Пятнадцатилетний капитан

Глава первая На палубе «Пилигрима»

В начале февраля 1873 года бриг «Пилигрим» находился под 43°57′ южной широты и 165°19′ восточной долготы по меридиану Гринвича.

Это китобойное судно, снаряженное в Сан-Франциско, принадлежало мистеру Джеймсу Уэлдону, сдавшему его около десяти лет назад под команду капитана Гуля. Несмотря на то что оно было одним из самых незначительных по величине, оно считалось едва ли не лучшим судном большой флотилии, которую богатый калифорнийский арматор[1] посылал ежегодно через Берингов пролив до полярных морей – в одну сторону и от мыса Горн до Антарктического океана[2] – в другую.

«Пилигрим» был прекрасный ходок, смело пускавшийся в самые отдаленные и опасные экспедиции со сравнительно малочисленным экипажем. Его командир умел, как никто, справляться с теми плавучими ледяными горами, которые спускаются летом до Новой Зеландии и мыса Доброй Надежды, пока, постепенно уменьшаясь от теплых волн и взаимных столкновений, не исчезают окончательно в водах Тихого и Атлантического океанов.

Превосходный моряк и прекрасный гарпунщик, капитан Гуль сумел подобрать для своего судна не менее опытный экипаж.

Правда, находящихся на «Пилигриме» пять матросов нельзя было считать достаточной командой для китобоя, на котором люди нужны не только для управления судном и для охоты, но и для очистки, приготовления и укупорки добычи, – однако, по примеру многих американских судовладельцев, мистер Джеймс Уэлдон находил более выгодным набирать в Сан-Франциско только самый необходимый комплект матросов, рассчитывая на то, что в Новой Зеландии всегда можно найти многочисленных моряков всевозможных национальностей (сплошь и рядом дезертиров с военных судов), которые охотно предлагают свои услуги китобойным судам. По окончании охотничьего сезона с ними рассчитываются по уговору, высаживают на берег в ближайшем порту и забывают об их существовании до следующего года. Все это было известно командиру «Пилигрима», решившему пополнить свою команду подобными случайными рекрутами, среди которых можно было найти немало превосходных моряков и опытных китоловов.

К сожалению, результаты экспедиции оказались на этот раз худшими, чем можно было ожидать. Охота за китами вообще становилась затруднительной. Слишком беспощадно преследуемые, киты начинают исчезать из этих широт, и охотникам приходится поэтому довольствоваться кашалотами, поимка которых далеко не безопасна. Да и тех «Пилигриму» встречалось так мало, что далеко не все его бочки были полны ворвани, а запас китового уса не покрывал и половины заказов. Раздраженный неудачей, капитан Гуль предполагал спуститься до берегов Земли Адели, открытых знаменитым командиром «Астролябии» Дюмон-Дюрвилем (что, к слову сказать, не мешает американцам приписывать честь этого открытия своему соотечественнику Уилксу), где, по рассказам старых охотников, еще встречаются целые стада китов; но в начале января, то есть задолго до окончания охотничьего сезона, добавочный экипаж «Пилигрима», набранный довольно неосторожно из людей более чем подозрительных, внезапно оказался недоволен своей службой. Надо было прежде всего избавиться от этих ненадежных «сотрудников», так как дальнейшее плавание в их обществе становилось небезопасным. Скрепя сердце капитан Гуль переменил курс и направился обратно к Новой Зеландии.

15 января он подошел к берегам Окленда и бросил якорь в Вайтемаре, в глубине залива Хаураки, где и высадил команду рыбаков, нанятых на весь сезон, но оказавшихся негодными и ненадежными.

Американская команда «Пилигрима» была крайне огорчена неожиданным окончанием экспедиции, да и самолюбие командира было не на шутку задето. Вернуться с неполным грузом казалось ему обидным, но попытка набрать новый дополнительный экипаж окончилась полной неудачей, ввиду того что все сколько-нибудь добросовестные охотники были уже разобраны. Пришлось волей-неволей считаться с обстоятельствами и объявить экспедицию оконченной. Проклиная в душе команду, непослушание которой поставило его в такое неловкое положение, капитан Гуль решил было уже окончательно покинуть Окленд, как вдруг непредвиденные события не только заставили его остаться еще на несколько дней, но и доставили «Пилигриму» новых пассажиров.

Миссис Уэлдон, жена собственника судна, ее пятилетний сын Джек и один из ее родственников случайно находились в Окленде, куда их привез сам Джеймс Уэлдон, обширные дела которого нередко призывали его на более или менее продолжительное время в различные портовые города Новой Зеландии и Австралии. Все семейство богатого коммерсанта рассчитывало уехать вместе, но, к несчастью, маленький Джек захворал в самый день отъезда настолько опасно, что озабоченный отец, не имея возможности отложить свое путешествие, от которого зависели хозяйственные интересы большой важности, предпочел оставить жену и сына под охраной вышеупомянутого родственника.

Три долгих тоскливых месяца прожила миссис Уэлдон в разлуке с любимым мужем. За это время сын ее настолько оправился, что здоровье его уже не могло служить препятствием к отъезду из Окленда. Оставалось только дождаться случая для возвращения в Калифорнию, но случай этот мог заставить ждать себя довольно долго.

В то время Новая Зеландия еще не имела правильного и постоянного сообщения с Сан-Франциско, так что миссис Уэлдон должна была сначала переправиться в Австралию (в Мельбурн), оттуда на пароходе компании «Золотой век» доехать до берегов Панамы и там уже дождаться североамериканского пакетбота[3], совершающего регулярные рейсы во все порты Калифорнии. Все эти задержки и пересадки неприятны для каждого, тем более они были неприятны для молодой женщины, путешествующей с ребенком. Поэтому миссис Уэлдон искренне обрадовалась, узнав о случайном прибытии «Пилигрима», и немедленно обратилась к его командиру с просьбой принять на борт жену и сына собственника судна, а также сопровождающих их кузена Бенедикта и старуху Нан, верную няньку мальчика, всю жизнь прожившую в доме Джеймса Уэлдона. Перспектива сделать несколько тысяч морских миль на небольшом парусном судне, всего в четыреста тонн, ничуть не пугала миссис Уэлдон. Она знала капитана Гуля как опытного моряка, а «Пилигрим» – как прочное и быстроходное судно; знала также и то, что время года было самое благоприятное, обещающее попутный ветер и приятную свежесть во время прохода через тропический пояс.

Капитан Гуль немедленно предложил свою каюту в распоряжение путешественников, желая устроить жену своего арматора по возможности удобней на те тридцать или сорок дней, которые ей придется провести на китобойном судне, не приспособленном к перевозке пассажиров, а тем более дам и детей.

Единственным неудобством путешествия миссис Уэлдон явилась необходимость остановки в Вальпараисо (Чили), где «Пилигрим» должен был сдать свой груз, чтобы затем продолжать путь вдоль берегов Америки вплоть до Сан-Франциско. Это обстоятельство несколько замедляло приезд миссис Уэлдон домой, но она не боялась моря, к которому успела привыкнуть, сопровождая своего мужа в его многочисленных дальних путешествиях. В общем, она смотрела на прибытие «Пилигрима» как на более чем счастливую случайность и потому поспешила воспользоваться ею.

Что касается кузена Бенедикта, то он беспрекословно согласился на все, чего желала его молодая и энергичная родственница. Кузен Бенедикт – другого имени у него не было, так как все, не исключая случайных знакомых, неминуемо причисляли этого добрейшего человека к числу своих родственников, – кузен Бенедикт вообще не умел спорить и не соглашаться с кем бы то ни было. Ему и в голову не приходила мысль о возможности иметь собственную волю или поступить по собственной инициативе. Несмотря на свои пятьдесят лет, седеющую косматую голову и внушительные золотые очки, кузен Бенедикт оставался настоящим ребенком. Пустить его путешествовать без надзора было бы своего рода преступлением. Миссис Уэлдон смотрела на него как на своего второго сына, который был лишь несколько старше и гораздо менее практичен, чем ее пятилетний Джек. Длинный, как жердь, не умеющий пользоваться своими большими, тощими руками, не умеющий ходить на спицеобразных ногах, кузен Бенедикт был великолепным образцом тех беспомощных ученых, которые способны прожить до ста лет и иметь не больше представлений о реальной жизни, чем грудной младенец. Он был похож на большое тонкое дерево, не дающее ни плодов, ни цветов, ни даже листьев. Добрейшее сердце кузена Бенедикта не позволяло ему пожелать кому-нибудь что-либо дурное; он рад был бы всем приносить пользу, но у него не хватало на это способностей. Каждая попытка кузена Бенедикта оказать услугу оканчивалась непременно какой-нибудь трагической катастрофой, так что в конце концов все просили его об одном: позволять другим заботиться о нем и самому не заботиться ни о ком и ни о чем. Тем не менее безобидного добряка все любили за его беспомощность и наивное, детски чистое сердце, полное одной страсти – привязанности к науке.

Кузен Бенедикт был ученым-естествоиспытателем, трудолюбие и прилежание которого давно вошли в пословицу у всех, знавших его лично или хотя бы только по слухам. Но жестоко ошиблись бы те, кто счел бы его американским Кювье, разделяющим животных на группы – аналитически – или воссоздающих их по какому-нибудь незначительному остатку – синтетически, одним словом, глубоким знатоком одной из многочисленных отраслей всеобъемлющего естествоведения.

Кузену Бенедикту чужды были и геология, и ботаника, и минералогия, и астрономия.

Остается зоология, разделяющаяся, как всем известно, на четыре части согласно четырем главным подразделениям животного царства (позвоночные, моллюски, членистые и лучистые).

Но кузен Бенедикт относился с полным презрением к изучению позвоночных, будь то млекопитающие, птицы, рыбы или пресмыкающиеся.

С глубочайшим равнодушием проходил он мимо моллюсков и головоногих, тайны существования которых ни разу не привлекли его внимания.

Но, может быть, он изучал лучистых, приложив весь свой ум, все свое прилежание к открытию новых пород эхинодермов, полипов, губок или инфузорий?

Нет, надо сказать правду, и этот отдел зоологии оставлял кузена Бенедикта совершенно равнодушным.

Что же изучал он с неутомимым рвением, поражавшим всякого, кто знакомился ближе с добросовестным и прилежным ученым?

В области зоологии остается только одна ветвь – тип суставчатых, или членистых, – следовательно, нашему ученому не из чего было выбирать больше…

Так казалось бы, но кузен Бенедикт сумел специализироваться даже среди разновидностей одного этого типа. Из шести классов, на которые распадается тип суставчатых, его интересовал всего только один…

Он был энтомолог по принципу и увлечению, но какой энтомолог! Подобного ему специалиста нелегко было бы найти вторично.

Всем известно, что энтомологией называется часть естествоведения – или, точнее, зоологии, – специально занимающаяся насекомыми, то есть теми живыми существами, тело которых состоит из члеников, откуда и название: суставчатые, или членистые. И вот изучению этих-то насекомых кузен Бенедикт посвятил всю свою жизнь. Он не сумел бы отличить земляного червя от пиявки, домашнего паука от скорпиона, да, пожалуй, даже зайца от кошки или коровы от мула, но в области энтомологии он был как дома. Изучению ее он отдавал дни и ночи в буквальнейшем смысле слова, так как его ночи были обыкновенно наполнены сновидениями, главную роль в которых играли те же его любимые насекомые. А так как в классе насекомых числится не менее 10 отрядов, то добросовестное изучение их легко могло наполнить целую жизнь скромного ученого. Богатство видов в отделе насекомых необычайно велико. Одних жесткокрылых (жуки) числится до 30 000, число двукрылых (комар, муха) доходит до 60 000, а еще остаются: прямокрылые (саранча, сверчок), перепончатокрылые (пчела), чешуекрылые (бабочки), полужесткокрылые, или хоботные (стрекоза, блоха), веерокрылые (моль).

Понятно, что кузен Бенедикт находил ежедневно новые предметы наблюдения, прогуливаясь по улицам городов или по полям, лесам и болотам. С каждой прогулки возвращался он со шляпой, утыканной булавками, прикалывающими какое-нибудь несчастное насекомое, предательски изловленное безжалостным ученым. Целый арсенал таких булавок постоянно украшал обшлага его сюртуков и пиджаков, а сетка для ловли насекомых не покидала его ни на минуту так же, как и коробка с пробковыми стенками, в которые вкалывались эти булавки с корчащейся на них добычей неутомимого охотника за шестиногими или членистыми… Страсть к энтомологии завлекла кузена Бенедикта и в Новую Зеландию, где он обогатил свою коллекцию несколькими редкими экземплярами, и теперь вся его забота заключалась в том, как бы сохранить эту коллекцию невредимой во время долгого плавания, чтобы затем, по приезде в Сан-Франциско, разместить новоприобретенные экземпляры в роскошных витринах, под зеркальными стеклами, на стенах своего ученого кабинета, наполненного всякими редкостями.

Ни помощи, ни поддержки миссис Уэлдон от такого родственника, конечно, получить не могла, да и не ожидала. Зная кузена Бенедикта с детства, она заранее мирилась с необходимостью заботиться о старике-ученом почти столько же, как и о своем маленьком сыне.

Рассчитав местную прислугу, нанятую на время ее пребывания в Окленде, молодая женщина энергично принялась за сборы и через три дня уже заняла свою каюту на «Пилигриме». Здесь ее ожидал комический сюрприз. Кузен Бенедикт во что бы то ни стало желал поместить свою коллекцию в той же каюте, как самом безопасном от сырости месте. Его страшно беспокоила сохранность нескольких драгоценных экземпляров насекомых (встречающихся только в Новой Зеландии), глаза которых помещены на самом верху головы. Не без труда удалось объяснить ученому, что близость всех этих тварей, а особенно редкого экземпляра камупо, укусы которых часто бывают смертельны, не особенно приятны для дамы и ребенка. В конце концов для коллекции нашли более подходящее место, а банку с живыми камупо просто выбросили за борт, так как наш ученый, к счастью, не особенно интересовался этим видом насекомых.

Часа за два до поднятия якоря капитан Гуль еще раз обратил внимание своей пассажирки на то, что небольшое парусное судно не может предоставить ей того комфорта, к которому привыкла супруга богатого коммерсанта и который она могла бы найти на любом из больших океанских пароходов.

– Вы позволите мне сложить с себя ответственность за ваше путешествие? – закончил он свою короткую речь.

– В каком смысле, дорогой капитан? – удивленно спросила миссис Уэлдон. – Разве вы предвидите какую-нибудь опасность?

– Нисколько, – быстро перебил капитан слегка даже обиженным тоном, – «Пилигрим» – превосходное судно, и я вполне могу ручаться за него постольку, по крайней мере, поскольку человек может ручаться за то, что, в конце концов, не всегда зависит от его воли.

– А если так, то о чем же и говорить, – решительно ответила молодая женщина. – Я уверена, что мой муж не задумался бы уехать вместе с нами на вашем судне, а следовательно, он не может ничего сказать против того, что вы исполнили мою просьбу.

– Это был только мой долг, миссис Уэлдон. И я искренне радуюсь счастливому случаю, доставившему мне такое приятное общество. Я беспокоюсь только о том, как бы ваш супруг не упрекнул меня в том, что я не посоветовал вам подождать более удобного случая.

– Об этом не беспокойтесь, дорогой капитан. Мой муж прекрасно поймет, что для меня лучшим случаем был тот, который ускорял мое возвращение к нему. Что касается комфорта, то уверяю вас, что я менее избалована, чем вы думаете, и буду вполне довольна всем, что найду на вашем судне.

22 января «Пилигрим» поднял якорь, а 2 февраля уже находился посреди необозримого океана, под широтой, указанной в начале этой главы.

Глава вторая Дик Сэнд и его история

Начало плавания было более чем удовлетворительно. Несмотря на малые размеры судна и на отсутствие больших пассажирских кают, миссис Уэлдон устроилась довольно комфортабельно в помещении капитана, которому не без труда удалось упросить молодую женщину принять эту маленькую жертву. В этой каюте (довольно поместительной для двух женщин и ребенка) пассажиры обедали в обществе капитана и кузена Бенедикта, который поместился со своими неразлучными коллекциями в каюте, предназначавшейся для капитанского помощника и пустовавшей за немногочисленностью экипажа. Сам капитан занял приспособленное для него помещение, в котором должны были бы жить охотники добавочной команды, – помещение, освободившееся в Окленде и не без труда приведенное в приличный вид стараниями матросов «Пилигрима». Эта небольшая, но надежная команда была крепко сплочена условиями совместной службы. Уже пятый год работали они вместе, под командой капитана Гуля, и были крайне довольны своей службой, оплачиваемой Джеймсом Уэлдоном со щедростью, редкой даже в Америке.

Единственным чужим человеком на «Пилигриме» был повар Негоро, взятый на борт в Окленде вместо дезертира-немца, привезенного из Сан-Франциско и соблазнившегося возможностью получить прощение и вернуться на родину на встречном в Вайтемаре германском военном судне, командир которого оказался его знакомым и обещал похлопотать за раскаявшегося беглеца.

Предложивший свои услуги португалец оказался человеком, знающим свое дело, исполнительным и трезвым. Он, очевидно, не в первый раз ходил в море, так как умел прекрасно устроиться в своей маленькой кухне, не теряясь от качки, которая делает приготовление пищи не очень-то удобным даже на больших пароходах. Негоро готовил вкусные обеды, вел себя тихо и скромно и со дня поступления не заслужил ни малейшего замечания. Несмотря на это, капитан иногда раскаивался в том, что взял на борт человека, совершенно неизвестного и не имевшего никаких рекомендаций. Молчаливость этого сорокалетнего, бледного и задумчивого португальца, его холодные, почти злые глаза, насмешливая улыбка его тонких бледных губ как-то не нравились капитану.

Получил ли Негоро какое-либо воспитание? Чем занимался прежде? Где он родился и вырос? Все это были вопросы нерешенные, которых никто бы не осмелился предложить португальцу, умевшему держаться в стороне, не нарушая вежливости. Команда знала только одно: то, что Негоро желал высадиться в Вальпараисо, но ждали ли его там родные, или же он намеревался проехать оттуда куда-нибудь дальше, – это оставалось для всех тайной. Боцман Говик утверждал иногда, что повар воспитан не хуже всякого офицера, но это были лишь его предположения, основанные на привычке Негоро выражаться более изысканно, чем это обыкновенно принято между моряками всех национальностей. Наверное утверждать о нем что бы то ни было никто бы не решился, так как португалец почти все время проводил один, вдали от всех: днем – в своей маленькой каютке на палубе, ночью – прогуливаясь в той части брига, где нельзя было встретить никого другого.

Ближайшим помощником капитана, за неимением так называемого старшего офицера, то есть моряка, выдержавшего штурманский экзамен, но еще не получившего самостоятельного командования судном, был волонтер – ученик морского дела, юноша, занимающий более высокое положение, чем обыкновенные юнги, но исполняющий обязанности простого матроса по собственному желанию, для приобретения опыта и практических знаний перед поступлением в одну из морских технических школ. Дик Сэнд – так назывался юноша-волонтер – был уроженцем Северной Америки, по всей вероятности города Нью-Йорка. С достоверностью этого никто не знал, так как бедного мальчика подобрали добрые люди на площади этого города, когда ему не было еще и двух лет. Имя Ричард ребенок получил от своего крестного отца, свою фамилию Сэнд – от песчаной кучи, на которой нашли его полузамерзшего, голодного, завернутого в грязные тряпки. Воспитанный в одном из приютов для найденышей, которыми богаты Соединенные Штаты Северной Америки, Дик необыкновенно рано понял свое положение и необходимость выбиться на дорогу. Восьми лет от роду он выразил желание покинуть первоначальную школу, куда его поместил три года назад директор сиротского приюта, и определился юнгою на одно из больших судов, совершающих регулярные рейсы между Северной и Южной Америкой. Здесь офицеры и пассажиры сразу заинтересовались понятливым, расторопным ребенком, ни минуты не сидящим без дела и не пропускавшим ни одного случая чему-нибудь научиться. Одинокому сироте приходилось трудиться больше, чем другим сверстникам, но это не озлобило его и не очерствило его сердца.

За три года своей морской службы маленький юнга сумел подготовиться в низший класс штурманского училища, куда его и приняли по рекомендации капитана Гуля, познакомившегося с прилежным и смышленым мальчиком во время одной из своих охотничьих экспедиций. В то же время добрый и отзывчивый моряк просил своего патрона, богатого коммерсанта Джеймса Уэлдона, принять участие в способном мальчике. Эта просьба имела громадное значение для судьбы Дика Сэнда. Влияние миллионера сказывается в Америке не меньше, если не больше, чем в Европе. Сирота сразу стал любимцем всех профессоров, тем более что он не возгордился оказываемым ему предпочтением, а остался тем же скромным мальчиком, каким был и прежде. От двенадцати до пятнадцати лет Дик выучился всему, что было доступно его возрасту, и оказался переведенным в высшее морское училище для изучения специальных наук: математики, физики и т. п., без знания которых моряк никогда не может достигнуть ответственных должностей.

Но перед началом этих серьезных занятий капитан Гуль посоветовал Джеймсу Уэлдону еще раз отправить своего любимца в море, отчасти для того, чтобы укрепить его здоровье, слегка расшатанное слишком усердными школьными занятиями, отчасти же для того, чтобы познакомить его со всеми тонкостями китобойного промысла, изучение которого возможно только на практике. Знание этой отрасли морского дела необыкновенно полезно для всякого моряка. Нечего и говорить о том, с какой радостью Дик принял предложение отправиться на «Пилигриме» в качестве волонтера в обществе старого капитана Гуля. Он любил море со всей страстью истинного моряка, и только сознание необходимости учиться могло удержать его вдали от океана. Сильный не по летам, ловкий, как настоящий матрос, Дик не страшился в своей любимой стихии никаких трудов и никакой опасности. Когда он стоял у руля, зорко глядя вперед светло-голубыми глазами, когда взлезал на самую верхушку мачт, исполняя какое-нибудь приказание, и радостно встряхивал своей курчавой русой головой, всякий с улыбкой говорил:

– Лихой будет моряк!

– И славный мальчик, – прибавляла миссис Уэлдон.

Так шли месяцы и годы, до тех пор, пока путешествие миссис Уэлдон в Новую Зеландию, а затем болезнь ее сына не разлучили Дика с нею и ее маленьким сыном, с которым Дик был большим приятелем.

Можно себе представить поэтому его радость при появлении миссис Уэлдон на палубе «Пилигрима».

Перспектива провести больше месяца в постоянном обществе Джека была чрезвычайно приятна юноше, а миссис Уэлдон, со своей стороны, радовалась тому, что ее сын будет всегда под надзором такого опытного моряка и заботливого друга, как Дик Сэнд. Ему она смело могла поручить еще не совсем окрепшего малютку, здоровью которого свежий морской воздух и умеренное движение на судне приносили видимую пользу. Бледные щечки Джека заметно порозовели со дня отплытия, и его маленькие резвые ножки бегали смело и уверенно по всему бригу; он старался следовать за своим другом Диком даже в опасные экскурсии посреди снастей, чего, конечно, не допускал осторожный товарищ, всегда умевший развлечь, позабавить и вовремя предостеречь своего маленького любимца.

Так проходили дни за днями, в полном удовольствии для всех, кроме капитана Гуля, слегка озабоченного постоянством встречных ветров, задерживавших судно гораздо дольше, чем можно было бы ожидать в это время года. Беспокойство его настолько усилилось ко дню начала нашего рассказа, что командир «Пилигрима» немедленно посоветовал бы своей пассажирке пересесть на первый попавшийся пароход, если бы такой им повстречался. Но, к несчастью, бриг отнесло довольно далеко от обычных путей океанских пароходных компаний, так что оставалось лишь запастись терпением в ожидании перемены ветра.

Глава третья Обломки судна

2 февраля, около девяти часов утра, Дик Сэнд воспользовался необыкновенно тихой погодой для того, чтобы заняться гимнастикой с маленьким Джеком. Легкий ветерок, надувавший паруса «Пилигрима», не поднимал ни малейшей качки, так что ребенок мог безопасно добраться до одной из средних рей[4] и усесться там совершенно спокойно, весело болтая маленькими ножками по воздуху в ожидании старшего товарища, поднявшегося вверх для того, чтобы осмотреть один из парусов, требовавших починки или замены новым. Занявшись своим делом, Дик Сэнд, по обыкновению, отдал ему все свое внимание, как вдруг голос Джека донесся к нему снизу.

– Дик, а Дик, что это там в море? – кричал ребенок, поднявшись на ножки и цепко держась ручонками за указанную ему снасть.

В одну минуту юноша очутился около своего «ученика», обеспокоенный его криком, значения которого он не мог разобрать за ветром, относившим слова в противоположную сторону.

– Что случилось, Джек? Зачем ты встал так неосторожно?

– Не бойся, я не упаду, – весело успокоил его Джек. – Я помню твои уроки и держусь за… – мальчик на минуту задумался, не сразу вспомнив мудреное название снасти, – за эту бом-брам-стеньгу, – закончил он торжествующим тоном. – А кричал я оттого, что увидел что-то в море, чего никак не могу разобрать. Вот там направо… то есть у бакборда, – быстро поправился ребенок, щеголяя своим знанием морских терминов.

Дик Сэнд ласково провел своей небольшой, но сильной и загорелой рукой по шелковым кудрям мальчика и вопросительно глянул по указанному направлению.

– Алло! Врак под ветром! – крикнул он внезапно звучным голосом.

В одно мгновение весь экипаж «Пилигрима» оказался на палубе. Известие о появлении обломков судна – печальных остатков кораблекрушения – всегда волнует сердце моряка. Оно и понятно. Та же участь может ожидать каждого из них в ближайшем будущем, так что вид обломков, естественно, вызывает в них сострадание к погибшим.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что на крик Дика сбежались со всех концов все матросы брига, к которым присоединились и его командир, немедленно поднявшийся на палубу в обществе миссис Уэлдон и кузена Бенедикта.

Один повар Негоро остался, по обыкновению, в своем камбузе (так называют на судах кухню), не интересуясь ничем окружающим.

Все взоры были прикованы к странному предмету, плавающему по поверхности моря довольно далеко от «Пилигрима».

– Что бы это могло быть? – спросил один из матросов. – Мне сдается, что-то вроде старого опрокинутого плота или перевернутой шлюпки.

– Правда? – воскликнула миссис Уэлдон взволнованным голосом. – Быть может, на этом плоту спасаются несчастные, потерпевшие крушение?

– А вот посмотрим, – успокоительно заметил капитан. – Я отдал приказание держать курс на этот предмет, который кажется мне не очень-то похожим на плот. Скорее это остов судна.

– А я думаю, что это какое-нибудь морское животное. Мне ясно видна его выпуклая спина, – задумчиво проговорил кузен Бенедикт, разглядывавший таинственный предмет в бинокль. – Что вы на это скажете, Дик?

– Извините, мистер Бенедикт, – вежливо возразил юноша, уже спустившийся с мачты вместе с неразлучным Джеком, – но мне кажется, что это опрокинутое судно. Заметьте, как блестят на солнце его металлические части.

– Ты прав, Дик, – решительно подтвердил капитан и тотчас же крикнул рулевому: – Держи на обломки, Сандерс! Право руля, не то мы пройдем слишком далеко от них!

– Есть! – отвечал рулевой, давая бригу нужное направление.

Между тем спор на палубе продолжался.

– А я вам говорю, что это какое-то млекопитающее, – упрямо повторял ученый, не спуская глаз с быстро приближающегося предмета. – Я ясно вижу чешую на его спине. Посмотрите сами, кузина.

– Это новый вид кита, – насмешливо заметил капитан, любивший подтрунивать над добродушным ученым, – кит с медными чешуйками… изобретенный… то бишь найденный кузеном Бенедиктом.

– Смейтесь, смейтесь, а выйдет по-моему. Вот и плавники видны, – твердил энтомолог, не отрывая морского бинокля от близоруких глаз.

– Во всяком случае, кузен, – улыбаясь, сказала миссис Уэлдон, – если это и животное, то оно не может быть живым. Сколько времени я не свожу с него глаз – и не подметила ни малейшего движения.

– Оно спит, кузина. Это самое обыкновенное явление. Спросите капитана, часто ли можно встретить китов, спящих среди океана.

– Да, и они спят так крепко, что не слышат даже, как их потрошат и вываривают, – подтвердил капитан с таким серьезным видом, что ученый не знал, рассердиться ему или рассмеяться. В конце концов его мягкосердечие восторжествовало, и он добродушно рассмеялся – немножко задним числом – над колкостью капитана, заметив в виде утешения:

– Смейтесь над бедным ученым, пока очевидность не заставит вас раскаяться в ваших насмешках. Я бы отдал, конечно, всех млекопитающих арктических и антарктических морей за пару интересных насекомых – будь то даже чешуекрылые или щетинохвостые, к которым я не питаю особенного пристрастия, – но это не мешает мне быть уверенным в том, что перед нами не обломки судна, а настоящее животное, какое-нибудь громадное морское чудовище из семейства нарвалов или дельфинов, покрытое медно-красной чешуей, напоминающей чешуйки так называемых золотых рыбок.

– Через пять минут спор наш будет разрешен, – весело отвечал капитан, тронутый добродушной терпеливостью ученого. – Мы приближаемся к таинственному предмету так быстро, что пора принять меры, как бы он не повредил нас… или мы его… если это в самом деле живое существо, мистер Бенедикт… Внимание, Сандерс! – крикнул капитан рулевому. – Не зевать в такую минуту… Лево на борт… Поворачивай, черт тебя побери!.. О, простите, миссис Уэлдон… Наш брат моряк иногда не может удержаться от крепкого словечка!

Миссис Уэлдон молча улыбнулась в ответ на извинение. Судно быстро повиновалось рулю, и через несколько минут все могли видеть с полной достоверностью, что перед ними находились действительно обломки погибшего судна, а не какое-либо морское чудовище. Лишенное мачт и такелажа[5], судно накренилось на правый борт под углом в сорок пять градусов, так что волны заливали нижнюю часть палубы при малейшем волнении.

Около кормы виднелись кое-какие обломки цепей и обрывки канатов, а ближе к середине ясно видна была громадная пробоина – несомненная причина катастрофы, погубившей несчастное судно.

– Тут произошло столкновение, – печально проговорил капитан, указывая миссис Уэлдон на эту пробоину. – Будем надеяться, что судно, наскочившее на этот несчастный врак, успело и захотело подать помощь пострадавшим и, по крайней мере, спасти команду погубленного корабля.

Миссис Уэлдон подняла свои красивые, недоумевающие глаза на говорившего.

– Неужели же бывают люди, способные остаться равнодушными к бедствию своих ближних, причиной которого они сами же были? Я не могу поверить в существование подобных извергов, – решительно заявила она.

– К сожалению, подобные изверги, как вы справедливо выражаетесь, бывают нередко среди моряков различных наций… особенно же среди так называемых «просвещенных мореплавателей» – англичан. Желание избежать ответственности за неосторожность и еще больше – нежелание платить за причиненные убытки слишком часто побуждает бессовестных командиров удаляться от места катастрофы, вместо того чтобы спасать потерпевших… По всей вероятности, так же поступили и моряки, столкнувшиеся с этим судном…

– На каком основании вы обвиняете их, капитан? – быстро спросил кузен Бенедикт, не постигавший возможности подобной жестокости со стороны неизвестных моряков и потому считавший долгом вступиться за их честь.

– Оснований у меня немало, – печально отвечал капитан Гуль. – Уже одно отсутствие шлюпок говорит в пользу моего предположения. Оно доказывает мне, что команда и пассажиры погибшего судна принуждены были спасаться своими силами на лодках… Если бы они были взяты на борт другого судна, то хоть одна из судовых шлюпок осталась бы на враке.

– Они могли быть сорваны волнами, – заметил Дик Сэнд почтительно.

– Тогда заметны были бы остатки прикреплявших их канатов. А между тем здесь не видно ничего подобного. Шлюпки, очевидно, были спущены самой командой.

– Быть может, несчастные смогли на них достигнуть берега, – робко проговорила миссис Уэлдон.

– Увы, это было бы почти чудом в данном случае. Расстояние от берега таково, что вероятность спасения на лодках совсем невелика.

– Быть может, там еще кто-нибудь остался, – внезапно вмешался в разговор маленький Джек. – Мне кажется, что я слышу, как кто-то кричит там, на опрокинутом судне!..

Все начали прислушиваться. Действительно, с борта погибшего судна доносились какие-то неопределенные звуки.

– Мне слышится будто лай собаки, – заметил Дик Сэнд, когда «Пилигрим» приблизился еще на сотню шагов.

– Верно, мамочка! – радостно крикнул Джек. – Это лает забытая собачка. Мы спасем ее, не правда ли, мамочка?

– Проси капитана, дитя мое. Он здесь хозяин, а не я. Но я уверена, что он исполнит твою просьбу, – ласково улыбаясь сыну, отвечала миссис Уэлдон.

– Само собой разумеется, дитя мое. Жестоко было бы оставлять без помощи живое существо. Как знать, не ждет ли нас та же судьба, от какой мы спасем ее сию минуту… Алло, боцман, спустить шлюпку! Дик, вы отправитесь осмотреть врак и привезете сюда эту несчастную собаку.

– Есть! – отвечал юноша с беспрекословным повиновением моряка.

«Пилигрим» лег в дрейф, то есть паруса его расположили таким образом, чтобы ветер не мог наполнять их, вследствие чего движение судна прекратилось и оно медленно покачивалось на волнах. Через пять минут маленькая капитанская гичка уже направлялась к несчастному враку, быстро скользя по волнам благодаря могучим размахам четырех весел в руках опытных старых матросов. Дик Сэнд занял место на руле и направил лодку к корме погибшего судна, где, по-видимому, можно было легче всего подняться на палубу.

По мере приближения лодки лай становился все явственнее, и наконец на палубе появилась большая темная собака. Она беспокойно бегала взад и вперед, с трудом удерживаясь на наклонной площади и постоянно возвращаясь к одному из люков, ведущих в подпалубную каюту.

– Неужели там кто-либо остался? – беспокойно вскрикнула миссис Уэлдон, внимательно наблюдавшая за поведением собаки.

– Держись крепче, милая собачка. Сейчас придут к тебе на помощь, – в волнении повторял маленький Джек.

В это время из своего камбуза вышел Негоро и молча, по обыкновению, подошел к борту «Пилигрима», который уже настолько приблизился к обломкам судна, что с его палубы можно было бы без бинокля рассмотреть лица людей… если бы они находились на враке. Не успел Негоро приблизиться к борту, как поведение собаки внезапно изменилось. С бешеным лаем бросилась она в сторону «Пилигрима», как бы позабыв обо всем на свете. Брови португальца нахмурились, а всегда бледное лицо приняло землистый оттенок. Однако он ничем не выдал своего волнения и так же спокойно, как и всегда, удалился в свою кухню, как бы не находя ничего интересного в созерцании обломков судна.

– Что это сделалось с собакой? – недоумевая, спросила мистрис Уэлдон. – С чего она вдруг рассвирепела?

Но с удалением Негоро собака быстро успокоилась, так что капитан не обратил внимания на ее внезапное озлобление.

– Бедняжка, вероятно, умирает с голоду, – повторил он сострадательно. – Быть может, она сердится на медленность приближающейся лодки?

А лодка уже огибала разбитое судно, на корме которого еще оставалась надпись: «Вальдек». Опытные моряки сразу сообразили, что судно было выстроено в Америке и имело около 500 тонн вместимости. Почему оно не затонуло, получив громадную пробоину, оставалось необъяснимым, тем более что вода часто заливала палубу, скапливаясь в наиболее низких ее местах.

– Вероятно, он держится на грузе, – заметил один из матросов. – Это бывает, если судно нагружено досками, деревом, пробковой корой или иным нетонущим грузом.

Шлюпка подошла вплотную к затонувшему судну.

Кроме собаки, нигде не было признаков живого существа. Вид палубы, с которой волны снесли все, что только можно было снести, доказывал давность катастрофы.

– Если тут оставались люди, то они, наверное, успели умереть от голода и жажды, – сказал старик-боцман. – Я удивляюсь, как собака могла выжить так долго. Катастрофа произошла недели две назад. Это легко определить по слою ржавчины на медных обшивках.

– Вы правы, Говик, – отвечал Дик Сэнд, – но мне кажется, мы все же должны попытаться осмотреть судно. Поведение этой собаки возбуждает подозрения. Быть может, мы и найдем кого-нибудь в глубине судна.

– Найдем несколько трупов, – печально заметил один из гребцов.

– Нет, Вильямс. Собака не лаяла бы так, если бы на судне не оставалось никого живого, – повторил Дик.

Как бы поняв слова юноши, собака еще раз с лаем подбежала к люку[6], ведущему в каюты, точно желая привлечь чье-то внимание, и затем решительно прыгнула в воду, направляясь вплавь к шлюпке. Гребцы поспешили приблизиться к ней, так как бедное животное, видимо, изнемогало, ослабев от голода или жажды. Через минуту сильные руки матросов подняли на шлюпку истомленное животное, которое, не обращая внимания на предложенный ему боцманом кусок хлеба, бросилось с жадностью к ведру с пресной водой, захваченному на всякий случай экипажем.

– Вот оно что, – весело заметил боцман, – бедняга умирала от жажды. Ну, теперь, пожалуй, и домой собираться можно, мистер Сэнд!

Но едва собака заметила, что шлюпка начала удаляться, как она бросила пить и жалобно завыла, повернув голову к обломкам. Ее голос и взгляд были так красноречивы, что не понять их не было возможности. Очевидно, на враке оставался еще кто-нибудь – быть может, хозяин спасенного животного. Но отчего же он не подавал признаков жизни? Отчего не откликался на призывные крики матросов?

– Быть может, он так изнурен, что не может пошевелиться? – предположил Дик, решительно направляя гичку к корме врака – единственному месту, у которого можно было пристать, уцепившись за обрывки якорных цепей.

Собака очутилась на палубе раньше матросов. Она быстро пробежала в междупалубное пространство, где обыкновенно помещаются каюты пассажиров третьего класса, приглашая моряков ласковым вилянием хвоста и тихим, жалобным воем следовать за ней.

Кое-как пробираясь посреди обломков по сильно наклонной палубе, Дик и его товарищи дошли наконец до полутемного пространства, в котором неясно виднелись контуры человеческих тел. Их было пять, и все они лежали на полу без малейших признаков жизни.

– Мы опоздали, – грустно проговорил боцман, снимая шапку.

Но собака, очевидно, не разделяла мнения старого моряка. Она подбежала к неподвижным телам и начала лизать их руки, поминутно возвращаясь к матросам, как бы уговаривая их помочь несчастным.

– Быть может, они только в обмороке от истощения, ребята. Во всяком случае, мы не можем оставить их, не попытавшись привести в чувство, – решительно заявил Дик, пробираясь к неподвижным телам между многочисленными ящиками и бочонками.

Через четверть часа несчастные жертвы крушения, все еще в бессознательном состоянии, были вытащены на палубу. При ближайшем рассмотрении они оказались неграми различного возраста, обессилевшими от лишений. Узнав о присутствии живых существ на враке, капитан «Пилигрима» немедленно поспешил на помощь со второй шлюпкой, так что несчастные жертвы кораблекрушения, подававшие лишь слабые признаки жизни, были доставлены на бриг со всей возможной осторожностью, вместе с собакой, инстинкт которой был первой причиной их спасения.

– Несчастные! – воскликнула миссис Уэлдон при виде страшно исхудавших, безжизненных тел. – Неужели мы не сможем спасти их?

– Будем надеяться, что это нам удастся, – отвечал капитан успокоительным тоном. – Бедняги ослабели от лишений, но сердца их еще бьются, и крепость их телосложения позволяет надеяться на скорое выздоровление. Прежде всего им надо дать что-нибудь для подкрепления сил. Бульону или воды с ромом. Алло, Негоро, подите сюда!

Не успел капитан Гуль произнести это имя, как собака, которая до этой минуты не переставала ласкаться ко всем присутствующим, точно благодаря их за свое спасение, внезапно ощетинилась и подняла голову, оскалив зубы.

– Негоро! – крикнул капитан вторично. – Что вы, оглохли, что ли? Принесите скорей бутылку рому и графин холодной воды! Да позаботьтесь о хорошем бульоне для этих несчастных.

– Слушаю, капитан, – отвечал португалец, появляясь с бутылкой и стаканом на пороге своей кухни, где он и передал требуемые предметы Дику Сэнду, очевидно не желая приблизиться к собаке, которая не переставала злобно рычать и скалить зубы и не спускала глаз с бледного лица португальца.

– Что это значит? – удивленно спросил капитан Гуль. – Чего ради эта собака, такая ласковая со всеми, скалит зубы на вас, Негоро? Знаете вы ее, что ли?

– В первый раз вижу, капитан, – спокойно отвечал португалец. – Должно быть, она обезумела от голода, – прибавил он, поспешно скрываясь в своем камбузе.

– Странно, – прошептал Дик Сэнд, не перестававший наблюдать за поведением собаки. – Мне кажется, это животное могло бы рассказать многое, если бы умело объясняться понятным для нас образом.

Глава четвертая Спасенные пассажиры «Вальдека»

Торговля неграми еще продолжается во многих местах Центральной Африки. Несмотря на международные конвенции, несмотря на деятельный надзор военных судов всех национальностей, многочисленные негроторговцы умудряются ежегодно отправлять целые караваны рабов от берегов Анголы или Мозамбика в различные места так называемого цивилизованного мира.

Все это было известно капитану Гулю, в душе которого зародилось подозрение, не был ли несчастный «Вальдек» одним из негроторговцев, потерпевшим крушение в тот момент, когда он плыл с «грузом» черных невольников. Во всяком случае, спасенные рабы становились свободными с минуты вступления на палубу брига, и миссис Уэлдон заранее радовалась восторгу негров, когда они узнают об этом. В ожидании минуты, когда они окажутся способными понимать то, что им говорили, и сообщить подробности своего крушения, миссис Уэлдон не переставала ухаживать за полумертвыми бедняками с помощью верной старой негритянки и всегда деятельного Дика Сэнда.

Их заботы увенчались полным успехом. Через три дня все пять негров окрепли настолько, что могли отвечать на вопросы и сообщить о крушении «Вальдека» то, что было им известно. Все они говорили по-английски и выражались чище и правильнее, чем можно было ожидать от черных рабов.

– Ваше судно погибло от столкновения? – спросил прежде всего капитан Гуль, желая занести в свой журнал подробности о встреченном им враке, как это принято моряками всех национальностей.

– Так точно, – отвечал старший из негров, высокий и сильный старик лет шестидесяти, с умным и добрым лицом и необыкновенно ласковым и приветливым голосом. – Мы спали в своей каюте… Дело было ночью, однако луна светила ярко, так что никто не ожидал опасности, несмотря на поднявшийся с вечера легкий туман. Нас разбудил страшный треск… Затем на палубе раздались крики, и все находящееся в каюте повалилось на пол, мешая нам выбраться так скоро, как мы хотели… Когда мы наконец выползли наверх, палуба оказалась пуста… Мы остались одни, забытые в поспешном бегстве…

– Быть может, команда успела перебраться на борт судна, нанесшего вам пробоину? – продолжал расспрашивать капитан.

– Не смею отвечать с уверенностью, – задумчиво ответил Том (так звали старшего из спасенных негров), – хотя и надеюсь, что остальным пассажирам удалось спастись… Мы ясно видели, как удалялись две лодки, наполненные людьми… На наши крики никто не обращал внимания… Быть может, на лодках не было больше места, – прибавил он, как бы оправдывая жестокость покинувших его.

– А что же сталось с судном, столкнувшимся с «Вальдеком»? Неужели оно тоже потерпело настолько сильную аварию, что не могло остановиться для подачи помощи?

– Быть может, оно тоже пошло ко дну? – с ужасом прошептала миссис Уэлдон, присутствовавшая при этом разговоре.

– О нет, миссис! – уверенно ответил старый негр. – Я не знаю ни названия, ни национальности этого судна, но смело могу сказать, что если оно и потерпело аварию, то лишь самую незначительную.

– Откуда же вы это знаете, друг мой? – ласково переспросила молодая женщина. – Подумайте, в каком ужасном злодеянии обвиняете вы команду этого судна, и будьте осторожны в своих заявлениях.

– Я никогда не решился бы говорить неправды, особенно людям, спасшим меня от ужасной гибели, – взволнованно сказал негр. – Но в данном случае мы не могли ошибиться. Все мои товарищи видели, подобно мне, как это чужое судно удалялось от места столкновения… Допустим даже, что они могли не заметить нас на палубе тонущего «Вальдека», но они должны были заметить спасающиеся шлюпки, на одной из которых даже стреляли из ружья и пускали ракеты – сигнал просящих о помощи. Несмотря на это, судно не остановилось и, продолжая свой путь, как бы убегая от погибающих, скоро скрылось за горизонтом.

– Какой ужас! – прошептала миссис Уэлдон. – И так поступают образованные моряки… граждане культурного государства!..

– Я говорил вам, что подобные случаи бывают, и даже чаще, чем многие думают, – грустно заметил капитан. Вслед за тем он обратился к неграм с новым вопросом, как бы для того, чтобы отвлечь внимание молодой женщины от ужасного преступления неизвестного судна: – Откуда шел «Вальдек»?

– Из Мельбурна, в Австралии, направляясь в различные порты Южной Америки.

– Значит, вы не были рабами? – быстро проговорил Дик, протягивая руку спасенному им негру.

– Нет, мы граждане Соединенных Штатов, – с чувством собственного достоинства отвечал старый Том за себя и за своих товарищей. – Я еще помню ужасы рабства, так как меня увезли из Африки маленьким мальчиком и продали в Буэнос-Айресе. Но счастливый случай скоро привел меня в Пенсильванию, где я не только сделался свободным, но и получил права гражданства. Что касается моих спутников – из которых один мой собственный сын Бат, – то все они родились в более счастливых условиях, свободными гражданами от свободных родителей… В Мельбурн мы были приглашены одним из наших белых сограждан, основавших там большую плантацию. Мы прожили у него пять лет, помогая ему устроить свое хозяйство и приучить местных работников, а затем, заработав хорошие деньги и соскучившись о нашей родине, решились наконец возвратиться в Пенсильванию. Мы ехали в качестве пассажиров третьего класса, так как хотя мы и свободные граждане Штатов, но имеем еще далеко не все права… В частности – права занимать любое место… И вот нас постигло тяжелое испытание… Желание привезти домой побольше денег побудило нас воспользоваться случаем и поехать на борту «Вальдека», который, выйдя 5 декабря из Мельбурна, через семнадцать дней столкнулся с неизвестным нам большим пароходом… Остальное вы знаете, – тихим голосом докончил Том, печально понурив свою седую голову.

– Несчастные, сколько вы выстрадали со времени этого столкновения! – сказала участливо миссис Уэлдон.

Губы старого негра болезненно сжались при воспоминании о перенесенных страданиях.

– О да, нам пришлось много мучиться. Правда, мы скоро убедились в том, что наше судно не затонет окончательно, потому что хотя песок, составлявший его балласт, от толчка и пересыпался на одну сторону и поддерживал врак в наклонном положении, но груз досок, наполнявший его трюм, мешал ему пойти ко дну, – однако чувство одиночества и беспомощности посреди безбрежного океана уже является невыразимым мучением. Мы к тому же еще скоро начали страдать от жажды. Пищи у нас было довольно, хотя, конечно, о разведении огня в полузатопленном судне нечего было и думать… Мы питались сухарями и сырой солониной, которых был большой запас на «Вальдеке», имевшем довольно многочисленную команду и душ десять пассажиров. Но зато в пресной воде был большой недостаток. Главная цистерна оказалась поврежденной, так как в пробоину вливалась морская вода. Оставались только запасные бочки, но и те большей частью были разбиты силой сотрясения. Случайно прошедший дождь помог нам кое-как пережить несколько дней, но последние трое или четверо суток мы так ослабели, что уже не могли точно рассчитывать время – у нас не было ни капли пресной воды… А жажда посреди моря – самое ужасное из всех мучений… Мы чувствовали, что сходим с ума… Когда мы лишились чувств, последней нашей мыслью была благодарность судьбе за избавление от мучений… А между тем помощь приближалась… Как благодарить вас, наших спасителей, не знаю… Мы бедные негры – наши сбережения погибли на «Вальдеке», унесенном в море вместе с нашими сундуками, – но если наша жизнь понадобится вам, поверьте, каждый из нас с радостью отдаст ее за своих спасителей!

Старый негр говорил с искренним чувством. Слезы текли по его морщинистым черным щекам. Его товарищи также были растроганы.

Не менее благодарной за свое спасение оказалась и найденная на «Вальдеке» собака.

Это было великолепное животное, ростом не меньше крупного датского дога, но с более длинной и слегка волнистой шерстью темно-коричневого цвета. Какой породы был Динго – этого не могли объяснить негры. Они могли только рассказать, что собака принадлежала капитану, который нашел ее в довольно романтических условиях полумертвой, на берегах Конго, в одной из малоизвестных местностей Африки. Принятый на борт «Вальдека», Динго выказывал глубокую благодарность своему спасителю капитану, но держался в стороне от пассажиров и команды и имел обыкновенно довольно грустный вид. Впрочем, громадная сила и редкий ум животного были всем известны, так же, как и то обстоятельство, что нашедший его капитан снял с его шеи ошейник, на котором прикреплена была стальная пластинка с выгравированным именем Динго и двумя буквами С и В. Забытая в минуту катастрофы, собака проводила время на полузатопленном судне вдали от негров, цвет которых был ей, по-видимому, несимпатичен.

– Можно было подумать, что люди нашего цвета когда-то были жестоки с этой собакой, – наивно выразился один из молодых негров.

Однако умный пес не забывал об их существовании, так как без его участия команда «Пилигрима» вряд ли сочла бы нужным взойти на палубу «Вальдека». Спасенные негры всячески старались отплатить собаке, которая, в свою очередь, стала на борту «Пилигрима» гораздо веселее и ласковее. Было ли это чувство благодарности за спасение или часто встречающаяся у животных симпатия к детям, но только Динго скоро стал неразлучным спутником миссис Уэлдон и ее сына. Громадное животное, сила которого позволила бы ему схватиться с леопардом или пантерой, было послушнее ягненка в маленьких ручках пятилетнего мальчика. Покорно служило оно ему верховой лошадью, быстрой рысью носясь по безопасным местам брига и заботливо удерживая Джека за блузу каждый раз, когда мальчик неосторожно приближался к борту. Миссис Уэлдон скоро увидела, что может спокойно доверить своего сына его новому четвероногому другу, и искренне радовалась тому, что появление Динго служило развлечением для Джека в длинном, однообразном и все-таки утомительном плавании.

Глава пятая Таинственные буквы

Число специальных друзей маленького Джека увеличилось еще одним добровольцем. Это был молодой колосс и силач Геркулес, необыкновенно скоро заслуживший доверие и любовь ребенка. Одним из любимых удовольствий Джека было прогуливаться на спине ласкового и веселого негра, который подымал его одной из своих мускулистых громадных рук до вышины первых парусов, доставляя невыразимое удовольствие мальчугану, горделиво объявлявшему себя выше всех людей на «Пилигриме».

Веселый смех маленького сына, здоровье которого совершенно поправилось, придавал терпение молодой матери и позволял ей с философским равнодушием относиться к непредвиденному замедлению ее путешествия вследствие постоянных противных ветров.

Не менее терпеливо переносили свою судьбу и спасенные пассажиры «Вальдека», которым отвели помещение под палубой, в носовой части судна.

Оправившись от перенесенных страданий, сильные и здоровые чернокожие охотно оказали бы помощь команде, но никто из них не имел понятия о морском деле, да и погода была не такова, чтобы требовать от экипажа парусного судна особых усилий. Встречный ветер заставлял судно лавировать, подвигаясь необыкновенно медленно, но ни бури, ни волнения не затрудняли путешественников, так что капитан Гуль мог смело надеяться на то, что замедление путешествия не повлияет на здоровье его пассажиров.

Дик Сэнд по-прежнему посвящал свое время исполнению многочисленных обязанностей и заботе о маленьком друге. Миссис Уэлдон с каждым днем все больше привязывалась к этому преданному юноше и все выше ценила его редкие качества, в чем капитан Гуль укреплял ее своими лестными отзывами о молодом волонтере.

– У этого мальчика инстинкты истого моряка, миссис Уэлдон, – говорил он в одно прекрасное утро, дней через шесть после спасения негров. – Посмотрите, каким молодцом стоит он у руля. Старый опытный рулевой не мог бы лучше его править судном. И заметьте, что он исполняет эти обязанности по доброй воле, справедливо рассуждая, что хороший капитан должен начинать свою карьеру с начала, должен знать все подробности морской службы.

– Я надеюсь, что мой муж даст ему возможность командовать судном, как только мальчик кончит морскую школу. Он славный юноша, одаренный благородным сердцем.

– Да, тяжелая школа, пройденная этим бедным найденышем, послужила ему на пользу. Но сколько гибнет детских существ при таких же обстоятельствах только потому, что их способности не находят надлежащего применения.

Разговор был прерван появлением кузена Бенедикта, вышедшего из своей каюты с необыкновенно озабоченным и даже недовольным выражением на добродушном круглом лице.

Он начал бродить по палубе, молчаливый и мрачный, как привидение, озабоченно заглядывая во все щели, во все впадины или трещины досок, мачт, переборок и даже снастей. Можно было подумать, что он потерял какую-нибудь драгоценность, от обладания которой зависит, по меньшей мере, его жизнь.

Миссис Уэлдон беспокойно следила глазами за странным поведением ученого и наконец спросила его тревожным голосом:

– Здоровы ли вы, кузен Бенедикт? Не действует ли на ваши нервы продолжительное морское путешествие?

Кузен Бенедикт остановился перед большой скамейкой и, не без труда сдвинув ее с места, принялся тщательно осматривать нижнюю часть досок. Рассеянно отвечал он на заботливый вопрос своей молодой родственницы, не выпуская из рук большой лупы, с помощью которой он разглядывал каждую пылинку на палубе:

– Благодарю вас, кузина Бетси. Мое здоровье в порядке и нервы тоже… Хотя не скрою, что пора бы нам высадиться на землю!

– Вы скучаете на моем судне? – слегка обиженно спросил капитан. – Или, может быть, вам не хватает удобств большого парохода? Я предупреждал вас об этом, мистер Бенедикт, и умываю руки.

– На неудобства я не жалуюсь, капитан!.. Вы кормите нас прекрасно, и чистота у вас на судне образцовая, слишком образцовая, – грустно прибавил ученый, с тяжелым вздохом опуская скамейку на место. – Вот уж неделя, как я тщетно ищу…

Почтенный ученый не договорил, заметя уложенный бухтой большой сверток морского каната, который и принялся разглядывать с помощью своего увеличительного стекла.

– Что это вы ищете, кузен? – любопытно спросила миссис Уэлдон, следуя по пятам за своим родственником.

– Насекомых ищу я. Чего ж еще? – нетерпеливо отвечал кузен Бенедикт, с негодованием отталкивая канаты ногой. – Вот уж неделя, как я кончил уборку своих коллекций и ищу нового предмета для изучения, – ищу напрасно. На этом проклятом судне такая адская чистота, что даже простого таракана не найдешь нигде!..

– Ну, за это я могу быть только благодарна капитану и его матросам, – весело проговорила миссис Уэлдон. – Я терпеть не могу тараканов, не в обиду вам будь сказано, дорогой кузен.

– Сейчас видна женщина, – презрительно усмехнувшись, ответил ученый. – Тараканы необыкновенно интересные создания, кузина. Если бы вы занялись изучением их нравов…

– Покорно благодарю, кузен. Я предпочитаю держаться подальше от ваших шестиногих любимцев…

– И предпочитаете это огромное, неинтересное млекопитающее! – еще презрительнее заметил ученый-энтомолог, указывая на Динго, который важно подошел к молодой женщине, приветливо виляя красивым пушистым хвостом и ласково глядя на нее своими большими умными глазами. – Это позвоночное, бесполезное и громоздкое, которое нельзя было бы укрепить никакой булавкой ни в одной из моих витрин…

– Слышишь, Динго, как отзывается о тебе наш ученый друг? – весело сказал капитан, ласково похлопывая собаку по спине. – Он называет тебя бесполезным и предпочитает тебе всякого таракана… Скажите, мистер Бенедикт, чем заслужил вашу немилость наш бедный Динго?

– Ах, он доставил мне одно из самых горьких разочарований моей жизни, – торжественно ответил кузен Бенедикт. – Когда он появился на палубе «Пилигрима», я не на шутку обрадовался…

– Неужели вы хотели и его причислить к насекомым? – с притворной наивностью спросил капитан.

Но ученый не понял насмешки и отвечал совершенно серьезно:

– Нет, я надеялся, что это позвоночное принесет мне какой-нибудь любопытный образчик полужесткокрылых или хоботных, принадлежащих к африканской фауне; ведь его нашли на берегах Конго.

– Приятная надежда, нечего сказать, – проворчал капитан, отворачиваясь, чтобы не расхохотаться в глаза ученому-энтомологу, который продолжал описывать свое разочарование с глубокой искренней грустью.

– Представьте же себе мое огорчение, когда после самых тщательных повторных осмотров я не нашел на этом уродливом млекопитающем ни одного сколько-нибудь интересного насекомого. Две-три блохи общеизвестного вида и даже самых обыкновенных размеров, вот и все!.. Стоило спасать это животное ради таких мизерных результатов!..

– Слышишь, бедная собачка, ты не исполнила своего назначения! – патетически проговорил командир «Пилигрима».

Миссис Уэлдон не выдержала и громко расхохоталась, но капитан Гуль сумел сохранить серьезность и с притворным участием начал соболезновать неудаче ученого.

– Вы бы зашли в трюм, мистер Бенедикт, – любезно посоветовал он. – Туда, где лежит балласт, на самое дно судна!.. Я дам вам матроса с фонарем в проводники, там вы, может быть, и найдете несколько экземпляров любимых вами тараканов…

– Кузен, предупреждаю вас, если вы принесете тараканов в мою каюту, я выброшусь за борт! – смеясь, воскликнула миссис Уэлдон.

– О, кузина, как мало цените вы значение энтомологии вообще и тараканов в особенности! Вспомните, что уже Вергилий посвятил этим прямокрылым несколько стихов. Гораций написал в честь их одно из своих лучших проклятий, а вы…

– А я специально покупаю персидский порошок для их истребления!..

– О, варварство! – негодуя, воскликнул ученый. – Пожалуй, вы уничтожите даже знаменитых коколашей, этих гигантских тараканов теплого климата?

– С наслаждением, кузен, и с полной уверенностью в своей правоте. Я уничтожаю всех насекомых, от которых, кроме вреда, никто ничего не получает.

– О, ересь, адское заблуждение! Преступное неведение! Научное богохульство!.. Да простит вам энтомология, кузина! Вы, видно, не знаете, что сам Франклин, наш знаменитейший соотечественник, считал грехом лишать жизни какое бы то ни было насекомое. У него не подымалась рука даже на сетчатокрылых, жало которых довольно неприятно, уж не говорю о хоботных, называемых профанами блохами, укусы которых доставляют лишь небольшой, довольно приятный и возбуждающий энергию зуд. Это буквальное мнение Франклина, которого вы, капитан, конечно, считаете недурным моряком?

– И еще лучшим ученым, мистер Бенедикт!

– Так вот этот самый Франклин, жестоко искусанный комаром, дунул на него и, находя невежливым говорить «ты» даже такому маленькому насекомому, любезно проговорил ему вслед: «Летите, друг мой. Мир достаточно велик для того, чтобы вместить нас обоих!» Ну-с, что скажете теперь? – торжествуя, закончил ученый.

Капитану оставалось только почтительно поклониться, что он и сделал, посоветовав не на шутку разволновавшемуся кузену Бенедикту пойти исследовать глубины трюма, в котором иногда попадались матросам прекрасные экземпляры того знаменитого коколаша, о котором так восторженно отзывался ученый-энтомолог.

В ближайшие помощники своих розысков кузен Бенедикт избрал, после долгих колебаний, колоссального негра Геркулеса, единственного человека, имевшего терпение выслушивать его бесконечные лекции о жесткокрылых и щетинохвостых. Правда, ученый предпочел бы помощника с менее сильными руками, каждое движение которых заставляло дрожать за целость коллекций, но весь экипаж «Пилигрима», не исключая даже и всегда любознательного Дика Сэнда, точно сговорился убегать от ученых лекций энтомолога. Как только кузен Бенедикт заводил речь о сетчатокрылых или хоботных, как только обращался к кому-нибудь с вопросом: «Не попадался ли вам какой-нибудь интересный экземпляр насекомого?» – так у каждого сию же минуту находилось какое-нибудь не отложное дело на одной из высоких мачт, куда кузен Бенедикт с его близорукостью и неловкостью, понятно, не мог ни за кем следовать. Бедному ученому поневоле приходилось довольствоваться терпеливым вниманием Геркулеса и дрожать, передавая в его громадные лапищи булавку с каким-нибудь хрупким насекомым.

Пока кузен Бенедикт, за неимением лучшего ученика, просвещал молодого негра, миссис Уэлдон обучала читать своего маленького сына с помощью игрушек, заменявших азбуку. Для этой цели у нее были приготовлены небольшие деревянные кубики с написанными на них крупными буквами и цифрами, из которых мальчик составлял слова и целые фразы. Маленький Джек настолько полюбил этот способ учиться читать, что почти не расставался со своими кубиками, таская их за собой повсюду и расставляя различные слова на палубе, где превращался из ученика в учителя, объясняя тайны игры добродушным неграм, делавшим вид, что они внимательно слушают ребенка…

9 февраля утром Джек, по обыкновению, полулежал на чисто вымытом полу палубы в обществе старика Тома, который предупредительно закрывал глаза, чтобы не видеть, какое слово составляет его маленький друг, и потом угадать это слово, как вдруг к играющим подошел Динго, в это время обыкновенно спавший на солнечном местечке около мачты.

Задумчиво оглядела собака маленькие кубики, обнюхала один из них, лизнула руку Джека, зевнула, ласково махнув хвостом, и уже собиралась отойти прочь, как вдруг ее умные глаза остановились на том кубике, который Джек протягивал старому негру. Совершенно неожиданно Динго кинулся вперед, схватил кубик и положил его к ногам Джека.

– Динго, что ты делаешь? – испуганно крикнул мальчик, опасаясь, чтобы собака не проглотила одну из его букв, но Динго не имел подобного намерения. Он только тщательно осматривал остальные кубики, переворачивая носом некоторые из них, и, наконец выбрав еще один, положил его рядом с первым. Затем он торжествующе поднял голову, осмотрелся и громко залаял, как бы выражая свою радость.

Маленький Джек и старый Том были одинаково удивлены поведением Динго. Ребенок был в полном восторге. Для него не было сомнения в том, что его четвероногий любимец умел читать или, по крайней мере, понимал значение написанных на кубиках букв.

– Мама, Дик! – крикнул он восторженно. – Подите сюда поскорее! Посмотрите, наш Динго умеет читать! Это образованная собака… Посмотри сама, мама!..

Дик Сэнд подошел к собаке, которая все еще стояла на месте, придерживая лапами выбранные ею кубики… На них оказались заглавные буквы С и В.

– Попробуй смешать буквы, Дик! – восторженно кричал Джек. – Он опять выберет эти самые буквы. О, Динго знает их не хуже нас с Томом!

Капитан, гулявший с миссис Уэлдон по палубе, подошел на зов ребенка и попробовал последовать его совету.

Дик Сэнд смешал всю азбуку, не без труда отняв у собаки понравившиеся ей кубики, и рассыпал ее затем перед Динго. Тот осторожно обнюхал каждый кубик, переворачивая их из стороны в сторону, и наконец нашел таинственные буквы, привлекавшие его собачье внимание. Раз пять повторяли этот опыт, и каждый раз Динго отыскивал все те же буквы С и В, которые и клал перед собой с торжествующим видом, сопровождая этот поступок радостным лаем.

Другие буквы азбуки для него, казалось, вовсе не существовали. Он презрительно их отталкивал мордой или лапами, когда их ему подсовывали.

– Странная история, – задумчиво проговорила миссис Уэлдон. – Что бы это могло значить?

Капитан внимательно рассмотрел оба кубика.

– С и В – эти буквы были выгравированы на ошейнике Динго, когда капитан «Вальдека» нашел его на берегах Конго. Кажется, вы нам рассказывали об этом, Том? – обратился он к старому негру, присутствовавшему при опытах.

– Точно так, капитан, я не раз слышал, как капитан нашего судна рассказывал историю своей находки. Он даже показывал как-то остатки ошейника, который был на Динго, когда его нашли, полумертвого от голода и истощения, на западном побережье Африки.

– И на этом ошейнике были те же буквы? – быстро переспросила миссис Уэлдон.

– Те самые: С и В. Я прекрасно помню это, миссис Уэлдон, так как всегда интересовался этой собакой, пережившей так много опасностей и лишений!

– Да, она могла бы рассказать многое, – задумчиво проговорил капитан. – Вся беда в том, что животное не может выразить своих мыслей… Иначе, быть может, Динго объяснил бы нам…

Капитан умолк и задумался.

– Эти буквы наводят вас на какое-нибудь воспоминание, капитан? – с любопытством спросила молодая женщина.

– Да, пожалуй, миссис Уэлдон. Меня поразило одно совпадение… Очень может быть, что эти буквы С, В имеют отношение к истории одного бесстрашного путешественника, судьба которого осталась неизвестной.

– О ком вы говорите, капитан? Я что-то не помню имени, начинающегося с букв С и В!

– Вы легко могли и не слыхать о французском путешественнике Самуэле Верноне, отправившемся в Центральную Африку по поручению Парижского географического общества. Он хотел пройти весь материк от запада к востоку. Пунктом отправления, насколько мне помнится, должно было служить устье Конго, конечной целью пути предполагали сделать мыс Делгаду у впадения реки Рувум, по течению которой должен был следовать караван ученого.

– И этот француз назывался Самуэль Вернон?

– В этом я вполне уверен!.. Следовательно, вы видите, что заглавные буквы, вырезанные на ошейнике собаки, легко могли быть начальными буквами этого имени: С и В.

– А что же случилось с этим Самуэлем Верноном? – с волнением допрашивала миссис Уэлдон, которая не могла не заметить странного поведения собаки при повторении этого имени. Бедный Динго тихо и жалобно стонал, продолжая все время лизать руки капитана и молодой женщины и глядя на них такими нежными глазами, точно хотел благодарить их за произнесение знакомого и любимого имени.

– Судьба путешественника осталась тайной для всех, – печально ответил капитан, трепля умное животное по голове. – Его видели в день отъезда, и затем о его караване никто ничего не слышал!.. Вероятно, он был убит где-либо по дороге неграми, что достаточно объяснило бы ту антипатию Динго к черным пассажирам «Вальдека», о которой неоднократно рассказывал нам Том…

– Но от которой на «Пилигриме» и следа не осталось. Не правда ли, Динго? – поспешил прибавить старый негр, лаская собаку, которая, в свою очередь, ласково терлась о его ноги.

– Значит, вы думаете, что Динго принадлежал этому Самуэлю Вернону? – спросила миссис Уэлдон. – Разве вы слышали что-либо о том, что его сопровождала собака?

– По правде сказать – нет, о таких подробностях не всегда сообщают в журналах, из которых я совершенно случайно почерпнул сведения об экспедиции Самуэля Вернона. Но мне кажется вполне возможным предположить, что Динго принадлежал этому путешественнику, ввиду известных нам обстоятельств. Собака легко могла вернуться к устью Конго – особенно если ее хозяин погиб в начале своего пути. Если это так, то ученость Динго легко объясняется. Ее хозяин мог шутки ради научить умное животное распознавать начальные буквы своего имени… В том же, что Динго их распознает, сомневаться невозможно. Посмотрите, вот Джек еще раз смешал азбуку, и видите, Динго опять нашел свои буквы и торжественно несет их нам, как бы приглашая обратить на них внимание…

– Бедная собака, я понимаю тебя, – грустно проговорила миссис Уэлдон. – Ты бы хотела рассказать нам историю твоего первого хозяина… Скажите, капитан, неужели Самуэль Вернон предпринял такое отдаленное и рискованное путешествие один с своей собакой?

– Не знаю, миссис Уэлдон, хотя совершенно один он, конечно, не мог быть. Его должен был сопровождать караван черных носильщиков. Без этого ведь невозможно путешествовать по Центральной Африке. Но сопровождал ли Самуэля Вернона кто-либо из европейцев, этого я не сумею вам сказать. Быть может, Динго знает это. Спросить его разве? – смеясь, закончил капитан.

В это время Динго внезапно поднял голову и зарычал… Его умные, кроткие глаза налились кровью, и он весь ощетинился в припадке страшной злобы.

Капитан удивленно обернулся, и взор его встретился со взором португальца-повара, неожиданно появившегося в дверях своей кухни.

На него-то собака и оскалила зубы; так повторялось каждый раз, когда она встречалась с этим человеком. Капитан быстро схватил озлобленное животное за шею, чтобы удержать его от нападения, которое могло плохо кончиться для португальца, и еще раз переспросил его:

– Отчего это Динго рычит только на вас, Негоро? Он такой ласковый со всеми.

– Не знаю, капитан! Вероятно, моя физиономия ему несимпатична, – отвечал Негоро, стараясь казаться равнодушным, но от внимательного взора миссис Уэлдон не укрылось беспокойство, с которым повар приглядывался к буквам, вытащенным собакой из азбуки и оберегаемым ею с видимым пониманием их значения.

– Неужели вы никогда не встречали этой собаки на берегу, Негоро, случайно как-нибудь? – продолжал допрашивать португальца-повара капитан, все еще удерживая гневно рычавшего Динго.

– Ни разу, кажись, хотя, конечно, кто может за это поручиться?.. Я не привык рассматривать собачьи физиономии, – недовольным тоном отвечал португалец и быстро скрылся в своей каюте.

– Странно, чрезвычайно странно, – проговорила миссис Уэлдон, – посмотрите, капитан, Динго тотчас же успокоился… В отношении собаки к этому человеку скрывается какая-то тайна…

– И вряд ли хорошая, миссис Уэлдон… Но, к сожалению, мы не в состоянии разгадать ее, а потому лучше не будем ломать себе головы и расстраивать себя предположениями, быть может, совершенно ошибочными.

– Не странно ли, капитан, что собака умеет различать буквы? – почтительно спросил Дик Сэнд, молчавший до этой минуты, чтобы не мешать разговору своего начальника.

– Ничего тут нет странного! – весело крикнул Джек. – Мне мама давно рассказывала об одной знаменитой собаке, которая не только умела читать и писать, как настоящий школьный учитель, но даже играла в домино, никогда не ошибаясь и обыгрывая самых лучших игроков. Не правда ли, мама?

– Не думаю, чтобы Мунито (так называлась эта собака, действительно заслужившая всемирную известность) была в самом деле такой ученой, как ты говоришь, Джек. Правда, о ней рассказывали чудеса. Она не только складывала из букв целые фразы, но даже делала сложные арифметические задачи… Однако мне говорили люди, знакомые с ее хозяином, что дело было гораздо проще, чем думала легковерная публика…

– В чем же состоял секрет учености Мунито? – с любопытством спросил Дик Сэнд, заинтересованный не меньше маленького Джека.

– Секрет был в том, что Мунито обладал необычайно тонким слухом и необыкновенным послушанием. Поэтому хозяин мог заставить его делать все, что угодно, следующим простым способом: буквы или цифры раскладывались на столе или на полу, но непременно в присутствии хозяина. Затем Мунито прогуливался между буквами, останавливаясь перед той, которая была нужна, потому что хозяин, держа руку в кармане, слегка потрескивал зубочисткой из гусиного перышка, когда собака дотрагивалась лапой или носом до требуемой буквы. Тогда Мунито брал эту букву в пасть или передвигал ее лапой и складывал таким образом целые фразы. В отсутствие же своего хозяина он не знал ни одной буквы и точно так же не мог сложить ни одного слова, не известного его хозяину.

– Как просто и как остроумно, – смеясь, заметил капитан. – Однако наш друг Динго, очевидно, изучал азбуку более обстоятельно, чем Мунито, так как он узнает эти буквы в отсутствие своего дрессировщика, будь то несчастный Самуэль Вернон или кто другой. Очевидно, спасенная нами собака отличается необыкновенным умом и понятливостью.

– Собаки вообще необычайно понятливые животные, капитан. Только наше человеческое тщеславие и жестокость мешают нам признать их нашими младшими братьями. Верность собаки давно вошла в пословицу. А я скажу вам больше того: между животными вы не найдете неблагодарности, бесцельной жестокости, которая, увы, слишком часто встречается между людьми, мнящими себя перлом творения. Никогда собака не укусит руки кормящего ее, никогда не позабудет ни оказанной услуги, ни прежнего хозяина. Люди же…

– Что за мрачные мысли в ваши годы, дорогая миссис Уэлдон! Будем надеяться, что вы никогда не узнаете людской неблагодарности или жестокости, – перебил капитан. – А что касается собак, то я сам их большой друг и признаю за ними целую массу прекрасных качеств. Я лично видел собаку, которая приносила пищу своему старому, ослепшему товарищу, видел другую, которая ежедневно приходила в кафе за своим господином, слишком любившим грог или джин, и заботливо провожала его до дома с фонарем в зубах. Да мало ли анекдотов об уме, памяти и привязанности собак можно было бы рассказать, начиная от знаменитых собак сенбернаров, которые разыскивают погребенных под снегом путников, и кончая той итальянской собакой одного из отелей, которая умела узнавать нуждающихся и звонила для них в один колокол, уведомляя о приближении всех остальных посетителей звонком в другой! Но все же наш Динго заслуживает пальмы первенства, так как он вполне сознательно выбирает из целой азбуки те две буквы, на которые обращали его внимание с какой-то специальной, к сожалению, неизвестной нам целью.

– Ах, капитан, если бы Динго мог говорить, он, наверное, рассказал бы нам очень интересную историю о том, почему он злится каждый раз, как слышит имя Негоро.

– И как еще злится, – прибавил капитан, успокаивая собаку, не преминувшую при произнесении этого ненавистного ей имени оскалить свои крепкие белые зубы.

Глава шестая Появление кита и последствия этого происшествия

Со времени открытия образованности Динго (как выразился Том, рассказавший происшествие с буквами матросам «Пилигрима») собака стала предметом особенного внимания и даже некоторого почтения. Команда без дальних околичностей объявила ее собакой небывалой учености, умеющей не только читать, но и писать. Негры же шли еще дальше и предполагали, что Динго смог бы, пожалуй, даже и разговаривать «по-человечески», если бы не предпочитал объясняться «на собачьем языке» по своим собственным, особым, ему одному известным соображениям.

– Если он спросит вас, боцман Говик, в одно прекрасное утро на чистом английском языке: «Какой курс мы держим?» – то я, право, не удивлюсь, – наивно утверждал гигант Геркулес, соединяющий силу двух лошадей с наивностью четырехлетнего ребенка.

– Ну, я, признаться сказать, порядочно удивлюсь, – снисходительно отвечал старик-боцман. – Много видывал я чудес на своем веку, но говорящей собаки еще не встречал ни на море, ни на суше.

– Однако бывают же говорящие попугаи? – глубокомысленно заявил один из матросов. – Я сам видел такую зеленую бестию, которая пела песенку «Янки дудль» не хуже нас с вами, боцман, а ведь у нее даже и рта не было, а просто-напросто клюв, да еще скрюченный. Не легче ли говорить ртом, в котором болтается язык не короче нашего человеческого, чем крючковатым птичьим клювом, в котором и языкато не видно?

Боцман Говик не на шутку задумался, пораженный логикой подобного вывода.

– Пожалуй, ты и прав, Стивенс, – ответил он задумчиво, – но только я не привык верить тому, чего не видел собственными глазами. Что касается собачьего разговора, то я остаюсь при своем мнении: этого не бывает.

Что сказал бы почтенный Говик, если бы ему показали собаку, известную всему миру ученых-естествоиспытателей, собаку, принадлежащую одному датскому профессору и умевшую совершенно явственно произносить десятка два отдельных слов не менее ясно и отчетливо, чем это делают попугаи, вороны или скворцы. Правда, это явление еще не доказывало того, что говорящая собака понимала смысл своих речей. Без всякого сомнения, она повторяла машинально заученные слова, потому что ее челюсти, язык и гортань своим устройством позволяли ей издавать членораздельные звуки, но она не давала себе отчета в смысле этих звуков, соединенных в слова привычкой, совершенно так же, как у поющих или говорящих птиц.

Во всяком случае, Динго сделался героем вечерних разговоров не только между матросами, но и в офицерской части судна, на кормовой палубе и в каютах, занимаемых пассажирами.

Маленький Джек был в восторге от вновь открытых талантов своего четвероногого любимца и гордился ими не меньше, чем своими собственными успехами. Дик Сэнд разделял пристрастие своего младшего товарища к умной собаке, и миссис Уэлдон почти так же горячо симпатизировала животному, очевидно горячо преданному своему прежнему господину.

Но кузен Бенедикт не упускал случая умерить восторги почитателей Динго различными соображениями. Достойный ученый никак не мог простить бедному Динго отсутствия интересных хоботных насекомых в его густой и волнистой коричневой шерсти и старался уменьшить значение его талантов указанием на способности других животных.

– Пожалуйста, не воображайте, что собаки одарены каким-то особенным разумом. Они далеко не самые понятливые существа в животном царстве. Среди более мелких животных вы найдете гораздо более способных, – проповедывал он, расхаживая по палубе. – Одни крысы чего стоят. Это умнейшие животные, способности которых…

– Сводят с ума каждую хозяйку дома, – довольно непочтительно перебила ученого старая негритянка Нан, сидевшая тут же с работой в руках. – От крыс у нас житья нет. Миссис Уэлдон приходит ежегодно в отчаяние от их опустошений. Они умудряются не только съедать плоды на деревьях, выбирая при этом лучшие персики и груши, но еще загрызают наших цыплят и утят. Даже закрытые банки с вареньем не безопасны от нашествия крыс.

– Да, но какой ум сказывается в этих нашествиях! – восторженно перебил ученый сетования няньки. – Знаете ли вы, как крыса уносит яйцо с высокого стола, не разбивая его?