дом графа, и повар покупает их у меня, — объясняет ловкач.

— Почему же он покупает их у тебя?

— Я прошу самую низкую цену, я продаю их в убыток.

— Каждый день убыток?

— Каждый день, полтора крейцера убытков ежедневно, но зато со мною болтает повар, всякий раз, когда у него есть время, а ещё и лакеи тоже не дураки поболтать. А привратника я два раза уже угощал вином в соседнем трактире, — рассказывает Луиджи. И усмехается. — Пришлось купить тележку, развожу всякую снедь с самого утра. Теперь я бакалейщик.

— А ты ловкач, братец! Вон как всё хитро придумал! — восклицает фон Готт и хлопает Грандезе по плечу. Он после ужина весел и готов посмеяться.

— Вожу товар хороший, всегда свежий, торгую без прибытка, почти в убыток, но зато вхожу во все дома, куда надо, — хвастается Луиджи.

«Ничего, тебе твои труды уже вперёд оплачены, так что поторгуешь и без прибытка». Волкова ничего не удивляет и не веселит, он приехал выполнить задуманное, выполнить тихо и уехать. И поэтому генерал переходит к делу:

— Хорошо; что дальше?

— Граф их принял, даже покормил, но крова им не дал, даром что родственники. Они поехали в «Герцог Леопольд».

— Что это? Где это? — сразу уточняет Волков.

— Поганый клоповник, и кухня дурная, вонь от неё стоит ещё издали, а сам трактир у собора Святого Иннокентия, что севернее дворца герцога, — сразу отвечает Луиджи. — Там даже и мне было бы жить дурно, что уж говорить о благородных сеньорах из известной фамилии.

— Экономят, значит, — замечает фон Готт с этакой барской надменностью. Он сам, конечно, ел всё лучшее, пил отличное вино и останавливался в лучших местах, что были у дорог, но всё то благодаря своему сеньору, который на людей своих денег не жалел. Но генерал не стал ему о том напоминать, а лишь взглянул с укоризной: помолчите вы уже! И все стали слушать Грандезе дальше.

— Я за господами этими уследить не мог, уж больно они проворные, больно много у них разных дел, меня на всё не хватает, тем более что они на каретах ездят, а я пеший, но знаю точно, что у епископа они были дважды, а вот герцог их не принял. Мало что родственники. А ещё они имеют сношения с тем человеком, о котором вы меня просили всё вызнать, — рассказывал Грандезе. — Тоже были у него не раз.

— Ты сказывал, что они по мою душу сюда явились, — напомнил ему генерал.

— Как есть по вашу, то мне дружок мой сказал: бранили вас на чём свет стоит. О том доподлинно знаю, дружок сам слышал, как прозывали вас, когда закуски господам подавал… — договаривать при всех, как именно Малены ругали барона, он не стал. И правильно сделал. — Но графу от них лишь изжога, так как герцогу скучно от всего этого. То сам граф сказывал. А ещё сказал, что курфюрст совсем о других делах сейчас грезит.

— И, значит, они подались к епископу?

— Так и есть, стали они ходить к епископу и к тому человеку, к бриганту, к которому вы велели приглядеться.

Ну, теперь уже не было смысла секретничать, и Волков произносит имя негодяя:

— К Гуту.

— Да, сеньор, к нему. Так всё и складывается, Малены — епископ — бандит Гуту.

«Вот и слагаемые нового злодейства! Знать бы ещё, что они задумали».

Впрочем, барон не для того сюда ехал, чтобы выведывать планы, он приехал вырвать у Маленов из пасти опасный клык.

— Расскажи-ка мне про него, — говорит он.

— Дом у него на улице Вальдшнепов, дом хороший, большой, каменный забор с улицы, конюшня на шесть лошадей, двор; в самом доме не был, но двор и дом ухожены и чисты, — рассказывает Луиджи. — Явно человек не бедствует, одет всегда богато… При оружии…

— При каком? — первый раз за весь разговор интересуется капитан Нейман.

— Всегда при мече и кинжале, — сообщает Луиджи, — а у одного из его людей я видел пистолет.

— А людей при нём сколько? — теперь спрашивает фон Готт.

— Обычно один, но всего с ним в доме живёт двое. Но иной раз и двое ездят, — говорит ловкий человек.

— На чём они ездят? — продолжает расспрашивать его Нейман.

— Только верхом, — отвечает Луиджи. — Кареты у него нет… А вот кони есть, кони у него отличные.

— Верхом, — повторяет Волков. — Видно, молод и силён, раз каретой пренебрегает.

— Не молод, лет ему давно за тридцать, а что силён, так это верно — статен, высок, — соглашается Грандезе.

— Возможно, и кольчугу под одеждой носит, — предполагает генерал. И глядит после этого на Неймана. «Ну что, дружок, этот господин непрост будет. Это тебе не адвоката маленского вилами заколоть!».

А у того лицо спокойное и холодное. Кажется, ему всё одно: что адвоката маленского убивать, что бриганта вильбургского.

— И как же нам до такого красавца добраться, чтобы сделать всё тихо и быстро и желательно в ночь, чтобы потом из города под утро спокойно выехать? — интересуется барон. — Чтобы в лапы страже не попасть. Чтобы шуму не было, чтобы всё это до герцога не дошло.

— М-м… — тянет Грандезе. И отвечает не сразу. — Тут нужно думать.

— Жена у него есть? — снова задаёт вопрос Нейман.

— Живут при нём в доме две бабёнки, но поп с соседней церкви сказывал, что среди них нет его жены законной; одна вроде как ключница — та, что постарше, — и та, что помладше, как служанка, но обе… обе пригожие… Фрау Анна и фрау Мария, — тут Грандезе качает головой, — Больно хорошо одеты, чтобы быть прислугой, ручки у них чистые да нежные, хоть на базар и ходят иной раз. Но всё больше еду и всякое им привозят бакалейщики прямо в дом. В том числе и я. Зелень и масло, жир свиной они у меня покупают. Прачка к ним ходит. Так что…

— А ещё люди в доме есть? — продолжает Нейман. — Слуги какие-нибудь. Повар, кухарка.

— Двое, один конюх и один лакей, что ли… — вспоминает Луиджи. — А готовят, видно, женщины. А больше, кажется, никаких слуг у него нет. Как и детей, да… Детей точно нет.

— Ну понятно, — резюмирует капитан. — Получается, полон дом всяких людей.

— Да. Два слуги, две женщины, и ещё два его товарища или подручных, — подсчитывает Грандезе.

— А церковь? Он ходит к причастию?

— Один раз я его видел в церкви, — говорит Грандезе. — И ещё один раз возле храма с одним из его людей… Больше вроде и нет.

И после этого Нейман и говорит:

— Надо осмотреть дом, улицу и забор — что там да как…

С этим все соглашаются, но разговор длится ещё некоторое время, прежде чем они расходятся спать.

Едва рассвело, сразу после завтрака, барон, Нейман, фон Готт и Биккель сели в карету и поехали на улицу Вальдшнепов, а там уже был и Луиджи со своей тележкой. Он как раз стоял у высокого забора, торгуя прямо с колёс. А над забором вторым этажом высился добротный каменный дом с хорошей черепичной крышей и ставнями на окнах. Ставни, правда, были распахнуты навстречу уже не жгучему утреннему солнцу осени.

«Хороший дом, — дом, что герцог жаловал своему генералу за заслуги, был вдвое меньше этого. — И забор хороший. Такой без лестницы не перелезть!».

Не один он подумал о лестнице.

— Лестница будет нужна, — замечает Нейман.

— Думаете дом штурмом брать? — уже по тону генерала все понимают, что он против подобной идеи.

— Штурм? Да зачем же? — капитан начинает объяснять свой замысел. — Перелезем через забор, как будто воры, кони у него хорошие, так вот мы за ними, он выскочит, подумает, что простые конокрады, тут уже его и бить.

— С оружием выскочит, — замечает фон Готт. — С людьми.

— И пусть, зато выбегут они без доспеха, — продолжает Нейман, — со светом, а мы из темноты копьями работать станем, их переколем всех. Вот и всё.

В общем-то план был… ну, не самый плохой. Но генерал сомневается.

— Как начнётся, так женщины крик поднимут, — раздумывает он. — А тут вон они… — карета как раз проезжает рогатки, которыми стража перегораживает улицу на ночь. — Стражники рядом. А если они ещё пальбу откроют… Стража набежит — что делать будете? И стражу копьями колоть возьмётесь?

— Ну, коли надо будет… — продолжает Нейман с холодной беспечностью.

В этом генерал не сомневается, сам капитан насчёт этого не промах, и людей таких же подобрал… Переколют городских пузанов вместе с их корпоралом, те и закричать сильно не успеют. Вот только Волкову всё это не нужно. Не нужно!

«Побить городскую стражу? Ночью? В Вильбурге? Утром стража приворотная просто ворота не откроет, искать по городу начнут. Даже если получится спуститься со стены где-то в тихом месте и уйти, ничего хорошего не будет… Герцог после такого просто взбесится! А граф Вильбург вместе с бургомистром землю носом начнут рыть, чтобы выяснить, кто всё то устроил. Нет, — тут он даже качает головой для убедительности. — Точно нет!».

И тогда Биккель говорит:

— Мне бы только коня хорошего и два пистолета, я, пусть даже днём, подъеду к нему, как он на улице будет, да и решу дело. Если даже он будет и не один. А потом сразу к ближайшим воротам и вон из города.

«Хороший он малый, этот Биккель, проявить себя желает, да только молод ещё; мысль у него живая, но больно рискованно всё, ненадёжно».

Об этом оруженосцу и Нейман говорит:

— На одни пистолеты полагаться нельзя. Можно не убить, а то и вовсе промахнуться. И лишь его раззадорить. И одному никак нельзя. Вдруг что не так, так кто тебе подсобит? А ещё, коли не выйдет, так ты его и предупредишь, он на будущее лишь осторожнее станет. Нет, бить надобно наверняка, чтобы второй раз дело не начинать. Работать надо оружием белым, чтобы всё с первого раза устроить.

— Тогда вдвоём на двух конях поехать, каждому по два пистолета, — упорствует Биккель. — Фон Готт, возьметесь?

— Возьмусь! — сразу отвечает тот. — А что там? Постреляем, да на рысях до ближайших ворот и из города вон!

— На рысях… — повторяет за ним генерал с заметным скепсисом. — В городе-то?! А дорогу не сразу сыщете? Ошибётесь? А налетите на кого, заденете кого, или конь поскользнётся на мостовой, ударитесь оземь, переломаетесь, и сразу к стражникам в руки, — он смотрит на оруженосца. — Думаете, вас никто тут не знает? Узнают, будьте уверены. И в суд поволокут. И как мне потом вас, таких лихих, от плахи спасать, не расскажете ли? Сколько то будет для меня стоить?

И после в карете стало тихо, уже никто ему ничего не предлагал. А с улицы Вальдшнепов они тем временем уехали. И больше мыслей ни у кого не возникало, а посему теперь затея Неймана с конокрадством ему не казалась уже такой неосуществимой. Во всяком случае то будет ночью, закричат бабы — так, может, их не сразу услышат, а может, стражников там не будет, или они не сразу на крики кинутся. И тогда барон просит:

— Нейман, так что вы там придумали? Расскажите ещё раз.

— Оружие надо купить, лестницу… — начал капитан. И снова рассказал, как он видит всё дело.

Генерал и все остальные выслушали его, и генерал сказал:

— Купите две лестницы и оружия столько, сколько нужно, денег на то не жалейте, но оружие покупайте самое простое, чтобы не жалко было его тут же бросить, — Нейман кивает: понял, а Волков продолжает: — А ещё купите конька простенького и седло.

На том они вернулись в дом, там генерал выдал капитану деньги, и тот с двумя своими людьми ушёл за покупками.

Весь оставшийся день барон и его люди провели в доме, Гюнтер и супруга Грандезе готовили обед и ужин. Барон ничего не делал, читал да валялся. Хорошо, что жара уже прошла, дома было уютно, как раз и не жарко уже, и ещё печь топить нет нужды. А после ужина снова собрались на совет, пока без Грандезе, так как тот ещё не вернулся. И снова поначалу слушали Неймана, капитан ещё раз рассказал про то, как надобно всё сделать. А тут и Луиджи вернулся. Жена принесла ему еду и графинчик вина, и он стал есть, пить и рассказывать. И рассказал следующее.

— У Гуту были два человека, я до этого их при нём ни разу не видел, до вечера ещё пришли и сидели долго. Вино пили и говорили. Люди по виду ремесла воинского. Оба верхом приехали, оба при оружии. Но то не простые солдаты. Кони у обоих хорошие. Одежда, мечи с дорогими гардами. Но перед тем он куда-то уезжал с одним из своих людей. И до обеда пропадал где-то.

— Где, не знаешь? — уточняет генерал.

— Нет. Но мог с Маленами встречаться, они ещё из Вильбурга не уехали; а может, ещё где был, — продолжал Грандезе. — Но вот эти двое, что у него были вечером… Они, сеньор, больно мне не нравятся. Вид у них такой… — он не договаривает.

— И какой? — уточняет тогда Нейман.

Тут Грандезе перестаёт есть и говорит ему:

— Такой, как у вас.

«Неужели дело решено, деньги найдены, и теперь Гуту собирает офицеров для него?».

Это были неприятные новости. И теперь так всё складывалось, что кроме задумки Неймана, у него ничего больше и не было. Тем не менее генерал решил не торопиться и в эту ночь не начинать.

«Один день вряд ли что решит. А оглядеться там повнимательнее не помешает! Всех потом расставить, всё продумать, всем всё объяснить — так на то время нужно. В следующую ночь всё и порешим».

— Завтра ещё раз съездим к дому Гуту, ещё раз всё осмотрим, а уж под рассвет и приступим.

И этому никто возражать не стал. Все пошли спать, и вскоре в доме всё затихло, а вот как раз ему самому и не спалось. До полуночи провалялся. И сна ни в одном глазу. Мысли о будущем деле не давали покоя, и тогда он встал и просил у Гюнтера сонного снадобья. И пока тот разводил ему порошок, барон услыхал внизу разговоры тихие и шаги… И позвякивание шпор.

«И кто же это там в ночи бродит? И куда этот кто-то собирается?».

Он спускается без лампы по лестнице, стараясь не топать на ступенях, и приходит вниз к двери, а там один человек из людей Неймана и… его любимый оруженосец фон Готт. Причём человек почти раздет и держит лампу, а фон Готт уже одет, вся его новая одежда на нём, и сапоги, и берет. Он при мече и кинжале. Плащ перекинут через руку.

Волков является для обоих неожиданно, они быстро поворачиваются к нему, а он подходит к солдату, что держит лампу, и, не обращая внимания на оруженосца, спрашивает:

— И что же у вас тут происходит?

И тот, чуть волнуясь, поясняет:

— Я нынче на страже, господин генерал, а господин фон Готт просили запереть за ним дверь и ворота.

Теперь генерал обращается к молодому человеку:

— О! Благородный сеньор решил пройтись по ночной столице?

— Что-то не спится, — бурчит оруженосец. — Сон не приходит…

— Меланхолия, разлив чёрной желчи в юношеском чреве, — понимающе кивает Волков, — такое случается с изысканными молодыми людьми… — и он тут же добавляет уже со злостью: — Да только при чём тут вы? Вы же можете спать сидя в седле, даже в луже уснёте, как обожравшийся хряк. Куда вы собрались?

— Прогуляться… — отвечает оруженосец.

— Прогуляться! На больших улицах рогатки ночные, стража. Открыты теперь только самые дурные кабаки, да разве что во дворце пьянствует какая-нибудь придворная сволочь; так в сам дворец не попасть, куда же вы намеревались отправиться?

— Ох, какой же вы бываете дотошный, — фон Готт морщится и небрежно кидает свой плащ на лавку. Снимает берет.

«К бабе никак намылился…»

— Вы к Клементине решили отправиться?

— Да что вам за дело? — разочарованно отвечает молодой человек. — Я уже никуда не собираюсь!

— Что, уже расхотелось прогуливаться?

— Ах, оставьте меня!

Впрочем, барон был бы не против, если бы его оруженосец поддерживал с девой хорошие отношения, но не сейчас же!

— Оставьте меня, — едко повторяет за ним генерал. — Сейчас заявитесь к ней, а у неё в постели какой-нибудь хлыщ из высокородных, затеете с ним свару, и хорошо, ежели он вас зарежет…

— Это мы ещё посмотрим! — успевает вставить фон Готт.

Но Волков не обращает на эту реплику внимания и продолжает:

— … а если вы его? Мне же потом хлопот будет…

— Да нет у неё никого сейчас! — восклицает молодой человек.

— Блажен кто верует… Дурень!

— Я не собираюсь вам ничего доказывать! Увольте, — кажется, фон Готт обижается на своего сеньора.

— Я ставни не открываю при зажжённой лампе, чтобы кто с улицы не увидел, люди наши носа на улицу не показывают без нужды, а он собирается совершать ночные променады по любовницам! И завязывать драки с соперниками, такими же, как и он сам, понукаемыми похотью дураками, — генерал вздыхает и поворачивается к лестнице. И уже с лестницы говорит беззлобно: — Завтра днём будут хлопоты, а ночью важная работа, которую надобно сделать так, чтобы переделывать не пришлось. Так что идите спать, болван!

⠀⠀

Глава 36

Проснулся, Грандезе уже не было. Его жена сказала, что он ушёл ещё до рассвета. Позавтракав яичницей с жареной колбасой, генерал собрал всех, чтобы посмотреть, что купили для дела.

— Две лестницы купили?

— Две, господин, — сержант Фуминдихер, невысокий, но очень крепкий человек из роты Неймана, принёс ему в покои завёрнутую в дерюгу охапку оружия. Два копья, алебарду и протазан. У всех подпилены древки, чтобы не были слишком длинны. Тут в строю стоять не придётся, а излишне длинное оружие на улицах будет бросаться в глаза. Нейман правильно сделал, что велел оружейнику укротить древки. Ещё капитан купил два самых простых тесака и два кацбальгера. И это показалось генералу правильной покупкой. То простое оружие стоило заметно дороже тесака, но в случае розыска нападавших могло сбить преследователей с толку, хотя бы на время. Понятное дело: кто носит такие мечи, тех нужно и искать. Ещё были простые кинжалы, четыре штуки, и четыре пистолета. Всё было исправно, всё наточено.

— Они из дому выскочат без доспеха, накромсаем их как следует, — заверил Волкова Нейман, проверяя ногтем остроту одного из тесаков. — Лишь бы только вышли.

«Лишь бы только вышли. А если нет… А если нет, так и отойдём. Главное, чтобы никто из моих в руки страже не попал».

— Если стражники нагрянут, ни в коем случае до смерти не бить, — говорит генерал. Люди его слушают, понимают, — за всё иное я от петли вас освобожу, но ежели убьёте стражника… Тут герцог в бешенство придёт, имейте в виду.

— Слышали? — интересуется капитан. — Стражники если будут… Только в руку или лодыжку, даже в ляжку не колоть, там жила большая, даже от простого укола потом стражник какой может кровью изойти.

— Кольчуги у всех с рукавами? — продолжает генерал. — Рукавицы, шлемы? — люди снова кивают: у всех. — Чтобы без ран всё обошлось, нам потом в дорогу, а на дороге хороших лекарей не сыскать.

— Мы ко всему готовы, — за всех своих людей отвечает капитан. — Не в первый раз.

Но Волков смотрит на него и говорит:

— Подобный случай у всех у нас первый, проколов быть не должно.

А тут сержант Фуминдихер и напоминает:

— Пусть Луиджи с нами идёт, мы-то ведь этого Гуту не видали… Высокий да крепкий — мало ли таких…

— Само собой, — соглашается Волков. — И он пойдёт, и я пойду, — и тут он снова обращается к Нейману: — Вы коня купили?

— Купили, господин генерал, — отвечает тот. — Конёк так себе, плюгавенький. Много под седлом без отдыха не пройдёт, так, только от города отъехать, но и за того сорок монет просили, едва на тридцать восемь уломал купчишку-негодяя. Он на той конюшне, где и телега наша с каретою.

— Нам и не нужен скакун, чтобы гнал до Эшбахта, — говорит ему барон. — Нам такой нужен, чтобы отъехал от места, а случись что, чтобы и бросить не жалко было, — тут генерал делает паузу. — Ладно, капитан, как будете дело вершить?

— Ну, перелазим через забор к конюшням, ломаем замки, если есть, если нет, то входим внутрь, там устроим шум, лошадей всполошим, из внутренней двери, из дома в конюшню, должен кто-то прийти посмотреть, чего кони испугались… Хоть конюх тот же… Как дверь отворят, так мы и возьмемся.

— Слуг до смерти не бить, — говорит ему генерал. — Если что ценное на глаза попадётся, так забирайте, пусть думают, что лихие люди за конями и серебром приходили… — хотя на этот счёт у него были готовы и другие варианты. Но пока он придерживался плана «визит лихих людей». — Но только если на виду; по дому не бегать, серебра не искать, главное — это Гуту. Если убьёте, так у слуг спросите, кто таков. Пусть подтвердят. Грандезе с вами в дом не пойдёт.

— Главное, чтобы не сбежал да не заперся где… — произносит Фуминдихер. — А если так, что тогда? Дом поджигать?

Волков тут сидит и чешет себе висок. Да… вопрос-то непростой. Конечно, лучше бы дом Гуту в этом случае поджечь. Уж если и уйти ни с чем, так чтобы и негодяй-бригант ни с чем остался. Хорошо бы если без дома… Но устраивать пожар в столице своего сеньора… Это даже не сравнится с убийством стражника в ночной драке. А как вместе с этим домом весь квартал заполыхает?.. Всё лето сушь стояла, осень ещё как следует не наступила, дома́ ещё сухие стоят… И поэтому, чуть подумав, генерал всё-таки качает головой:

— Нет, давайте без огня.

Потом они снова собрались и поехали на улицу Вальдшнепов. На сей раз смотрели ещё внимательнее, хотели дом объехать со всех сторон, но сзади стена дома примыкала к другим домам на другой улице.

— Лестницы здесь поставите, — говорил генерал, разглядывая из кареты забор. — Тут от фонарей далеко будет. Одну на подъём, одну на спуск.

— Да, хорошее место, — соглашался Нейман.

— Биккель, — продолжает Волков. — Как капитан и его люди перелезут во двор, так вы тоже на забор влезайте.

— Угу, — отвечает сержант-кавалерист. — И что там?

— Ничего, сидите на заборе и ждите, пока капитан обратно не пойдёт; если попросит о чём, так подсобите ему. Или мне передадите, фонарь с собой тайный возьмите.

— Угу, — Биккель всё понял.

— Фон Готт. А вы проедете вперёд, до конца улицы. Там рогатки, может, и стража где рядом; думаю, если за стражей кто побежит, так это именно туда. Вы уж не пропускайте.

— Как пожелаете, сеньор, — кажется, молодой человек всё ещё дуется на своего сеньора за ночной запрет покидать дом.

— И без грубости, фон Готт, без крови чтобы.

— Да понял я, — отвечает оруженосец.

— Мы с Луиджи будем тут же, рядом, — продолжает генерал. — Всё, как будто бы. Поехали домой, обедать и отдыхать.

После обеда явился Грандезе, весь взмокший, и пока жена подавала ему еду, большую чашку солдатской гороховой похлёбки с толчёным салом и чесноком, сваренную Гюнтером, быстро рассказывал:

— Не день, а суета!

«Ещё и ночь такая будет», — замечал про себя барон.

— С утра, я только к дому Гуту тележку подкатил, а он уже куда-то собирается. И рано причём. Он сам рано-то не встаёт, к утренней службе не ходит, а тут вдруг позавтракал уже и поехал, с одним из своих товарищей, я говорю его лакею, тот как раз у меня масло для ламп покупал: куда это господин твой направился? А он говорит: к обер-прокурору, по делам, — Луиджи начал есть из поставленной перед ним тарелки, ел он быстро. — А я так думаю: чего время терять, доеду-ка я до «Герцога Леопольда», погляжу, что там с господами из Малена, схватил тележку и побежал, и как раз успел к их отъезду… Они в карету лезли.

— Уехали, что ли? — уточняет генерал.

— Так нет же, — сообщает ему Грандезе улыбаясь. — Все в одну карету залезли и сундуки не взяли, ну я и смекнул, что едут они… — ловкий человек улыбается, отламывая кусок белого хлеба.

— К обер-прокурору! — догадывается Волков.

— Сеньор барон, я подумал точно так же, — продолжает улыбаться Луиджи. — Я бросил тележку там же, у трактира, просил одного из лакеев приглядеть, так тот обещал, да, скорее всего, у меня из неё всё поворуют… Дьявол! — он качает головой и зачерпывает очередную ложку супа. — А это вкусно, это ваш Гюнтер варит такое?

— Да, он.

— Очень неплохо, кажется, так всё просто…

— Бог с нею, с похлёбкой, и с твоей тележкой тоже, говори уже, куда Малены поехали, — не терпится знать Волкову.

— Слава Богу, что карета у них переполнена была, ехали они еле-еле, я за ними поспел, хоть и бежать пришлось далеко. Ведь от трактира до дома епископа здешнего, почитай, две трети города пробежать надо было. Но добежал, и карета их как раз там была.

— К попу, значит, поехали? — переспрашивает генерал, скорее для раздумья, чем для уточнения.

— К нему, к нему… — Грандезе продолжает торопливо есть, — на моей памяти уже третий раз. И вот что я вам скажу, сеньор, так просто к этому попу они не ездят, авось не столоваться и не причастия ради с отпущениями грехов.

— И что же они к нему ездят? — спрашивает барон, хотя и сам догадывается, для чего нужны Маленам эти визиты.

— Так либо клянчат чего-то, либо договариваются о чём-то, а о чём, я сказать не могу, в доме епископа у меня своего человечка нет, — и тут он, набрав очередную ложку супа, добавляет многозначительно: — Хотя можно было бы и завести, если на то у вас желание будет.

«Желание!».

Желание — значит деньги. Это генералу понятно. И да, такое желание у Волкова было.

— Сначала с Гуту дело решить надо, а уж потом и всем остальным займёмся.

— Ясно, — сразу соглашается ловкач. — А когда с Гуту думаете решать? Если честно, то мне кажется, что тянуть с этим не надо, уж сдаётся мне… — тут он уже покончил с похлёбкой и доедает кусочек хлеба, — что больно оживились они все, — теперь Луиджи берёт графин и наливает себе полный стакан вина. И сразу, не попробовав даже, выпивает его до дна — так, как будто это вода какая-то из колодца во дворе, которой можно… да хоть обпиться.

«Оживились. Оживились…».

Генерал и не собирается тянуть.

— Сегодня и решим дело. Ночью ты мне будешь нужен.

— Как пожелаете, сеньор барон, — тут весёлый тон Луиджи поменялся на серьёзный. Но Волков видел, что человек готов.

— А ты дождался Маленов, ну, вышли они от попа?

— Нет, а какой смысл их ждать? — отвечает Грандезе и наливает себе ещё один стакан вина. И тоже до краёв. И снова принимается его пить, так, как будто просто хочет утолить жажду. А вино-то из погребов барона, вино-то отличное и в этих местах очень и очень недешёвое, но генерал лишь вздыхает, глядя на это, и ничего ему про то не говорит: пусть пьёт. Лишь бы дело делал.

Поев, Луиджи убежал, сказав, что теперь пойдёт к дому обер-прокурора и выяснит, там ли ещё Франциск Гуту. Теперь он обещал следить за ним до самой ночи. Волков на то рассчитывал.

⠀⠀

Глава 37

«Сыча надо было брать с собой. Или хоть Ежа… Они бы что-нибудь да придумали, потолковее нашего».

Ему самому не очень нравилось то, как они всё придумали. Уж больно много в этих задумках было всяких «если». Но ничего иного ему в голову не приходило. А время казалось неумолимым, требующим свершения. А иначе… Он, конечно, очень хотел бы знать, что тут затевают Малены, епископ и Гуту… Да как это можно было узнать, не схватив кого-то из них и не расспросив как следует? Тут генерал усмехнулся невесело, представив рыло жирного попа, если тот попадёт к нему в руки.

«Его и не расспросить будет, подохнет тут же от собственной злости и дряблости».

Пока же он велел людям отдыхать и сам проводил день в безделии. Да вот только это было не то безделие, которое он любил, когда можно читать целый день книгу, ни о чём не беспокоясь. Это было безделие ожидания. Ожидания важного и опасного дела. Генерал прекрасно понимал, что последствия в случае неудачи могут быть пренеприятнейшие. Вот только деваться ему было некуда. Отступить он уже не мог, не мог отойти и ждать, гадая, куда эта мерзкая банда нанесёт свой очередной удар. Ему было необходимо предвосхитить этот удар, а в том, что враг его готовит, Волков не секунды не сомневался. Вот потому и не было безмятежным его безделие. Он даже читать не мог сейчас. И к тому же у него побаливал бок. Долго сидеть в кресле без пары подушек было тяжко, хотя Гюнтер и говорил, что кровоподтёк уже начал желтеть.

За окнами начинало темнеть, стал накрапывать дождик. Волков и его люди собирались ужинать, Гюнтер уже спросил, чего бы господину хотелось на ужин, но тут вернулся Грандезе. Платье его было мокрым, ловкий человек поднялся к генералу в покои и, вытерев усталое лицо шапкой, сказал:

— Сеньор барон, Гуту и два его человека сейчас уже должны ехать в «Герцог Леопольд»! Посыльный мальчишка был у него от Маленов, те просили его быть к ним в гостиницу на ужин. Я когда убегал, его конюх уже шёл в конюшню… Думаю, коней седлать…

Волков, ни слова не говоря ему, сразу глядит за окно, а там серые от дождя сумерки, через полчаса настанет полнейшая ночь. И тогда он только и спрашивает у своего человека:

— У нас есть час?

Грандезе с сомнением пожимает плечами.

— Так на ужин они поехали, хотя и не знаю даже, усидит ли Гуту на том ужине час, при той поганой стряпне, что подают в «Герцоге Леопольде».

Но гадать и рассуждать времени нет.

— Гюнтер! Гюнтер!

Но вместо слуги в дверях появляется Биккель:

— Он внизу, сеньор. На кухне.

И теперь все сомнения и размышления, все волнения и неуверенность сразу покинули генерала, как будто и не было их. Дело началось, и посему голос его теперь был твёрд, взгляд холоден:

— Сюда его, немедленно; людям скажи, чтобы собирались, и быстро, ужинать не придётся, выступаем тотчас!

— Да, сеньор! — Биккель едва не бегом кинулся по лестнице вниз.

Почти тут же появился его слуга.

— Господин.

— Гюнтер, мы уезжаем, но ты ужин готовь, готовь, а пока давай мне одежду под доспех, и фон Готту скажи, чтобы ко мне шёл, — распорядился барон.

Это хорошо, что они всё обговорили заранее, теперь же нужно было быстро собраться, и потому, пока два человека с его кучерами побежали на конюшню, что была рядом, чтобы забрать оттуда лошадей, карету и телегу, все остальные стали готовиться.

Волков, спускаясь вниз, к поданной карете, уже облачённый в стёганку и кольчугу, на всякий случай, тут вдруг останавливается:

— Грандезе!

Луиджи, что-то говоривший жене, тут же откликается:

— Да, сеньор барон.

— У тебя там во дворе сложены мешки какие-то грязные.

— Именно так, сеньор барон, они из-под муки, той, что у меня попала под дождь, — вспомнил Грандезе.

— Прихвати пару штук. И ещё рогожу побольше, — чуть подумав, добавляет генерал. — Найдёшь такую, чтобы телегу накрыть было можно?

— Сыщу, сеньор, барон, — отвечал ловкач, хотя ещё не понимал, зачем это всё влиятельному сеньору нужно.

Как хорошо, что шёл дождик. Он не был сильным, так, лишь накрапывал, но вместе со спустившейся ночью он разогнал людей с улиц по домам. И едва перестали звонить колокола на храмах, едва закончилась вечерняя служба, так город и опустел. Люди, ещё не заперев ставен, садились ужинать, и Волков, проезжая мимо, видел через окна первых этажей семьи за столами. Хозяева тех домов, что побогаче, уже зажгли фонари над входными дверьми или воротами. Герцог любил, когда в его столице в ночи горели огни. Жители, почитающее Его Высочество, по мере сил исполняли пожелание своего сеньора. Но севернее дворца, ближе к воротам святого Павла, что выходили дорогой в сторону Фёренбурга, богатых домов было немного. И фонари горели не на всех. Тут, на улице Точильщиков, и были расположены несколько недорогих трактиров, среди которых, в удобном месте сразу у рынка, находился и «Герцог Леопольд». От него на юг, ко дворцу курфюрста, вела одна дорога; была она не самой широкой и не самой освещённой, зато это был самый короткий путь в центр, к дому Франциска Гуту. Здесь, возле небольшой площади, было неплохое место.

Сюда он и приехал, тут и остановился у стены, почти невидимый, и Луиджи выпрыгнул из его кареты и направился к освещённому въезду на двор трактира. Биккель, ехавший за каретой, не стал особо церемониться и, подъехав к одинокому фонарю на ближайшем доме, ударил его рукоятью плети. Раздался лёгкий звон, и свет погас. И Волков выглядывает из окна кареты:

«Дурень! К чему лишний раз шуметь, хозяев потревожить хочет, что ли? Чтобы те выглядывать из окон стали?».

Но, кажется, звук разбитого фонаря хозяев не побеспокоил, всё было тихо. К карете подошёл Нейман. У него в руках протазан, но капитан не дурак, он велел обвязать лезвие оружия рогожей, сам он в крестьянской куртке поверх кольчуги, шлем он надевать не стал, на голове у него самый простой каль с незавязанными тесёмками. Нейман со своими людьми, кроме одного, ехал в телеге. Головной убор промок от дождя:

— Что будем делать, господин генерал?

Волков вздыхает, он сам только что молился о том.

— Если Франциск со своими людьми ещё не уехал — Луиджи пошёл в трактир посмотреть, — то будем его ждать тут.

— Да, тут лучше, домишки тут попроще, людишки будут потише, — капитан оглядывается. — Буду надеяться, что он ещё в трактире. А людей как расставим?

Это был правильный вопрос. Они не знали, сколько у них было времени, и людей уже нужно было расставлять.

— Фон Готт и тот ваш человек, что верхом… — Волков выглядывает кареты, ещё раз осматривается, но толком всё равно ничего не рассмотреть, — пусть едут и встанут там у рынка, если Гуту решит поехать из трактира в ту сторону. Вы же со всеми остальными… Да вот тут же, в темноте вон у той стены, затаитесь, там вас и дьявол не разглядит. А как он выедет, так мимо вас не проедет.

— Нам бы ещё знать, что это он выехал, не ошибиться бы в такой темени. А то схватимся с кем другим, — продолжает Нейман.

И генерал не успевает ему ответить, тут к ним быстрым шагом приближается Грандезе, на фоне освещённого двора трактира его хорошо видно. Он подходит к карете и говорит:

— Гуту с его людьми ещё там.

Какое облегчение. Может, это и выглядит чуть кощунственно, но генерал произносит тихо:

— Господи, спасибо тебе! — и тут же уточняет у своего ловкого человека: — Ты их там точно видел?

— Их не видел, в кабак я не заходил, я же часто у его дома торчу, он ещё узнать меня может, заволноваться; я в конюшню заглянул, нашёл там его любимого коня. И ещё двух знакомых, на которых люди его приехали, они так нерассёдланные и стоят. Седло, опять же, я его знаю, — отвечает Грандезе. — Он точно ещё в харчевне. Уж вы не сомневайтесь, сеньор барон.

Тут же у кареты появляется и фон Готт, он с лошади не спускается и заглядывает в окно сверху.

— Сеньор, так он тут?

— Тут, слава Господу, — повторяет Волков.

— Вот и отлично, не люблю я ждать да прятаться, — заявляет молодец.

И тогда барон продолжает:

— Капитан, один пистолет отдайте фон Готту, один мне, и два остаётся вам. Фон Готт, капитан вам укажет, где быть. Грандезе… фонарь при тебе?

— Да, сеньор барон, — Луиджи вытаскивает из-под полы плаща потайную лампу. В ней горит огонёк, но его можно прикрыть створкой. — Вот он.

— Будь там, у выхода со двора трактира. Как они пойдут в конюшню, сразу просигналь и нам, и фон Готту на ту сторону, чтобы мы все знали, что пора, — объясняет генерал Грандезе.

— Конечно, сеньор барон.

— Капитан, как дело сделаете, так сразу мёртвых в телегу уложите, отвезём их в место, где потише, там и бросим, чтобы до утра не нашли, — продолжает говорить генерал. — Если стража сбежится, если узнают, кто это, так сразу вас искать начнут, утром могут на воротах вас остановить. Дознаваться ещё вздумают. Нам этого не нужно, — и Волков повторяет уже в который раз, чтобы все это понимали: — Всё должно быть сделано быстро и аккуратно, имейте в виду, здесь не Мален, тут мне вас из тюрьмы будет вытащить непросто.

— Так всё и сделаем, — отвечает Нейман.

— Их лошадей тоже нужно будет отсюда увести, чтобы они по улицам не слонялись… чтобы до времени к себе взглядов горожан не привлекали. Нам, как только ворота откроют, надобно выехать спокойно. А уж потом пусть тут хоть ад разверзнется…

— Понятно, понятно… — говорит капитан. — Будем стараться, господин генерал.

— Господа, держите порох подальше от воды, всё, ступайте, да хранит вас Господь, да поможет нам в нашем деле, — Нейман и Грандезе перекрестились, фон Готту того не нужно было. Он просто тянет руку за пистолетом.

Пистолеты были розданы, и все стали расходиться. Генерал так и сидел, глядя на освещённый двор трактира, больше-то и смотреть тут было не на что. Темень. Дождик. Капли залетают к нему через окно в карету, падают иной раз на руку, на сапог, но он от окна не отодвигается. Так и смотрит на светлое пятно двора. Время идёт и идёт, а дождь хоть и не усиливается, но и не ослабевает… Кучеры на козлах, видно, промокли, переговариваются негромко. Только дождь шелестит. Тут же, совсем недалеко, через шум дождя, в темноте время от времени начинает звенеть уздечка, то конь Биккеля трясёт головой, стряхивает капли с морды. Всхрапывает негромко. Ему бы в конюшню, к овсу. Всем хочется быть под крышей сейчас. И коню, и генералу, и его людям… Но они ждут… Ждут и ждут, уже довольно долго…

— Господин! — доносится с козел. Это один из его кучеров. — Никак фонарь!

Он встрепенулся. Только вот, как будто сейчас глядел туда, и ничего не было, а тут… Так и есть. В темноте перед каретой раскачивалась одинокая и вполне заметная в чёрной пелене дождика одинокая точка света.

«Ну вот и наелся Франциск, напился».

Он выглядывает в окно.

— Биккель!

— Я вижу, сеньор, — откликается оруженосец.

Генерал надеется, что и Нейман с его людьми тоже всё видят. Не могут же они то проглядеть. И вот уже вскоре на фоне горящих во дворе ламп появляется первая фигура… То несомненно всадник. За нею следует вторая и тут же третья.

«Ну, Гуту, давай… Сюда пожалуйте…».

Тут генерал ещё больше стал волноваться, с ним даже перед дуэлями его и то не такого не было. Снова стал поминать Господа. Да и как не помянуть: темень такая, что все три всадника, один за другим, как выехали со света, так и пропали в темноте. И не видно ему было, и не слышно, как в том самом мраке, оторвавшись от стены чёрной тенью, вдруг встал перед первым всадником человек и, видно, в наглом безумии своём схватил под уздцы коня всадника — да схватил крепко, конь и головой теперь не шевелит, — и всаднику тому говорит:

— Добрый господин, оделите хоть парой крейцеров, на хлеб да на ночлег, голоден я, и нет сил больше под дождём мокнуть…

— Да ты ополоумел, что ли?! — воскликнул тот человек, которого остановил попрошайка. — Отпусти коня, не то руку отрублю! — и говорил то всадник бойко, но с чужим, не с вильбургским акцентом. Только вот все верховые выехали со света, да сразу в темень. Он бахвалится, что руку отрубит, да пока ещё наглеца и разглядеть толком не может.

А двое других, что были с этим всадником, тоже остановились, и один из этих уже потянул меч из ножен.

— Два крейцера тебе! Сейчас я дам тебе два крейцера, собака!

А третий человек, выехавший со двора трактира, спрашивает, не видя ничего:

— Что там у тебя? Кто там?

— Попрошайка… — отвечает второй. Эка невидаль, у всякого кабака к ночи всегда находятся те, кого из кабака за безденежье выперли и кому некуда ночью идти. Вот они и просят денег, чтобы вернуться под кров.

Но тот, у которого коня взяли под уздцы, ответить не успел; если бы было светло, он, возможно, разглядел бы, что рука попрошайки, которой тот держит узду его коня, одета в кольчужную рукавицу… Да разве бывают попрошайки в кольчужных рукавицах? Верхового это сразу насторожило бы, и он был бы попроворнее, может, и железо достать успел бы… Но не успел… А как попрошайка понял, что все три верховых теперь подле него, вот они, рядом, так он вдруг и ударил первого в бедро длинным кинжалом… И тот лишь успел крикнуть:

— Ах, дьявол… Нож у него! Сеньор… Нож!

— Ах ты пёс! — воскликнул второй всадник, но ничего не успел сделать… Не видели господа верховые, что пока они злились на наглого побирушку, сзади из темени подошли к ним ещё двое, и второго всадника сразу пронзило копьё, ударило сзади, чуть ниже рёбер, и пошло вверх… и пронзило сердце… Второй из всадников тут и обмяк и стал наваливаться на воткнутое в него копьё уже всем телом… А первый всадник ещё успел покричать немного…

— Господи, Господи… Господи-и… — под каждый его вскрик левый бок ему пронзал сначала кинжал, а потом, чуть погодя, ударил по его левой руке с размаха и широкий тесак. Для верности. И разрубил ему и руку, и грудь, уже добивая несчастного… И, словно вдогонку, в бок правый ему ещё и протазан вогнали, но то уже скорее в мёртвого… по ошибке. И второй из верховых людей валится из седла, словно тяжёлый сноп необмолотой пшеницы.

И тут кто-то крикнул из нападавших… Или это был Луиджи Грандезе, что ли, как раз подбежавший к месту избиения с фонарём:

— Пистолет… У того пистолет!

И сразу человек, что был с копьём, кинулся к третьему и ударил того… Хорошо попал, нехорошо, копейщик в темноте не разобрал… Ткнул куда-то… Но пистолет у последнего из живых всадников на землю и упал. Звякнул о мостовую. А всадник вдруг, не будь дурак, да и дал коню шпоры… Хороший рысак, с задних ног скакнув, ударил сразу в карьер… Пошёл изо всех сил, сбив с ног копейщика, едва не потоптав его, а ещё задев и того, который начинал всё дело кинжалом…

Только тот, что был с протазаном, закричал ему вслед:

— Уходит… Один ушёл!

Волков до этого лишь едва слышавший за дождём что-то, крики эти услыхал, да ещё услыхал приближающийся к нему звон подков о мостовую… Нет, отпускать он никого не хотел и сразу открыл полку на пистолете… положил палец на спуск… А копыта коня всё ближе… Господи… Да разве попадёшь тут хоть во что-то в такой темноте? Да ещё и в окно неудобно стрелять… Он пока открыл дверь кареты, а уже разгорячённая лошадь с дыханием шумным пронеслась мимо него… Он только вслед звону подков поднял пистолет… Да и не выстрелил… Ничего не смог разглядеть… Куда стрелять-то?.. Но тут раздался крик… Крик боли и какой-то безнадёжности: А-а-а-а!.. — а потом и звон…

Так и есть, там же Биккель был верхом… Он последний из всех его людей на дороге стоял.

— Биккель… Догоните его! — кричит генерал. — Не то уйдёт.

Но вдруг слышит из темноты спокойное:

— Не нужно, сеньор, его догонять… Он уже далеко не уйдёт.

— Догоните! — почти орёт Волков.

— Сейчас, только меч подниму, — отвечает Биккель.

⠀⠀

Глава 38

Барон чуть не бегом кинулся к месту, где всё и случилось, а там тихонько ржал один из перепуганных коней. Там мелькал слабый свет потайного фонаря.

Кто-то из трактира, кажется, какой-то из слуг, выглянул было со света в темноту, но сержант Фуминдихер рявкнул на него:

— А ну уберись…

Человек скрылся за забором. Генерал был уже к тому времени на месте. И его интересовал лишь один вопрос, лишь один:

— Ну, где он?

— Вот, — это был голос Луиджи, акцент выдавал его даже в темноте, — тут он, сеньор барон.

И из кромешной темноты слабый свет выхватил лицо мертвеца, лежащего на камнях мостовой. Чуть одутловатое лицо крупного и упитанного человека. Но генералу нужно быть уверенным:

— Это он?

— Не извольте сомневаться, сеньор барон, — заверяет его Грандезе, — и второй, вот тот, — свет падает на другого мертвеца, — это один из его ближних людей.

И тогда он говорит:

— Нейман, вы помните, что делать?

— Не волнуйтесь, господин генерал, всё помню… — тут уже и телега громыхала колёсами по мостовой совсем рядом. А капитан спрашивает: — А третий… Что с третьим?

— Биккель поехал за ним, сказал, что порубил его, дескать, далеко не уйдёт, — ответил генерал.

А тут и фон Готт приехал.

— Всё у вас получилось? — спрашивает он, глядя, как люди Неймана укладывают мертвецов в телегу.

— Один ускакал, — сообщает ему Грандезе, — но, говорят, он поранен.

— Упустили, значит… — произносит оруженосец, и так, как будто обвиняет кого-то. Это немного злит Волкова, он и сам из-за того волнуется. Раненый он… А вдруг ранен легко, вдруг он уже летит к дому обер-прокурора, донести, что его человека Франциска Гуту нынче ночью подстерегли и скорее всего убили.

— Винищем от них прёт! Как от старой бочки… — говорит один из тех, что грузил покойника.

— Пировали, видать, только что… — отвечал ему второй, когда они забросили тело в телегу.

— Ну, вот и допировались, значит… Всё, конец…

Второго мертвеца уже тоже подняли, и тут что-то упало на мостовую, ударилось о камни, чуть звякнув.

— А ну-ка, Луиджи, посвети! — и человек, что укладывал мертвеца в телегу, нагибается и шарит рукой по мостовой. И тут же находит. — Господин генерал… Вот.

Грандезе светит тому на руку, и все, кто был рядом, видят, что это большой холщовый кошель. И, судя по всему, полный. Тяжёлый.

Волков молча забирает его себе. И тут уже из трактира стали выходить люди с фонарями… Двое сначала вышли, потом ещё один, но отойти от освещённого двора они пока не решаются, только смотрят в сторону генерала и его людей…

— Всё, всё… Нейман, — тут он подзывает к себе капитана.

— Да, генерал, — откликается тот.

— Там у вас в телеге мешки…

— И мешки, и рогожа, — вспоминает капитан.

— Да, и рогожа, ею сейчас накройте мертвых, мало ли кто увидит, встретится кто, или стража, — генерал делает паузу. — А мешки я вот для чего взял… — и он рассказывает Нейману, для чего они надобны.

— Я всё сделаю, генерал, — отвечает капитан. — Мы пошли.

И, выслав вперёд одного из своих людей, чтобы смотрел насчёт стражи, Нейман ушёл в ночь. Телега затарахтела по мостовой, увозя мертвецов, кто-то вскочил на коней убиенных и поехал за нею. А Волков пошёл к своей карете, вернее в сторону её, так как карету он сейчас разглядеть не мог. Луиджи шёл с ним, чуть подсвечивая ему путь, а за ним ехал фон Готт и ещё один человек. Когда они добрались до кареты, когда барон и его шпион уже были в ней, фон Готт и спросил:

— Едем домой?

— Нужно дождаться Биккеля, — отвечал ему Волков. Он небрежно бросил кошель на диван рядом с собой и теперь не глядя ослабил его шнурок и запустил в кошель пальцы. Монет были небольшие. Это были не талеры. Золото. Судя по тяжести мешка, там было около ста пятидесяти золотых…

— Луиджи, посвети.

Тот подносит фонарь, и Волков выгребает из кошеля несколько монет: гульдены.

Их в земле Ребенрее ходило больше всего, казначейство герцога своего золота не чеканило, все пользовались деньгами соседей, в основном монетами еретиков с севера.

А у трактира — отсюда их было едва видно — шарили в темноте огни фонарей.

«Выползли, значит… Ищут, отчего кричал кто-то!».

Это всё было очень нехорошо. Хотя в темноте они крови бы на мостовой не нашли, всё уже смыло дождём, но тем не менее нужно было уезжать отсюда. Слава Богу, как раз кто-то ехал верхом.

— Биккель! — негромко произнёс фон Готт.

— Я! Фон Готт, вы?

— Да.

Биккель подъезжает к карете. И генерал его спрашивает:

— Нашли его?

— Нет, сеньор, — виновато отвечает оруженосец. Но тут же добавляет: — Темно, не видно ничего. Видно, он куда-то свернул, в закоулок какой, а я его проглядел… прослушал, я же ехал на звук. Фонарей мало на улицах тут.

Это была большая неприятность. Волков молчит, представляя, как этот третий сейчас уже стучится в двери дома графа Вильбурга и как ещё до первого звона колоколов на всех городских воротах удвоят стражу, поставят туда сержантов поопытнее, что всякого обманщика насквозь видят, и даже людей судейских, что большие доки насчёт разнообразных дознаний. И будут все эти умные люди выезжающих осматривать да опрашивать. А люди Неймана насколько хороши вот в таком ночном деле, настолько же и плохи в смысле разговоров, любой судейский их сразу на чистую воду выведет парой самых простых вопросов. Да хоть с одежды начнёт…

«Всю одежду их нужно сегодня же сжечь, оружие всё выбросить, кольчуги я с собой в карете повезу».

— Сеньор! — отвлекает его от этих тяжких мыслей Биккель. — Вы не волнуйтесь, он сейчас уже валяется где-то под дождём, я его как следует рубанул. Он ехал почти на меня, я не промахнулся, ударил так, что меч выронил. Вы же слышали, как он орал напоследок. Ударил я его на уровне груди.

— А ежели он в кольчуге был? — рассуждал фон Готт.

— Да нет, не был, я же знаю, как меч о кольчугу бьёт, а как о мясо; да и потом, я меч поднял, так он в крови был.

— Откуда ты знаешь, как разглядел кровь в такой темноте? — всё ещё сомневается фон Готт.

— Так я его, прежде чем в ножны вложить, всегда вытираю, вот и сейчас вытер о рукав, — видно, Биккель нюхает рукав. — Вон и сейчас ещё воняет кровищей. Хочешь — понюхай сам!

— Сам ты нюхай свои рукава, дурень! — не очень-то почтительно отвечает ему старший оруженосец.

— Ладно, хватит… — прерывает их разговор генерал. — Поехали домой. Собираться, чтобы быть как раз к открытию ворот и сразу выехать отсюда.

Никто в доме, кроме детей Грандезе, не спал. И жена Луиджи, и Гюнтер ждали возвращения господина и его людей. Ужин был готов. Фон Готт, Биккель и Грандезе сразу принялись есть, ели с удовольствием, с аппетитом, ни о чём особо не думая. А вот сам барон едва притронулся к жареной курице… Он только пил пиво. А потом высыпал на стол золото и стал пересчитывать. Монет оказалось сто сорок.

«Ну что же, хорошая цена за очередное злодейство».

И Волков не сомневался, что это золото, лежавшее перед ним, было выдано Маленами негодяю Гуту, чтобы тот что-то сделал… Ему оставалось лишь догадываться, что замышляло подлое семейство, но первое, что приходило на ум, — убийство молодого графа Малена. То была главная мечта Раухов. Да и всех остальных.

Ну, или убить его самого.

«Да, об этом они мечтают даже больше, чем о титуле».

А золото на то им дал поганый вильбургский поп. Уж раскошелился ради такого дела, видно, от себя оторвал такую кучу золота. Размышления барона не оставляли. А вот его люди… Едят, пьют с удовольствием, ни о чём не думают, ничем не смущаются…

И от нечего делать он отсчитывает три стопки по десять монет и говорит им:

— То ваша доля.

— О! — Грандезе вскакивает и сразу хватает деньги. — Грацие, сеньор барон, грацие милле, — он кланяется.

Биккель и фон Готт тоже забирают деньги, тоже благодарят его. Остальное золото он снова сгребает в кошель. И, собрав, добавляет:

— Остальное Нейману и его людям.

— Не жирно ли им будет? — замечает старший оруженосец.

— Фон Готт, — говорит ему барон, как будто не слыша вопроса, — Деньги у вас теперь большие, а вы с ними обходиться не умеете, посему, прошу вас, не покупайте себе больше коней, вы в них ничего не понимаете.

— Ой, ну опять вы начинаете… — морщится молодой человек.

— И одежду тоже, — добавляет Волков, чем вызывает тихое хихиканье у Биккеля и скрытую улыбку у Грандезе.

Фон Готт на это ничего сказать своему сеньору не успевает, лишь глядит на того с укоризной. А когда уже что-то и придумывает, тут раздаётся шум у дома на улице. То вернулся Нейман и его люди.

Люди проголодались, промокли и сразу думали сесть за стол, но Волков их тут остановил:

— Куда, куда? Одежду всю снять, всё в печь, новую надевайте. Оружие, что осталось, в дом снесите, — и после спрашивает у Неймана: — Мёртвых упрятали?

— Да, тут ручей недалеко, так у него берег зарос, туда бросили, там их и дьявол до рассвета не сыщет. Да и после ещё попробуй найди их там.

— А коней?

— Две улицы отсюда, привязали к коновязи у какого-то трактира, — и когда Волков кивнул ему: "правильно", капитан продолжил: — А мешки… Ну, то, что вы просили… Я всё сделал, а в дом их заносить не стал. У ворот положил. Там…

И это было разумно, барон опять кивает.

⠀⠀

Глава 39

И всё было бы хорошо, но вот этот третий, ускакавший в ночь…

Барон ещё раз звал к себе Биккеля, и тот ещё раз рассказал, как он ударил убегавшего мечом. Ещё раз говорил, что знает, как железо попадает по плоти, что ошибиться он не может. И что попал он так хорошо, что беглец уже должен изойти кровью, даже пусть и выжил как-то поначалу.

Слова, слова, слова… Они не приносили покоя. Только мертвец успокоил бы генерала. Хорошо, если третий теперь валяется где-то мертвый или без памяти, а если умирает и что-то рассказывает кому-то? Например, сержанту стражи, до которого он всё-таки доскакал.

— Ладно, — наконец говорит барон и отпускает Биккеля, — идите собираться; как только колокола зазвенят, так поедем к южным воротам. Позовите ко мне Гюнтера.

К тому времени, как ударил первый колокол на улице Кружевниц, он, усевшись в карету вместе с фон Готтом и Гюнтером, поехал к южным воротам. Биккель ехал следом верхом, ведя в поводу двух лошадей — фон Готта и барона. Нейман со своими людьми уже выезжал к воротам западным, что ещё прозывались простыми людьми Речными, так как от них через полтора дня пути дорога привела бы путника к реке Марте. У Неймана было ещё одно дело. Не мог, даже учитывая все риски, не мог Волков уехать из столицы просто так. Он желал напоследок сделать жест… Для того и нужны были ему мешки.

Ещё не рассвело, а навстречу его карете потянулись телеги мужицкие. Явный признак, что ворота открыты. А перед воротами стража. Генерал выглядывает из кареты и не может понять, столько же там в рассветной серости стражников, как обычно или больше. Их останавливают, и в карету заглядывает какой-то человек, светит фонарём и говорит:

— Уж извините, господа. А кто такие будете?

Гюнтер спокойно, второй раз уже, называет ему вымышленное имя своего господина. И после спрашивает:

— А что же тут у вас происходит?

— Разбойников каких-то ловим, а вот каких, ещё и сами не знаем, — отвечает словоохотливый страж. — Потому и смотрим всех, кто выезжает. Доглядываем…

— М-м… И что же, мы, по-твоему, похожи на разбойников? — едко интересуется у него фон Готт.

— Да нет же, нет… — сразу отвечает ему стражник. — Проезжайте, господа, проезжайте.

А генерал, боясь, что его узнают, прикрывает лицо ладонью от света фонаря и добавляет:

— Там, сзади, человек, что о трёх конях, он тоже с нами.

— Конечно, конечно, господин… — голова и фонарь исчезают из кареты.

И Биккель минует ворота и вовсе без вопросов. А едва они переехали мост, так Волков слышит, как старший его оруженосец смеётся.

— Вам весело, кажется?

— Да, волнительно это было… — отвечает молодой человек с новым смешком.

«Волнительно! — генерал вздыхает, этот повеса раздражает его иной раз. — Волнительно ему».

— А ещё я думаю, — продолжает фон Готт, — что дурень этот, ну, что к нам заглядывал, и не знает, что вот прямо сейчас избежал смерти. Что ангел оберёг.

— Ох и болван же вы, — других слов барон и сыскать для своего человека не может.

— А чего? Что бы делать стали, скажи он, что нас дальше не пропустит, — интересуется оруженосец.

— Да уж точно не стражника убивать, — отвечает ему Волков. — Запомните, ни при каких обстоятельствах без нужды не трогайте городскую стражу в Вильбурге.

— Да, вы уже это говорили, — со своей дурацкой надменностью, с этой своей молодецкой беспечностью замечает оруженосец.

И этим ещё больше злит своего сеньора. Молодой человек совсем расслабился после того, как миновали ворота, а вот генерал всё ещё напряжён. Они выехали, но Нейман… Понятное дело, барона стража ещё бы подумала трогать, всё-таки сеньор какой-то, хоть и карета без герба. А вот капитан и его люди… Если их разглядывать начнут, сразу поймут, что они хоть и наряжены в мужицкое платье, мужицкого в них… ничего!

Через два часа езды они чуть ушли с главной дороги в сторону. Остановились в местечке Крунсдорф, там был хороший трактир в живописном месте. Берег большого пруда, сады. И готовили в трактире неплохо. Выпрягли лошадей, заказали еду. Стали есть. Но опять генералу не было покоя; он прекрасно понимал, что Нейман быстро сюда не доедет, и всё равно ждал его.

И прождал в тяжком ожидании довольно долго. И его волнение со временем передалось его людям. Биккель тоже стал тревожиться, выходить из трактира на улицу, к дороге. Фон Готт, казалось бы, валяется на лавке в столовой в полной расслабленности, но та расслабленность была показной. Он при всяком входящем в трактир приподнимался на локте и смотрел, кто там пришёл.

Да, Нейман явно задерживался. Меринок у него в телеге был хороший, трёх людей запросто бы дотянул даже по размокшей дороге до Крунсдорфа за то время, что прошло. Четвёртый человек, что был при капитане, должен был ехать верхом.

«Если не появятся… в полдень уеду».

Волков всё думал о дурном: вдруг их стражники на воротах схватили, и теперь Нейман со всеми людьми у обер-прокурора? Кто-то да проболтался уже, что сам барон ждёт их тут в садах у пруда. Нет, дожидаться отряда из Вильбурга по свою душу он не собирался. И как же генерал обрадовался, когда Биккель вошёл в трактир и с деланным спокойствием сообщил:

— Сеньор, Нейман показался.

«Святые угодники… Слава Богу!».

Нейман, едва вошёл, сразу пошёл к нему… Вот уж чьё спокойствие не показное.

— Что же вы так долго? — не дав капитану раскрыть рта, начал барон.

— Так желающего выполнить вашу волю было не сыскать, — отвечал ему Нейман. — Едва один купчишка согласился, так и тому пришлось два талера дать. Кому ни скажешь, куда посылочку вашу отвезти, так все отказывались. Даже самые простые торговцы или мужики. Я ещё стал думать, что они как будто чуют подвох.

— Но купчишка взял всё-таки? — с мрачным удовлетворением спрашивает Волков.

— На два талера позарился, — повторил Нейман.

— А я думал: что вас всё нет? Думал, что стража вас из города не выпустила.

— Стража строга была, телегу обыскали, нас спрашивали: что да как, откуда и куда. Всё спросили, так и мы у них узнали кое-что, — рассказывал капитан. Он уже уселся за стол и подтянул к себе блюдо с жареной свининой и тарелку с квашеной капустой, взял большой ломоть хлеба.

— Что узнали-то? — тут и фон Готт к ним подсел.

— Да узнали то, что они и сами ничего ещё толком не знают… — отвечал Нейман. — Не могли они тех двух, что мы у ручья в заросли кинули, до рассвета найти. А нашли одного, того, что Биккель упустил. Да… Нашли его поутру, мёртвым… Нога у него в стремени осталась, он при коне так и лежал холодный уже… Биккель его одним ударом убил.

— Откуда вы про это знаете? — спрашивает генерал с полной серьёзностью.

— Это мне сержант стражи сказал, что нас допрашивал. Я ему дал четвертак на пиво… Ещё он сказал, что того убили разбойники. Их, людей и Гуту, ещё ночью хватились, после драки у трактира. К трактиру ведь стражу звали… Хорошо, что мы мёртвых увезли… Хорошо, что спрятали… Только вот тот третий… Из-за него всё…

— Нет, не из-за него, того, скорее всего, под утро нашли, когда люди из домов стали выходить, — отвечает ему генерал. И продолжает рассуждать уже скорее сам с собой: — Если стражу в трактир звали, то, значит, Малены уже тогда, ночью, всполошились… Только выехал из трактира их дружок Гуту — и тут же драка за воротами. Уж я бы точно озаботился таким совпадением.

И тут уже картина для генерала прояснилась. Он понимает, что шум у трактира Маленов озадачил: только что они выдали Гуту деньги, и тут вот такое.

«Уже не удержался бы я, послал бы человека к Гуту домой, проверить — доехал ли? А посыльному сказали, что господин так и не появился».

Вот тут Малены уже заволновались бы всерьёз! И что им делать тогда? Только бежать к патрону, к графу Вильбургу, чтобы тот городскую стражу поднял, чтобы ворота перекрыл.

«Хорошо, что всё так задержалось. Посыльный бегал туда-сюда, да потом они к обер-прокурору ехали; пока будили его, пока ждали, пока всё ему объяснили, пока гадали, убит ли Гуту или загулял с большими-то деньгами, пока обер-прокурор велел страже на воротах искать кого-то, а кого, он и сам ещё точно не знал, время-то они и упустили. Вот поэтому Нейману и удалось выскользнуть из города».

Он ещё раз благодарит Господа, что велел людям своим увезти мертвецов от трактира. И смотрит на капитана, на сержанта Фуминдихера и всех других, которые с удовольствием поедали мясо, и представлял, что сейчас творится в доме графа Вильбурга.

А там как раз произошло к тому времени событие, которое уже должно было взволновать Вильгельма Георга фон Сольмса, графа фон Вильбурга. Взволновать — то мягко ещё сказано, так как едва отзвенели колокола по окончанию утренней службы, как к дому влиятельнейшего человека во всей земле подъехал со своей крытой кибиткой бродячий торговец из тех, что ездят от деревни к селу и продают крестьянам нитки, иголки, ленты, гребешки и старые пряники, и, остановившись у красивых ворот, огляделся, а потом не без волнения и позвонил в колокол. Не очень настойчиво.

В воротах в скором времени открылось окошко, и строгий взгляд оценил торговца, а потом последовали не менее строгие вопросы:

— Чего? Кто таков?

— Велено передать, — только смог ответить купец. Он всё ещё волновался.

— Кого? Кому? — следуют новые вопросы.

— Передать велели… — продолжает торговец… — Подарок.

— Передать кому? — уточняет приехавший.

— Графу Вильбургу, — купец продолжает волноваться. И немудрено, спрашивающий-то строг.

— А от кого? — не унимается страж ворот, а сам мимо купца глядит, всё пытается из окошка разглядеть телегу торговца: что он там ещё привёз?

— Велено передать от графа Малена.

— От графа Малена? — переспрашивает привратник.

— Истинно так, сказали, что от графа Малена графу Вильбургу.

— А что там? — страж ворот всё ещё пытается разглядеть, что там в телеге, но ему ничего не видно.

— Не ведаю, то мешки, а что в них, я же не смотрел, — говорит купец, и поясняет: — Как же я могу заглядывать в подарки, что графья друг другу дарят?

— Тяжёлые? — интересуется страж ворот.

— Тяжёлые, тяжёлые… — отвечает купчишка и лезет в телегу, он достаёт тяжёлый мешок и показывает его собеседнику. — Вот он.

— Что за дрянь, грязный он какой-то, — страж ворот сомневается.

— Ну так, что велели передать, то и привёз, — объясняет торговец.

— И не знаешь, что там?

— Так откуда же? — уверяет его торговец. — Просто велено передать.

— А кто передал, сам граф?

— Может и сам, может, его человек какой. Он же мне не представлялся.

— Ладно, жди, — наконец смилостивился привратник и закрыл окно.

Проходит какое-то время. Немалое. И дверь в воротах открывается и выходит такой господин, что поначалу купец подумал: а не сам ли граф Вильбург вышел к нему. Но привратник называет его иначе:

— Вот, господин мажордом, вот этот купчишка.

Господин смотрит на купца сначала, а потом на мешок, что лежит у ног того. И тогда мажором и спрашивает:

— И от кого, значит, сей подарок?

— Велено передать, что от графа Малена, — сразу отвечает купец, кланяясь мажордому.

— М-м… — мычит важный человек из дома Вильбурга, и никому не ясно, что это значит, а потом он указывает на мешок пальцем. — А ну-ка… Покажи, что там.

Что же делать, сказано покажи — нужно показывать. А верёвка на мешке липкая, затянута. Купец старается, наконец одолевает её, бросает наземь рядом и открывает мешок пошире, чтобы важный человек мог видеть, что там…

И сам видит.

Лишь один взгляд бросил на содержимое мешка, и мурашки побежали по спине у бедного торговца. Он лишь поднял глаза на мажордома. А у того лицо белое, как полотно, глаза из орбит едва не вываливаются… И он говорит сначала купцу и скорее удивлённо, чем зло:

— Да ты что, собака?! — и, уже повернувшись к опешившему привратнику, кричит тому: — Чего ты стал-то?! Хватай его! Хватай!

— Ы-ы… — заныл купчина; он сам видел содержимое мешка и понимал, чем всё это может закончиться. А тут ещё недобрый привратник хватает его одной рукой за локоть, а второй за шею, и пальцы у него — ну просто клещи. — Ы-ы-ы…

— Ганс, Ганс! — кричит мажордом куда-то во двор. — Бегом сюда! Скорее! — а потом поворачивается к привратнику. — Ну, что стал-то, тащи его к господину!

⠀⠀

Глава 40

Только когда они двинулись на юг, в Мален, вот только тогда тревога, лишавшая барона сна и аппетита, отпустила. И несмотря на то, что в карете с ним ехали другие люди, он спокойно заснул, а когда остановились на ночлег, так ужинал с большой охотой самой простой жареной кровяной колбасой. В общем, до Малена он ехал почти с удовольствием, всё время гадая: доставил ли человек «подарок» обер-прокурору или выбросил его в ближайший овраг.

Волков всё-таки надеялся, что купчишка доставил посылку, и, представляя, как перекосило от неё лицо графа Вильбурга, улыбался украдкой.

Нет, он вовсе не боялся разозлить влиятельного человека, генерал знал, что злобу того к нему усилить невозможно, так как он и так ненавидит барона всеми силами души. Но вот показать мерзавцу, что на всякого Гуту у него найдутся свои храбрецы, было необходимо. А ещё он знал, как взбесится епископ Вильбургский, когда узнает, что золото, выданное им этим безмозглым Маленам… даже не пропало бездарно, а попало в руки ненавистного Эшбахта.

И снова генерал улыбался, надеясь, что жирный поп придёт в такое неистовство, что его может и удар хватить.

«Ах, как хорошо бы то было».

Так, радуясь и размышляя о приятном, он до Малена и добрался. А там, едва он подъехал к дому Кёршнера, а ему сразу новости. Явился к нему прокурор города Альфред Фейлинг и сообщил сразу, после поклонов и здравий:

— Хорошо, что вы приехали! Тут после вашего похода в Гейзен было брожение в городе, разговоры всякие. Дескать, беззаконие и всякое прочее.

— Видно, Малены подстрекали народ, — замечает генерал. Это было неприятно, но не очень опасно. Не так уж много людей было за спесивую фамилию. Не много Малены давали горожанам, а вот Эшбахт, пристани в Амбарах — много. Торговля с кантоном Брегген — много. Уголь, брус, доска, дёготь, железный лист и полоса из водных кузниц рядом с Амбарами — всё это было необходимо городу и для своих нужд, да и для перепродажи по всему югу земли. А ещё и те товары, что приходили из нижних земель, товары хорошие и недорогие. Так что барон не сильно волновался о настроениях горожан.

— Малены, Малены… В том сомнений нет, — продолжает прокурор, — двух крикунов на рынке схватили, так они и показали, что нанял их некто Гейдрих из Олонца.

Где находился маленький городок, генерал знал, а вот…

— И кто такой этот Гейдрих?

— Один из управляющих поместьем Валентайна, — сообщает Фейлинг тут же.

— Ну конечно же… Одна из крыс семейства Гейзенбергов, — произносит генерал с видимой неприязнью.

— Нынешний глава семейства, — добавляет Фейлинг.

— А что хоть кричали-то?

— Да кричали-то обычное, дескать, вы и в казну города руку запустили, и ещё и подряды городские своим раздаёте…

— Я раздаю? — удивляется генерал.

— Вы, вы… — уверяет его прокурор. — А ещё что принца вы одурманили, вот он в дурмане вам и благоволил, и ещё, что убиваете стариков.

— Ах стариков! — конечно, ему теперь всё время будут ставить в вину смерть старого дурака Хуберта Гейзенберга, к тому надобно быть готовым.

«Ещё и герцог про это спросит».

Но и это были ещё не все новости, и Альфред Фейлинг продолжал:

— Тут на допросе человек Яков, он кучер купца Мольденгера…

— Этого я, кажется, в списке Гумхильда видел, — припоминает генерал.

— Именно, сенатор записал купца под шестым номером, — подтверждает прокурор и рассказывает дальше: — Так вот, этот Яков рассказал, что по велению своего господина возил воз всякой снеди на хутор Хольцвальд, это на северо-восток отсюда, у самых болот, и там его встретил некий Андреас, но еду у кучера не забрал, а сказал ему, что провизию нужно везти ещё дальше, и поехал с ним, а уже там, в каком-то месте, у него всю провизию и забрали какие-то люди. Что за люди, он сказать не может, но были они не просты, не из мужиков.

«Ну вот… Что-то уже похожее на дело».

Впрочем, генерал не сомневался, что простой и спокойный розыск, если ему не будут чинить препятствий, обязательно даст результат, ну хоть вот такой, как этот. Конечно, всё это ещё было нужно проверить… Во всяком случае, уже было что проверять… И как человек опытный в деле воинском, барон и интересуется:

— А что же за снедь была в той телеге? Сколько всего было?

Вот… Самого главного прокурор-то и не знал. Фейлинг даже и не понимал, что во всём сказанном самое главное — это список того, что везлось в телеге. И Фейлинг тут только и может ответить:

— Уж не могу сказать точно, кажется, несколько мешков муки и бобов, пара бочек солонины, бочонок сала… Ещё там что-то…

«Ещё там что-то».

Впрочем, генерал не злился на него. Альфред старался, это было понятно, а то, что он не воинского ремесла и не из судейский братии, так что же тут поделаешь. Купчишка на прокурорской должности… Пусть делает дело как может. И тогда генерал продолжает:

— А что же сам купец Мольденгер на это сказал?

— Мольденгер, как раз за день до того, как я к нему зашёл, так из города выехал, жена сказывала, что по неотложным делам. Но думается мне, что кто-то из моих людей его о нашем визите заранее предупредил, — рассуждает Фейлинг.

И Волков кивает ему: да, вы правы, то скорее всего.

— Нужно выявлять таких; определите круг тех, кто знал о вашем будущем визите и кто мог тайною пренебречь.

— Уже думаю о том, — отвечает Фейлинг и кивает.

А Волков спрашивает дальше:

— Кучера Якова отпустили?

— Нет, — отвечает прокурор. — Под замком ещё.

— А вот это правильно! — хвалит прокурора почётный маршал. — Хорошо, спросите у него, чего и сколько всякого было в телеге, велика ли она сама, о двух лошадях, об одной? Расспросите об этом Андреасе всё со тщательностью. А как всё будет ясно, то вызывайте к себе капитана Вайзена, и пусть он готовит в те места рейд, для розыска.

— Мне просить Вайзена? — с каким-то удивлением спрашивает прокурор. И это удивление раздражает генерала.

«Привыкли, мерзавцы, что всё самое неприятное за них делаю я, и теперь, когда надо самим руки немного замарать, и удивляются вдруг: мне ли сие делать?»

Он молчит несколько секунд, что не сказать болвану какую-нибудь колкость, а потом, успокоившись, и отвечает:

— Вам, вам, дорогой Фейлинг. Уж простите, что о том напоминаю, но вы теперь в городе большая власть, и капитану стражи и капитану ополчения до́лжно ваши распоряжения исполнять!

— Ну да… — как-то нехотя соглашается прокурор, — но у Вайзена… этот его норов, он может и не послушать.

И опять Альфред Фейлинг злит Волкова, и опять ему надобно успокаиваться и в холодном спокойствии гнуть и гнуть своё:

— Скажите Вайзену, что дело то не допускает промедления, чтобы подготовил отряд со всей поспешностью, а если вдруг он возьмётся тянуть, отлынивать да отнекиваться, так идите сразу к консулу. И требуйте у него… требуйте… Мне нужно представить Ульберта пред очи Его Высочества. Так что требуйте своего. Вы в городе власть, уж пользуйтесь наконец ею, — он едва удержался, чтобы не добавить: «Что вы все за меня прячетесь?».

— Так всё и сделаю, — соглашается Фейлинг, понимая, что дальше от дела ему лучше не отговариваться. Он встаёт уже, но генерал ему вдогонку ещё и советует:

— А старшим на дело назначьте вашего товарища Вайзена.

— Вайзена? — эта идея, кажется, прокурору приходится по душе. — Филиппа Вайзена?

— Филиппа, Филиппа, — соглашается генерал. — Он мне показался и расторопным, и за дело радеющим, да и с братцем своим он, думаю, договорится легче, чем вы.

— Прекрасная мысль, господин барон, — прокурор города Малена кланяется ему. — Завтра же ещё раз допрошу кучера Якова, и пусть Филипп Вайзен берёт дело в руки.

— Да, и пусть кучер Яков с ними и едет, может, покажет что или опознает кого, — добавляет барон. После чего Альфред Фейлинг его покидает.

Клара Кёршнер велела его кормить и сама с ним посидела за столом, хотя пообедала раньше. Развлекала она родственника рассказами о племяннице и всякими городскими слухами. А он в очередной раз благодарил её за то, что позволила ему воспользоваться её каретой, и говорил ей, что она послужила очень хорошему делу. А после, уже на своей карете, он поехал на почту, а заодно, чтобы два раза по городу не кататься, заехал к отцу Бартоломею узнать, как всё, что происходит в городе, видится с епископской кафедры.

И тот проговорил с ним почти час, всё не хотел отпускать. И о будущем храме, строительство которого готовится возле замка, и о том, что брат Марк видел его замок и рассказывает теперь всем, что таких величественных бастионов над рекою и такой мощи он никогда не видел прежде, хотя и поездил по многим землям.

— Так расписал ваш замок, что мне и самому захотелось поглядеть на него, — улыбался епископ.

— Так милости прошу, дорогой мой друг, — стал приглашать его Волков. — И баронесса будет вам рада. Чуть подождать нужно, там у меня ещё работы не все закончены.

— Вот следующим летом и поеду, — говорит отец Бартоломей. — Как раз брат Марк уже начнёт строительство церкви.

И тут генерал интересуется:

— А что паства ваша? Ропщет ли, какие слухи в городе?

— Про вас все говорят, и всё время, это уже данность, для всех вы тут новость постоянная.

И тогда Волков уточняет:

— Хуберт Гейзенберг…

— Да. О нём говорили последние дни.

— Недовольные были, возмущённые? Старика, мол, убил.

— Не так чтобы простой люд ко всем местным сеньорам имел большое сострадание, — отвечает ему епископ. — Малены, Эшбахты… Кто кого убил, кто кого убить пытался, то всё больше для болтовни… Интересно всё то народу, конечно, но праздно, не более того. Но зачем же вы убили старика? Была в том какая-то необходимость? Польза?

— Да никакой пользы, — чуть раздосадованно отвечает барон, — лучше бы Валентайна убил, чем Хуберта. Проклятый дурень сам за воротами встал, когда по ним картечь била. Вот ею-то его и посекло. Вообще думаю, что он специально там встал… Мученик чёртов!

— Храни Господь его душу! — епископ крестится.

— Ну уж Господу эта душа вряд ли приглянется, — отвечает ему барон, но тоже крестится.

— То не вам судить, мой друг, не вам и даже не мне, — говорит ему отец Бартоломей и вдруг спрашивает: — А что же насчёт беглянки? Не начали ещё её искать?

И тогда Волков, глядя на него пристально, и спрашивает в свою очередь:

— А что же вы меня о том спрашиваете, святой отец? Уже не в первый раз про то речь заводите. Никак волнуетесь о ней?

— Больше о вас, — отвечает ему епископ.

— Обо мне? — генерал усмехается. Он не очень-то в то верит.

— О вас, о душе вашей, — продолжает умный поп. — Не хочу, чтобы замарались вы злодеянием.

— Да я весь уже замаран, — произносит Волков. — Вот опять же старанием моим только что старик Хуберт преставился.

Но на это епископ лишь машет рукой в небрежении:

— Вы ли пали бы в тот раз, или кто из Маленов, то всё сеньоры, рыцарство, среди вас так испокон веков водится. Живёте, как волки, друг друга не щадя, за титулы и поместья грызясь, тут уже и упрёка вам нет, не вы Хуберта, так он бы вас побил. И совсем другое дело — жена, во многом невинная.

— Уж невинная! — усмехается барон. — Двадцать тысяч серебра. Это же сундук огромный.

— Знаю, какой то был сундук, я его сам вам дал, — продолжает отец Бартоломей. — И Бог с ним. Забудьте и о нём, и о ней, вам Господь уже всё вернул, и, как мне думается, сторицей. И ещё даст, умейте прощать… Тем более жену.

«Да… Господь дал… сторицей». Волков смотрит на него, ничего не говорит и вздыхает.

Но настырный поп от него не отстаёт:

— Так вы мне скажите, вы ищете её?

— Да и не искал особо, так… Сыч сам нашёл, кажется… Из рвения только, — отвечает барон нехотя. — Но то ещё проверять нужно.

— Сыч! М-м… — тут епископ в негодовании поджимает губы и качает головой, сокрушаясь как будто. — Ох и подручные у вас. Ох и люди…

— Да уж… Хорош у меня коннетабль… — барон снова усмехается. — Говорит, что мы с ним одного поля ягоды.

— Храни вас Господь от такого поля, — тут епископ осеняет генерала святым знамением. — Посему и говорю вам: отпустите её, отпустите. Пусть Бог ей будет судья.

— Вам не о чем волноваться, святой отец, — наконец отвечает ему Волков, — у меня и времени на то нет!

⠀⠀

Глава 41

У него и вправду не было времени. Он полагал, что переночует в Малене и поедет в Эшбахт только утром. Оставлять дело с отправкой отряда в рейд на хутор Хольцвальд на волю таких людей, как не очень-то рьяный капитан Вайзен и немного робкий прокурор, он не хотел и поэтому думал этот вопрос проконтролировать. А посему, заехав на почту и не найдя там для себя писем, поехал во дворец купца-родственника. А там его уже и ждут. Нет писем на почте, так будет тебе молодой гонец с письмом. Гонец был от племянника. Привёз полное волнений письмо:

«Дражайший дядюшка, молюсь за вас ежечасно!

Сего дня было мне письмо из Ланна, от важной особы, о которой мы с вами говорили многократно. Он пишет мне, что рад вашему согласию и что в ближайшие три дня отправится к нам с визитом для переговоров. И просит нас устроить всё дело в Эвельрате, так как ему от Ланна до Эвельрата чуть больше двух дней пути, а нам всего-то меньше дня. Тестю я о том сообщил, и он сказывал, что они с братом готовы ехать для такого дела уже. И тут вдруг узнаю́, что вы в отъезде. Уж не на войну ли новую уехали?! От этой мысли волнуюсь я, срочно надо мне знать, будете ли вы, нет ли, чтобы отписать персоне, ехать ему или нет; да, думаю, уже поздно, думаю, к тому времени, что вы это письмо получите, он уже и выехал к нам…»

А вот это было самое худшее, что могло случиться — встреча между братьями Райхердами, богатейшими людьми кантона Брегген, и Корнелиусом Цумерингом, судя по всему, одним из богатейших людей Ланна, прошедшая в его отсутствие. Он понимал, что эти люди при определённых обстоятельствах могут договориться и без него. Или без него же оговорить заранее какие-то условия, которые для него будут менее выгодны, чем для них.

«…ежели вы читаете это письмо, то прошу вас, дядюшка, поспешать в Эшбахт и о том сообщить мне. Я буду пару дней в Лейденице. Да, ещё желаю вас порадовать немного… За наше олово уже дают сто тридцать три с половиной талера. Хотят забрать всё. Думаю, что оно ещё подорожает.

Любящий вас племянник, Хуго».

Волков смотрит на гонца и спрашивает:

— Что господин сказал на словах?

— Господин был в большом волнении и говорил, что надо торопиться, что дело не терпит. Молил Господа, чтобы вы были в городе, а не на войне.

— Скачи к нему, скажи, что я выезжаю, — гонец кивает: понял, а генерал и продолжает: — Скажи Бруно, пусть найдёт купца Гевельдаса, запомнишь такое имя?

— Я знаю этого купца, — отвечает ему гонец.

— Так вот, пусть Гевельдас едет в Эвельрат и поищет хорошее место для встречи. Скажи ему, что будут нобили из нобилей, чтобы денег не считал, чтобы всё организовал как следует, — «Туда бы лучше, конечно, Фейлинга Чёрного отправить, вот уж кто всё сделал бы как следует. А то Гевельдас… Он уголь и доску на пирсах считает отменно, но вот со вкусом у него, как у провинциала…». Но делать было нечего. Фейлинг был там пока не ко времени. И барон продолжал: — Скажи, я всё ему возмещу. Скажи, что с нобилями их люди будут, пусть найдёт место для двух десятков человек, где можно будет вести переговоры, чтобы чистое и светлое, и чтобы кухня была лучшей. Чтобы без клопов. И чтобы вино также хорошее было. Запомнил всё? Или записать тебе?

— Запомнил, господин.

— Всё, скачи, скажешь Бруно, что уже выезжаю в Эшбахт, — он не стал добавлять, что выезжает не один, а с Кёршнером. Волков помнил, что племянник как-то без особой радости воспринял мысль, что богатый купец тоже будет присутствовать в деле. Но сам генерал полагал, что пятьдесят пять тысяч кёршнеровских талеров будут весомым козырем в переговорах. Хорошим дополнением к его громкому имени и пустому карману. И поэтому он звал к себе мажордома Кёршнера и сказал тому:

— Я уезжаю в Эшбахт, сейчас же. У меня скоро, возможно, через день, может, через два, будет встреча с важными людьми. Пошлите кого-нибудь к вашему господину и скажите, чтобы ехал сегодня же за мною. Скажите, что разговор пойдёт о том, что его очень интересует.

Гюнтер, видно, только взялся разбираться с его дорожными вещами, смотрел, что чистить, а что стирать, а господин заглянул к нему и говорит:

— Собирай всё, едем в Эшбахт.

Он хотел уже уйти, но слуга окликает его:

— Господин!

— Что?

— А как быть с Петером?

Ах да… Он опять позабыл про него:

— А где он сейчас?

— Я приказал ему нести бельё к прачке.

Барон внимательно смотрит на своего верного слугу.

— Кажется мне, или сны этого мальчишки тебя сильно заботят?

— Вам не кажется, господин, — отвечает Гюнтер. — Уж больно всё то, что случилось в той стране, было… запоминающимся.

«Запоминающимся… Хорошее словцо».

А Гюнтер говорит дальше:

— Мне тоже жаль этого юношу, но, думаю, нам будет спокойнее, ежели вы дадите ему расчёт.

«Жаль юношу…».

Нет, Волкову было не жаль нового слугу. Молодой, смышлёный, грамотный… Уж он-то не пропал бы тут, в городе. Но тем не менее, отчего-то он не хотел его просто так выгонять. Возможно… хотел выяснить, что это такое происходит с ним.

— Я ещё подумаю. Пусть ещё побудет с нами, — наконец произносит генерал и добавляет: — Поторопись, сейчас темнеет рано, не хочу ехать в темноте.

Может, и не хотел он ехать по темноте, да пришлось, так как когда он уже шёл к карете, приехал Дитмар, весь взмыленный, его взволновало сообщение генерала о важной встрече, и он, бросив свои труды, поспешил домой, чтобы получить разъяснения. И Волков был вынужден задержаться на некоторое время, дать родственнику прочесть письмо от племянника и обсудить приближающиеся переговоры. О, от письма и от этих обсуждений Дитмар стал волноваться ещё больше. А генерал ему и говорит тогда:

— В общем, думаю, что к вечеру завтрашнего дня вам, друг мой, лучше быть у меня в Эшбахте.

— Буду, непременно буду, — обещал Кёршнер, а потом они обсудили, кого уважаемому купцу взять с собой на ту встречу из своих ближних людей. И лишь после этого барон отправился домой.

Утром жена сообщила ему, что кузнец привёз клетку, как и обещал, и поставил её на дворе.

— Хотела ему то воспретить, думала: к чему мне этот ужас на дворе; сказала, чтобы ставил её ещё где. Да как раз тут Ёган был и посоветовал мне на улице её не ставить, а то народ будет сбегаться на неё глядеть. Незачем, говорит, это.

Волков как раз хорошо после дороги спал, жара летняя уже совсем отступила, и теперь сон его стал получше. А ещё он пил кофе и, вспоминая слова из письма племянника о хорошей цене на олово, сидел и подсчитывал, сколько же долгов он сможет на те деньги закрыть. И выходило у него, что почти все его долги можно будет перекрыть, если продать олово за сто тридцать три с половиной талера. От этих мыслей, от кофе, от хорошего сна было ему спокойно на душе, и тогда пошёл барон поглядеть клетку для разбойников.

Клетка была хороша, надёжна. Не так чтобы тяжела. Её вместе с людьми можно было водрузить на большую обозную телегу. Телега выдержала бы. В общем, клетка ему нравилась. Он даже представил, как в той телеге повезут ко дворцу герцога пойманных разбойников. Тех, что сидят в его сарае на цепи. А за ними поедет телега с их главарём. С Ульбертом из рода Маленов. Жаль, что его нельзя будет везти в клетке, всё-таки родственник сеньора, но Вепрю очень пойдут кандалы и цепи. Ах, как хорошо было бы провезти одного из Маленов в цепях, да через всю столицу. Он даже стал представлять себе ту картину. И особенно физиономию обер-прокурора, которому придётся тем делом заниматься. Графу отпустить родственничка захочется, а отпускать его ну никак нельзя, соседи герцога того не поймут. Уж больно попортил Ульберт всем крови на реке. Волков даже улыбнулся, думая о том.

А тут из-за угла сарая выезжает молодой барон на сереньком меринке. И едет уверенно. Сидит правильно. Правда, ноги его в стременах… Ну, коротковаты ноги Карла Георга для взрослой лошади. Это ничего, зато сидит так, что сразу видно: удобно ему в седле. Тут же и Кляйбер рядом идёт. Но просто идёт, а не ведёт мерина.

— Барон, — окликает мальчика отец. — А где же ваша Морква?

И тогда Карл Георг, указывая на оруженосца перстом, заявляет:

— Он мне её не дал.

И Кляйбер словно оправдываясь, начинает пояснять:

— Она, зараза, плохо объезжена ещё, взбрыкивать стала, кусаться лезет, опять же… Пусть господин барон пока на этом мерине катается; научится, так и на Моркву пересядем.

— И что же, хорошо он учится? — интересуется отец.

— Естеством он к лошади расположен, — отвечает Кляйбер. — И сидит хорошо, и коней не боится. И крепок… — и тут он добавляет уверенно: — Рыцарь будет отменный.

Крал Георг слышит это, но сидит с видом гордым, лицом величественным; явно похвала оруженосца ему по нраву.

— Рыцарь, значит, будет, — как-то странно переспрашивает отец. И потом обращается к сыну: — А рыцарю сему матушка его говорила, что на честных людей нельзя ни браниться, ни пальцем указывать?

Тут молодой барон сразу не отвечает, но отец его ответа дожидается, и тогда Карл Георг и говорит:

— Учила меня тому матушка.

— А отчего вы указываете на моего оруженосца пальцем? Кляйбер вам зверь какой? Или холоп, может быть?

— Нет, батюшка, Кляйбер не зверь, — отвечает Карл Георг.

— Именно что не зверь, — продолжает отец. — И все люди, что состоят при мне, не звери и не холопы, они люди воинского достоинства и на оскорбление всякое могут ответить действием. И то будет в их праве. Барон, вы слышите меня?

— Да, — бурчит сын с видимым недовольством.

— А то, что вы дурно воспитаны, мне ещё ваш учитель говорил, да и сам я то видел, — продолжает Волков; и тут немного смягчает тон: — Всё, детство у вас кончилось, начинайте уже мужать и умнеть.

— Да, батюшка, — отвечает ему молодой барон. Он с ним спешит согласиться, ему хочется кататься на лошади, а не выслушивать от отца нудные нотации и поучения.

И, лупя пятками конька, Карл Георг уезжает от него и выезжает со двора. Барон стоит ещё некоторое время и смотрит ему и Кляйберу вслед, а тут рядом появляется и второй его сын.

— Батюшка, а когда же Кляйбер меня будет на коне катать?

Шрамы на лбу, ещё слишком яркие, красные, явно уродуют лицо мальчишки. Отец берёт его на руки.

— Всё у вас будет. Попрошу Кляйбера, чтобы сегодня вас прокатил.

Хайнц сразу начинает улыбаться, а потом и спрашивает:

— А военную одежду, как у Карла, купите мне?

— Куплю. Поедем в Ланн, и там я вам куплю всякой одежды, какой только захотите.

— Мы едем в Ланн? — глаза мальчишки загорелись.

— Да, к вашему кузену графу, — отвечает отец, но пока не решается сказать сыну, что везёт его в монастырь. На учёбу.

— А скоро? — радостно вопрошает ребёнок.

— Уже скоро, — отвечает отец. — Может так статься, что уже завтра.

И тут отец опускает сына на землю.

— Ох, пойду матушке о том скажу.

Хайнц рад. Он, конечно, ещё не знает, что его ждёт расставание с домом.

— Ступайте к матушке, скажите ей, — говорит ему отец.

⠀⠀

Глава 42

На всё у него не хватало не только времени, но и памяти. Разве обо всём упомнишь, когда у тебя столько дел. Но про это он помнил — и всё-таки зашёл к пленённым разбойникам, чтобы посмотреть, исполнил ли коннетабль его пожелание. И ещё раз убеждался, что за Сычом нужно всё перепроверять. Он слегка вымыл сидельцев, а вместо сгнившей одежды выдал им почти такую же рванину.

«Экономит подлец!».

После он вызвал к себе и коннетабля, и старосту, и управляющего. Отчитывал первого, говорил с другими о делах. О ремонте дорог, о постройке новых амбаров, о скупке у крестьян зерна. И снова всем его людям требовались деньги. Ну, Сычу — понятно, ему всегда надобно серебро, он пару причин всегда для того придумает; нужны были деньги и Ёгану: оказалось, что сначала правильно не посчитали, а уже первые дожди стали размывать овраги, и что нужно купить больше леса на мостки.

— Брюкмаер просит ещё талеров шестьдесят, — говорил Ёган.

А Кахельбаум всё всегда обосновывал будущей выгодой:

— Скота много за год мужички подняли, и свиней, и коров вырастили, коз много… Овечки есть. В общем, год на приплод был хороший.

— Козы особенно много получилось, — подтверждает староста слова управляющего. И объясняет это явление: — Ей же выпас-то не нужен, как корове, она и на глине под кустами найдёт что поесть.

— Это прекрасно, — говорит барон.

— А вот с кормами на зиму у людей не очень… Луга-то уже в июле выгорели. Накосили немного… Да и то я у них треть забрал на ваши нужды. В общем… резать будут. Всю скотину им до весны не прокормить. А всё мясо мужику не съесть… — продолжает управляющий свою мысль.

— Деньги нужны? — догадывается барон.

— Да, выкупим у людей и мяса, и сала, я уже приглядел избу одну тут, на выезде, там поставлю стол для разделки, печь поправлю… Думаю, что и сала заготовим, и солонины, и жира натопим… Нужны бочки. Соль… Всего денег надобно будет не так чтобы много… Думаю, талеров тридцать для начала… В общем, хочу посмотреть, что выйдет…

Сало, солонина, жир всегда были в большой цене. Солдат одним горохом и бобами не прокормишь в походе. Уж ему ли о том не знать.

«Да, на это всегда есть спрос».

— Я узнал цены на солонину, купчишки с Нижних земель заберут всё, сколько ни дай, прямо у нас в Амбарах скупают, так семнадцать монет за десятивёдерную бочку дают… — продолжает Кахельбаум. — И жир, и сало по хорошей цене забирают.

— Воевать, что ли, собираются с кем? — предполагает Сыч. — Сволочь еретическая, никак опять на нас пойдут?

— Да нет… Говорят, то еда на корабли, а кораблей там у них много, и купчишки говорят, что плавают они всё больше и всё дальше, опять же воюют на море, моряков на тех кораблях много, вот и берут они у нас солонину и сало, цены нам поднимают, — разъясняет ситуацию Кахельбаум.

— Вот негодяи, — говорит генерал; он удивляется росту цен на такую нужную на войне вещь. Он не помнит точно, то лучше спрашивать у Брюнхвальда, но, кажется, в последний раз они закупали солонину на три талера дешевле названной цены. Но в общем ему нравится задумка его управляющего. — Ладно, заводите дело. Оно, может, и мне пригодится… Думаю, что лишним не будет.

— У меня осталось немного денег, — продолжает управляющий, — из тех, что вы на выкуп зерна выдали, но я знаю, что мужик ещё не всё зерно продал. Самый хитрый ещё ждёт хорошей цены, и я те деньги для этого берегу.

— Тридцать талеров? — уточняет Волков. Это совсем не большие деньги, а дело может и вправду оказаться выгодным.

— Да, господин барон, но то для начала, лишь попробовать, хочу купить десяток бочек и кое-что для работы. Если дело развернётся, то дальше само себя будет кормить.

В общем, по большому счёту, он был своими людьми доволен. И думал, что если они и приворовывают у него, то держат себя в руках и не злоупотребляют. И притом пользы ему приносят немало. Немало.

Биккель, фон Готт и Кляйбер были приглашены им к столу. Генерал собирался ехать в Эвельрат на встречу с важными людьми. Хотел приехать во всей красе. Не то что ему это было нужно. Ему бы хватило и трёх своих ближних людей с пятью хорошими солдатами из кавалерии. Но ему необходимо было себя показать и перед Корнелиусом Цумерингом, и перед братьями Райхердами, да и после его набега на оловянные склады ему лучше было держать при себе хороший отряд добрых людей. Мало ли кто что удумает.

— Два десятка кавалеристов надобны будут, — начал он. — Самых лучших, на самых лучших конях, думаю, вороной масти.

— Когда? — сразу спросил Кляйбер.

— Завтра, — отвечает барон. — И чтобы хороший ротмистр при них был.

— Так Гренер есть! Чем плох? — сразу оживился Биккель.

Гренер был плох тем, что неказист, и одежда, и сапоги у него простые, и лошадь из тех, на которой взгляд не остановишь, и кираса со шлемом давно уже не новые. Для войны он был, может, и хорош, но для выезда… Тем не менее барон соглашается с Биккелем: а может быть, именно такой боевой офицер, а вовсе не паркетный, ему и нужен. И он произносит:

— Ну хорошо, скажите ему, пусть собирает людей, — и продолжает: — Ещё думаю взять двадцать мушкетёров. При сержанте и капитане.

— Вилли возьмём, — предлагает фон Готт.

— Вилли не капитан, — напоминает ему Волков.

— Он плакался мне вчера вечером, что вы его никуда не зовёте, что без денег совсем сидит. Семью кормить нечем, — продолжает оруженосец.

Майор стоит в полтора раза дороже капитана. Ещё и писал Вилли плохо. Читал кое-как. Вообще-то на двадцать мушкетёров и ротмистра с одним сержантом хватило бы, всё равно то не для дела, а для показа… Но он и вправду давно не брал собой самого молодого майора из всех, что когда-либо видел. И в этот раз генерал соглашается:

— Биккель, скажите Вилли, чтобы собрал два десятка людей, при одном сержанте. Пусть выбирает из самых красавцев, чтобы шляпы, перевязи, куртки, чулки… Всё как положено.

Баронесса, давно наученная не встревать в мужеские разговоры, тем не менее была тут же, всё слушала и всё подмечала для себя и, конечно, поняла, что дело, затеваемое супругом, не совсем чтобы и военное… К чему это её господину понадобились красивые солдаты? На войне красота особо и не нужна. А куда же тогда? И тут она уже из столовой не отлучалась, делала вид, что рукодельничает с шитьём, а сама только и слушала, а как Биккель ушёл собирать людей, а Кляйбер пошёл катать сыновей её на лошади, так она и начала:

— А вы опять куда-то?

— Со мною желаете? — по её же методу, вопросом на вопрос, отвечал Элеоноре Августе супруг.

— А что же? И желаю, может быть, — говорит ему жена. — Да только скажите, куда вы. Я вам тогда и скажу, надо мне или нет.

— В Эвельрат, — произносит генерал, а сам на жену смотрит.

— О-о, — баронесса машет рукой, она явно разочарована. — Чего вам там, в той дыре?

— Значит, не едете со мной? — уточняет он.

— В гости, что ли, к фогту тамошнему? — супруга говорит сие без особого воодушевления. — Или опять купчишек каких грабить?

— Нет, вы же всё слышали, — усмехается Волков. — Уже, наверное, знаете, что для грабежа слишком мало людей беру с собой.

— Да, вот и гадаю, куда вы. Не могу понять, что затеваете, — она откладывает рукоделье. И, пристально глядя на супруга, уже почти требует: — Ну что вы улыбаетесь так? Говорите уже: куда вы едете? Правда к фогту?

— Ну, не исключено, что и к нему загляну, — отвечает генерал загадочно. — Но еду туда, чтобы встретиться с влиятельными родственниками.

И этим ответом он поверг супругу в недоумение на некоторое время, но, собравшись с мыслями, она всё-таки интересуется с некоторой опаской:

— С какими это, с моими, что ли?

Элеонора Августа явно имела в виду свою многочисленную родню.

— С нашими, госпожа сердца моего, с нашими, — назидательно поправляет её муж. — Думаю, что туда приедет Клаус Райхерд с братом. Мне и Кёршнеру надобно будет говорить с ними о делах.

— Ах, ещё и Кёршнер будет? А Клара, а жёны Райхердов? — сразу уточняет баронесса.

— Нет, наверное; встреча будет деловая.

— На такое вы меня приглашаете? — почти упрекает генерала супруга. — В дыру эту, где ни лавок, ни портных нет, где и дам-то не будет… А вот как принца встречать… так только на второй день…

И тогда генерал произносит:

— А из Эвельрата до Ланна всего два дня езды.

— Что? — тут уже Элеонора Августа встрепенулась. — До Ланна?

— Так едете? — усмехается генерал.

— Ежели в Ланн… то поеду, — она тут же встаёт.

— Меха берите.

— Да не ко времени вроде, — женщина уже согласна взять свою дорогую и ещё новую шубу, но для вида сомневается. — Осень-то ещё тёплая.

— Ко времени, ко времени, — уверяет её супруг. — И Хайнца собирайте.

И тут радость женщины чуть омрачило волнение матери:

— Всё-таки решили отдать его монахам?

— Давно решил, и вы про то знали, — отвечает ей супруг весьма твёрдо. — Ему надобно будет образование. Хоть что-то дать ему. А титул у меня один.

Женщина молчит, стоит у стола, рукой за край держась, и, кажется, радость от будущей поездки совсем улетучилась от неё. Барон же, зная её, уверен, что она вот-вот начнёт рыдать, и чтобы как-то успокоить жену, добавляет:

— Учитель с ним поедет, — и, больше не желая о том говорить, заканчивает: — Всё, собирайтесь, ежели надумали ехать.

В этот же день к вечеру ближе к ним приехал богатейший человек Малена Дитмар Кёршнер. И был он не один, ехал на двух каретах. А кроме слуг, кучеров и лакеев были с ним и близкие. Один из них — доверенный человек по фамилии Фронцер, сутулый и подслеповатый счетовод с редкими волосами до плеч, которого купец очень ценил за многие знания в цифрах и бумагах. Сам купец утверждал, что бухгалтер ведёт его денежные записи уже двадцать лет и на один лишь взгляд может определить, достоин ли вексель приёма или его надобно проверять письмом в банк. И в том почти никогда не ошибается. Второй же был младший брат самого Дитмара, Дитрих Кёршнер. Книжный червь, знающий все законы земли Ребенрее, но очень редко появляющийся в доме старшего брата, поскольку одна его нога была от рождения кривая и из-за неё он плохо ходил. Но этот случай был, видно, из того ряда, что младший брат был при старшем. Вдруг понадобится совет. И теперь все эти господа со скрытым удивлением разглядывали дом всесильного генерала. Неужто гроза верховий большой реки живёт в таком невеликом, мягко говоря, доме, что больше подходит простому помещику далеко не первого порядка.

Сам же глава рода Кёршнеров, после своего дворца, в хоть и большом, но всё-таки деревенском доме своих высокородных родственников выглядел слегка потерянным и… неуместным. Генерал немного посмеялся над купцом и предложил ему сразу ехать дальше, благо у него все люди его уже были готовы, и сам он тоже. И уже до ночи они перебрались на левый берег реки, в Лейдениц, и там заночевали в самом лучшем трактире. А к утру, пока переправляли их кареты и пока переправлялись кавалеристы генерала, они с Дитмаром проводили время за столом, а тут появился и Бруно. Он раскланялся и сразу начал:

— Хорошо, дядя, что вы отправили в Эвельрат Гевельдаса. А то не знаю, как я управился бы один. Мне и там всё готовить надо, и Клауса с Хуго встречать (так он запросто именовал братьев Райхердов, виднейших людей из Бреггена). Уж и не знал, как разорваться.

— И когда же братья будут? — спрашивает у молодого человека его маленский родственник. Дитмар мнёт свои пухлые ручки.

— Сегодня должны, — отвечает ему Бруно. — Скоро.

— А Цумеринг? — даже Волкову стало передаваться их волнение.

— Тоже. Цумеринг сегодня к вечеру должен быть в Эвельрате. Ох… — племянник вздыхает, словно дух переводит, качает головой.

И тут барон всё-таки расслабился и усмехнулся, глядя на своих близких людей и с особым вниманием на племянника:

«Ничего, ничего… Пусть знает, как всё большое непросто организовать. А волнение его понятно: люди все важные, дело серьёзное, пусть организовывает, раз взялся. Хорошая наука ему будет, — и тут он думает, что для своего возраста Бруно вовсе не плох, и пытается вспомнить: — А сколько же ему? Двадцать есть ли ему? Или ещё нет?».

В общем, была суета с самого утра. И вскоре господам сообщили, что и их кареты, и весь выезд генерала уже тут. Можно двигаться дальше.

— А баронесса? — тогда интересуется Волков.

— Карета баронессы ещё на том берегу.

— Придётся ждать, — говорит Кёршнер и заказывает себе блюдо жареной рыбы. Самой простой, дешёвой речной рыбы, которую обычно едят мужики и которую купцу уже тут подавали прошлым вечером.

И баронесса появилась в трактире уже к обеду; с нею была её любимая служанка Ингрид и средний сын, которого она вела за руку. И когда Элеонора Августа вошла в трактир, то генерал, и его племянник, и Дитмар Кёршнер встали, и все иные люди, что были там, тоже начали подниматься с мест. Даже те купцы, что просто кушали там и женщину эту не знали. Так величественна была баронесса фон Рабенбург в своём платье бирюзового шёлка и почти чёрных мехах, небрежно наброшенных поверх. Как раз на тот манер, что носили при дворе в Вильбурге весной.

«Ну, хоть что-то она подмечает правильно».

А она прошла к столу, где сидели мужчины, поздоровалась со всеми родственниками милостиво и уселась на край лавки, посадив с собой сына рядом. А лакеи тут же поставили перед нею и перед Хайнцем приборы и стаканы. А барон… Барон, глядя на свою жену, был доволен супругой: и тем, как она одета, и тем, как она держится.

Настоящая госпожа Эшбахта.

Вскоре барон с супругой, сыном и выездом, а также Кёршнер со своими людьми отправились из Лейденица в Эвельрат, а племянник его Бруно остался дожидаться своего тестя и его брата. И баронесса изъявила волю ехать в одной карете с супругом, и сын Генрих Альберт ехал при них, причём расположение духа Элеоноры Августы во время путешествия было дурное. И она, вопреки своему обыкновению, с супругом почти не говорила, делая это своё молчание нарочитым. Но супруг, к её раздражению, ничего того словно не замечал, смотрел себе в окно да болтал с сыном беспечно, если тот не спал. Так вот и доехали они до Эвельрата уже после обеда, или даже ближе к вечеру. И там, на въезде в город, их встретил человек и сообщил, что ждут их в трактире «Южная роза». То, как уверял барона тот человек, был лучший трактир Эвельрата. И генерал, к сожалению, должен был с ним согласиться.

⠀⠀

Глава 43

— О, — Волков по-приятельски хлопнул по заметному пузу купца рукой. — Гевельдас! Что с тобой? Откуда это у тебя? Ты ли это вообще? Ты ведь был тощий, как щепа, а сейчас что…? Как с тобой это произошло?

Гевельдас посмеивается:

— Жена всё, господин барон, она у меня большая умница, уж больно хорошо стала готовить.

— Жена… Ну конечно, конечно… — кивает генерал. А сам тем временем оглядывает зал лучшей харчевни города Эвельрата. — Ты, Гевельдас, стал неплохо жить, как я погляжу. И чрево нажил, и платье у тебя хорошее. Видно, дела у тебя идут.

— Да уж, без работы ваш племянничек меня не оставляет, — отвечает купец, продолжая улыбаться. — Грех жаловаться, грех.

— Ну и славно, — говорит генерал, а сам продолжает всё осматривать. Лакеи и нанятые женщины моют полы в обеденной зале, скребут столы, даже потолок от копоти, что над очагом, и тот чистят. — Покои заказал всем?

— Здесь лишь одни покои достойны вас и гостей, что прибудут. Я заказал ещё двое покоев в других трактирах.

— Пусть так, — отвечает Волков и даже думает, что так будет лучше. И тут же вспоминает: — Повара хороши ли? Ты узнавал?

— Лучшие, что тут нашлись.

— А вино? — барон даже поднимает палец кверху, чтобы купец понял, насколько это важно. — Вино?

— Уж не взыщите, господин барон, — купец даже руки к груди прикладывает. — Я в нём ничего не смыслю, покупал у виноторговца Кумизингера, купил самое дорогое, он клялся, что оно у него лучшее. Я пробовал, как по мне, так ничем не лучше иных.

Он не успел договорить, как в зале появилась баронесса, и Гевельдас, позабыв про барона, кинулся к ней целовать руку. И начинал при том кланяться ещё издали.

В общем, стали они разбираться с Кёршнером, в каком трактире кому жить, в каких комнатах, баронесса с сыном пошли комнаты смотреть, а тут вдруг в трактире появляется… не кто иной, как сам фогт земли Фринланд господин Райслер. А с ним ещё один господин, то был бургомистр Эвельрата господин Розенхейм.

Ещё недавно, когда непредсказуемый барон грабил большой торговый дом в земле, за которой фогт поставлен был присматривать, господин Райслер готов был начать сбор добрых людей. А тут вдруг при виде самого барона он улыбается ему, как другу:

— Господин Эшбахт. Здравствуйте.

— А, господин фогт, — Волков идёт к нему, разводя руки, как для объятий, — рад вас видеть!

И они обнимаются так, как будто совсем недавно и не было меж ними никакой распри. Ну, фогт по чину своему, конечно же, писал обо всём случившемся в Ланн, да, видно, получил оттуда ответ, дескать, то не твоё дело, не лезь. Или ничего не получил вовсе. А посему, будучи человеком совсем не глупым, так и решил: не полезу. Бог с ними, с этими туллингенцами и их оловом. И теперь делал вид, что расположен к буйному соседу всем сердцем.

— А мне люди мои говорят, что готовится что-то, а что именно — не понимают. Может, уже расскажете мне, господин барон, что же здесь происходит? — интересуется наместник Фринланда.

— Будет тут встреча, — сообщает ему Волков, перед тем кивнув вежливо и бургомистру: здравствуйте.

— Встреча? Вы тут с кем-то встречаетесь…? — и тут Райслер решает угадать: — Может, то люди из-за перевала…? Из Туллингена?

— Да нет же! — Волков смеётся. — Зачем же они мне нужны? Нет, то совсем иные люди, — и чтобы не мучать собеседника, он и сообщает ему: — Тут будет господин Кёршнер из Малена, — Фогт на это кивает ему: знаю, слыхал о таком, — ещё будут братья Райхерды из Бреггена, — тут Райслер удивляется: о, даже так?! А барон и заканчивает: — А из Ланна приедет господин Цумеринг.

И вот тут у фогта земли Фринланд вытягивается лицо. Он несколько мгновений смотрит на неспокойного соседа вверенных ему земель, а потом и уточняет едва не с придыханием:

— Корнелиус Цумеринг? Казначей Его Высокопреосвященства?

— Да, да… Он самый, — подтверждает Волков.

И тогда фогт снова спрашивает:

— А где же остановится господин Цумеринг?

Волкову тут пришлось звать к себе Гевельдаса.

— Друг мой, а где вы решили разместить господина Цумеринга?

— Господину Цумерингу сняты покои… лучшие покои в «Трёх конях».

— В «Трёх конях»? — лицо фогта ставится кислым: "ну что это такое"? И он говорит: — Нет, нет… Так же нельзя. Барон, я буду просить господина Цумеринга оказать честь моему дому, — и он тут спохватывается. — Вы же не будете возражать?

— Конечно нет, наоборот, — заверяет его Волков, — то мне экономия.

— Вот и прекрасно, — фогт доволен. — А когда же он собирается быть?

— Мои люди думают, что сегодня до ночи.

А тут спускается сверху и баронесса, лицо её недовольно, видно, покои не пришлись, или ещё что. У госпожи Эшбахта для недовольства всегда было причин изрядно. И Волков представил господам супругу, и фогт стал кланяться ей, и приговаривал, поцеловав руку:

— Госпожа баронесса, ваш супруг в прошлый свой визит обещал моей жене, что будет с вами к нам на ужин. Думаю, как раз случай настал то обещание исполнить.

— Ох, уж и не знаю, — поджимала губы баронесса. — Спасибо вам, господин фогт, да только мы с дороги… Уже сил не осталось.

— Молю вас, госпожа баронесса, — заискивал перед Элеонорой Августой наместник Фринланда. — Если вы не дадите согласие, боюсь, супруга моя меня на порог не пустит.

И тогда госпожа Эшбахт, бросив на мужа короткий взгляд, поддалась:

— Уж не знаю, ну разве что ненадолго.

— Это конечно же, — стал уверять её господин Райслер. — Мы здесь люди вовсе не столичные и сами за ужинами сиживать долго не привыкли.

— Мы будем, — пообещал ему тогда сам барон.

А перед тем как уйти и как бургомистр от них отошёл, фогт вполголоса и спрашивает у владетеля Эшбахта:

— Господин барон, ежели то не секрет, не поделитесь ли, по какому такому делу столь важные люди со всей округи у нас тут собрались? — а у самого в глазах самое что ни на есть неподдельное любопытство.

— Да большого секрета в том нет, — отвечает ему барон не спеша, как будто думает. — И вы узнаете про это непременно в самом скором времени, да только чуть позже. Уж извините, друг мой, то дело не моя затея, и мне самому лучше пока помолчать.

У купца Гевельдаса на выездах из города были поставлены свои люди, и он знал, когда к городу с запада подъезжали влиятельнейшие люди из земли Брегген, знал он и когда на северной дороге появится карета казначея Его Высокопреосвященства. И о том, что узнавал, купец и организатор встречи сразу сообщал барону.

Волков и Кёршнер радушно встретили своих родственников из Бреггена. И удивляло всех их при встрече то, что Тереза, сестра владетеля Эшбахта, была матерью девы, что вышла замуж за одного из сыновей Дитмара Кёршнера и родила тому внучку, скончавшись при родах. А вот сын той же Терезы был женат на дочери Клауса Райхерда. Но при том Кёршнер и Райхерд были знакомы лишь заочно, лишь в переписке. И теперь были рады познакомиться и воочию. И они сели в пустом трактире за сдвинутыми столами, что были покрыты белыми скатертями, стали вчетвером говорить о многом, кроме разве что главного дела, ради которого съехались сюда. Насчёт этого без всяких договорённостей пока никто речь не заводил, все ждали, что генерал то начнёт, но он не торопился. А пока говорили о торговле на реке и о хороших перспективах и ценах, также о том, что генералу хоть не отъезжай из Эшбахта, иначе снова на реке появляется Ульберт. А ещё Райхерды завели вдруг речь о том, что купчишки с севера стали тут у них в верховьях появляться всё чаще и вести себя всё наглее. Стали просить себе места под склады и дозволения торговать свободно. И тогда генерал сказал, что о таком ещё не слышал, но Кёршнер сообщил ему, что это всё истинная правда и что купцы из Нижних земель стали ставить торговые подворья и скупать кожи там, где раньше кожи покупал только он сам, и этим поднимать на кожи цены. Тут уже все пришли к выводу, что ничего подобного северянам дозволять не следует.

— Нам они ставить свои подворья там у себя не позволяют. Сплавил до низовий лес — всё, получи, что дадут, и убирайся к себе, а к нам стали соваться, дескать, дозвольте торговать, — рассказал Хуго Райхерд, и теперь, уже больше говоря для Волкова, продолжал: — И ещё бы пусть, если бы они ставили свои дворы на земле короля, так ведь они ещё и в земле Ребенрее ставят. Ведь с прошлой весны у них двор даже в Хоккенхайме имеется.

На что генерал лишь разводил руками: что же тут поделаешь, тем не менее обещал:

— При удобном случае я поговорю о том с Его Высочеством.

И снова из покоев вышла к мужам его супруга. Надела к вечеру Элеонора Августа то самое платье, в котором недавно ещё была на приёме у герцогини. Тот же самый чепец. И к тому наряду опять же отлично шли её меха. Впрочем, Волков давно понял, что меха идут к любому платью, и чем лучше меха, тем больше идут. И тут он извинился:

— Господа, вынуждены мы откланяться. Давно уже обещал жене фогта познакомить её с моей госпожой. Вот как раз и представился случай.

— А когда же будет наш гость из Ланна, вам то известно? — напоследок спрашивал у него Николас Райхерд.

— Думаю, должен уже быть. Как будет — нам сообщат. Он остановится у фогта.

Там они с ним и встретились. В давние времена всесильный секретарь архиепископа не очень-то благоволил к барону, да и тот его не жаловал за спесивость с первых дней знакомства. Да кто теперь о том вспомнит, если дело у них общее. И дело большое. Они и раскланялись, как добрые знакомцы, что давно друг друга не видели. Ну, а то, что сейчас личный казначей Его Высокопреосвященства близок к его любимой «сестрице» — так подобные пустяки генерала давно уже не смущали. Наоборот даже, он сам был рад тому, что у неё столь богатый покровитель. Может, и вправду одарит Брунхильду поместьицем каким, которое в будущем достанется его же «племяннику», юному графу Малену. Так что делить им было нечего, и возможно… возможно, два этих незаурядных человека друг в друге видели выгоду себе на будущее.

А уж как был счастлив господин Райслер, что в дом его пожаловала столь важная персона! Когда-то, в далёкие времена, когда Корнелиус Цумеринг ещё носил сутану, Райслер, как выяснилось, хоть и выходил из фамилии благородной, служил при дворе архиепископа в казначействе на должности вовсе заурядной и даже низкой, он занимался пересчётами податей. И в этом себя проявил. Вот тогда, с лёгкой руки могущественного секретаря курфюрста, и пошла его карьера в рост. Фогт до сих пор то понимал, а ещё он понимал, что с людьми, которые близки к сильным мира сего, надобно быть услужливым, а кто может быть ближе к Его Высокопреосвященству, чем его личный казначей? Так близки к первейшим лицам даже их собственные наследники и то не все бывают. И посему фогт делал всё, чтобы гостю у него в доме было уютно.

⠀⠀

Глава 44

Но хозяева при том не забывали и других гостей, много внимания они уделяли и баронессе. И та воспринимала всё, как должное. Хозяйка Маргарита Анна Райслер особенно старалась угодить гостье — как женщина женщине, — и специально стала спрашивать её о вильбургских веяниях. Ну, учитывая болтливость Элеоноры Августы и её любовь похвастаться, уже все в верховьях Марты знали, что баронессу принимают при дворе и что она родственница курфюрста. А ещё, что она госпожа Эшбахта, хозяйка самого красивого в округе замка и супруга самого влиятельного человека на реке. В общем, всё шло хорошо. Повара начали ещё днём, и к приходу гостей многое было уже готово, и слуги старались, и баронессе это было по душе; ну, а уж если что выходило не так, как надобно, к примеру, нож к вырезке жареной не подадут сразу или полотенце после омывания рук принесут не такое, так Элеонора Августа косилась на мужа и улыбалась ему: "ох уж мне эта провинция, куда уж им до приёмов у герцогини". А вот разговор за столом был лёгок и непринуждён. Цумеринг, что Волкова, впрочем, не удивило, был неглуп, обладал тактом и лёгким языком, умел льстить. Он, после первых разговоров вежливости, после расспросов дам о детях, рассказал о своих впечатлениях при первой встрече с генералом:

— Наш славный воин тогда и рыцарем не был, по дворцу идёт, сапожищами стучит, мечом гремит, взгляд такой, что наши монахи от него шеи в плечи втягивали, взгляды отводили. Я уже тогда подумал, что этот воин далеко пойдёт, если не сгинет где-нибудь из-за своей безудержной храбрости, — тут он улыбался. — И вот, как мы видим, сей герой не сгинул.

Все понимающе улыбались, а баронесса цвела от вина и от гордости: да, вот такой у меня супруг, Богом данный. Тем не менее она не удержалась и уже к концу ужина, к поданным печеньям, сыру и фруктам с белым вином, заметила тихо:

— Уж и не знаю, чем нашей графинюшке приглянулся господин Цумеринг… Рябой, плешивый… Видно, богатством только.

Волков смотрит на неё холодно:

«Господи, что ж за бестолочь? К чему это она? Зачем? Только что улыбалась на его болтовню. А тут на тебе: плешивый, рябой… Или это она от неприязни к Брунхильде? А-а, ну, скорее всего. И откуда только узнала, что Цумеринг — избранник графини? Интересно даже… — и единственная мысль на сей счёт только и была у него: — Бруно! Ну а кто ещё? Вот чёртов болтун! Уж скажу ему при случае!».

А потом он и Цумеринг встали из-за стола, а дамы и хозяин остались сидеть; у дам завелся разговор, как у них водится, о домах, и баронесса с большим удовольствием сетовала, что ну никак не может переехать в замок, хотя тот уже почти достроен.

Генерал и казначей Его Высокопреосвященства встали у окна, а за стёклами уже ночь, тихо, на столе горят свечи, дамы щебечут, и у мужчин нашлась тема для разговора. И, конечно, Цумеринг завёл речь о деле, ради которого они сюда приехали. И начал он с выгод и перспектив. И то, и другое с его слов было весьма радужным. Он многое обещал генералу. Ну, ежели, конечно, всё пойдёт правильно, по плану. И как почти сразу понял барон, по плану казначея Его Высокопреосвященства. А для свершения сего плана в первую очередь Цумеринга интересовало, сможет ли барон обеспечить хождение векселей при казначействах Вильбурга и Швацца. И, судя по всему, честный и прямой ответ генерала Корнелиуса немного… ну, если не огорчил, то во всяком случае озадачил. А сказал ему генерал вот что:

— Вы слишком многого от меня ждёте, господин Цумеринг. Моё влияние при дворе в Вильбурге нынче, после отъезда графини и после отставки канцлера, ограничено, новый канцлер скорее мой недруг, чем друг. А казначей, хоть и не является моим явным противником, но уж точно не пойдёт против канцлера. А что касается Винцлау… Тут можно будет сказать что-либо только после того, как свершится бракосочетание между маркграфиней Оливией и графом Сигизмундом. Как только это произойдёт, как люди графа займут нужные места при дворе, тогда я смогу уже вам сказать что-то вразумительное. Полагаю, что в то время у меня уже будет благоприятный шанс.

— Но ведь маркграфиня, как говорят, к вам благоволит, — казначей Его Высокопреосвященства выказывал тут большую осведомлённость, — может быть, вы сможете с нею поговорить до того, как всё это произойдёт.

— Уж и не знаю, кто вам рассказал о расположении ко мне Её Высочества, да только пусть даже так и будет, но всё дело в том, что местные сеньоры не очень-то ей подвластны. А меня так вообще не возлюбили. И повод у них для того имеется.

После чего они продолжили разговор у окна. И был он полезен для них обоих. И говорили господа до тех пор, пока баронесса не сказала супругу:

— Ах, господин мой, долго ли вы ещё будете говорить? Я устала, засиделись мы уже.

— Ах, нет! Что вы, баронесса?! — восклицала хозяйка. — Мы не желаем, чтобы вы уходили.

Но время действительно было позднее, а завтра нужно было снова вести сложные и непростые разговоры, и поэтому барон и баронесса всё-таки откланялись.

Но спать он сразу не лёг, хотя чувствовал, что уснёт быстро. Волков пошёл к Кёршнеру. И нашёл не спящим только его увечного братца Дитриха; тот, к удивлению барона, в это время сидел при лампе за книгою — в такой-то час! — и, открыв дверь, сразу спросил, может ли он чем-то помочь генералу. И тогда генерал на всякий случай спросил у него, что он знает о банковском деле. И, в частности, про долговые обязательства банков, про векселя. И тогда Кёршнер-младший пригласил гостя к себе, сильно хромая, подошёл к столу и, усевшись, начал рассказывать всё, что он знает о векселях; и поведал Волкову такого, о чём тот даже не догадывался. Больше всего удивило генерала то, что большие банки и торговые дома выписывают векселей намного, намного больше, чем у них есть золота или серебра, чтобы те бумаги покрыть.

— Не понимаю, так для чего же это?

— Ну как же… Во-первых, не всегда можно привезти нужную сумму наличным серебром. Десять тысяч монет и то уже не всякому человеку поднять…

— Золото.

— Да, золото в том большая помощь… была… до тех пор, пока с западного океана не стали приплывать корабли с золотом, обесценивая его всё больше и больше. Но, как я и сказал, облегчение расчётов — то только первая причина появления векселей. Вторая причина — это увеличение возможностей. Испокон веков многие известные дома в бумагах своих превышают объемы торговли над своими деньгами в разы. И в два, и даже в три раза.

— И тем увеличивает свои обороты, а значит, и доходы, — догадывается барон.

— Истинно, истинно… Именно увеличивают доходы с капитала, при том что капитал в разы меньше, чем хождение платежей. Вы всё правильно поняли, господин барон.

— Но это же… — Волков после хорошего ужина с вином не очень быстро соображает. И тем не менее… — А вдруг случится так, что вам предъявят векселей больше, чем вы сможете обеспечить серебром и золотом?

— Нужно знать грань, — отвечает ему Кёршнер-младший. — Большие дома в этом деле вращаются сотни лет, они знают все течения, все подводные камни… Они знают, как не переступить черту… Но даже если всё пойдёт не так, они перезаймут требуемую сумму. Большие дома… они переплетены между собой договорами и обязательствами, общими интересами, хотя зачастую и конкурируют меж собой. В этих делах всё тонко, зыбко… И очень многое зависит от того, проявляют ли к вашим бумагам доверие, принимают ли их. Вот поэтому господина Цумеринга и интересуют ваши связи при высочайших домах.

— Доверие, связи… Похоже на какую-то хитрую игру, — замечает генерал.

— Именно на хитрую игру. Дурную игру, в которую играют дурные люди, — соглашается с ним мудрый Дитрих Кёршнер. — Потому мы и держим при себе нашего Фронцера, у него просто нюх на всякие такие вещи. Он, принимая всякие векселя, сразу называет их дисконт, как он его назовёт, так мы от покупателя и требуем. Редко кто оспаривает. Много денег нам на том экономит. Много.

— Но есть же векселя домов, что принимаются без дисконтов, — напоминает ему генерал.

— Конечно, конечно. Есть бумаги верные, что выписаны домами крепкими. Тут и спорить никто не станет.

— Так, значит, если знать все тонкости, векселя можно выписывать во множестве, чтобы только за счёт бумаг увеличить свои обороты? — уточняет генерал.

— Нет, господин барон, бесконечно выписывать обязательства нельзя; я уже говорил, что так можно подорвать к ним доверие, всё-таки какую-то часть из бумаг придётся обналичивать, а ещё слишком большое хождение векселей вызывает некоторое недоверие, а соответственно, на них будут накладывать плату за риск — дисконт; а дисконт, как всем известно, режет прибыль. Нет, большие дома знают свои возможности, свою черту и стараются её не переходить, — объясняет Дитрих Кёршнер.

— Угу, угу… — потихоньку генерал начинает понимать всю эту систему. — Вот почему Цумеринг так желает иметь хождение бумаг при дворах курфюршеств.

— Да, да… Если наши бумаги будут ходить при великих домах, то это верный признак их силы, — продолжает Дитрих. — Думаю, он и затевает всё дело для того… — тут он делает паузу. — Не удивлюсь я, если ему надобны наши векселя для каких-то своих больших дел. Предполагаю, что он в процессе переговоров предложит для управления делом каких-нибудь опытных людей… из ему близких. Скажет нам, что они опытны, дескать, а у нас таких знакомых нет. Вот и берите моих.

— Но мы же ему не дадим вольно распоряжаться бумагами будущего дома, можем найти для дела и своих людей, — предполагает генерал.

И тогда многоумный Дитрих Кёршнер, чуть пожевав губами, и говорит ему:

— Я боюсь, что в таком случае казначей Его Высокопреосвященства утеряет некоторый интерес к нашему общему делу.

«Как всё-таки это сложно… А Бруно, дурень, как загорелся от предложения. Уже, наверно, и прибыли подсчитывал в уме. Хорошо, что я об этом деле сказал Дитмару. Хорошо, что у него оказался такой брат».

И генерал тогда говорит своему собеседнику:

— А откуда вы всё это знаете? Вы же не банкир?

Тут Кёршнер-младший даже засмеялся:

— И пусть, что не банкир. Дому Кёршнеров уже пятьдесят лет, дорогой барон, и оборот за прошлый год у нас дошёл до ста двадцати тысяч. Почти. Нам, чтобы со всеми своими покупателями и со всеми поставщиками рассчитываться серебром и золотом, надобны несколько дюжин курьеров, несколько дюжин возниц и много дюжин охраны. А ещё множество лошадей и телег. И чтобы все те люди были надёжны, а надёжным людям надобно и платить соответственно. А сколько ещё дорожных расходов. О-о… — он качает головой. — То всё огромные деньги. Огромные. У нас три четверти всего оборота — это банковские векселя, расписки торговых домов и письменные обязательства больших купеческих фамилий. В общем, всякие бумажные гарантии. Так что мы кое-что знаем о бумажных деньгах.

«Да-а, хорошо, что я привёз сюда Кёршнеров».

⠀⠀

Глава 45

А утром все и собрались в трактире, который подготовил Гевельдас. Сначала барон господ друг другу представил, и все собравшиеся в один голос заявляли, что они друг о друге ранее слышали и были теперь рады знакомству. Потом все расселись за столы. И тогда лакеи стали разносить завтрак, но господам было не до еды, кажется, уже позавтракали и теперь к еде отнеслись без интереса. Ну, разве что нашёл Гевельдас кофе в Эвельрате — видно, Бруно ему что-то сказал, умудрился он его найти, а повар сварил. Сварил дурно, неумело, видно варил его как варят бульон. Но спрашивать с него или кривиться генерал не стал. Был рад и тому, что к напитку подали сливки и сахар кусками. Вот от этого генерал не отказался.

А сели все так: Волков и Кёршнер за один стол, братья Райхерды за другой, Цумеринг сидел один за третьим столом. Вот и выходило три стороны одного дела. Все иные люди — а они были и с Райхердами, и с Цумерингом, как был у Волкова его племянник Бруно и его извечный товарищ, почти такой же молодой, как и племянник Волкова, Михель Цеберг, как у Дитмара Кёршнера был его брат Дитрих и бухгалтер Фронцер — все эти люди сидели вторым рядом за спинами людей первых. А ещё за одним столом сидел писарь, нанятый расторопным Гевельдасом, с пачкой чистой бумаги и помощником. Всё для записей сказанного. Сам Гевельдас сел при писаре. Чтобы править, если нужно.

И тогда казначей Его Высокопреосвященства и начал говорить. Говорил он, конечно, хорошо. Умел увлечь своей речью, умел заинтересовать, в том генерал ещё вчера на ужине убедился.

Вот только сидели перед ним люди ещё те. Что братья Райхерды, которые вели торговлю лесом и углём по всей реке и держали почти весь кантон в кулаке — шутка ли, горных дикарей в кулаке держать, иди попробуй! — что семейка Кёршнеров, тоже люди непростые, пятьдесят лет фамилия при деле, годовой оборот предприятия едва не дотягивал до ста двадцати тысяч талеров. Все эти люди хоть и кивали на слова Цумеринга головами, мол, верно, да, да, да… и это нам всем чрезвычайно интересно, но Волков этих господ знал.

«Это тебе не Бруно, этих пустой болтовнёй не пронять, ты, расстрига, давай уже про дело говори. Цифры называй, цифры, условия, доли… Что ты от нас всех хочешь, зачем приехал, рассказывай».

После того слово сказал Николас Райхерд: да, да… Спасибо господину Цумерингу и за то, что дал повод всем собраться, и за отличную идею. И дальше говорит: теперь уже давайте поговорим о суммах и о долях, а ещё о месте банка. Где ему быть? Как называться?

Место? А где же ему быть, если не в Эшбахте? Предложил это Дитмар Кёршнер. На что Хуго Райхерд заметил, что и Мелликон для такого дела будет неплох, так как удобен и большое количество купцов там бывает. Но Цумеринг тут поддержал Кёршнера, напомнив всем: имя есть имя. Про Эшбахт в Ланне знают все, то имя на слуху, про Мелликон — никто. Больше на сей счёт разговоров не было. Название и место было определено. И генерал кивнул Гевельдасу: записывай. Дальше речь зашла о самом интересном… Теперь заговорил Николас Райхерд, он спросил, как будут делиться доли — согласно вложениям? И это вопрос был для Волкова главным, так как вкладывать лично ему было нечего. Барон взял слово и сказал, без всякого стеснения, что имя его на реке знают, и что стоит оно немало, что если нужно всяких иных людей, что вздумают мешать их делу, упросить уйти отсюда, он найдёт способ. И думает господин Эшбахт, что ему будет не обидно, если его значимость в будущем деле оценят в десятую часть.

И это не вызвало у Райхердов ни удивлений, ни возражений, но братья ничего не сказали, а лишь взглянули на Цумеринга, дескать, ну а ты что на это скажешь?

А вот тот нашёл что сказать. И опять завёл речь о хождении векселей при казначействах великих домов. Если барон обеспечит казначейства Вильбурга и Швацца, то оно, конечно… Отчего же не дать ему десятины от дела. И генералу снова пришлось объяснять, как обстоят дела с векселями и казначействами, и говорил он без всяких прикрас, всё как есть. По сути, уповал на то, что после большой свадьбы, возможно, и сможет что-то устроить в Винцлау. Но этого Цумеринг не оценил и предложил тогда отложить разговор о долях; он напрямую увязывал долю генерала с его связями при высоких домах. И дальше он продолжил, предложив поговорить о назначении управляющих. И тут снова заговорил Хуго Райхерд, и, кажется, мысль о Мелликоне он не оставил и предложил открыть там филиал. Сразу. А ещё предложил, что в каждом месте может быть свой управляющий. И тут разговор разгорелся, и первым слово взял Дитмар Кёршнер. Прежде чем говорить о назначении управляющих, надо бы уже знать, чем они будут управлять, а то получится, что управляющий в Мелликоне, на которого в Эшбахте управы не будет, будет управлять деньгами, что получены из Эшбахта, а это неправильно. И тут он и говорит:

— Господа, давайте уже скажем, сколько мы можем вложить в будущее дело. И раз надо кому-то начать… начну я. Дом Кёршнеров готов участвовать в предприятии пятьюдесятью пятью тысячами талеров Ребенрее. И если до весны подождём, так, может, и ещё семь-восемь наберём. Или десять.

И Цумеринг, и братья Райхерды глядели на него, и во взгляде всех их Волков видел лишь один вопрос: откуда у этого человека столько денег. Барон едва не засмеялся, глядя на их удивление.

«Ну что, нобили, уел вас толстяк? А вы думали, я привёз сюда какого-то мелкого торговца кожами?».

После чего разговор разгорелся с новой силой, писари в две руки не успевали записывать за всеми. Речь тут уже пошла о настоящем деле. Кто, как, куда, сколько и когда? Говорили все, и Райхерды, и Цумеринг, и барон с Кёршнером. Райхерды сказали, что смогут внести двадцать пять. Волков думал, что Цумеринг вспомнит про свои тридцать, но тот ничего такого не вспомнил. Про деньги казначей Его Высокопреосвященства молчал. Говорил всё больше об устройстве, о правилах… И опять о векселях. Про них он не забывал. Так разговаривали господа до обеда. И когда уже что-то решили про способ назначения управляющих, то Цумеринг и говорит:

— Господа, мы не зря встретились, мы обсудили множество вопросов, у нас теперь есть что обдумать в тишине и покое и подготовиться уже к следующей встрече, на которой мы всё и решим, а пока, думаю, можно и закончить.

Это его заявление всех удивило, Райхерды и Кёршнеры молчали, поглядывая друг на друга в некотором недоумении. А генерал тогда и говорит:

— Ну что ж, тогда время просить обед. Думаю, что все проголодались. А повара́, как я понял, стараются с самого утра.

— И рад бы, — отвечал ему Корнелиус Цумеринг, вставая, — но поеду, хочу поскорее до дома добраться да за дела взяться.

Все тоже поднимались со своих мест, и господа стали прощаться.

И тогда Гевельдас стал подносить им одну бумагу, декларацию, с которой все должны были согласиться и которую все стали читать.

Но в той бумаге было всего три пункта: что все перечисленные господа согласны учредить банк, что банк будет располагаться в Эшбахте и что будет носить название «Эшбахт банк». И все с этим были согласны и всё подписали. И Цумеринг был в том первый. А подписав, и сказал, обращаясь непосредственно к генералу:

— Я, как обдумаю условия, как подсчитаю свои возможности, так буду вам писать, — потом кланялся всем остальным. — Рад был знакомству, господа. Был рад знакомству.

«Рад знакомству! Посидел да понял, что тут, в провинции, тоже не дураки сидят. Вот и отступил в поспешности».

Оказывается, у господина казначея Его Высокопреосвященства и карета была уже подана, и он со своими людьми тут же и уехал. Кажется, казначей заранее знал, что до обеда уедет. И этот внезапный отъезд вызвал у всех оставшихся недоумение и непонимание. А Бруно, не понимая ничего, тогда спрашивал у дяди:

— Отчего же он так поспешно уехал?

И Волков, вспоминая ночной разговор с Дитрихом Кёршнерам, отвечал племяннику:

— Кажется, у нашего друга интерес к этому делу слегка поубавился.

— Отчего же так? — недоумевал молодой человек.

Барон не стал пересказывать ему всего того, о чём он говорил с младшим братом богатого торговца кожами, а лишь пожал плечами и ответил:

— Пока ничего не ясно, посмотрим, что будет дальше. А пока давай-ка обедать, племянник.

Как раз лакеи понесли еду, и барон послал за баронессой и сыном. И все стали есть, и вот что удивило Волкова: за столом было настроение вполне бодрое, и ни на кого, кроме разве что его молодого племянника, отъезд Цумеринга дурного впечатления не произвёл. А после вполне неплохого обеда, когда баронесса покинула зал, мужчины стали снова говорить о деле, Хуго Райхерд вдруг и сказал:

— А если господину Цумерингу не будет угодно продолжать с нами дело… то у нас в земле найдётся много небедных людей, что захотят занять его место.

И барон заметил, что у братьев Кёршнеров это его замечание не вызвало протестов. А для Волкова это было тоже приемлемым. Без протестов и требований Цумеринга он был уверен, что свои десять процентов в деле он получит.

Они стали обсуждать всякие мелочи, без которых было никак, например, строительство здания под банк, и пришли к выводу, что лучше строить его в Амбарах, чтобы на пирсы вышел — и вот он банк. А если людям из Малена нужно будет, так доедут. Ещё решили, что здание должно быть скорее крепким и простым, чем красивым и дорогим. И даже обсудили сумму, надобную на его строительство. И так как генерал не вносил в дело серебра живого, то он согласился под банк выделить у пирсов самую удобную землю. В общем, никакого уныния отъезд Цумеринга у собравшихся не вызвал, а, кажется, даже наоборот, и господа решили, что соберутся опять сразу после Рождества. А пока… Ещё до ужина пришёл к ним человек и сообщил, что господин Райслер, милостью Его Высокопреосвященства фогт земли Фринланд, просит господ к себе на ужин. А барона просит быть с баронессой. Ну что же… Фогту отказывать не дело, и все присутствующие решили на том ужине быть. И все их слуги и люди были тому очень рады, так как Гевельдас уже вперёд оплатил ужин в трактире. И баронесса была не против: во-первых, надо показать ещё одно платье провинциалам, а во-вторых, ей импонировала манера хозяйки дома восхищаться всем, о чём баронесса ни взялась бы говорить, хоть о нарядах, хоть о детях. И, в общем, ужин был ему приятен, фогт украдкой да намёками всё хотел выяснить, для чего все господа тут у него под боком собирались, и тогда генерал сообщил ему, что для учреждения одного большого дела. И тогда господин Райслер у него поинтересовался: отчего это казначей Его Высокопреосвященства так поспешно убыл. На это Волков лишь усмехнулся и сказал ему, что о том одному Господу известно.

И ужин продолжался. И всё было бы прекрасно, но вот Клаус Райхерд стал расспрашивать Дитмара Кёршнера о торговле кожей; видно, господам из земли Брегген не давало покоя богатство, о котором они сегодня вдруг узнали. А за этими разговорами речь зашла и о торговле на реке. И фогт, конечно, не преминул упомянуть о речных грабежах. Он, разумеется, сказал, что пока господин генерал дома, так разбойник на реку носа не кажет, но ведь генерал вечно в разъездах… И тут его поддержали Райхерды. Сказали, что для торговли его грабежи очень вредны, хотя чего им-то волноваться, их плоты с лесом или баржи с углём Вепрь трогать нипочём бы не стал. Он брал товары дорогие. Но всё равно эти разговоры были барону словно в упрёк. Да, у него даже настроение испортилось от того. С Вепрем нужно было заканчивать, он портил ему репутацию. Что же это за гроза верховий Марты, что не может разбойника на реке унять?

Вернувшись после ужина домой, он, хоть и не был трезв, сел писать письмо. Писал он Дорфусу и просил его взять с собой Мильке и ехать в Мален. Найти товарища прокурора Филиппа Вайзена и с ним вместе начать уже искать проклятого Вепря. Писал он также, что делать это нужно без отлагательств и о средствах не заботясь. Если нужно, нанимать людей столько, сколько надобно, но негодяя сыскать. Сам же генерал обещал быть через неделю или около того.

Половину кавалеристов и всех мушкетёров он тут же отпустил домой, пусть утром возвращаются, и с ними то письмо и передал.

Только написав сие письмо, он смог успокоиться и лечь спать. Да и то не сразу заснул, хотя вина за ужином выпил изрядно.

А была она грустна и молчалива. Сидела напротив супруга в карете, сын её, Генрих Альберт, положив голову на колени матери, спал. Спать в дороге ему нравилось. Она же гладила его по голове и смотрела в окно. Да только Волков знал свою жену и знал, что долго она не вытерпит и начнёт разговор; и, конечно же, оказался прав. И начала, как обычно, с упрёка:

— Вот думаю… думаю я, что дети вам не милы. Как будто они вам чужие, Господи прости… — она крестится.

— М-м… — мычит генерал, — и отчего же вы так думаете?

Он у неё спрашивает, хотя ответ на свой вопрос и так знает. Тем не менее, этот её упрёк его задевает. И барон понимает, что отмолчаться в этот раз не получится.

— Да потому, что… как будто мешают они вам, — сразу оживает Элеонора Августа, — как будто вы их спровадить желаете с глаз долой.

— Ну да… — язвит он, — посему я старшего теперь с собой вожу. Это от особой нелюбви.

— А его?! — восклицает Элеонора Августа и тут спохватывается, боится разбудить сына, снова гладит его по волосам. И дальше говорит уже вполголоса: — А Хайнца зачем от себя отправляете?

— Говорил я вам многажды, — Волков спокоен, старается держать себя в руках. — Чтобы учился.

— Пусть дома учится, — не соглашается жена.

— Вы, что ли, его будете обучать? — весьма едко вопрошает Волков. И, уже убавив злости в голосе, продолжает: — Мой сержант его многому не обучит.

— Да зачем ему многое-то знать?! — Элеонора Августа только распаляется от его слов. — Пусть живёт, как иные живут. Никто из соседей, я справлялась уже, сыновей в монастыри не отдаёт. Чему благородным мальчикам там учиться-то? И брат у него старший есть, и вы ему что-то да оставите, авось не пропадёт с голоду.

Брат старший, отец что-то оставит… На то у них, у высокородных, вся надежда, удел да наследство какое.

В принципе Волков её понимает: мать не хочет отпускать от себя сына, возможно, любимого. Но тут же он вспоминает, что ко двору герцога она готова была Хайнца отпустить. И это его снова злит, и тогда он говорит жене:

— Хуберт Гейзенберг хвалился, что герцог обещал ему Эшбахт во владение. А что значит владение Эшбахтом, если у тебя нет замка? Они, как я думаю, всё отобрать намереваются… — баронесса смотрит на него, широко раскрыв глаза, как будто не верит ему. А он и продолжает: — И замок, и титул у вашего старшего сына могут отобрать. И тогда куда они пойдут, без ремесла и знаний?

— Да нет же… — наконец произносит женщина. — Такое разве возможно? Вы подле герцога сидите за столом. Говорят, вы любимец его, — она и вправду не верила, что можно отобрать титул и замок у её мужа… и первенца. — То, видно, болтовня пустая.

А генерал ей рассказывает:

— Хуберт Гейзенберг говорил, что герцог ему обещал, как только я ему буду не нужен, так лена меня и лишит, придумает для того повод, то он при многих людях говаривал. И если так, что тогда у ваших сыновей останется? Какое моё наследство? Что я им должен оставить?

— Так, может, врал! — всё ещё не верит супруга. И сама себя убеждает: — Так врал же! Чего старик по-пьяному не соврёт. А он большой был любитель выпить вина. Я его с детства помню. Тут нужно у герцога спрашивать. Говорил ли он ему такое, обещал ли?

— И кто же у него спросит? — насмешливо интересуется барон. И так как баронесса не отвечает ему, он и продолжает: — А ещё один ваш родственник, граф Вильбург, желает вернуть титул Маленов Раухам, забрав его у моей сестры. Куда только молодого графа подевать думает? Про то спросить у него не думаете?

Но то, что касалось графа и графини, то баронессу, кажется, не тронуло, а вот про сыновей, про их лен и про их замок… Тут она, кажется, стала размышлять… Посидела, подумала, косясь на супруга, и вдруг спрашивает:

— Это вы за то старика Гейзенберга убили?

На это муж ей ничего не ответил, он стал смотреть в окно, а за окном дождик тихий шёл.

⠀⠀

Глава 46

Ланн хорош даже осенью, даже в дожди. Как раз после сильного ливня потоки воды вымыли с улиц города кучи летней грязи и всякого мусора. А после ещё и солнце выглянуло и колокола ударили на колокольнях. А колокола в городе знатные. Городские мастера-литейщики известны на все окрестные земли. Чистый город, свежий, яркий… Генрих Альберт смотрит на улицы, и ему тут нравится. Улицы здесь необычайно широки. Две самых больших кареты запросто разъедутся, кучерам даже и ругаться не придётся.

Одна нарядно одетая девочка лет двенадцати, выйдя с непокрытой головой на порог хорошенького домика, жевала булку, но увидав в проезжающей карете мальчишку, что смотрит на неё с интересом, корчит ему рожицы и вызывающе танцует, по-дурацки выделывая ногами смешные выкрутасы. Скорее всего, она разглядела шрамы на лице у мальчишки, но Хайнц смеётся и оборачивается к отцу и сообщает радостно:

— Батюшка, вы видели? Дева танцует и кривляется.

— И то, и другое девам присуще, — замечает ему в ответ барон, так и не соизволив выглянуть в окно. — Привыкайте к тому, Хайнц.

И настроение у мальчика прекрасное, он снова спрашивает у отца:

— Батюшка, мы приехали в Ланн, вы мне купите военную одежду?

— Всё, что пожелаете, — обещает отец.

— А коня, как у Карла?

— Зачем нам покупать коней, если у нас с вами их целая конюшня?

— Я хочу такую лошадку, как Морква у Карла.

— Мы что-нибудь присмотрим, — обещает отец и чуть заметно улыбается. — Но некоторое время конь вам не понадобится. Вам надобно учиться.

Это мальчишку вовсе не смущает, он не обращает на слова отца внимания и снова смотрит в окно, а за ним прекрасный Ланн. И только у баронессы лицо серое, суровое, холодное. Хорошо, что Генрих Альберт на мать сейчас не глядит.

Барон решил остановиться на известном в городе постоялом дворе «Святого Людвига», как раз рядом с одноименным собором. Место здесь было тихое, а дома вокруг богатые. Но двор тот был вовсе не дёшев; за покои для себя и баронессы, за комнату для сына, за две комнаты для слуг, за места в конюшне, за места под его кареты и телегу пришлось выложить за сутки неслыханные девять с половиной талеров. Кажется, больше с генерала никогда ни в одном постоялом дворе не брали. И это без стола для него, прокорма для людей, воды и фуража для лошадей. Впрочем, последние удачи, его пополнения, да ещё то, что самые злые свои долги он погасил, позволяли ему на подобные траты смотреть сквозь пальцы, тем более что рост цен на олово внушал ему надежду, что вскоре он расплатится со всеми долгами полностью, и это позволит наконец, в самом ближайшем будущем, заняться обустройством замка. Ах, если бы не подлость Бригитт, то освобождение от долгов можно было бы считать делом свершённым…

А сейчас он прикидывал, что займётся замком… например, уже через год-полтора. Но пока Волков был в Ланне, самом большом, самом красивом и, наверное, самом богатом городе всех южных земель империи. И тут у него немало дел. Дело первое — определить сына к монахам на учение. То, что жена к этому делу не расположена и строит постные лица, ну так ей на роду написано те лица строить. Хайнц неглуп, он должен развить то, что дано ему Господом. Может, мамаша ещё потом гордиться сыном будет. И посему, едва осмотрев покои, ещё слуги не разложили вещи барона и баронессы, а он уже сел писать письма «родственницам». Писал он и Брунхильде, и Агнес, сообщал, что приехал и где остановился. После чего переоделся и с баронессой и сыном спустился к ужину. А едва поужинал, так приехала и Агнес. Она, сделав книксен «дядюшке» и «тётушке», сразу кинулась обнимать Хайнца:

— Ах, дорогой Генрих. Какой вы славный, — она отстранялась от него, глядела и снова привлекала к себе.

— Ну что же вы, кузина Агнес, не видите, что у меня шрам? — он указывает пальцем себе на переносицу. — Вот же, вот!

— Ах, какие это пустяки! У нас в Ланне есть кавалер Кольбиц, так вот, на прошлом турнире в честь прихода весны его сильно ударили в шлем копьём, и с тех пор у него на щеке шрам, так всё одно, все дамы города от него без ума, — рассказывает Агнес, а сама ерошит Хайнцу волосы на макушке. — Шрамы — то украшение для истинных рыцарей. Уж поверьте, братец.

Она была необыкновенно приветлива с мальчиком, ласкова с ним, вот только Волкову хотелось… чтобы она побыстрее убрала от его сына руки. Хотя виду он и не показывал и лишь улыбался, глядя на них. А баронесса наконец чуть потеплела. Она, барон это давно приметил, была расположена к «племяннице». А та продолжала болтать с ребёнком:

— Вы ещё играете теми солдатиками, что я вам подарила?

— Играю! Но Карл уже сломал мне арбалетчика и ещё двух солдат! — восклицал Хайнц почти с возмущением. — А ещё один потерялся.

— Ах, как это дурно, — понимает его «кузина».

— Батюшка говорит, что наш Карл болван.

— А вам нужно любить вашего брата, он вам дан Господом, — наставляла мальчишку Агнес. — А насчёт солдатиков не переживайте, я вам ещё других подарю, и рыцарей ещё.

— Когда? — сразу интересуется мальчик.

— Скоро, скоро, — обещает ему «кузина».

Мать смотрит на всё это почти с умилением, а Агнес, наконец выпустив мальчишку, говорит ей:

— Хорошо, тётушка, что вы приехали с ним, завтра же поедем в монастырь, я покажу вам, как там хорошо, вы будете покойны.

Да, Агнес действительно имеет на Элеонору Августу влияние. Они садятся за стол, мать берёт сына на руки, и женщины начинают говорить, говорить… А тут ещё и Брунхильда приехала. Прекрасна, как всегда, только лишь бледна. Утончённа. Одета прекрасно. Откуда только деревенская девка этому всему учится? Может, у жён видеть и тянуться к красивому — в крови? И три женщины, заказав ещё еды, сладостей и вина, сидят и разговаривают довольно долго. Тут уже и ночь приходит. Наконец «родственницы» прощаются с баронессой и почти заснувшим Хайнцем, договариваются встретиться у монастыря завтра в полдень, после идут к выходу. Барон их провожает.

На прощание Агнес говорит «тётушке»:

— Не забудьте в монастырь взять вуаль, иначе не пустят.

Барон, уже на улице, нежно целует сестру в щёки, прежде чем та садится в карету, а вот «племянницу» останавливает:

— Ты мне надобна.

— Что такое, дядюшка?

Это было второе дело, ради которого он сюда явился.

— Мой слуга… новый, — он думает, как ей всё лучше объяснить. — Ему снятся дурные сны. Что-то с ним не так… Мой старший слуга предлагал его уволить, да вот я что-то никак… Подумал, что надо с тобой сначала поговорить.

— Правильно подумали, — сразу соглашается с ним дева. — У меня есть хорошие монахи в знакомцах, они умеют распознавать бесов в человеке и одними лишь разговорами могут унять страждущие души.

— Боюсь, что это не поможет, — продолжает генерал. — У него… особенные сны. Вот из-за них-то я и привёз его сюда, иначе давно бы рассчитал его.

— И что это за сны, дядюшка? — заинтересовалась Агнес.

— Ему снится один человек… — начал генерал. — Один взрослый человек, который может прикидываться мальчишкой. И такое ему снится часто. Этот человек как будто ищет его… моего слугу… в его снах, как будто не видит его и зовёт всё время.

— И что же? — не понимает «племянница». — Мало ли что кому может сниться?

И тогда генерал поясняет:

— Такого человека, ну, что видит мой слуга во снах, я случайно выпустил из замка Тельвисов. Точно такого, как описывает мой слуга.

А вот тут Агнес молчит. Молчит, стоит подле него и молчит… И барону кажется, что она озадачена этим его рассказом…

— Ну, что ты думаешь? — Волкову не терпится знать её мнение на сей счёт.

А дева вдруг и отвечает ему:

— Вы правильно сделали, дядюшка, что не рассчитали его сразу. Правильно сделали, что привезли сюда.

«Вдруг?» Да нет же, он почему-то знал, что она так ему и скажет. И он тогда спрашивает:

— И что будем делать?

— Завтра мы днём будем заняты, а к ночи… — она задумывается. — К ночи вы привезёте его ко мне домой. Я его… посмотрю.

— Мне его к тебе привезти? — спрашивает барон.

— Ну не в купальню же… — ехидничает «племянница».

«Купальня!».

И тут генерал вспоминает:

— Ты Бруно в купальню водила.

— Ну а что же… Пусть братец узнает, что и другие женщины есть, кроме его жены, раз та над ним измывается и месяцами до себя не допускает, — Волкову это слышать неприятно. А Агнес и продолжает: — Да вы не волнуйтесь, дядюшка, то была тихая купальня, ночью там народа почти не бывает. Нас никто не видел. И с нами ещё одна жена была. Красивая. А братец, после, так печалиться перестал.

Барон не хотел знать подробности того похода в купальни, и поэтому лишь говорит ей:

— Не тронь его больше.

— Его всё больше моя знакомица трогала, но раз вам так хочется… то больше его не трону… — заявляет «племянница». — Хотя ему та купальня очень понравилась.

Ну, в этом Волков как раз и не сомневался.

Баронесса надела самое строгое из своих платьев, и с самого утра, едва позавтракали, семейство Рабенбургов зашло на некоторое время в соседний храм, где некоторое время молилось, а потом поехало по лавкам. Нет, не по тем лавкам, что интересуют дам. А по тем, что интересны детям. Игрушки! Вот что было надобно людям, приехавшим издалека. В Малене и близко не было всякого такого. Портные тоже были среди их дел, но в этот раз матушка ни на что не претендовала, кошель барона был раскрыт для его Хайнца. И он, в счастии своём, этим пользовался. Раз отец сказал, что купит "всё, что пожелаете", значит, так всё и было. Солдатики самой тонкой работы — пожалуйста. Шлем и кираса с поясом и мечом — пожалуйста. Кавалерийские сапожки — какие только захотите. Потом, когда сын уже устал от покупок и насытился всем, семья поехала обедать. И на этом обеде отец и сказал Генриху Альберту, что его ждут в местном монастыре, где он останется на обучении.

— Один? — только и спросил Хайнц. Он перестал есть жареную куриную ногу и глядел на отца в ожидании ответа.

— Нет, там с вами будет ваш кузен, граф Георг Иероним, а ещё ваш учитель Олаф.

Тут генерал заметил, что баронесса начала комкать платок… Ну так и есть, у неё на глазах появились слёзы, да вот только мальчик совсем не собирался рыдать:

— Граф Георг там будет?

— Да, — подтвердил отец.

— Графа Георга я люблю, он со мной никогда не дерётся, — заявил сын и снова принялся за курицу.

Ну что ж… Это устраивало барона. Вскоре они закончили обед и выехали к западным воротам города, так как монастырь Святых Петра и Павла находился за чертой города, хотя и совсем рядом с городской стеной.

А там, возле ворот монастыря, уже их ждали в своих каретах и графиня фон Мален, и дева Агнес Фолькоф. Когда чета Рабенбургов прибыла, дева подошла к воротам и, постучав, потребовала у привратника:

— Скажи отцу Мартину, что графиня фон Мален, баронесса и барон фон Рабенбург и дева Фолькоф просят его принять их.

А пока брат-привратник, закрыв дверь, доносил сообщение до своего начальства, Агнес подошла к «дядюшке» и сказала:

— Дядя, аббат о том просить не будет, но вам надобно будет сделать какое-то пожертвование монастырю.

Он всё это понимал.

— Я взял немного денег, но не знаю, сколько надобно, — и тут он спрашивает у Брунхильды: — Графиня, а сколько жертвовали вы?

— Я не знаю… — беззаботно отвечала та. — В тот раз платил Корнелиус.

«Ну разумеется, Корнелиус».

Барон не смотрел на жену, но был уверен, что она после этих слов в своём обыкновении поджала губы: «Ах, как это похоже на графиню».

А вскоре появился привратник и сказал, что аббат готов их принять.

— Надобно накинуть вуаль, — сказала Агнес, обращаясь к баронессе. — Нельзя смущать братию.

И когда они вошли в монастырь, с личного дозволения аббата… барон был удивлён так же, как и баронесса. Стены монастыря были не новы, а местами и облуплены. Зато внутри перед ними открылся прекрасный сад. Да, сад с яблонями, кое-где ещё усыпанными яблоками, а также с ухоженными вишнёвыми деревьями. Аккуратные дорожки из песка вились среди деревьев. Везде было чисто. А среди тех деревьев стояли широкие скамьи, а на них мальчики всех возрастов, иной раз с книгами, там же и монахи. Мальчики поглядывают на чужих людей, но взгляды их коротки. Взглянут — и отвернутся тут же к учителям. Женщины шли за провожающим их монахом, закрыв лица вуалями, а руки перчатками, а за ними шёл Хайнц в маленьким шлеме и при маленьком мече, этот славный воин держал отца за руку и смотрел на всё с интересом, особенно на группки более взрослых мальчиков. Кажется, его вовсе не пугал монастырь. Последним же шёл учитель Олаф Бернбахер, он оглядывался по сторонам и, судя по всему, его монастырь тоже не очень пугал.

⠀⠀

Глава 47

Аббат Иеремия был роста маленького. Казалось, что коричневая, из грубой шерсти сутана ему велика. Был к тому же лыс и голос имел тихий. А ещё он то ли не слыхал о воинственном бароне, то ли не придавал значения его знаменитости. Ни видом, ни голосом отец Иеремия никак не выказывал родителям новоявленного ученика какого-то особого почтения.

— Да-да… Насчёт вашего чада высочайшее благословение было. Помню, — подтвердил он барону и баронессе своё согласие принять Хайнца. — Но хочу сказать вам, господа, сразу. Вздорных и ленивых чад в своём монастыре я не держу, а также, чтобы вы тому не удивлялись потом, тут у нас есть юноши не только из семей честнейших, но и из людей чёрных, — те юноши, что особенно к учению способны.

Супруга сразу после этих слов смотрит на генерала, но тот лишь кивает: что ж, то ваши правила. Он встаёт и протягивает аббату, сидящему за столом, кошелёк, в нем двадцать пять золотых.

— Прошу принять.

А тот без особого интереса принимает подношение и, открыв простой деревянный ларец, кладёт туда кошель, лишь сказав на это короткое:

— Храни вас Бог, господа.

И тогда Элеонора Августа спрашивает у него:

— Можно ли мне посмотреть покои, что будут у моего сына?

— Сие невозможно, добрая госпожа, — твёрдо отвечает ей монах, — жёны в кельи братии и послушников не допускаются.

Волков же настаивать на осмотре келий не стал, он заговорил о другом:

— Кузен Генриха Альберта — граф Мален… Можно ли им как-то быть ближе друг к другу?

— Сие не возбраняется, но у каждого послушника своя келья, — разъясняет родителям аббат, — а для учения группы собираются по способностям… У графа, несмотря на его молодость, способности весьма велики, он ученик отца Варфоломея, а у того ученики весьма старше вашего чада будут. А в личное время… Что же, пусть будут близки, так даже будет лучше. Граф может присматривать за Генрихом Альбертом и быть ему опорой тут.

— Так граф учится среди мальчиков, что старше него? Значит, он в учении хорош?

— Граф Мален среди первого десятка самых способных наших воспитанников, — отвечает ему аббат.

Жена и сам монах того, конечно, не могут увидеть, но тут барона разбирает гордость за своего «племянника».

— А слуга, — вдруг вспоминает баронесса. — Мы привезли с собой слугу…

— Учителя, — поправляет её Волков.

— Где же он будет жить? У него будет своя комната или он будет жить в покоях Хайнца? — продолжает Элеонора Августа.

— Мы сие не поощряем, — замечает ей монах. — Мы приучаем юношей обходиться без слуг.

— Да как же человеку можно обойтись без прислуги? — недоумевает госпожа Эшбахт.

На что настоятель отвечает ей лишь выразительным взглядом.

— Он совсем юн, — говорит тогда отец. — Наверное, он моложе всех мальчиков, что я тут видел.

И тогда монах соглашается:

— Да, так и есть… — он немного думает. — Возможно, я смогу сделать исключение. Но только до следующей весны. Весною мы отпускаем послушников по домам. А как он вернётся, так ему придётся обходиться без слуги или учителя. Братия наши моют кельи учеников, готовят им еду и стирают одежду, того достаточно… Всё иное юноши делают сами.

— О Господи! — лишь и смогла сказать баронесса на это. И снова она была удостоена монахом очередного выразительного взгляда и тут же снова спросила: — Вы сказали, что отпускаете учеников весной по домам. А из монастыря к родителям вы их выпускаете?

— Нет, — почти строго отвечал ей монах. — Или только по особым случаям. Опять же… Говоря о графе Малене, мы допускали к нему графиню, его матушку… Но та слишком уж в слезах своих несдержанна, и после каждого её визита граф становится печален и задумчив. Глух к учению до тех пор, пока не успокоится…

— Можно ли мне увидеть графа? — спрашивает барон.

— Можно ли мне попрощаться с сыном? — интересуется баронесса.

— Разумеется, разумеется, — отвечает им обоим лысый монах.

После всего супруги покинули монастырь, но не уехали сразу, ждали ещё некоторое время графиню и Агнес. Наконец из монастыря женщин выдворили. И едва за ними закрылись двери, Брунхильда принялась рыдать. И Волкову пришлось выйти из кареты, идти к ней и обнимать её, а она была безутешна и, крепко обнимая «братца», приникая к нему, сквозь слёзы говорила:

— Иероним, они отнимают у меня всех моих детей.

Волков же её гладил, но в душе, не показывая вида, злился на неё:

«Так ты же сама рожала детей своих от герцогов без венчания, а для сына вырвала ненужный ему титул… Чего же ты теперь удивляешься тому да рыдаешь?».

Их объятия затягивались, графиня не хотела выпускать «брата», и Агнес пришлось её оттаскивать:

— Тётушка, отпустите дядюшку. Ну отпустите же… Он ещё к вам придёт, а теперь пойдёмте. Пойдёмте…

Насилу усадила Брунхильду в карету и пообещала чете Рабенбургов:

— Я к вам ещё сегодня заеду, к ночи ближе.

На том они и расстались. И когда уже поехали, только тут барон заметил, что и жена его плачет. Хотя он думал, покидая монастырь, что она наконец успокоилась, что ей пришлись по нраву чистота монастыря и строгость его настоятеля. Но нет… Жена есть жена, и ей на роду написано лить слёзы по любому поводу.

Он отвёз жену на постоялый двор, но сам там оставаться не спешил, и тогда супруга интересовалась:

— Вы меня тут покидаете? А сами уезжаете? — видно, женщине сейчас не хотелось оставаться одной.

— С собой вас взять? — спросил у неё барон. — Поедете со мной в литейные цеха?

— Что ещё за литейные цеха? — не понимала его женщина. — К чему они вам?

— Всё для нашего замка, — отвечал ей супруг. — Чтобы дети ваши за лен и титул не волновались.

— А что же я? — жена уже готова была снова рыдать. — Что же мне, одной в трактире сидеть?

— У вас служанки ваши, побраните их за что-нибудь до ужина, а там я уже и вернусь, — предложил ей муж. — А завтра я поеду с вами по лавкам, обещаю.

Литейных мастерских в Ланне было немало, то было для города делом прибыльным, и многие горожане к тому ремеслу так или иначе расположение имели, и им кормились. Располагались те цеха на севере города, при реке, так как нуждались в воде. Вот туда он и отправился. Но прежде заехал на тот клочок земли, что принадлежал ему в Ланне, и взял с собой Якова Рудермаера. Вот с ним и поехал. Мастер сразу рассказал генералу, где тому искать то, что нужно. И они нашли искомое. И военный человек, едва войдя на большой двор литейного дела, сразу был очарован тем, что там увидал. А первым делом взгляд его упал на большое бронзовое орудие. И едва они с Рудермаером подошли к пушке, как рядом с ними появился услужливый приказчик, он кланялся им.

— Здравы будьте, господа, интересуетесь? — он по-хозяйски похлопал орудие по стволу и продолжает: — Полная картауна, — тут же, у орудия, в коробе лежат ядра к нему. А ещё в коробах картечь большая и мелкая. И то всё снаряды размеров ужасных. Большая картечь величиной с грецкие орехи, а малая — так с вишню. А человек продолжает хвалить орудие. И, указывая на ядро, говорит: — Полтора ведра воды веса, и наше орудие кидает его на тысячу шагов.

— М-м… — с уважением произносит генерал. Но тут же продолжает: — И сколько на то, любезный, ты собираешься положить совков пороху, и куда ты собираешься попасть с тысячи-то шагов?

— Куда попасть? — сразу стушевался продавец. — Ну-у… Так в стену какую-нибудь, например.

«В стену. В стену — можно, конечно; только с тысячи шагов ты, болтун, будешь жечь кучи пороха и кидать драгоценные ядра по всей городской стене, а не бить, как надобно, в одно место!».

А Рудермаер запускает руку в ствол картауне, насколько это возможно, и говорит, ощупывая его изнутри:

— Ещё не пристреливалась, но ствол делан хорошо, — и чуть погодя, уже вытащив руку и погладив ею по стволу, продолжает: — Пор нет, раковин не нашёл. Отлита вроде неплохо, — он заглядывает под лафет. — Но это так, на глаз… Нужно как следует всё смотреть.

— Сколько весит? — спрашивает генерал.

— Сто шестьдесят пудов, — отвечает человек, — но то без лафета, с лафетом двести.

«По сухой и ровной дороге тащить, так две упряжи по шесть коней надобно, и это без смены».

Орудие великолепно, его жёлтый блеск, его совершенным образом отлитые узоры, изображение диковинного чудовища, завораживают; у барона возникает желание прикоснуться к металлу, и он снимает перчатку и кладёт руку на бронзу… Вот только ему кажется:

— Лафет слишком лёгок для такого веса.

— Нет-нет, — уверяет его продавец. — Не извольте сомневаться, как раз самое то, что нужно. Дерево крепкое, оси и втулки у колёс прокованы как надо, да и к чему орудию лишняя тяжесть? Чтобы коней надрывать?

В общем-то то верно, тем более что таскать их по полям он не собирался. Этакие картауны генерал намеревался расставить на бастионы своего замка. А там излишняя крепость лафету и колёсам не надобна. При стрельбе не поломается, и того хватит. И тут пришло уже время главного вопроса:

— И сколько же стоит это орудие?

— Это орудие стоит шесть тысяч двести талеров, добрый господин, — отвечает ему продавец, а сам следит за ним, чтобы знать, как покупатель на эту цену ответит. И тот отвечает ему полнейшим изумлением:

— Шесть тысяч двести? Да в своём ли ты уме, братец?

И человек сразу бросается его убеждать:

— Уверяю вас, добрый господин, то цена вполне хорошая; вот, к примеру князь Эссен-Кобернский той неделей заказал четыре таких орудия по этой цене. И был ещё рад.

— Жаль, что я не князь, — резонно замечает Волков. — Я, может быть, тоже радовался бы.

— К тому мы добавим пять дюжин ядер, да ещё и по два короба картечи, — продолжает продавец.

— Уж очень то дорого, — говорит барон. Вообще-то он собирался купить четыре орудия, по одному на каждый угол, на каждый бастион. Теперь же ему было понятно, что придётся обходиться двумя большими пушками, поставить их на северные бастионы, на те, что прикрывают ворота; а на северные балконы, на южные углы, чтобы перекрывать реку… там будет довольно и восьмифутовых кулеврин или длинноствольных шлангов. А пушек с запада он не опасался. Там длинные прибрежные пески, а с песка, как известно, прицельно стрелять невозможно. И потому он пошёл по двору дальше, смотреть орудия помельче. Впрочем, там тоже было чем полюбоваться и что потрогать. А Рудермаер ему и говорит:

— Вы, господин, не огорчайтесь, мы ещё у других пушечки поглядим, тут цехов-то до самой стены ещё, ноги устанут ходить.

А продавец семенит с ними рядом, их разговор слышит и своё вставляет:

— Так цены везде одинаковые, господин, бронза сейчас очень дорога, очень. Олова взять негде, всё с севера, от морей, а путь-то не близок. Теперь вы бронзы дешёвой не сыщете, уж поверьте, всё по одной цене, а вот качество у нас наилучшее, что у металла, что у лафета… Да вы и сами всё видели.

И он не врал. Волков и Рудермаер прошлись по улице, заглянули ещё в два литейных цеха и убедились, что цена у всех почти одна и та же. И никто снижать цену не обещал. Так что первый цех, за счёт подарков ядер и картечи, был ещё и лучший. А оружейник и говорит генералу:

— Видно, всем цехом сговорились. Теперь точно не уступят. Олова-то и вправду в городе нет.

И генерал ничего ему на то не отвечал, а лишь думал, что придётся ему довольствоваться двумя картаунами вместо четырёх. Тем более что у него и своё кое-что имелось.

⠀⠀

Глава 48

Агнес, как и обещала, появилась уже после ужина, и баронесса была рада с нею поболтать, рассказать ей, как тяжко она страдает, отдав сына монахам, да вот «племянница» её больно торопилась и говорила ей:

— Вы уж, тётушка, не взыщите, но мне с дядюшкой ехать надобно.

— Да куда же в ночь-то? — удивлялась Элеонора Августа.

И Волков сам бы того не придумал, но Агнес, кажется, всегда знала, что ответить тётушке:

— Его Высокопреосвященство ждёт дядюшку, просил его привезти.

— Приём у архиепископа? — баронесса сразу оживилась.

— У архиепископа не приём, у него бессонница, — отвечала ей Агнес. — Опять до утренних звёзд будет болтать по-стариковски.

— О делах? — уточняла баронесса.

— О делах, о делах, — убеждала её племянница; и добавила, уже обращаясь к дяде: — Не забудьте, дядя, холопа своего Петера взять, он там вам понадобится.

Волков собрался и взял с собой Петера, и поехали они по ночному городу. И даже сейчас он ему нравился. Заведения открыты, а там музыка, почти у каждого дома фонарь над дверью.

«Тут злодейство какое задумаешь, так для него ещё и место поискать придётся. Свет везде!».

Поехали все в его карете, Волков и Агнес сидят на одном диване, Петер напротив них. Притих. Ему явно страшно. А «племянница» и шепчет дядюшке сначала:

— Графиня нынче в монастыре. Ждать вас там будет. Я этого, — она имеет в виду слугу барона, — заберу, а вы к ней езжайте. Утешьте её, а то она последнее время извелась вся.

— А из-за чего же? — так же тихо спрашивает генерал.

— Да из-за всего… — отвечает Агнес. — Дети не с нею, молодость уходит, будущего не видит… По дочерям скучает… Герцога и особенно герцогиню ненавидит…

— Ненавидит герцогиню? — тут он говорит ещё тише, на ухо «племяннице». — Отчего же?

— Графиня полагает, что это она у неё дочерей забрала. Мол, по её высочайшему велению то было.

— И зачем же? — Волков понимает, что скорее всего это не так, тут дела кровные, дочерей своих, пусть и незаконнорожденных, курфюрст от себя не отпустит из соображений безопасности, чтобы, не дай Бог, замуж не за того не выскочили. А Агнес ему и объясняет:

— Чтобы отомстить Брунхильде за те годы, что она её своим житием в замке унижала. Своей красотой и тем, что герцог от неё без ума был, что наряды и драгоценности ей покупал. А на жене экономил.

— Ах вот как…

— Уж так, дядюшка… — они некоторое время едут в тишине, а потом «племянница» спрашивает у слуги:

— Петер! Расскажи мне, что тебе снится.

Молодой человек робеет, он отвечает не сразу:

— Человек мне снится. Сам уже взрослый, но выглядит как мальчик.

— Я тебе говорил про него, — вставляет тихо генерал, снова наклонясь к племяннице. — Его Виктором, кажется, звали, он выглядел как мальчишка, котом орал. Мерзкий был… Удавил бы сейчас выродка сам… Обманул он меня тогда, не пойму как…

А молодая госпожа ему кивает и говорит уже слуге:

— И что тебе этот человек?

— Ищет меня, у самого глаза открыты, а он как будто меня не видит, руками шарит и зовёт, всё время спрашивает, где я…

— А тебе, поди, страшно, — догадывается Агнес, но в её голосе нет и намёка на сострадание. Скорее интерес по делу.

— Страшно, госпожа… Так страшно, что хоть не засыпай, особенно когда руки рядом с моим лицом, — продолжает слуга. — Так тут уже бежать хочу. А он всё время просит: «Ответь, отзовись, где ты?». И так без конца… А я знаю, что отвечать ему нельзя… А он всё зовёт и зовёт, и я думаю, что когда-то не выдержу…

И тут он всхлипывает. Господин не видит лица слуги, но понимает, что тот плачет… от страха, что ли… Петер собрался ещё что-то сказать, но Агнес обрывает его:

— Хватит. Не смей выть… Я посмотрю, что с тобой сделать можно… — и потом она обращается к «дядюшке»: — Правильно сделали, что привезли его…

Наконец они подъезжают к её дому. Тут, как ни странно, темно, наверное, самое тёмное место на всей улице, и молодая женщина, не дожидаясь, пока Биккель откроет ей дверцу, выбирается из кареты и уже снаружи говорит:

— Дядюшка, подождите меня, я постараюсь быстро вернуться…

Скрипит дверь, мелькает свет фонаря, и она скрывается за воротами; и среди ночи Волков разбирает за воротами мужской голос… И сразу угадывает его, этот хриплый голос принадлежит мрачному человеку, в щеке у которого дыра, спрятанная за чёрной щетиной. А Петер снова всхлипывает, а потом всё-таки осмеливается спросить:

— Господин, а что со мной будет?

— Ничего дурного с тобою не случится, — заверяет его барон. — Наоборот, госпожа поможет тебе. Поможет избавиться от этих снов.

Волков не знает, поверил ли ему Петер, но больше молодой слуга вопросов ему не задавал. Проходит время, и Агнес наконец появляется. Дверь в воротах раскрывается, и за госпожой выходит и горбунья, она несёт в руке стакан, за ними, с лампой в руке, коренастый муж с чёрной бородой; и, подойдя, госпожа заглядывает в карету.

— Где ты там? Выходи сюда, — Петер же не торопится, копошится в тёмном углу кареты. И тогда Агнес повышает голос: — Ну где ты?

— Иди уже, — говорит молодому слуге господин. — Не бойся.

— Господин… — начал было Петер.

Но генерал настаивает:

— Иди к ней!

Петер подвигается к дверце кареты, он мешкает на выходе, и тогда его из кареты едва не за ногу вытаскивает Игнатий.

— Зельда! — окликает госпожа.

И едва молодой слуга оказался на мостовой, так горбунья уже подносит ему стакан: пей давай!

Петер берёт стакан.

— А что это?

— Пей! — резко произносит Агнес.

Как тут можно противиться? И молодой человек с опаской или нехотя начинает пить из стакана; и, сделав несколько глотков, отрывается от посуды и спрашивает:

— Господи, что же это?

— Допивай всё! — настаивает Агнес, и Петер ей подчиняется. Пьёт медленно.

Волков не задаёт лишних вопросов. Ни чем племянница поит его слугу, ни почему она то делает на улице, а не в доме. Нет, он давно уже понял, что лучше о таком эту умную женщину не спрашивать.

А Петер уже допил содержимое стакана, и горбунья у него посуду из руки тут же забрала. А молодой человек меж тем покачнулся, точно пьяный. И сначала его под руку, чтобы он не упал, хватает горбатая служанка Агнес, а за нею и мрачный Игнатий поспел. И они повели его в ворота. А «племянница» и говорит «дядюшке»:

— Погляжу, может, что получится. Вы его заберите утром от меня… Только до рассвета приезжайте…

— Хорошо, — отвечает генерал.

— А сейчас к графине езжайте, порадуйте её, да как следует, а то я её успокаивать уже из сил выбилась, — продолжает Агнес. — Она в монастыре сейчас, помните, где он?

— Помню.

Он не переставал удивляться умению «племянницы» всё устраивать и обо всём договариваться. Вот и теперь ему ничего и никому не пришлось объяснять. Только подъехал к монастырю, только один из его людей постучал, а дверь тут же и распахнулась: добро пожаловать, господин барон. А графиня его уже ждёт; он ещё по крутой лестнице вверх ковыляет в сопровождении старой монахини, а Брунхильда уже с лампой у двери стоит. А едва дверь заперли, так кинулась обнимать. И тому барон рад бы был, да только глупая женщина опять рыдать надумала.

— Ну будет тебе, будет, — он гладит её по волосам, так как графиня уже к постели приготовилась и вышла к нему простоволосая. — Чего ты слёзы-то льёшь?

— Так скучаю, — отвечает она и вытирает глаза. — По сыну, по дочерям, по вам, господин мой. Больше-то у меня и нет никого… — говорит она, а сама помогает ему раздеться, снять пояс с мечом, снять шапку…

— А Агнес? — напоминает ей генерал.

— Она мне большая помощь, да разве она мне дочерей заменит? — Волков тем временем садится к накрытому столу, он морщится, вытягивает и растирает ногу. Уж больно крута тут лестница, или устал он ходить за день… Брунхильда же наливала в стаканы вино, а тут заметила его гримасу и сразу отставила кувшин и к нему:

— Давайте подсоблю, — и сняла с него туфли. Стала ногу ему растирать, и спрашивает: — Может, что нужно сделать? Как помочь?

А Волков по щеке её проводит рукой, касается её кожи пальцами и, чуть улыбаясь, говорит ей:

— Разденься.

Тут и она едва заметно улыбнулась:

— Как знала, специально платье крестьянское надела, чтобы без шнурков да завязок.

Она через голову сняла платье, на секунду оголив бёдра, но потом, бросив одежду на лавку, одёрнула прозрачную рубаху, думая остаться в ней.

— Её тоже снимай, — дёргает лёгкую ткань барон. — Снимай.

Она скидывает рубаху, остаётся лишь в чулках и башмачках. Удивительно красива… Хочет сесть с ним рядом, но он ей не позволяет, останавливает красавицу…

— Подожди, дай погляжу на тебя.

— Что? — Брунхильда улыбается — почти так же, как в первый их раз, в замызганном трактире в Рютте. Как в молодости.

— Ты прекрасна, — говорит ей барон, а сам приближает её к себе и гладит по заду.

— Да уж не так, как раньше, — с печалью в голосе отвечает ему женщина.

— Не так, — вдруг соглашается он, — ты стала ещё лучше, чем раньше. Ещё притягательнее.

И тут она присаживается с ним рядом и обнимает, обнимает его, как будто изо всех сил, а потом начинает целовать, целовать, как будто остановиться не может, и произносит вдруг, оторвавшись:

— Пойдемте уже в постель… Или поесть желаете, братец?

— Потом поем, — отвечает красавице генерал.

Но есть они так и не сели, генерал ужинал недавно, видно, и Брунхильда тоже; она после, когда встала омываться, налила стакан до краёв вином и выпила его, как от жажды, с удовольствием, тут же налила ещё раз, принесла то вино Волкову. Легла с ним рядом, прислонилась к нему. Прижалась. Волков полулежал в перинах, пил вино не торопясь, гладил женщину по спине и заду, а она и спрашивала у него:

— И когда вы уедете?

— Не знаю, может, ещё день побуду.

— Опять я одна останусь, — говорит Брунхильда, и снова с печалью в голосе. Вздыхает.

— Ну как же одна? — не понимает барон. — У тебя ведь тут друг есть.

— Корнелиус? — как-то без восторга спрашивает женщина. И потом соглашается: — Вроде как и есть.

— Что значит «вроде»? Он, что, не заботится о тебе? — генерал не понимает. — Или… ты ему надоела уже?

— Да нет — заботится; и не надоела ещё, кажется, — отвечает графиня. — Часто меня к себе зовёт… Просто…

— Что просто? Что же тебе от него нужно?

— Чужой мне человек… Герцог, так тот величественнее был, шла с ним, так мне кланялись, шла без него — все всё одно кланялись. Он ещё страстен был. Зол, холоден бывал, так всё равно к нему сердце лежало… Хуго Чёрный — он хоть и не богат, зато весел, лёгок и не боится ничего… С ним и танцевать ездили, и на охоты… С ними жизнь была… А с Корнелиусом нет ничего. Ужин да постель, вот и весь вечер с ним, а если и едем куда, так он про дела говорит… И следит, следит всё время… С кем сидела заметит, с кем танцевала, а потом спрашивает: о чём ты с тем говорила, а о чём с этим? Всех слуг в моём доме допрашивает: что я, с кем, да куда? А сам же говорит лишь о деньгах, о делах да о землях… О землях всё говорит, о войне будущей… Всё с банкирами да богатеями местными… И не только с местными, к нему и из Эксонии люди приезжали. Он им пиры задавал. Меня на те пиры звал. Хвалился мной. Но сам всё больше о деньгах с ними говорил. О том лишь все мысли… — она делает паузу и после добавляет с горечью: — Не мил он мне, братец, не мил. Как ест — не нравится, как говорит, как целует… Ласки его скучны. Всё в нём не то…

Вот только из последних её слов генерал запомнил лишь, что Цумеринг говорит о землях и о будущей войне. Остальное всё, всё это: мил-не мил, как ест, как целует — всё это вздор бабий… Пустое. И тогда он даёт ей стакан:

— Налей ещё.

Брунхильда идёт к столу, выпивает там ещё целый стакан сама, а потом, когда наливает ему, он и спрашивает у неё:

— А что это за война, о которой говорит Корнелиус?

— Так большая война грядёт в южных странах, — женщина подходит к барону, отдаёт ему стакан, полный до краёв, и присаживается рядом, гладит его по бедру, касаясь пальчиками его естества, — король с императором уже той весной и начнут. Так Корнелиус с дружками к тому времени деньги готовят. Собирают где могут.

— Зачем им деньги? — спрашивает Волков; ему нравятся её прикосновения, но и то, о чём говорит графиня, ему тоже интересно.

— Так в долг давать, — отвечает Брунхильда.

— Кому?

— Да им, кажется, всё одно — хоть королю, хоть императору, — говорит женщина и снова ложится рядом с ним. — А ещё думают земли новые скупать у того, кто победит. Земли поначалу дёшевы будут. Говорит, что мне поместье хорошее раздобудет. С виноградниками обещает. Да только… Не нужно мне ничего от него.

«Не нужно? С каких это пор ей ничего не нужно? — тут уже Волков удивляется. — Агнес права, графиня и правда в печаль впадает!».

И тогда он выпивает вино и бросает стакан на ковёр подле кровати, сам же притягивает к себе прекрасную женщину поближе. Агнес велела порадовать её как следует, так надо радовать графиню, надо радовать, чтобы поменьше рыдала.

Было тихо, не жарко и не холодно. Брунхильда прижималась к нему и обнимала так, как будто нипочём его не отпустит, даже когда придёт рассвет. Дышала ему в щёку и даже ногу положила на него, не спала, но ничего не говорила, а он от выпитого вина и приятного утомления потихоньку проваливался в дрёму. И как раз тут за дверью на лестнице послышались бойкие шаги. Графиня сразу встрепенулась, подняла голову, убрала волосы с лица. Она с беспокойством глядела на дверь. Но генерал не был сильно обеспокоен, шаги были частые, мелкие — к двери понималась женщина.

«Монахиня пришла. Рассвет, что ли? Так быстро?». Ему совсем не хотелось вставать из постели. Хотелось ещё полежать в объятиях красавицы. Заснуть в них. Но нет. В дверь постучали. Постучали настойчиво. А потом из-за двери донёсся знакомый голос:

— Дядюшка! Откройте!

Это была Агнес и была она, кажется, взволнована.

— Открой! — говорит генерал, и Брунхильде повторять больше не нужно, она, как была нага, так встала и пошла отпирать, приговаривая:

— Рано же ещё! Чего она?

Покои освещало всего две лампы, одна на столе и ещё одна возле кровати, но даже при том скудном свете в лице «племянницы» можно было угадать утомление… Красивое лицо молодой женщины было серым и уставшим…

«Видно, она не спала совсем… Видно… что-то поняла про Петера!».

И он сразу спрашивает у неё:

— Случилось что?

— Случилось, — отвечает Агнес. И удивляет его, добавляя: — Думаю, дядюшка, вас то касаемо… Из Винцлау гонец ко двору приехал.

«Из Винцлау? — кажется, ему стало чуть спокойнее. — Значит, не с Петером? Но приехала ночью? Полночь же едва минула…».

— И что там в Винцлау?

— Ко мне человек прибежал, вот только, — продолжает Агнес. Она подходит к столу, берёт с блюда кусок розовой ветчины с заметным краем белого сала, наливает себе вина в стакан и говорит после: — Письмо пришло архиепископу. Человек мой сказывал, что в Эдене, в замке маркграфини, тому четыре дня, ножом исколот граф Сигизмунд фон Нахтенбель…

— О Господи! — произносит Брунхильда. — Милый мальчик… Я же его знала…

— Исколот? — Волков даже не взглянул на красавицу. Он отказывается в это верить. — При нём охраны было пять дюжин отборных людей.

— Бил его не муж, била его жена, какая-то баба из прислуги, — продолжает племянница. — Вот и не досмотрела его охрана, что у неё нож.

— Жена? — и это у генерала вызывает сомнение.

Но Агнес, усевшись за стол, глядит на него глазами тёмными и произносит:

— Нож у неё был смазан ядом каким-то, раны графа легки, да сам он едва дышал, при смерти был, когда курфюрсту то послание писалось, — сказав это, Агнес садится на лавку и начинает с удовольствием поедать ветчину с хлебом, запивая её вином.

А Брунхильда, так и стоявшая рядом с «племянницей» без одежды, с распущенными волосами, и спрашивает у неё:

— И что же будет теперь?

Агнес прожевала ветчину, проглотила прожёванное и лишь после ответила просто:

— Теперь война будет.

Продолжение, если всё пойдёт по плану, будет в ноябре.

⠀⠀