Пятнадцать суток за сундук мертвеца

«Я знаю, многие, наверное, примут меня за сумасш

В глазах девицы появился неподдельный интерес:

«Может, обойдется?» — спросила я сама себя, впрочем, слабо в это веря. На этой печальной мысли и провалилась в сон.

Следствием тревожного состояния вечером и ночью стали апатия и разбитость утром. Помимо этого, во сне ко мне явился не душка-телеведущий, а гориллоподобные юноши с бритыми затылками и бычьими шеями. Настроения, разумеется, мне это не прибавило, поэтому я появилась на кухне хмурая и недовольная жизнью. А вот Клюквина, по всей видимости, окружающей действительностью была удовлетворена. Она просто порхала возле плиты, мурлыча себе под нос какую-то незамысловатую мелодию.

— Доброе утро, Афанасия! — весело поприветствовала меня сестра. — Чего мрачная такая? Выше нос, нас ждут великие дела!

Если по совести — ее мнения я не разделяла, но спорить ни сил, ни желания не было. Клавка поставила передо мной тарелку с омлетом, щедро посыпанным тертым сыром и зеленью, пододвинула чашку кофе и уселась напротив, лукаво блестя глазами.

— Вкусно? — спросила она, наблюдая, как я буквально впихиваю в себя завтрак.

— М-м… — промычала я.

На самом деле, Клавдия готовит просто великолепно. Можно только позавидовать тому счастливчику, который станет ее мужем. Однако мое состояние не способствовало аппетиту. Но чтобы не обидеть Клавдию, я упиралась: ела омлет и счастливо скалилась.

— Спасибо, Клава, — поблагодарила я сестру, еле сдерживая тошноту.

— Вот и славно. Тогда собирайся, нам пора…

— Куда?

— Как куда? В «Импульс», конечно же!

Совсем из головы выскочило! Сегодня первое занятие, и персональный тренер Гена нас, наверное, уже с нетерпением дожидается. Вспомнив об этом, я совсем скисла. Можно представить, что будут вытворять с моим любимым телом! Господи, ну почему все это происходит со мной? От жалости к себе на глаза навернулись слезы. Клюквина заметила мое минорное настроение, но истолковала его по-своему:

— Ты опять о Европе печалишься? Напрасно, честное слово! Только представь, Афоня, какие приключения нас ждут. Ведь не всякому доводится пережить что-нибудь подобное. Между прочим, — оживилась Клавдия, — ты как литератор могла бы и роман написать, когда все закончится. А что? По-моему, блестящая идея. И деньги получишь, и славу всенародную…

Всенародная слава меня мало интересовала и даже пугала. А насчет романа… нет, пожалуй. Когда все закончится, я предпочту как можно скорее забыть эту историю.

Спустя час мы уже входили в тропические джунгли «Импульса». Всю дорогу я вздыхала, горюя о собственной незадавшейся судьбе, чем сильно нервировала Клавдию. В конце концов, ей это надоело, и она, чтобы я замолчала, купила мое любимое шоколадное мороженое.

В центре нас встретила Светлана, профессионально радуясь нашему появлению. Девица одарила нас стандартными комплиментами, вручила пластиковые клубные карточки и пригласила на какую-то клубную вечеринку. Клавдия поблагодарила администраторшу, уверяя, что «непременно будем», «обязательно придем», «это так неожиданно, но приятно» и тому подобное. Вообще я заметила — настроение у Клюквиной было приподнятое. Интересно, что ее так взбодрило: предвкушение свидания с Геной или предстоящие занятия физкультурой?

Описывать четырехчасовую тренировку не буду. Я до сих пор вспоминаю о ней с содроганием. Скажу лишь одно — таких мучений, какие выпали на мою долю, не испытывал даже Джеймс Кук, когда его ели аборигены. Через пятнадцать минут с начала занятий у меня возникла мысль написать завещание, а еще через полчаса она окрепла настолько, что я решила сегодня же вечером проконсультироваться со знающим юристом. В том случае, разумеется, если удастся выжить в этом аду. Речи о том, чтобы побеседовать с Геной о Николае, вообще не было: мне едва-едва хватало сил дышать. Когда полномочный представитель всех чертей произнес: «Пожалуй, на сегодня хватит», — я рухнула прямо на пол, тщетно пытаясь унять дрожь в конечностях и разогнать зеленую мошкару перед глазами.

— Девочки, сейчас в душ, а потом можем по чашечке кофе в баре выпить. Если хотите… — ухмыляясь, предложил Геннадий.

— Хотим, — прохрипела я голосом умирающего бойца.

— Отлично. Тогда я вас жду в баре.

Гена удалился. И правильно, между прочим, сделал, потому что без смеха смотреть на мои попытки занять вертикальное положение было невозможно. Ориентируясь на негромкие стоны Клю-квиной, я по-пластунски подползла к ней и слабым голосом спросила:

— Клава, ты жива?

— Я еще не поняла, — простонала сестра. — Но если слышу тебя, значит, жива…

— Нас Гена ждет, — напомнила я, открывая глаза, — а нам еще в душ…

Клюквина дрыгнула ногами и предложила:

— Поползли, что ли?

Под душем мы с Клавкой более или менее пришли в себя.

«Господи, — обратилась я к высшим силам, подставляя разные части тела под прохладную водичку, — неужели я столько нагрешила? За что ты мне посылаешь подобные мучения? Как же хочется прежней спокойной жизни! Вот все говорят, что ты не даешь испытаний человеку больше, чем он может вынести. А ты уверен, что я выдержу?!»

Всевышний молчал, из чего я сделала вывод — господь занят более серьезными делами и в данный момент мною не интересуется.

— Ты готова, Афоня? — раздался относительно бодрый голос Клюквиной.

Я вышла из кабинки и, кутаясь в полотенце, вздохнула:

— Домой хочу…

— Конечно, хочешь, — хохотнула Клавдия, — скоро твой мент придет.

…В баре негромко играла музыка. За стойкой на высоком стуле сидел Геннадий и оживленно беседовал со смуглым барменом. Завидев нас с Клавдией, Гена помахал рукой, жестами приглашая присоединяться.

— Как самочувствие? — подмигнул инструктор.

— Отлично! — воскликнула Клавка. — Все просто замечательно. Нам очень нравится с вами заниматься.

— Могла бы только за себя отвечать, — под нос проворчала я.

Слышала сестра мою реплику или нет, но она оставила ее без внимания и весело защебетала с Геннадием. Я неторопливо выпила кофе, потом еще заказала стакан сока, мороженое, маленький эклерчик… По окончании трапезы жизнь уже не казалась такой мрачной, а оздоровительный центр «Импульс» — камерой пыток.

— … Имена у вас красивые, — донесся до моего сознания голос Гены. — Редкие.

— Да уж, папенька постарался, — кивком подтвердила я. — Зато у вас работа интересная. Целый день со спортом дружите. Устаете, наверное?

— Во-первых, мы на «ты», а насчет усталости… Я привык. С детства, как ты говоришь, со спортом дружу. До мастера спорта додружился, — здесь персональный тренер произвел залп глазами.

— Надо же! — восхитилась Клавка. — А в каком виде спорта?

— Плавание.

Клюквина молча аплодировала. Гена гордо восседал на высоком стуле, напоминая мне петуха среди своего куриного гарема. Тихонько хихикнув, я решила восстановить справедливость:

— Подумаешь! Я в детстве спортивной гимнастикой занималась. Два месяца…

— А чего бросила? — Геннадий смерил меня оценивающим взглядом. — По фактуре подходишь, фигуристая…

Гена обрисовал в воздухе мою фигуру. Получилось что-то среднее между роялем и гитарой.

— Выгнали, — поморщившись, призналась я. — За нарушение спортивного режима. Я однажды принесла на тренировку жабу и выпустила ее в зал. Уверяла всех, что она с минуты на минуту превратится в Василису Прекрасную. Девчонки так верещали! Повисли кто на брусьях, кто на шведской стенке… Роман Шалвович, это наш тренер, очень долго ползал по полу, жабу все ловил. Добросовестно ловил, под каждый мат заглядывал, даже пианино отодвинул.

— И что дальше? — сквозь смех спросил Гена.

— Ничего, — пожала я плечами. — Жаба, наверное, сдохла от нервного перенапряжения, а меня выгнали.

Гена, Клавка и бармен сотрясались от приступов хохота. Я воспользовалась моментом и заказала еще парочку пирожных и сок.

— Больше попыток подружиться со спортом не было? — отсмеявшись, полюбопытствовал инструктор.

— Были, — кивнула я, запихивая эклер в рот. — Да все как-то неудачно. Видно, у спорта на меня аллергия. Ну, не вписываюсь я в стройные ряды физкультурников! Тут уж ничего не поделаешь. Богу, как говорится, богово, а кесарю…

Я безнадежно махнула рукой и доела пирожное. Геннадий снисходительно похлопал меня по плечу. Рука у него оказалась тяжелой, думаю, синяк мне обеспечен.

— Не расстраивайся, Афанасия, — произнес он. — Я тебе помогу.

— А мне? — обиделась Клавдия. — У меня тоже по физкультуре тройка была!

— Клавочка, ради тебя я готов на все! — интимно понизил голос Гена.

«Тьфу, бабник! — мысленно сплюнула я. — Уже на Клавдию глаз положил».

Сестрица, по-моему, была вовсе не против такого поворота событий. Она скромно опустила глазки и глубоко вздохнула. Гена заметил состояние Клавдии и, желая закрепить результаты, сграбастал ее ладошку и принялся усиленно теребить.

«Членовредитель!» — обозлилась я, а вслух сказала:

— Нам пора. Клава, пойдем, дорогая…

Клюквина одарила Геннадия таким пылким многообещающим взглядом, что тот нетерпеливо заерзал на стуле.

— До свидания, Гена! — грудным голосом попрощалась Клавка. — Увидимся послезавтра.

— Ой, девочки, — воскликнул инструктор, — забыл предупредить. Послезавтра на занятия приходите часам к двум. Меня с утра не будет — на похороны утром иду.

— А кто умер? — полюбопытствовала я.

— Друг. Он, кстати, тоже здесь работал.

— Убили?! — картинно всплеснула руками Клюквина и зажала рот ладошкой. Она, как и я, догадалась, о ком идет речь.

— Почему сразу убили? Сам умер. Сердце…

Гена опечалился, а мне сразу расхотелось уходить. Ведь самое интересное только начинается!

Однако делать нечего, придется отложить разговор до послезавтра. Оно, может, и к лучшему. После похорон Гена размякнет и охотно поделится с нами информацией.

На улице Клюквина стряхнула с себя любовный дурман и с чувством выругалась в адрес возлюбленного.

— Скользкий тип, — сделала она вывод.

— Точно. А еще бабник, — поддакнула я.

— Сначала доводит до полусмерти на тренировке, а потом в баре охмуряет…

— Я ж говорю, бабник!

— Что ты все бабник да бабник! — возмутилась Клавдия.

— А ты зачем ему глазки строила и дышала взволнованно? — не осталась в долгу и я.

— Так ведь ради дела стараюсь! Прежде чем человека на разговор откровенный вызвать, его нужно что?

— Что?

— Обаять, расположить к себе… А такой типчик должен постоянно получать подтверждения своей неотразимости. Тогда его можно брать тепленьким!

У меня было иное мнение на этот счет. Геннадий, конечно, страдает нарциссизмом, но он далеко не дурак и откровенничать со своими подопечными так просто вряд ли будет. Признаюсь, я очень надеялась на похороны.

— Клавка, — обратилась я к сестре, — послезавтра Коленьку хоронят… Может, сходим?

— Зачем?

— Ну-у, так… Все-таки не посторонний человек, и вообще…

Я попыталась объяснить самой себе, что подразумевается под словом «вообще». Но сколько ни напрягала мозги, ничего не получилось. Видно, права людская молва, утверждая, что человек либо спортсмен, либо умный. Стоило немного нагрузить мышцы, как сразу же отказалась функционировать голова! С досады я топнула ногой. Только вот не заметила, что стою в луже. Веселенькие брызги полетели в разные стороны.

— Афоня, мать твою! — взвизгнула Клюквина.

Моя куртка, куртка Клавдии, сумки, джинсы — все было в мелких точечках грязи.

— Сама стирать будешь! — предупредила Клавка.

— Буду, — смиренно согласилась я, отряхиваясь.

Проезжавшему мимо нас водителю «девятки» показалось, видимо, что мы так развлекаемся. Он лихо промчался по огромной луже на шоссе, подняв фонтан грязи. Издевательски мигнув габаритными огнями, «девятка» скрылась, а мы остались, как говорится, обтекать.

— Вот придурок! — Клавка в бессильной злобе потрясла кулачком. — Чтоб у тебя кардан треснул, чтоб глушитель отвалился, чтоб тормозной шланг потек!

Я изумленно слушала сестру, удивляясь ее познаниям в области технического устройства автомобиля.

— Откуда про кардан знаешь? — спросила я Клюквину, когда она иссякла.

— Ой, да у нас в салоне и не такого наслуша-ешься. Разве только о космических ракетах не болтают…

Мне вспомнилось, как еще во времена студенческой молодости перед госэкзаменами я таки посетила салон красоты. Чего только не довелось там услышать! У Киркорова с Пугачевой родился сын, но его усыновила Орбакайте. А отец ребенка в действительности и не Киркоров вовсе, а Боря Моисеев. Затем у мастериц салона возник спор: Алла Борисовна, оказывается, после многочисленных операций из-за почтенного возраста выносить ребенка не в состоянии. Поэтому звездной паре пришлось искать суррогатную мать. И кто бы, вы думали, ею стала? Ни за что не догадаетесь! Людмила Гурченко! Пугачевы ей столько заплатили, что той теперь до самой старости хватит. А буквально на днях патриарху эстрады, товарищу Кобзону, сделали пересадку волос с его же собственного парика… В общем, салон я покинула с головной болью и красивой стрижкой, стоившей мне, кстати говоря, двух стипендий. Но времена меняются. Теперь судачат о Путине, Певцове с Дроздовой и о преимуществах синтетических масел над полисинтетическими. И клиентки, и мастерицы легко щебечут о политике, о проблемах вулканизации и балансировки колес, а также о частной жизни российского бомонда.

Дома я первым делом бросилась к Тырочке. Черепашка лежала на дне и слабо шевелила лапками. Несчастное существо уже было настолько напугано последними событиями, что категорически отказывалось подниматься на поверхность. Я попыталась успокоить Тыру и уже совсем собралась лечь в постельку, чтобы вздремнуть пару часов, как передо мной грозной статуей Командора выросла Клавка. По суровому взгляду сестры я поняла, что совершила что-то ужасное, но что именно — вспомнить не смогла. Поэтому я опустила глаза и привычно захныкала:

— А чего сразу я-то?! Ты только не ругайся, Клава, я больше так не буду, честное слово!

— Не скули, — оборвала меня сестра. — Дело такое: скоро Сашка твой явится. Я пойду на обед что-нибудь соображу, а ты давай-ка наши куртки постирай. До послезавтра они должны высохнуть.

Вздохнув, я потащилась в ванную. Там я принялась очищать карманы от мусора. У Клавки в карманах обнаружилась мятая десятка, несколько монет и бумажка с адресом спортивно-оздоровительного центра. В моих же карманах царил удивительный бардак: использованные талоны для проезда в городском наземном транспорте, карточки метро, записки, отобранные у учеников, и довольно внушительная дырка. Попеняв себе за неаккуратность, я взяла куртку за полы и как следует встряхнула. Из карманов выпала кое-какая мелочь и… ключик.

— Поздравляю тебя, Буратино! А я и забыла совсем о волшебном ключике. Интересно, какую таинственную дверцу он открывает?

С этим вопросом и с ключом в руках я предстала перед Клюквиной.

— Что это? — спросила она, уставившись на ключ.

— Угадай с трех раз! — съязвила я.

— Я имею в виду, откуда?

— Из Колиной барсетки. Смотри, на нем что-то написано…

Мы с Клавкой склонили головы и принялись разглядывать находку.

— Цифра… То ли 43, то ли 45. И буковки, — бормотала Клавдия.

— Буковки довольно четко видно. Дай-ка мне!

Я взяла ключ в руки и всмотрелась в его поверхность. На одной стороне от руки были нацарапаны цифры. На другой — имелся оттиск двух букв ГБ. Я сообщила об этом сестре.

— Хм… ГБ… Что это, как ты думаешь? — спросила она. — Может, инициалы владельца? Геннадий Борисов, например… Афоня! Этот ключ принадлежит нашему тренеру!

Я уставилась на Клавку, подумала немного и покачала головой:

— Не получается.

— Почему? — надулась Клюквина.

— Нашего тренера зовут Геннадий Александрович Медведев. Я думаю, что это ключ от банковской ячейки. А ГБ, наверное, название банка.

— Возможно, ты права, Афанасия, — задумчиво протянула Клавка. — Осталось выяснить, что это за банк. Но это не проблема. Возьмем справочник, те же «Желтые страницы», к примеру, и проверим. А можно и по компьютеру. Программа «Адрес Москва» тоже, слава богу, имеется…

Я согласно кивнула и удалилась обратно в ванную, отстирывать грязь с наших курток. За этим занятием меня и застал резкий звонок в дверь.

— Я открою! — крикнула Клавдия.

Продолжая возить куртки по ванной, я вдруг вспомнила предупреждение Александра Михайловича: «Дверь лучше никому не открывать…»

«А вдруг это они?» — обожгла мысль.

Кто такие «они», я додумывать не стала, а рванула вслед за сестрой.

К моему облегчению и немалому удивлению все пространство коридора заполнял Сашка и два огромных букета цветов.

— Привет… — растерялась я.

— Здорово! — весело подмигнул Александр Михайлович. — А я вот пораньше освободился и сразу сюда. Это вам, девочки…

Сашка протянул нам с сестрой по букету и по-хозяйски прошел на кухню.

— Уважаю! Молодец, Михалыч! — похвалила Саню Клавдия. — А главное, сразу на кухню пошел. Настоящий мужик, ничего не скажешь. Цветочки подарил — и тут же почувствовал себя хозяином!

Понять, шутит она или говорит серьезно, было невозможно. А я, признаюсь, даже и не пыталась это сделать. На кухне Александр устроился на моем месте между столом и аквариумом. Он восторженно тыкал пальцем в стеклянную стенку, издавая при этом радостное поскуливание. Несчастная Тырочка, впервые увидевшая мужчину в доме, испуганно таращила на него глаза и раскрывала рот в беззвучном крике.

Я нахмурилась, но сделать замечание Сашке не решилась. Вместо этого уселась напротив и уставилась на него немигающим взглядом. Александр Михайлович еще какое-то время резвился, глядя на обезумевшую Тыру, потом, в конце концов, успокоился.

— Ну? — не выдержала я. — Какие новости? Удалось что-нибудь узнать?

Сашка укоризненно поцокал языком:

— Ай, Афанасия Сергеевна, какой ты меркантильный и нечуткий человек! Я, можно сказать, тружусь в поте лица, добывая сведения, все ноженьки стоптал… А ты даже не накормишь. Ведь как в сказках? Сначала накорми, напои, в баньке попарь, а уж потом и расспрашивай!

— Ты еще и мыться пойдешь? — испугалась я. — Но… ванная занята, там куртки мокнут…

Сашка заржал:

— Это я образно! Пошутил так! Но устал, в самом деле, как собака. Да и кушать очень хочется, — Александр Михайлович многозначительно покосился в сторону плиты, где суетилась Клюквина.

Клавка ухмыльнулась, а я разозлилась:

— Ты прямо Иванушка-дурачок! Да и что говорить, вид у тебя загнанный, словно всю ночь уголь добывал. А скажи-ка мне, Александр Михалыч, что ж это за работа такая изматывающая? Часом, не министр внутренних дел? Я давеча видела по телевизору одного министра. Не поверишь, Сашок, лицо у него такое… очень уставшее, даже в экран целиком не помещается. Так и показывали его по частям — то шею, то щеки, то глазки свинячьи. Он так прямо и заявил: я, говорит, тружусь не покладая… Чего он там не покладает, я не поняла, камера на щеки переехала…

У плиты тряслась Клавка. Плечи ее ходили хо-дуном, что создавало серьезную проблему — отбивные пора бы уже переворачивать. На Сашку без смеха смотреть было невозможно: пунцово-красное лицо, пылающие уши и капли пота на лбу. Я закусила губу, чтобы не расхохотаться, и уставилась на черепашку. Говорят, созерцание воды и водоплавающих успокаивает нервную систему. Однако в данную минуту успокоения это не принесло: мне казалось, что Тырочка тоже раскрыла ротик, чтобы от души посмеяться. Наконец, приступ всеобщего веселья закончился. Клавка перестала трястись и стала собирать на стол. Я по мере сил ей помогала, а Сашка молчал, хмурился, то и дело бросая на меня смущенные взгляды.

— Да-а… — протянул он. — Непростой парень этот Павел Леонидович. Примечательная у него биография, пестрая…

Сашка замолчал, хитро уставившись на меня. Я отстраненно таскала ко рту ложку за ложкой вкуснейшего рассольника, мастерски приготовленного Клюквиной. Очень хотелось треснуть Михалыча по лбу, чтобы слова выскакивали из него без задержки. Любопытство раздирало меня изнутри, но я прекрасно понимала, что ситуация чрезвычайно забавляет Сашку. Доставлять ему удовольствие не хотелось, поэтому я как можно равнодушнее произнесла:

— Да? И что в ней такого примечательного? Он губернатор острова Борнео или подпольный миллионер?

Сашка усмехнулся: и интенсивно заработал ложкой, время от времени удовлетворенно покряхтывая. Если бы взглядом можно было испепелить, то от него атома на атоме не осталось бы. Я мысленно посылала на Сашкину голову проклятия и изо всех сил желала ему подавиться. Сильно подозреваю, что Клавкины мысли были сродни моим. Саня доел рассольник, сыто улыбнулся и потребовал второе. Я стиснула зубы и с такой силой сжала кулаки, что ногти больно впились в ладонь. Если бы в этот момент старик Даль мог прочитать мои мысли, то ему пришлось бы заново переписывать свой толковый словарь. Глядя, как Михалыч с аппетитом уплетает картофельное пюре с отбивными, я посоветовала себе успокоиться и запастись терпением. Ведь рано или поздно товарищ должен насытиться?!

— Спасибо, Клавочка! — сыто улыбнулся Сашка, когда я уже готова была взорваться. — Очень вкусно… Так о чем мы говорили?

— О Павле, — сквозь зубы процедила я.

— Ах, да, Павел… Забавный тип. После того, что я узнал, его смерть уже не кажется такой внезапной. Удивляюсь, как он вообще так долго прожил. Клавочка, а можно еще компотику?

— Александр Михайлович, не томи, — попросила Клюквина, поигрывая половником и хищно улыбаясь. — Тебя накормили, напоили… Так что давай, делись знаниями!

Сашка, неожиданно посерьезнев, кивнул и заговорил:

— Розовое детство гражданина Матвеева опускаем — ничего там интересного или особенного не было. А вот юность… Павел — человек неглупый от природы. С первой попытки поступил в институт торговли. Там вместе с приятелем быстро сооб-разил, как бедному студенту можно заработать неплохие деньги. И спустя некоторое время Паша становится фарцовщиком. Причем, настолько виртуозным, что его окрестили Артистом. И зажил наш Павлик богемной жизнью. Прошу заметить, сделал это по-умному. В Москве он учился и работал, слыл по-прежнему способным и, в общем-то, скромным студентом. А вот развлекаться ездил в Питер. Там у него бабка раньше жила. После смерти она завещала любимому внуку неплохую квартиру на Невском проспекте. Вот на этой самой квартире его и взяли…

— За что? — спросила Клавка, подливая Сашке компот.

— Павел Леонидович оттягивался по полной программе: девочки, наркота, выпивка… А в середине восьмидесятых подобная аморалка на хороший срок тянула. Соседи как-то наряд милиции вызвали — очень уж их донимали визги девиц и громкая музыка. Во время следствия еще и валютные махинации всплыли. Нет, восьмидесятые — это не шестидесятые, когда за это могли и расстрелять, но все же… Короче говоря, закрыли Павлика на полную пятнашку по совокупности. На зоне Артист познакомился с одним типом, мотавшим четвертак. Тип этот, Котэ, вор, между прочим, довольно известный, интересным вещам научил Пашу. А самое главное, намертво вдолбил ему в голову, что самый дорогой товар — это… — тут Сашка замолчал и вопросительно посмотрел на нас.

— Оружие? — предположила Клюквина.

— Наркотики? — выдвинула версию и я.

Михалыч снисходительно усмехнулся и отрицательно покачал головой:

— Нет… Дороже всего ценится информация. Самое главное — уметь ею правильно пользоваться. Вот Паша и пользовался. Отсидев две трети срока, он был амнистирован и принялся за дело.

— Это что же выходит, Павел занимался банальным шантажом? — уточнила я.

— Почти угадала, Афоня! — воскликнул Сашка. — Только, я бы сказал, не шантажом в обычном понимании этого слова. Паша торговал информацией, которую сам же и добывал по крупицам. Ох, девочки, и кто только не был его клиентом: и политики, и актеры, и спортсмены… Не гнушался Артист и банкирами-бизнесменами.

— Так, может, его и убил кто-нибудь из недовольных клиентов? — оживилась Клюквина.

— Возможно, — Сашка пожал плечами. — Правда, доказать это трудновато — кто ж согласится публично признаться в своих грешках и грязных махинациях? В компьютере у Павла хранилась целая картотека. Правда, все файлы закодированы…

— А что за информацию продавал Павел? — спросила я.

— Разную. Личная жизнь, измены, информация о конкурентах, ну, и тому подобная чернуха…

Сашка замолчал, а я задумалась. С Павлом более или менее понятно. Занимался человек шантажом. Логично предположить, что кто-то был этим очень недоволен и решил, что дешевле убрать шантажиста, чем платить ему большие деньги. В том, что суммы были приличными, я не сомневалась. Достаточно вспомнить евроремонт в квартире, до-рогущий холодильник, забитый недешевыми продуктами, шикарную джакузи… Припомнив джакузи и то, что в ней плавало, я зябко передернула плечами. А что же Коля? Каким образом он был связан с Павлом? Этот вопрос я задала Сашке.

— С чего ты решила, что трупы были знакомы друг с другом? — вопрос прозвучал совершенно по-идиотски, но его смысл был мне понятен.

— Во-первых, — принялась я загибать пальцы, — телефон зарегистрирован на имя Павла, а пользовался им Николай. Можно, конечно, предположить, что Коленька украл мобильник. Но это вряд ли. Судя по всему, Николай неплохо зарабатывал и мог себе позволить любой аппарат, даже очень дорогой. А во-вторых, Коля сообщил Клаве, что живет в районе Выхино, то есть там, где и Павел. Вряд ли это совпадения. Следовательно, какая-то связь между ними все-таки была!

Клавка уважительно поцокала языком. Почему-то я была уверена, что в данный момент она особенно гордится фамилией Клюквиных.

Сашка внимательно выслушал меня и согласно кивнул:

— И тут ты права, Афанасия. Связь между ними была самая непосредственная, я бы даже сказал, родственная. Павел Леонидович — дядя Николая. И в последнее время племянник жил у дяди по причине конфликта со своим отчимом.

— А из-за чего конфликт? — влезла Клавдия.

— Девочки, вы от меня слишком многого требуете! — возмутился Саня. — Мои ребята работают в этом направлении…

Клюквина принялась убирать со стола. Судя по ее суетливым движениям, в голове у Клавы зародилась какая-то мысль, но высказать ее в присутствии постороннего она не могла. Я тоже занервничала, совершенно не представляя себе, как повежливее указать гостю на дверь. Сашка же ничего не замечал и сидел в расслабленной позе, прикрыв глаза.

«Господи, вот навязался на мою голову! — думала я. — Пользы от него на пять копеек, а гонору — на все сто баксов. Можно подумать, ценные сведения добыл…»

Клавка волновалась все больше. Тарелка выскользнула из ее рук, шлепнулась на пол и разлетелась на мелкие кусочки. Сестра, чертыхнувшись, принялась собирать осколки. Надо срочно что-то придумать, иначе всей посуде, доставшейся мне, между прочим, от прабабушки, придет каюк.

— Саша, а не выпить ли нам шампанского?! — отчаянно воскликнула я. — За встречу, за знакомство?

Сашка очнулся от дремоты. Было в его взгляде что-то такое, от чего я покраснела до корней волос.

— Я это… — пробормотал он, поднимаясь. — Я думал, вы обидитесь… Я сейчас!

Сашка метнулся в коридор. Не успели мы с Клюквиной перевести дух, как на кухне снова возник гость с двумя бутылками шампанского в руках.

— Вот… — произнес он смущенно. — Принес!

Наши с Клавкой лица вытянулись, как шерстяные носки после стирки. Я дернула плечами и счастливо оскалилась. Должно быть, улыбка вышла кривоватой — Сашка опустил руки и как-то увял. Странное дело, я заметила некоторую закономерность в его поведении: если речь шла о профессиональной деятельности, тут Сашка решителен и категоричен. Но едва только дело доходит до человеческих отношений, тут уж вся решительность куда-то исчезает, уступая место робости. Не вяжется это с его внешним обликом.

— Ой, Сашенька, мы так рады, так рады! — заголосила Клюквина. — Да ты садись, то есть присаживайся. Афанасия, пойдем, бокалы принесем.

Я растерялась:

— Так ведь здесь есть, Клавочка…

— Ради такого торжественного случая мы прабабкины возьмем, — Клавдия схватила меня за руку и потащила в комнату. — А ты располагайся, Сашок, чувствуй себя как дома!

В комнате Клюквина сунула мне в руки бокалы и горячо зашептала:

— Выпроваживать надо твоего мента. Дело есть!

— Какое, Клава?

— К Коленьке домой сходить надо.

— Так ведь мы ж были! Я не хочу туда снова, — заупрямилась я.

Клавдия со вздохом закатила глаза:

— До чего ты, Афоня, порой бестолковая, просто диву даюсь! Мы были на дядиной хате. Слышала, что Сашка сказал? У Коли с отчимом были проблемы, и он временно перебрался к Паше. Вот мы и сходим к отчиму.

— А как ты его адрес узнаешь? Тоже у Сашки спросишь? Так вот, дорогая, он тебе не скажет, так и знай! — в подтверждение своих слов я даже притопнула ногой.

— Да знаю я адрес, — отмахнулась сестрица.

При этом известии рот у меня сам собой приоткрылся и никак не хотел закрываться. Несколько секунд Клюквина наслаждалась произведенным эффектом. Потом, видимо, ей стало меня жалко, и она пояснила:

— Помнишь, в машине ты мне дала его паспорт, пока сама удостоверение или пропуск изучала?

Я согласно кивнула.

— Так вот, — продолжала Клавдия, — я отнеслась к этому делу со всей ответственностью. Первым делом, конечно, заглянула в графу о семейном положении, потом посмотрела сведения о детях, ну, и в конце концов поинтересовалась местом прописки. То есть, пардон, теперь это называется регистрация…

— И?!

— Улица Нижегородская, 63–45!

— Так это же…

— Да, да, да! — горячо подтвердила Клавдия. — Это в двух кварталах от нас! Поэтому давай-ка быстренько выпьем с Сашкой шампусика, и выпроваживай его!

Однако быстренько не получилось. После третьего бокала Сашка разошелся и принялся балагурить. Он шутил, сыпал остротами, рассказывал анекдоты и предпринимал неуклюжие попытки ухаживать за нами обеими. В нетерпении я ерзала на стуле. В конце концов это привело к тому, что прабабкин бокал слетел на пол. Неизвестно почему, но это ужасно развеселило Сашку. Он залился смехом и, хлопая в ладоши, провозгласил:

— Это к счастью, честное слово!

Желая, наверное, приумножить внезапно свалившееся счастье, Саня залпом допил шампанское и хватил бокал об пол. При этом на лице его было разлито прямо-таки детское выражение счастья. Я втянула голову в плечи, ожидая бурю гнева со стороны Клюквиной — она очень трепетно относилась к прабабкиному наследству. Клавкино лицо напоминало посмертную маску. В воздухе отчетливо запахло скандалом.

— Э-э-э… — нарушил Сашка звенящую тишину. — И-извините, я, кажется, переборщил. Но ведь посуда бьется к счастью, правда?

— Правда, — деревянным голосом подтвердила Клавдия.

Она, не мигая, смотрела на осколки. Пользуясь тем, что сестра занята созерцанием останков прабабушкиного наследства и не замечает ничего вокруг, я толкнула локтем Сашку и прошептала ему в ухо:

— Тебе лучше уйти. Сейчас начнется!

— Но… — попытался он возразить.

— Не спорь! Давай-ка, продвигайся к выходу, я ее придержу. Пять минут у тебя есть. Чего ждешь?! Быстро!

Сашка на цыпочках прокрался в коридор, примерно с минуту там повозился и ушел, аккуратно прикрыв дверь. Я облегченно перевела дух.

— Ушел? — глаза Клюквиной приобрели осмысленное выражение.

— Ага, — подтвердила я, орудуя веником и совком. — Бокалы жалко…

— Плюнь, — посоветовала Клавдия. — У нас еще четыре штуки осталось. Бросай веник, Афоня. Пойдем навестим отчима твоего Коленьки…

Вздохнув, я поплелась одеваться. Через пять минут стало ясно — миссия невыполнима. Наши с Клавдией куртки принимали водные процедуры в ванной. Какое-то время мы с сестрой беззлобно переругивались, пытаясь ответить на вопросы: кто виноват? И что делать? В конце концов, в шкафу отыскалась моя старая дубленка, в которой я зимой выношу мусор (процедура эта, как правило, происходит поздно вечером, когда некого пугать проплешинами на ней), и Клавкино демисезонное пальто без пуговиц и почему-то с отпоротым воротником.

— Ничего, пойдем дворами! — оптимистично воскликнула сестрица, обматывая место, где был воротник, толстым шарфом. — Пуговицы пришивать не буду, запахнусь — и все. Авось в темноте за манто сойдет.

— Точно! — признаюсь, оптимизма Клавдии я не разделяла. — А мое одеяние — за мексиканского тушкана, загнувшегося от старости и облысения. Как бы нас не ограбили в подворотне!

Клюквина хмыкнула, и мы изволили отбыть. В данную минуту мне меньше всего хотелось столкнуться с кем-нибудь из знакомых. Как назло, возле подъезда прогуливался пенсионер Митрич со своим двортерьером по кличке Кузя. И Митрич, и его питомец были так друг ка друга похожи, что пенсионера иногда называли Кузей. Впрочем, дед не обижался, а пес — и подавно.

— Афоня! — обрадовался Митрич. — Чегой-то тебя давно не видать со своей Тырочкой. Кузя скучает!

Пес подтвердил слова хозяина глухим ворчанием. Дело в том, что Кузьма испытывал нежнейшие чувства к моей черепашке. Готова поклясться, при виде нее на морде собаки расцветала почти человеческая улыбка.

Я слегка притормозила, намереваясь вступить в беседу.

— Не сердись, Митрич, — Клюквина мертвой хваткой вцепилась в мой рукав. — У Тыры расстройство желудка. Она временно гулять не будет. Видишь, за лекарствами торопимся!

И мы помчались дальше, провожаемые удивленными взглядами Митрича и Кузи.

Мои опасения о нападении хулиганов с целью ограбления не подтвердились. Люди, попадавшиеся нам на пути, испуганно шарахались в стороны, завидев двух фурий, несущихся в пространстве. Даже бездомные коты при нашем приближении истошно орали и бросались врассыпную. Вскоре мы уже стояли перед кирпичной четырнадцатиэтажкой и глупо таращились на домофон. Ни у меня, ни у Клюквиной не было идей, кем мы представимся отчиму Николая.

— Ладно, — обозлилась Клавка, — как бог на душу положит!

Она набрала на панели номер квартиры, а я с замиранием сердца слушала переливы зуммера, мучительно пытаясь придумать, кто мы такие и почему нас интересует Николай. К счастью, ничего подобного не потребовалось. Раздался сигнал, и дверь открылась.

Сорок пятая квартира располагалась на шестом этаже. Обычная металлическая дверь, обитая коричневым дерматином с медной табличкой «45» наверху. Не оставляя времени для раздумий, Клавка решительно позвонила.

— Вам кого? — на пороге возник длинноволосый и невероятно тощий субъект с козлиной бородкой, произраставшей почему-то клоками. На вид ему можно было дать лет 25–30. Субъект настороженно разглядывал нас с головы до ног. Из квартиры доносился отчетливый запах краски.

— Вы насчет картины? — немного подобострастно поинтересовался парень.

— Нет! — испугалась я.

— Да! — согласилась Клюквина.

Длинноволосый хмыкнул и пригласил:

— Входите.

Очутившись в квартире, я как-то сразу поняла, что попала в обитель свободного художника. Повсюду валялись холсты, листы ватмана, тюбики из-под краски… Хозяин провел нас мимо запертой комнаты в зал, служивший, видимо, ему мастерской. При ярком свете оказалось, что длинноволосому хорошо за сорок: лоб его бороздили глубокие морщины, а клочковатая борода была прошита серебряными нитями.

— Что вас интересует? — спросил он.

— В каком смысле? — опешила я.

Вместо ответа хозяин подошел к мольберту, на котором угадывались очертания какой-то картины, укрытой темной материей.

— Вот! — не без гордости воскликнул художник, срывая покрывало.

Я в ужасе зажмурилась. Увиденное потрясало и пугало одновременно. Нет, я вовсе не отношу себя к тонким ценителям искусства. В живописи предпочитаю классику и совершенно искренне считаю, что портрет должен быть портретом, натюрморт — натюрмортом, а пейзаж — пейзажем. Когда же я вижу на картине перекошенный прямоугольник с потеками краски и червяками по бокам, а потом читаю подпись: «Художник Тютькин. Автопортрет», — то сразу вздрагиваю. Представляю, как выгладит этот Тютькин в жизни!

— Всего-то двести баксов, — донесся до меня голос длинноволосого.

Я открыла глаза и, стараясь не смотреть на картину, уточнила:

— За что?

Волосатик насупился.

— Художника может обидеть каждый! — обиженно пробубнил он. — Ладно, берите за пятьдесят.

Осторожно, мысленно подбадривая себя, я перевела взгляд на творение хозяина. Поверить, что ЭТО стоит пятьдесят долларов, мозг отказывался. На абсолютно черном фоне красовалось хаотичное нагромождение геометрических фигур и не очень геометрических брызг весьма ярких, как говорят мои ученики, кислотных цветов. Называлось сие творение «Борьба за демократию». Если это борьба, то какая же должна быть сама демократия? Бороться за нее желания не возникало.

— Понимаете, — начала я, стараясь облечь отказ в более мягкую форму, — э-э-э…

— Великолепно! — встрепенулась Клюквина, до сего момента пребывавшая в легком столбняке. — Какое видение проблемы! Сразу видна рука мастера! Какой поворот сюжета! Колоссально!

Я таращилась на полотно, изо всех сил пытаясь найти там поворот сюжета и руку мастера. Художник тем временем зарделся и скромно опустил глаза. Я слушала восторженное блеяние Клавки и пыталась сообразить: тронулась ли сестра умом под влиянием шедевра и теперь на полном серьезе сыплет комплименты или же это такой тактический ход. Не обращая внимания на мое волнение, Клавдия продолжала источать мед:

— Нет, это просто гениально! Этот, как его… Пикассо — просто маляр по сравнению с вами! Ваши картины достойны стен Лувра!

— Ну, это уж слишком, — прошептал художник.

Я была полностью с ним согласна, но что-либо доказать сестрице в данный момент не представлялось возможным.

— Лувр — это чересчур, — повторил дядька. — Может, Эрмитаж?

Он с надеждой посмотрел на Клавку.

— Хорошо, — не стала капризничать она, — остановимся на Эрмитаже.

Волосатый повеселел и задушевным голосом предложил выпить зеленого чаю. Пока хозяин кол-довал на кухне, я обеспокоенно обратилась к сестре:

— Клава, ты думаешь, стоит поганить Эрмитаж этой «Борьбой за демократию»? Мне кажется, Пиотровский ни за какие пряники не согласится выставить эту мазню даже в туалете! Клава, я несколько раз была в Эрмитаже, плакала у скульптуры Микеланджело и часами простаивала перед полотнами великих итальянцев! Нельзя эту «Демократию» в Питер везти! Уж лучше в Лувр. По крайней мере, тогда нервная система наших соотечественников не пострадает — она и без того травмирована. Кстати, в Эрмитаже даже в туалете шедевры — плитка от «Версаче». Вонь, правда, отечественная. Но тут уж ничего не поделаешь, менталитет у нас такой… — От волнения я даже вспотела. — В общем, так, Клюквина, я не позволю этой мазне даже близко приблизиться к Эрмитажу, так и знай! Если потребуется, организую голодовку, забастовку, стихийное бедствие и еще бог знает что!

— Спокойно, Афоня! Я ж не враг собственному народу! Ш-ш-ш! — Клавка приложила палец к губам и заговорщицки подмигнула.

Появился художник.

— Дамы, чай готов! — он галантно склонил голову. — Прошу вас.

Мы прошли на кухню. Кажется, это было единственное место в квартире, где можно было спокойно посидеть и отдохнуть от «живописи». Правда, на белом кафеле кто-то старательно вывел красной краской «Ефим — мудак».

— Это абстракция? — хихикнув, спросила я.

— Почему? Ефим — это я, ну и второе слово, соответственно, тоже…

Хороший пример самокритики. Интересно, это авторская работа или постарался кто-нибудь из почитателей таланта? Я сделала глоток жидкого чая. Вообще-то, я употребляю зеленый чай, но только летом и в сильную жару. В другое время предпочитаю либо кофе, либо крупнолистовой черный чай. То, что предлагал нам Ефим, с трудом можно было назвать даже запаренным веником. Кроме чая, хозяин угощал нас пряниками. Судя по их внешнему виду, произведены они были еще до 1913 года, поэтому пробовать их, рискуя собственными зубами, я не решилась. Клюквина выпила свой чай залпом, как пьют горькое лекарство, и теперь горячо благодарила хозяина.

— Я представляю себе, — чирикала она, — как трудно пробиться такому таланту, как у вас! Наверное, недоброжелателей больше, чем поклонников…

В глазах Ефима блеснул нехороший огонек.

— Это не то слово! — воскликнул он. — Кругом одни враги. Я не говорю уж о модных галереях, артах, ЦДХ… Меня даже на открытый вернисаж возле Дома художников не пускают! Два раза морду били, предупредили: приду еще раз — убьют. Везде своя мафия, всем платить надо! Но самое обидное, что все понимают глубину моего таланта. Поэтому и перекрыли кислород…

Талант Ефима вызывал у меня, признаюсь, большие сомнения. Однако я не исключала возможности, что кому-то его творения могут приглянуться.

— А родные вас понимают? — подпустив сочувствия в голос, спросила я.

Вместо ответа Ефим поднялся, достал из холодильника бутылку водки, молча налил огненную жидкость в стакан и залпом выпил.

— Родные? — кисло улыбнулся он. — Никого у меня нет… Хотите водки?

Мы с Клавкой отрицательно помотали головами и воззрились на Ефима, ожидая откровений.

— Несколько лет назад я работал в одном НИИ обычным инженером, — глядя в пустой стакан, заговорил он. — Там и познакомился с Антониной. Она жила вдвоем с сыном. Какое-то время мы встречались, а потом тихо, без лишнего шума, поженились и зажили втроем. Колька-сорванец, сынок Тони, меня папкой называл. Хороший пацан рос, толковый. Книжки читал запоем. Все про индейцев, рыцарей, но больше всего про пиратов любил. «Остров сокровищ» почти наизусть знал… В общем, все хорошо было, пока эта долбаная перестройка не грянула. Сначала, после первой волны сокращений, уволили жену. Где-то полгода она уборщицей работала в столовке какой-то заводской, а потом вместе с подругой в «челноки» подалась. Кое-как поднялись. А тут и меня турнули… — Ефим удивленно посмотрел в стакан и плеснул туда еще водки, но пить не стал. — В грузчики пошел… Вагоны в Перово разгружал-загружал. Деньги, конечно, небольшие, но все же хоть что-то. Однажды сорвал себе спину. Думал все, хана, не встану уже: ноги почти не слушались. Полгода в больнице провалялся, потом дома год восстанавливался. Ну, встал, как видите. Однако работать, как прежде, уже не мог.

Ефим выпил водку и тут же налил еще.

— Запил я, девочки, — продолжал он. — Сначала не сильно, а потом все больше и больше. По первости Тонька терпела, а потом упрекать стала: мол, что я за мужик такой, водку жрать силы и здоровье есть, а работу хоть какую-то найти… — художник махнул рукой. — А в один из запоев был мне голос…

Тут я вздрогнула и не на шутку испугалась. Ефим уже почти всю бутылку выкушал, а ну, как ему опять голос явится? И еще неизвестно, что этот голос может наговорить! На всякий случай я посоветовала себе держаться настороже и придвинулась поближе к Клавдии.

— Он мне вещал, — возбужденно продолжал Ефим, — что при рождении господь поцеловал меня в руки и в глаза!

Художник победоносно переводил взгляд с меня на Клюквину и обратно.

— Зачем? — испугалась я.

— Ты не понимаешь?! Если бог при рождении поцелует младенца в лоб, тот будет ученым или писателем. Гениальным, разумеется. В уши — музыкантом, в ноги — танцором, ну, и так далее… Меня он поцеловал в руки и в глаза, поэтому я и вижу мир не так, как остальные люди, и отображаю все виденное на своих картинах!

У меня мелькнула мысль: интересно, что будет с человеком, если бог приложится к его мягкому месту? Я быстренько отогнала от себя эту крамольную мысль и присмотрелась к Ефиму. Он заметно преобразился: глаза возбужденно блестели, губы раздвинулись в улыбке, сильно напоминавшей оскал, а кулаки сжимались и разжимались сами собой. Я еще плотнее прижалась к Клавке. По-моему, происходящее ее не пугало, а скорее, забавляло.

— А как домашние отнеслись к вашему… хм… внезапно проснувшемуся таланту? — мягко поинтересовалась она.

Ефим покосился на сестру взглядом одичавшей собаки и угрюмо сообщил:

— Колька в армии был, а Тоню я убил.

После этого сообщения мне очень захотелось немедленно уйти от гостеприимного художника. Клюквина тоже слегка побледнела и тихо уточнила:

— К-как это?

Речь Ефима стала путаной, но все же я попытаюсь сделать перевод с полубреда на нормальный русский.

Итак, мой жених, ныне покойный Николай, дослуживал последние месяцы в ВДВ, когда умерла его мать. «Надорвалась по-женски», — заявил Ефим. Оно и понятно: несчастной женщине приходилось тащить на себе запойного мужа, возомнившего себя гением, и мало-мальски помогать сыну. Здоровья Антонины, к слову, немолодой уже женщины, не хватило на такую жизнь. Думаю, смерть, как это ни кощунственно звучит, стала для нее избавлением. Коля, отслужив положенный срок, застал отчима за очередным «шедевром». Нельзя сказать, что Ефим творил — он спал мертвецким сном пьяницы возле мольберта. Николай навел относительный порядок в квартире, приготовил кое-какой ужин и стал поджидать, когда проснется отчим. Он проснулся с дикой головной болью и, увидев на кухне пасынка, решил, что это — белая горячка. Только убедившись в обратном, Ефим пьяно заплакал и поведал Николаю и о смерти матери, и о внезапно открывшемся таланте.

— Сейчас, сынок, сейчас, — суетился Ефим, таская свои полотна, — ты убедишься… Ты скажешь мне правду! Теперь мы им покажем! Антонина вот не дожила до счастья! Ах, ты ж глянь, сынок вернулся!

Увидев картины отчима, Коля примерно с минуту тяжело молчал, потом поднялся и слегка двинул ему в челюсть.

— Мудак ты, Ефим! — произнес он и ушел к себе в комнату. Ефим отчетливо слышал, как ключ дважды повернулся в замочной скважине.

С тех пор они так и жили: Коля отдельно, Ефим отдельно. Время от времени между ними происходили стычки. Как ни крути, а отчим — не чужой для Николая человек, и смотреть, как он пропадает, было невыносимо. Сначала Коля пытался разговаривать с Фимой, пробовал внушить ему, что никакого таланта нет и нужно идти работать. У них в недавно открывшемся спортивно-оздоровительном центре было место смотрителя на стоянке. Ефим считал, что пасынок завидует, становился в позу и вещал о поцелуях господа. В конце концов Колька плюнул и, начертав на кухонной стене уже знакомую надпись, собрался и ушел к брату Антонины — Пашке.

К моменту окончания рассказа Ефим допил водку и теперь сидел, беспокойно ерзая на табурете и буравя нас с Клавкой многозначительным взглядом.

— Девчонки, так что насчет картины? — заискивающе улыбнулся он. — Знаете, я готов вам ее подарить… Рублей за триста…

Я поняла, что мужику требуется «догнаться», поэтому достала из кармана две сотни и положила их перед Ефимом.

— Извините, — смущенно улыбнулась я. — Это все, что у нас есть.

Художник напрягся, а потом махнул рукой:

— Эх, ладно! Для вас ничего не жалко!

Фима подскочил и скрылся в комнате. Через полминуты он снова возник перед нами с картиной в руках, укутанной в темное покрывало, и радостно защебетал:

— Я провожу вас, барышни. Уже поздно, не дай бог, кто позарится…

Я с трудом представляла себе, кто может позариться, как сказал Фима, на двух девиц бомжеватого вида с какой-то непонятной штуковиной в руках. Подозреваю, что художник навострил лыжи в ближайший ларек за очередной дозой сорокаградусного тонизирующего напитка.

Уже в коридоре, натягивая на себя старую куртку с протертыми локтями, Ефим захихикал:

— А Колька-то до сей поры кладами пиратскими бредит! Как-то раз он вернулся с работы и сразу в душ. А я, не будь дурак, заглянул к нему в комнату. Колька-то ее не запер по оплошности. Должен же я знать, чем мой сын дышит! — патетически воскликнул Фима, а мы с Клавкой торопливо закивали: мол, понимаем ваше родительское чувство и даже где-то его разделяем. — Ой, девоньки! На столе старинная карта лежит, на ней что-то написано и красный крест нарисован. Место, стало быть, где клад зарыт! А рядом — лист бумаги. Я пробежал его глазами. Ну, смех! Испанские сокровища, португальские… Что ж поделаешь, коли господь его не целовал!

Хозяин оделся и теперь нетерпеливо топтался возле двери. У подъезда Ефим торопливо с нами простился, забыв об обещании проводить нас, и ходко затрусил к палатке, огни которой призывно мигали неподалеку.

Теми же путями, какими добирались сюда, стараясь держаться в тени, мы с Клавкой поспешили восвояси. Всю дорогу я пыталась убедить Клюквину выбросить шедевр Ефима.

— Зачем он нам нужен? — зудела я в ухо сестре. — У меня эта «Демократия» вызывает только тошноту. И куда, скажи на милость, ты ее приткнешь? Выброси, а? Христом богом прошу!

— Ты ничего в искусстве не понимаешь, Афанасия, — пыхтела Клавка. — Все великие живописцы при жизни не были признаны. Скитались, нищенствовали, терпели насмешки. Вспомни, к примеру, Ван Гога…

— Это который себе ухо отрезал?

— Ага. Так вот. Голодал он, страдалец. Да и с головой у него не все в порядке было. Вот и пытался картинами на пропитание заработать. А теперь его картины миллионы долларов стоят!

— Мы столько не проживем, — успокоила я сестру. — Пока эту «Демократию» захотят купить за миллионы, если, конечно, захотят, наши внуки ее на помойку выбросят!

— Я им выброшу! — пригрозила потомкам Клавдия и замерла. — Ой, мама!

По инерции я сделала еще пару шагов, тюкнулась в спину Клавки и тоже остановилась. Возле подъезда нервно курил… Сашка.

— Приперся! Нельзя холостых мужиков домашними обедами кормить — привыкают мгновенно! — проворчала сестрица, раздражаясь. — Никак соскучился по тебе, Афоня. Иди, встречай женишка. Да ты, я смотрю, не рада совсем?

Сашка нас заметил и, вышвырнув окурок, приблизился.

— Где вас носит? — с ходу набросился он. — Я же предупреждал — из дома выходить только в случае крайней нужды!

— Так ведь мы по нужде и выходили, начальник! — ехидно прищурилась Клюквина. — Мусор выбрасывали, а заодно вот и картину приобрели. Интерьер украшаем…

Сашка нахмурился и не менее ехидно поинтересовался:

— Неужто? А мусорный контейнер случайно находится в другом районе. Я, между прочим, здесь уже два часа торчу!

— Ладно, пошли домой! — вздохнула я, сообразив, что от Сашки уже не избавиться. — Я устала и есть хочу.

Александр Михайлович как-то сдавленно хрюкнул, взял у нас из рук картину и возглавил наш небольшой отряд. Я шла, опустив голову, следом за Клюквиной. В этот момент мои мысли крутились вокруг визита к Ефиму. Совсем некстати вспомнился Колька. Надо же, этот сильный, симпатичный парень увлекался пиратскими кладами! Мама когда-то говорила, что мужчины — это большие дети и подход к ним нужен соответствующий. Теперь я, кажется, понимаю, что она имела в виду! Серьезные размышления были грубо прерваны внезапно остановившейся спиной Клавдии. Я уткнулась носом в ее лопатки и возмущенно воскликнула:

— Клюква, ты что, обалдела?!

Сестра как-то странно молчала, что само по себе не входит в ее привычки, поэтому я выглянула из-за ее спины и оторопела: двери не было! Вернее, она была, но как-то очень отдельно от квартиры, на полу. На ней сидел добрый молодец в камуфляжном костюме и черной шапочке, натянутой на лицо, с прорезями для глаз и для носа. Молодец нежно обнимал автомат, лузгал фисташки и запивал их пивом.

— Александр Михайлович! — поднялся парень. — Наконец-то! Говорили, полчаса, а сами…

— Свободен! — быстро сказал Сашка.

Юноша обрадованно скатился вниз по лестнице.

— Это что? — внезапно севшим голосом, не предвещавшим ничего хорошего, спросила Клюквина, указывая на дверной проем.

У меня дар речи временно пропал, поэтому пришлось молча уставиться на Сашку, требуя немедленного ответа. Он потер переносицу и пояснил:

— Так ведь это… Я звонил — вас не было. Я подумал, что-то случилось. Позвал ребят… Приехали, позвонили, постучали — никто не открывает. Ну, вот мы и…

— Сильно, видно, стучались, — заметила Клавка. — И что нам с этим делать? Сторожа-то с автоматом ты отпустил!

— У меня там ценная черепаха! — опомнилась я и ринулась в квартиру.

— Афоня, я все починю! — как-то отчаянно крикнул мне вслед Сашка. — Ты, главное, не волнуйся!

Прелюдия мне не понравилась, поэтому я прибавила ходу. Первым делом я навестила кухню и мою Тырочку. Черепашка лежала в водорослях и, казалось, окружающей действительностью не интересовалась. Меня же действительность пугала, очень хотелось, чтобы все было сном: стол, табуретки перевернуты, осколки хрустят под ногами, наши с Клавдией любимые занавески лежат на полу вместе с карнизом. Создавалось ощущение, что здесь слегка порезвилось небольшое стадо больших слоников. Из глубины квартиры раздался почти предсмертный крик Клавдии. Можно предположить, что слоники неплохо порезвились и там.

— Афанасия… — раздался за спиной голос Сашки.

Я обернулась. Он стоял на пороге кухни и при этом вид имел такой растерянный, что… что… В общем, уж и не помню, каким образом, но через секунду я уже всхлипывала в Сашкиных объятиях, уютно устроив голову ка его широкой груди. Он очень нежно гладил меня по спине и негромко бормотал:

— Не волнуйся, Афоня, я все починю…

Черт знает, почему, но мне было приятно! Очень захотелось мужского тепла, заботы и участия. Понемногу я успокоилась, но отрываться от Сашкиной груди не торопилась и внимательно прислушивалась, как гулко бьется его сердце. В таком расслабленном состоянии и застала нас Клавка.

— Афоня, что ты делаешь? — воскликнула она.

Я перевела затуманенный взор на сестру, плохо

соображая, что ей от меня нужно. Клюквина возмутилась:

— Нет, вы только посмотрите на нее! Этот тип превратил нашу квартиру практически в Хиросиму, а она к нему жмется!

— Клава, — не поворачивая головы, прогудел Сашка, — я все починю!

— Он починит, — подтвердила я.

— Вот пускай и приступает прямо сейчас. Сначала дверь входную делает, а потом уж и все остальное.

Саня глубоко вздохнул и отодрал меня от своей груди. Чувство защищенности у меня сразу прошло, а внутри поселилась щемящая тоска.

— Та-ак, — протянула сестра, когда Сашка приступил к выполнению задания. — И что здесь произошло?

— Ты же слышала: обеспокоился человек нашим отсутствием, позвал подмогу, ну и… — пожала я плечами.

— Я не об этом, Как ты оказалась в его объятиях?

Вопрос, конечно, интересный. Чтобы ответить на него, я задумчиво поскребла затылок, а потом честно призналась:

— Понятия не имею.

— Так я и думала, — удовлетворенно кивнула Клавдия и принялась ликвидировать последствия штурма нашей квартиры.

Глубоко за полночь, благодаря нечеловеческим усилиям, нам удалось навести относительный порядок в родном жилище. Сашка предложил попить чаю на сон грядущий, и предложение было с радостью принято. Глаза у меня слипались, очень хотелось в постельку, уснуть и не думать ни о чем.

— Сань, а где ты все-таки работаешь? — поинтересовалась Клавдия. — Афоня что-то говорила: вроде как в системе МВД…

— A-а… Работал. Был командиром группы спецназа. Год назад под Моздоком серьезно ранили. Пришлось рапорт писать об увольнении… Потом друг устроил меня в службу безопасности банка, — Сашка вздохнул, словно эта работа была для него тяжкой ношей. — Так что, девочки, я теперь большой человек, начальник.

— Ты начальник службы безопасности банка? — уважительно протянула Клавка. — Хорошая должность. А это не банкиры, часом, тут у нас развлекались?

— Не-е, это ребята из «Витязя». Друзья-то у меня по-прежнему там, в спецуре, остались. Хорошие ребята!

— А что за банк-то? — спросила я.

— «Гамма Банк», слышали о таком?

Я тихонько присвистнула. Еще бы! Один из самых надежных. В свое время, когда мелкие банки лопались, словно воздушные шары, он стойко выдержал все катаклизмы и дефолты. Короче говоря, серьезное заведение, достойная должность и неплохая зарплата.

— Что вас еще интересует из моей биографии? — спросил Сашка, почему-то глядя на меня.

Я густо покраснела, смущенно хрюкнула и уставилась на дно чашки.

— Семья, дети? — мило улыбнулась Клюквина.

— Был женат, каюсь, — вздохнул Александр. — Да только вот характерами не сошлись…

— Ну… — протянула сестрица, — это стандартная формулировка! Ты парень видный, гулял, наверное, направо и налево, вот бедная женщина и не выдержала.

Сашкин взгляд потяжелел, и какое-то время на кухне висело молчание.

— Да нет. Гулять-то особо и некогда было, — наконец, заговорил он. — Я постоянно в командировках, на спецзаданиях, в госпиталях… Работа днем, работа ночью, в будни, в праздники… А она молодая, красивая. Ей общества хотелось, веселья, развлечений… В общем, однажды вернулся я домой, а жены нет. На столе банальная записка: «Милый, прости, но я так жить больше не могу и не хочу. Прощай». Все в лучших традициях плохой мелодрамы. С тех пор вот и холостяк…

— Что ж, — сказала Клюквина, посмотрев на часы, — поздно уже…,

Сашка перевел на меня грустный взгляд и печально вздохнул:

— Да, поздно. Пора мне…

По правде говоря, я уже согласна была постелить ему на диване в большой комнате, но вовремя одумалась. Признаться, терпеть не могу посторонних в своем доме по утрам. Ну кому может понравиться, когда, едва проснувшись, вы идете в санузел и вдруг натыкаетесь на запертую дверь? После выяснения отношений и установления личности, занявшей туалет, становится ясно, что это вчерашний гость. А гостям, как известно, у нас все лучшее. Вот и приходится жаться в ожидании на кухне, проклиная собственную доброту и гостеприимство.

Александр Михайлович всем своим видом демонстрировал нечеловеческую тоску и стойкое нежелание покидать помещение. Однако мы с Клавкой остались непреклонны, и гостю пришлось удалиться. Не сговариваясь, мы с Клавдией направились в спальню.

К моему удивлению, я никак не могла уснуть. Мысли в голове скакали, как блохи на бездомной собаке. Главным образом, они крутились вокруг Сашки. Мне определенно понравилось то чувство защищенности, которое довелось испытать в его объятиях.

«К тому же он и не мент вовсе, — внушала я сама себе, — а большой босс. Начальник службы безопасности банка — это вам не инструктор по фитнесу! Да еще такого монстра, как «Гамма Банк»! С удя по всему, у Александра Михайловича ну о-очень большие возможности. Как только такое сокровище еще на свободе? В смысле, почему его до сих пор не окольцевала никакая шустрая дамочка? Насколько я себе представляю, в банках работают очень даже неглупые женщины, да и клиентки бывают о-го-го! А Сашка — парень видный, можно сказать, даже симпатичный… Конечно, у него уже был печальный опыт семейной жизни. Но ведь это вовсе не означает, что теперь до конца жизни нужно бобылем ходить…»

Подобные рассуждения отнюдь не способствовали спокойному глубокому сну. Я поворочалась с боку на бок, повздыхала и в конце концов поняла: уснуть не смогу. Стараясь не потревожить сладко сопящую Клавку, я пробралась на кухню. Там достала из заначки пачку «Парламента» и, угнездившись на подоконнике под приоткрытой форточкой, закурила. Вообще-то, с появлением в моей жизни Клавдии я оставила эту пагубную привычку. Ну, или почти оставила: примерно раз в месяц-полтора сигарета каким-то волшебным образом оказывалась у меня во рту. Клюквина, если заставала меня за этим занятием, устраивала настоящий скандал, по сравнению с которым разборки в нашем парламенте — детские игры в песочнице.

Вспомнив мудрый мамин совет, я согрела себе молока. Мама всегда говорила, что теплое молоко на ночь гарантирует здоровый сон. Со стаканом в руках я направилась в гостиную. Раз уж не сплю, решила я, то сделаю хоть что-то полезное — составлю список банков с инициалами «ГБ». В комнате я включила торшер, забралась с ногами в любимое кресло и извлекла из-под телефона толстый, но, на мой взгляд, несколько бестолковый справочник «Желтые страницы». Когда Клавдия его притащила, я долго смеялась. Это ж надо, такое имя придумать для справочника! Следуя логике, «Желтые страницы» — это почти «желтая пресса». Сам собой напрашивается вывод: значительная часть информации, содержащейся в справочнике, — «утка». Ну, и каково будет состояние человека, который звонит, скажем, на завод железобетонных изделий, а ему на другом конце провода глухим голосом отвечают: «Директор морга слушает».

У нас, конечно, есть еще компьютерная программа «Адрес Москва». Я задумчиво покосилась на электронное детище человеческой мысли… Нет, без Клавки включать его все же не стоило. В компьютере я разбираюсь немногим лучше, чем в американском бомбардировщике «F-16». А между тем сестрица моя, едва в доме появилась чудо-машина, окончила двухмесячные компьютерные курсы и теперь величала себя уверенным пользователем, а меня снисходительно — «чайничком». Я, как филолог, истолковала это так: «чайник» — человек, который не разбирается в компьютерах, но пытается чему-то научиться. А «чайничек» разбирается еще меньше и учиться не желает.

Повздыхав немного по поводу своей лени и стойкого нежелания осваивать технику, я раскрыла справочник. На нескольких листах мелким шрифтом были напечатаны адреса и телефоны столичных банков. Увидев их количество, я сначала испугалась, а потом успокоилась, рассудив, что «ГБ» не так уж и много.

Через полчаса передо мной стоял пустой стакан из-под молока и лежал список из семнадцати позиций. В ушах слегка звенело, а глаза начали закрываться сами собой. Я тупо смотрела на список, пытаясь уловить мысль, сверкнувшую в мозгу.

«Так, попробуем рассуждать логически, — велела я себе, мужественно борясь со сном. — Иностранные банки можно смело исключить. Едва ли они захотят связываться с нашими гражданами. Капиталисты здорово напуганы ситуацией с террористами и вполне способны допустить, что среднестатистический россиянин может хранить в их банковской ячейке ядерную бомбочку ручной работы. Остается тринадцать объектов. Из них три находятся в нашем округе, девять разбросаны по Москве, а один — в Зеленограде. Едва ли Коля стал бы пользоваться услугами банков, расположенных в местах, столь отдаленных. Значит, перво-наперво поиски нужно начинать именно с этих трех. Ай, да Афанасия! — похвалила я себя. — Вот это логика! Сам Холмс позавидовал бы!»

Я обвела в кружочек «Глобал Банк», «Гамма Банк» и «Городской Банк Инвестиций». Несколько мгновений погордилась собой и вновь задумалась. Как же нам добраться до нужной ячейки? На этом вопросе голова категорически отказалась соображать, и мне пришлось отправиться в кроватку. Кажется, я заснула прежде, чем голова коснулась подушки.

Какая-то сволочь упрямо и монотонно колотила молотком по стене. «Убью», — решила я и натянула одеяло на голову. Стук стал чуть тише, но не прекратился совсем и продолжал раздражать. Без конца зевая, я встала и пошла на звук. Источником шума оказалась Клюквина. Она самозабвенно лупила молотком по кухонной стене.

— Долго спишь, Афоня! — весело сказала сестрица.

Поводов для веселья я не находила, поэтому хмуро ответила:

— И тебе доброе утро. Чем тебе стена не угодила? Людям спать мешаешь…

— Спать надо вовремя ложиться, а не сидеть до утра за справочниками. Впрочем, молодец, Афанасия. Я видела список.

Клавка еще пару раз стукнула по стене молотком и не без гордости объявила:

— Готово!

Я оценивающе посмотрела на работу сестры. Над столом рядом с часами торчал здоровенный гвоздь.

— Здорово! — восхитилась я. — Прочно сидит. А теперь, может быть, объяснишь, зачем он здесь нужен?

— «Демократию» прилаживаю, — деловито пояснила Клавдия. — Чего ей без дела в углу пылиться?

С этими словами сестра удалилась, но вскоре вернулась, таща в руках шедевр Ефима.

— Только ее здесь не хватает, — ворчала я, помогая Клюквиной управиться с картиной. — Аппетит теперь пропадет навсегда. Нет бы натюрморт какой повесить! С фруктами, например. И глазу приятно, и желудку полезно. А от этой мазни язва образуется в два счета…

Клавка, не обращая на мои слова внимания, отступила на пару шагов, оценивающе покрутила головой и счастливо зажмурилась:

— Блеск!

Я в сердцах сплюнула и пошла в душ. Хотелось верить, что вода освежит, и я вспомню мысль, посетившую меня вчера ночью.

— Афанасия, — Клюквина забарабанила в дверь ванной, — а как мы проникнем в хранилище банка? Нам ведь сперва надо узнать, в каком именно Коля арендовал ячейку…

Сделав вид, что ничего не слышу, я принялась усиленно скрести голову, ожидая озарения. То ли массаж подействовал, то ли организм наконец проснулся, но озарение явилось!

— Клавдия! — заорала я, кутаясь в махровый халат и выскакивая из ванной. — Клавка, я придумала, как нам с банками разобраться!

Сестрица приподняла бровь, а в глазах ее мелькнуло удивление. Подозреваю, что Клавдия считала меня существом, крайне неприспособленным к жизни. Поэтому она раз и навсегда уверовала — без нее я пропаду. Сначала я пыталась доказать обратное, но все эти попытки вызывали у Клюквиной лишь саркастические ухмылки и сардонический смех. Обижаться на Клавку смысла не было, я махнула рукой и приняла ее правила игры.

Сейчас Клавдия внимательно слушала меня, и недоверие на ее лице сменилось выражением удовлетворения и почти восторга.

— Ну ты даешь, Афоня! — восхитилась она, когда я закончила говорить. — Я была права — тебе нужно книжки писать! Голова твоя светлая, соображает неплохо, сюжеты жизнь подбросит, а я, так и быть, стану твоим литературным агентом. Только заранее предупреждаю: никакой любви! Любовь только мешает творческому процессу!

Последняя фраза Клавдии повергла меня в замешательство. Как же так? Еще вчера она трудилась, не покладая рук и ног, выискивая мне подходящего спутника жизни, а сегодня накладывает запрет на чувства? Данный вопрос настолько меня увлек, что я даже не заметила, что Клавка оделась и что-то горячо лопочет.

— Чего, чего? — рассеянно переспросила я.

— Уже сюжет обдумываешь? Молодец. Ты пока соображай, а я на пару часов кое-куда смотаюсь. Без меня никуда не выходить, дверь никому не открывать и, вообще, прикинься ветошью и не отсвечивай. Все поняла?

Я оторопело кивнула. Хлопнула входная дверь, а я запоздало поинтересовалась:

— А ты куда?

Разумеется, никто не ответил. Вздохнув, я сварила себе кофе, выложила на стол небольшую горочку баранок с маком и уселась у окна.

Во дворе, старательно обходя лужи, степенно прогуливались Митрич и Кузя. Пес время от времени настороженно поводил висячими ушами и внимательно смотрел по сторонам. Собака всем своим видом демонстрировала готовность броситься на помощь хозяину при первых признаках опасности. Митрич знал об этом и, вероятно, испытывал приятное чувство защищенности.

«Совсем как я вчера в объятиях Сашки, — подумалось мне. — Вот выйду замуж, заведу собаку…»

Мысли плавно потекли в этом направлении. Я представила себе, как иду вместе с мужем по залитой осеннем солнцем аллее; разноцветные разлапистые листья шевелятся под ногами; веселый рыжий щенок носится вокруг нас, громко лая.

А по вечерам, когда я буду возвращаться с работы, муж и собака выйдут мне навстречу, радостно виляя хвостом. То есть хвостом, конечно, вилять будет собака, а муж… Ну, он тоже найдет какой-нибудь способ выразить свою радость. В роли мужа почему-то упорно виделся Сашка. Я даже потрясла головой, отгоняя мираж.

— Тьфу, пропасть! — сплюнула я в сердцах. — Привидится же такое…

Однако Сашкин образ покидать меня не спешил. Чтобы избавиться от наваждения, я решительно набрала номер мобильника Александра Михайловича.

— Слушаю! — бодро откликнулся абонент.

— Привет… — мрачно поздоровалась я и замолчала.

— Афоня! — по голосу чувствовалось, что Саня рад моему звонку, но с некоторой долей беспокойства. — Какими судьбами? У вас все нормально?

Не знаю, чего Сашка хотел услышать в ответ. Не говорить же ему, что у меня с головой не все в порядке?! Поэтому я неопределенно промычала и неожиданно для самой себя ляпнула:

— Ты собак любишь?

— Что? — растерялся Саня. — Каких собак?

— Тех, которые друзья человека, с ушами и хвостами. Они еще гавкают иногда. Так любишь или нет?

Сашка сосредоточенно сопел в трубку, пытаясь угадать, сошла я с ума или просто не выспалась.

— Люблю, — наконец осторожно ответил он.

— Это хорошо. А каких?

— Ну… овчарок немецких, питбулей, ротвейлеров. Еще доберманов…

— А вот это плохо, — разочарованно подвела я итог. — Все они здоровенные какие-то. И едят, наверное, много. Нет, эти не подойдут. Придется тебе, Саня, мелкими породами удовлетворяться. Таксой, к примеру.

Сашка оторопело молчал.

— Афоня, — вновь заговорил он. — Я не совсем понял: зачем мне удовлетворяться таксой?

— Не хочешь таксу, можно тойтерьера приобрести. Это вообще карманный вариант…

— Но зачем? — закричал Саня, потеряв терпение.

— Так надо! — сурово ответила я и отключилась.

Образ бывшего спецназовца качнулся и растаял, чему я несказанно обрадовалась. Клавки все не было. Чтобы как-то убить время до ее прихода, я положила перед собой лист бумаги и взяла в руки маркер. Однажды по телевизору я видела, как майор Каменская вычерчивает какие-то схемы, крючки, стрелочки. А потом — бац! — и преступление раскрыто. Может, и мне стоит попробовать? Я разделила лист пополам. Справа написала «Павел», слева — «Николай» и аккуратно обвела оба имени в кружок. Красиво получилось! Меня это вдохновило, но что делать дальше? Нахмурившись, я решительно соединила оба кружочка двусторонней стрелочкой и подписала «родственники (дядя и племянник)». Потом я уставилась на кружочек «Николай» и задумалась. Что о нем известно? При знакомстве с Клавкой он представился Геннадием.

Значит ли это, что на встречу должен был явиться Гена и убить хотели именно его? Специально ли Гена отправил в парк Колю? Кто, кроме Гены, знал об этом? По телевизору, кажется, говорили, что бедному Коленьке вкололи какой-то сердечный препарат. А кто мог это сделать? Трудно представить, что молодой сильный мужчина вот так запросто мог позволить уколоть себя. Следовательно, это сделал кто-то, кому Коля доверял. Я аккуратно подписала под Колиным кружочком «Гена, Павел, Ефим» и нарисовала большой знак вопроса. Кто же убил Колю? А главное — за что? Ефим говорил, что пасынок увлекался пиратскими кладами. Но ведь не из-за этого же его прикончили?! Николай — взрослый человек, вынесший из детства столь наивное увлечение. И оно, это увлечение, ну, никак не могло стать причиной смерти, потому что любой нормальный человек не верит в пиратские клады! Завтра поговорю с Геной. Может, тогда что-нибудь прояснится. Ефим, к сожалению, ничего толкового поведать не смог. Да и что можно ожидать от человека, занятого собственной гениальностью, поцелуями господа и добыванием денег на выпивку и последующее похмелье. Надеюсь, содержимое банковской ячейки даст хоть какую-нибудь зацепку.

Взгляд переместился на кружочек с именем Павла. О нем известно еще меньше. Дядя Николая, шантажист, сидел. Вот, пожалуй, и все. Предположительный и наиболее вероятный мотив убийства Павла Леонидовича — это его деятельность. Наверное, тайну смерти Павла стоит пока отодвинуть на второе место.

Клюквиной до сих пор не было. Я потыкала пальчиком в кнопки телефона, но тетенька бесстрастно ответила: «Абонент не отвечает или временно недоступен».

— Черт! — И я рысцой пробежала по квартире. — Где, спрашивается, ее носит? Неужели забыла, что мы в розыске?!

В крайнем волнении я еще раз обежала все, ненадолго задерживаясь возле окон. На кухне, остановившись возле аквариума, принялась жаловаться на Клавдию Тырочке:

— Нет, ты только подумай! Бросила меня одну, не сказала даже, куда поехала. Сиди тут, волнуйся. А вдруг ее арестовали? Внешность-то мы изменили, а вот в паспорте фотографии старые! Где гарантия, что какой-нибудь усердный милиционер не вздумает проверить у нее документы? И все, сушите сухари! Господи, ну за что ты меня наградил такой непутевой сестрицей?! — заломив руки, воскликнула я.

В этот момент хлопнула входная дверь.

— Афоня, — раздался долгожданный голос Клюквиной, — ты дома? Помоги мне!

Вместо того чтобы броситься на зов, я словно приросла к месту. Что с ней?! Ее избили! Поймали, изувечили, но мужественной Клавке удалось бежать из лап… Кого? Ладно, это потом. Моя сестра, с трудом передвигаясь, оставляя за собой страшный кровавый след, добралась до дома, желая предупредить меня об опасности… Эх, были бы у меня ордена! Я бы обязательно один подарила сестренке. Или даже два.

— Афоня, блин! — снова зазвенел Клавкин голос. — Сколько можно звать?! Спишь, что ли?

Для пострадавшей от рук врагов кричала она как-то очень громко, да и голос у нее был довольный и чересчур бодрый. Очнувшись, я поспешила на помощь. В коридоре, прямо на полу, сидела Клавдия, зачем-то спрятавшись за двумя огромными спортивными сумками, и тяжело дышала.

— Клава, это ты? — на всякий случай уточнила я. — Зачем ты прячешься?

— Нет, это не я, это призрак коммунизма! — съязвила Клюквина. — Разгружай сумки, не болтай…

Забыв про волнение, одолевавшее меня еще несколько минут назад, я с трудом втащила баулы в комнату и дернула «молнию» на одном из них. Восторженный стон сам собой вырвался наружу.

— Клавочка, что это? — прошептала я, заметив сестру на пороге.

— Нравится? — самодовольно спросила она.

Я молча кивнула. В сумке уютно поблескивала драгоценным мехом шубка из голубой норки.

— Ты только особенно не возбуждайся, — предупредила Клавка, зная, что меховые изделия из этого зверька — моя давняя мечта, — все это послезавтра надо вернуть.

Не обращая на Клавку внимания, я извлекла шубку из сумки и моментально в нее облачилась. Легкий, почти невесомый мех нежно обнял плечи. К моему немалому удивлению, под этой шубкой оказалась еще одна, тоже из норки, но только коричневая. Да и фасон другой. Если голубая — до пола, приталенная, с широким поясом, то эта была несколько короче, с капюшоном и слегка расклешенная.

— Это тебе, — я царским жестом накинула коричневую шубку на плечи Клюквиной. — Носи на здоровье. Только хотелось бы знать, для чего ты все это притащила?

Мой интерес был вполне понятным. В сумках, кроме шубок, обнаружились шикарные сапожки, полуботинки, куча одежды, косметики, парфюма и какая-то коробка, упакованная в пластиковый пакет.

— А в чем ты собиралась вояж по банкам совершать? — вопросом на вопрос ответила Клавка. — В наших курточках неизвестного мастера, купленных на вещевом рынке? А к богатеньким клиентам, особенно клиенткам, между прочим, и отношение другое…

Я угрюмо промолчала. Кое в чем сестра, конечно, права. Наша одежка никак не годилась для осуществления моего плана. Оставалось загадкой, как в таком облачении мы будем передвигаться по улицам, утопающим в снежно-грязном месиве, и в общественном транспорте. Этот вопрос я хотела задать Клавдии, но меня перебил длинный звонок в дверь.

— О, Ярик приехал! — объявила сестра и понеслась открывать.

В полном недоумении я выглянула из комнаты. В коридоре весело суетился кудрявый, розовощекий паренек. Несколько худощавый, на мой взгляд, но, в общем, довольно интересный.

— Это кто у нас тут такой симпатичный? — сверкнул в мою сторону голубыми глазами гость.

Я оглянулась. Сзади никого не оказалось, поэтому комплимент смело можно было отнести на свой счет.

— A-а, это Афоня, — Клюквина махнула рукой, — сестренка моя. Ты, Ярик, проходи. Мы сейчас… Можешь пока чаю себе сделать или кофе.

Клавка увлекла меня обратно в комнату и принялась извлекать из сумок вещи.

— Так, давай-ка выбирай себе одежку, — коротко скомандовала она. — Неудобно заставлять человека долго ждать.

— А он кто? И что это за дурацкое имя Ярик? — спросила я, увлеченно копаясь в вещах от ведущих кутюрье мира.

Как и у любой женщины, у меня сладко ныло сердце от одних только имен: «Диор», «Нина Риччи», «Шанель», «Москино»…

— Ярик — это Ярослав, — терпеливо пояснила Клавка. — Он приятель одной моей клиентки, которая и одолжила нам эти вещи. Ярика, кстати, я тоже у нее одолжила. Вместе с машиной. Нам, сама понимаешь, в таких нарядах не с руки по улицам шастать да в общественном транспорте отираться!

— Это все ее? — завистливо поинтересовалась я.

— Ага, ее.

— Она, часом, не жена Абрамовича?

— Не-е, она дочь какого-то олигарха.

— Тогда все понятно, — вздохнула я, — золотая молодежь! И чего нам с папашей так не повезло?

Клавка пожала плечами и принялась облачаться в шикарный брючный костюм черно-белого цвета от «Москино». Я же остановила свой выбор на скромном комплекте (юбка и жакет) цвета чайной розы от старушки Шанель. После этого Клюквина занялась наведением красоты на наших и без того прекрасных лицах.

Через полчаса мы предстали перед Ярославом во всем блеске. Однако никаких бурных эмоций это у него не вызвало. Сначала я обиженно насупилась, но потом поняла, что Ярик уже давно привык и к блеску бриллиантов, и к запаху денег.

— Ну, готовы? — сверкнул зубами Ярик и критически окинул нас взглядом. — Нормально. Только что-то не так… Вот ты, Афанасия, зачем застегнула шубу на все пуговицы да еще подпоясалась? Кто так носит? Ты из какого яйца вылупилась, милочка? Все должно быть слегка небрежно…

С этими словами он подскочил ко мне и в мгновение ока придал моему облику легкую небрежность.

— А где украшения?! Нет, я с вами с ума сойду!

Клавдия подхватилась и, пискнув «Ой, забыла», принесла ту самую коробочку. Ярослав удовлетворенно кивнул, поставил нас рядом и принялся украшать. Я, признаюсь, чувствовала себя рождественской елкой. В основном из-за количества украшений. Клавка, кажется, тоже испытывала подобные ощущения.

— Порядок! — причмокнул Ярик и скомандовал: — Пошли!

По дороге я старательно входила в образ богатенькой дамочки из высшего общества и к моменту выхода на улицу вошла в ее образ настолько, что капризно надула губки и поинтересовалась:

— А где же машина?

Ярослав многозначительно ухмыльнулся и пикнул сигнализацией. Только сейчас я обратила внимание на скромную иномарку, стоявшую напротив подъезда. В автомобилях я разбираюсь слабо, но благодаря телевидению и книгам четко усвоила: самые крутые — это БМВ и «Мерседес». Ни к той, ни к другой породе, по-моему, машина Ярика не принадлежала. Я скривилась и презрительно произнесла:

— Эта? Фи…

Клавка пребольно ткнула меня под ребро своим острым, как шило, локтем. С лица Ярослава улыбка сошла. Вместо нее появилось выражение обиженного ребенка.

— Понимала бы что, деревня! — воскликнул он. — Это же «Бентли»! Ручная сборка, руль из корня красного дерева, натуральная кожа… Да таких машин в России всего пять штук! Чтоб ты знала, эта тачка стоит, как два шестисотых «мерина»!

Я внимательно выслушала пламенное выступление Ярика и в очередной раз пришла к выводу: внешность обманчива. Клюквина незаметно отвесила мне подзатыльник и подтолкнула к машине.

В салоне обида Ярослава испарилась, он нежно погладил рукой руль и по-прежнему весело спросил:

— Куда едем?

— Сначала в «Глобал Банк», а там посмотрим, — велела Клавдия.

«Бентли» мягко и почти неслышно заурчал многосильным мотором и тронулся с места. В салоне было тепло и уютно, движения почти не ощущалось. О том, что мы едем, говорили хилые деревца, мелькавшие вдоль дороги, придорожные фонари и дорожные знаки. Сквозь затемненные стекла снег, неожиданно поваливший с утра, казался серо-голубым.

До «Глобал Банка» от нашего дома можно дойти минут за пятнадцать-двадцать, если не слишком торопиться. На шикарной машине мы доехали всего за каких-то полчаса. Ярик плавно затормозил возле парадного подъезда.

— Ну, пора… — нерешительно сказала я и посмотрела на Клюквину.

Она задумчиво поскребла в затылке и также нерешительно согласилась:

— Пожалуй…Ты вот, что, Афоня… если что — беги, поняла?

Я угрюмо кивнула. Хорошо сказать: беги! У меня после вчерашних тренировок тело как неродное: руки и ноги очень неохотно подчиняются командам головного мозга. Да и к слову сказать, последний раз я бегала на уроке физкультуры где-то на третьем курсе института. Но говорить об этом Клавке я не стала, лишь печально сопела и вылезла из уютного нутра машины. Снег и ветер с неожиданной яростью набросились на меня. С трудом передвигая непослушные ноги и путаясь в полах шикарной шубки, я поковыляла к банку. Стеклянные двери сами собой бесшумно разъехались в разные стороны.

«Сервис», — подумала я, входя в тепло помещения.

Искусственный свет заискрился в драгоценностях, нацепленных на меня в совершенно жутком количестве Ярославом. От волнения у меня дрожали колени. Досчитав до десяти, я расслабленной походкой приблизилась к широкоплечему парню в безупречном черном костюме. На его квадратной груди белел бэйдж, на котором было написано: «Сотрудник службы безопасности Шевелев Владимир Владимирович».

— Здрасте, — как мне казалось, спокойно и несколько развязно поздоровалась я. Впрочем, справедливости ради замечу, что голос звучал глухо и сипло. Со стороны можно было подумать, что я волнуюсь! Это мне не понравилось, поэтому я решительно откашлялась и громко поинтересовалась:

— Где тут у вас ячейки снимают?

— Арендуют, — поправил меня квадратный.

— Ах, какая, к черту, разница! Ты, Владимир Владимирович, проводи меня к главному по ячейкам…

Сотрудник службы безопасности кивнул и пригласил следовать за собой. Я послушно потрусила, все время задавая себе вопрос: зачем я это делаю и чем все закончится? Наконец мы остановились перед какой-то дверью на втором этаже. Квадратный мотнул головой, словно хотел забодать дверь, и коротко сказал:

— Вам сюда.

Парень удалился, а я немного потопталась на месте и решительно переступила порог. В небольшом кабинете за письменным столом сидел молодой, но уже начавший лысеть мужчина в модных очках и в голубой рубашке с желтым галстуком. Мужчина с тоской пялился в экран компьютера и уныло постукивал по клавиатуре. Перед столом стояло не слишком удобное кресло для посетителей, в которое я, не дожидаясь приглашения, с облегчением шлепнулась:

— Привет. Я по делу.

Мужчина оторвался от экрана, немного поморгал и, кашлянув, представился:

— Гриша. В смысле, Григорий Анатольевич. Слушаю вас очень внимательно.

— Видите ли, Гриша… — начала я, постукивая пальчиками по ручке кресла. — Я бы хотела… как это… арендовать ячейку в вашем банке. Такое возможно?

— Разумеется! — оживился Григорий. — Для этого я здесь и сижу! В смысле, это моя работа, и я…

Я капризно сморщилась и перебила:

— Так вот. У меня одно условие: это должна быть ячейка под номером 45. Предупреждаю сразу: хранить я там буду очень дорогие вещи. Поэтому система безопасности чрезвычайно важна. Как у вас с безопасностью дела обстоят?

Мужчина еще раз откашлялся и, поправив очки, постоянно сползающие на мясистый нос, ответил:

— Все замечательно! Чтобы не быть голословным, давайте я вам все продемонстрирую. Сейчас мы внесем ваши данные в компьютер, а потом мы пройдем к ячейкам. Итак, как ваша фамилия?

Недолго думая, я брякнула первую пришедшую на ум фамилию:

— Абрамович.

Лицо Григория Анатольевича изменилось, очки окончательно сползли на нос, а нижняя челюсть слегка отвисла. В этот момент запищал мой мобильник. В трубке возник голос Клюквиной:

— Афоня, все в порядке?

— Ромочка! — взвизгнула я. — Как я рада тебя слышать! Ну, как там погода в Англии?

— Какой Ромочка? — Клюквина чем-то поперхнулась. — Какая Англия? Ты чем там занимаешься?

— А у нас холодно, — не обращая внимания на Клавкину растерянность, продолжала кривляться я. — Что твои футболисты? Играют? Знаешь, Рома, я все-таки думаю, что Рональдо не согласится на твои условия…

Клавдия молчала, как памятник Гоголю. Гриша забыл поправить очки, и они окончательно свалились на стол. Выражение лица у него было такое, словно он увидел перед собой бабушку, которая умерла лет пять назад.

— Так я это… — нарушила молчание сестра. — Я зайду?

— Конечно, дорогой! Ты же знаешь, тетя Соня не простит тебе, если ты не приедешь на ее юбилей. Мы все тебя ждем! — я отключилась и пояснила молчаливому Григорию. — Ромка звонил, братик. Старшенький. У тети Сони скоро юбилей — 90 лет. Вот он и собирается нас навестить. Ой, вы знаете, Ромка у нас такой… Тетя Соня рассказывала, что он в детстве всех бездомных собак, кошек, жучков-паучков в дом таскал! Такой добрый мальчик! Вот и сейчас футболистам всяким помогает. Жителей Чукотки опять же не бросает на произвол судьбы. Но футбол — это настоящая Ромкина страсть… Ой, ну ладно, вернемся к нашим делам. Что там насчет ячейки под номером 45?

Григорий Анатольевич нащупал очки, водрузил их на место и дрожащими руками застучал по клавиатуре. Через минуту он глянул на меня виноватыми глазами и прошептал:

— Извините, но эта ячейка уже арендована…

— Кем? — строго спросила я, старательно хмуря брови.

— Э-это конфиденциальная информация. Я н-не имею права…

Дверь с грохотом распахнулась, и в кабинет влетела фурия с лицом моей Клавки.

— Ага, попалась! — крикнула фурия, подскочив ко мне и пытаясь вцепиться в ежик волос. — Я так и знала! Не зря я следила за тобой! Это ж надо, что удумала: бабкино наследство в одиночку захапать. Ничего у тебя не выйдет, дорогуша! На то и мыши в доме, чтобы кот не расслаблялся! Я тебе не позволю так подло поступить!

Клюквина наконец сообразила, что до волос ей не добраться, и сомкнула свои пальцы на моем горле. Гриша, снова потерявший очки, обалдело наблюдал за происходящим. Тогда я выпучила глаза и прохрипела:

— Помоги… те…

Григорий Анатольевич какое-то время испуганно моргал. Но потом до него дошло, что перед ним форменный случай членовредительства, и он отважно бросился нас разнимать, бормоча: «Дамы, нельзя же так». Оторвать Клавку от моего горла оказалось не так-то просто. Сестрица очень правдоподобно изображала старого глупого мавра по фамилии Отелло. После нескольких попыток Грише все-таки удалось нас разнять. С тихим стоном я закатила глаза и «потеряла» сознание.

— Боже мой! — истерически завопила Клавдия. — Что вы наделали?! Вы же ее убили!

Из-под полуприкрытых ресниц мне было хорошо видно, как побледнел Гриша и задрожал крупной дрожью.

— Ну что вы стоите?! — верещала сестра. — Воды, воды принесите скорее, а я пока искусственное дыхание ей сделаю…

Григорий Анатольевич кивнул и бросился вон из кабинета. Едва он скрылся за дверью, сознание ко мне вернулось, и я поторопила Клавку:

— Давай быстрей. Неизвестно, где у них тут вода. Кажется, он уже вошел в систему.

— Не учи ученого, — буркнула Клавдия, прильнув к компьютеру. — Сами с усами. Вот, нашла! Ячейка под номером 45 арендована госпожой Кобельковой Ириной Васильевной…

— Хорошая фамилия. Ты на всякий случай еще 43 посмотри, Клав.

— Ага. Вот она! Свободна.

— Все ясно. Значит, мимо. Осталось еще два банка. Ладно, Клавдия, занимай исходную позицию, сейчас Гриша вернется, — сказала я и поудобнее устроилась на полу.

Клавдия села рядом, угнездила мою голову у себя на коленях. Вовремя, надо сказать! В кабинет вошел Григорий Анатольевич в сопровождении уже знакомого охранника. В руке Гриша держал пластиковый стаканчик, от которого почему-то поднимался легкий парок.

«Он что, воду кипятил?» — мелькнула у меня мысль.

Клюквина принялась интенсивно лупить меня по щекам. Что-то мне подсказывало — это доставляло ей некоторое удовольствие.

— Вот, — обильно потея, произнес Григорий. — Я кофе принес. Может, он взбодрит?

— Ты б еще водки налил! — прошипела Клюквина. — Для бодрости.

— А что? — вступил в беседу охранник. — Водка — она очень даже ничего. В смысле, хорошо помогает в таких случаях.

Я решила, что пора убираться отсюда, пока эти трое не вздумали меня прооперировать, и «очнулась».

— Где я? — слабым голоском пролепетала я.

— В банке, — с готовностью отозвался Гриша.

— В каком? — уточнила я место пребывания и капризно добавила: — Домой хочу!

Клавка, кряхтя, поднялась. Гриша и охранник облегченно вздохнули и помогли мне встать на ноги. Таким образом мы все добрались до выхода.

— Спасибо, — поблагодарила группу поддержки Клавдия. — Дальше мы сами. Извините, что так получилось.

— Ничего страшного, — кисло улыбнулся Григорий Анатольевич, — бывает. Будем рады видеть вас в числе клиентов нашего банка.

Эти слова Гриша произнес с таким видом, что стало ясно: он немедленно уволится, если это произойдет. На всякий случай Клавка вела меня к машине, нежно обнимая за талию.

— Ну, Афоня, в тебе умерла великая актриса! — восхитилась Клюквина, едва мы отъехали от банка. — Какая подлинность, какая патетика!

Я скромно потупилась и взволнованно задышала: наконец-то сестра по достоинству оценила хоть один мой талант! А ведь у меня их еще много! Чтобы не обижать Клавку, я ответила:

— Ты тоже… Молодец!

Ярослав удивленно хлопал длинными ресницами, но вопросы задавать не торопился.

— Ты мне только вот что скажи, Афанасия, — не унималась Клавдия, — кто такой Рома?

— А, не обращай внимания, — махнула я рукой. — Это Абрамович.

Ярик поперхнулся и закашлялся:

— К-какой Абрамович? Это который «Челси»?

— Ну да, а что тут такого? Я Грише сестрой этого самого «Челси» представилась…

— Зачем? — Сипло спросила Клюквина.

— Так получилось, — пожала я плечами и перевела разговор на другую тему: — Мы сейчас куда?

— В «Гамма Банк», — пояснила Клавдия. — Если и там пусто, тогда в «Городской Банк Инвестиций». Придется тебе, Афоня, еще два спектакля сегодня сыграть.

Я не обратила внимания на нотки ехидства в ее голосе и задумалась. Где-то я уже слышала это название — «Гамма Банк»? И причем совсем недавно. Нахмурившись, я пощелкала пальцами, пытаясь активизировать мыслительный процесс, но, увы, безуспешно.

Шикарный «Бентли» плавно двигался в потоке машин. Я откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза: нужно было отдохнуть перед вторым актом спектакля. Клавка тоже молчала, погруженная в свои мысли, а Ярослав полностью сосредоточился на процессе управления любимым транспортным средством.

Стоянка «Гамма Банка» была оборудована по всем правилам: шлагбаум на въезде, шлагбаум на выезде и несколько крепких парней в униформе. Уплатив мзду, мы получили бумажку с номером парковочного места.

— Ишь ты, — не то удивленно, не то восхищенно присвистнула Клавдия. — Капитализм в действии. Давай, Афоня, двигай! Сценарий прежний. Только ради бога, оставь Абрамовича в покое!

Меня томило какое-то неясное предчувствие, сформулировать которое никак не получалось. Поэтому я немного жалобно повздыхала, надеясь на Клавкино сочувствие. Однако понимания со стороны сестры не последовало, пришлось отправляться на задание, согласно ранее намеченному плану.

Мои дурные предчувствия полностью оправдались, едва я переступила порог «Гамма Банка». По операционному залу широкими шагами разгуливал… Александр Михайлович собственной персоной.

«Вот почему название банка показалось мне знакомым! — с тоской подумала я. — Черт! Сколько раз убеждалась — надо доверять своей интуиции!»

Тем временем Сашка меня заметил, глаза его округлились и поползли на лоб, а нижняя челюсть, повинуясь закону всемирного тяготения, — к центру Земли.

— Афоня?! — приблизившись вплотную, прошептал Сашка. — Это ты?

— Угу, — обреченно кивнула я, понимая, что блестяще разработанная операция провалилась, — это я.

— А по какому случаю маскарад?

— Это не маскарад, а норковая шубка, и бриллианты, между прочим, настоящие…

— Ясно, — смерил меня взглядом Саня и быстро спросил: — В банк зачем пришла?

Я исподлобья смотрела на него и размышляла, сказать ему правду или нет. Александр Михайлович выглядел очень внушительно: дорогой костюм, свежайшая рубашка, великолепный галстук… В общем, все, как у взрослых.

«Интересно, — подумалось мне, — а кто ему рубашки стирает? Надо будет у Нинки поинтересоваться».

Эта мысль настолько меня увлекла, что на несколько мгновений я выпала из действительности и не услышала очередного вопроса.

— Афанасия, ты меня слышишь? — прогремел голос Сашки.

— А? Ага.

— Что «ага»?! Я спрашиваю, каким ветром тебя занесло в наш банк?

И тут, как назло, запиликал мой мобильник. Сашка замолчал, засунул руки в карманы брюк и насмешливо посмотрел на меня сверху вниз.

— Алло? — пискнула я в трубку.

— Привет, это я, — сообщила трубка Клавкиным голосом. — Все в порядке?

А что я должна была ей ответить, когда надо мной скалой нависал Александр Михайлович? В конце концов, я не пионер-герой! Поэтому пришлось промолчать в надежде, что сестра правильно расценит молчание. Однако Клюквина не оправдала моих надежд.

— Через минуту буду! — заверила она и отключилась.

Я глубоко вздохнула и опечалилась. Знаменитое шестое чувство не дремало и говорило о том, что неприятности уже начались. Сашка молчал, молчала и я, бросая взгляды на дверь в ожидании появления Клавдии. Она не замедлила явиться.

— Во, еще одна ряженая! — хохотнул Александр Михайлович. — Ну цирк!

Клавка заметила нас и затормозила.

— Привет, — поздоровалась она. — А ты что здесь делаешь?

— А я здесь работаю, о чем уже имел честь сообщить, — Сашка раскачивался с пяток на носки. — А вот что вы здесь делаете, да еще в таком виде?

— Вид нормальный, — отрезала Клавка. — А в банк мы явились, чтобы арендовать ячейку и хранить в ней прабабушкины бокалы. А то давеча ты хватил один об пол — и вдребезги! Судя по всему, ты теперь часто к нам заглядывать будешь… Неровен час и остальные угрохаешь! А мы с Афанасией прабабкиным наследством дорожим.

Сашка внимательно слушал бред сумасшедшей, даже склонил голову набок, отчего сделался похож на большую настороженную птицу.

— Пошли, — кивнул он, когда Клавка замолчала, и двинулся в глубь зала.

Мы с Клюквиной поплелись за ним. Шестое чувство по-прежнему волновалось, а это значило, что проблемы впереди.

— Ты где его откопала? — прошипела Клавдия.

— Нигде. Я пришла, а он уже тут. «Что за маскарад», — говорит. А какой же это маскарад? Ярик, конечно, немного переборщил с украшениями, но ведь не настолько!

Клавдия махнула рукой и первая переступила порог кабинета.

— Ни с кем не соединять, никого ко мне не пускать, — велел Сашка секретарше, полноватой женщине лет сорока. — У меня VIP-клиенты.

Ни один мускул не дрогнул на лице женщины, она лишь понимающе качнула высокой старомодной прической.

Внутри кабинета, выполненного в черно-белой гамме (кажется, такой стиль называется «домино»), Сашка усадил нас на диван, сам уселся за начальственный стол и, не моргая, уставился на меня с Клавкой. Минуты две прошло в полном молчании. За это время у меня два раза возникло желание сбежать, пять раз — желание дать Сане по шее и бессчетное количество раз — зареветь.

— Ну, — нарушил молчание хозяин кабинета, — спрашиваю еще раз: зачем пожаловали? Предупреждаю: вариант про бабушкино наследство я уже слышал. Не годится.

— Не годится? — разочарованно протянула Клюквина. — Тогда пиши: мы хотели ограбить ваш банк!

Сашка поморщился, побарабанил пальцами по столу и снова надолго замолчал. Я сидела, нахохлившись, и размышляла. Честно говоря, где-то в глубине души (очень глубоко!) зрело решение рассказать Александру Михайловичу о наших проблемах и о том, что привело нас в банк. В милицию он нас не сдаст, а вот помочь вполне может. Тем более что кое о чем мы ему уже рассказали.

«Кто же все-таки ему рубашки стирает?» — снова мелькнула мысль, но тут же затерялась в лабиринте других.

— Ну, вот что, девушки, — первым заговорил Сашка, — сдается мне, вы не просто так в банк заявились. Могу даже предположить, что вы затеяли самостоятельное расследование убийства тех двух типов. Не перебивать! — повысил голос Александр Михайлович, заметив, что Клавка интенсивно задышала. — У вас еще будет время высказаться! Не уверен, что это правильное решение, но, судя по всему, переубеждать вас бесполезно. Я, наверное, мог бы вам помочь. У меня есть неплохие связи в органах. Но для этого мне необходимо знать, как далеко вы продвинулись в своем расследовании. И впредь уясните — никаких тайн. Все, что известно вам, должно быть известно и мне. И наоборот. Я все сказал. Даю вам на обдумывание две минуты…

Я усмехнулась: можно подумать, у нас есть выбор! Но Сашка прав, без его помощи будет трудновато.

— Итак? — поднял брови Саня, когда время, отведенное для размышлений, истекло.

— Понимаешь, Александр Михайлович… — начала Клюквина.

— Клавдия, помолчи! — прикрикнул на нее Сашка и посмотрел на меня. — Афоня?

Я заерзала на диване, изредка поглядывая на обиженно надувшую губы Клавку.

— Мы… в общем, мы согласны, — прошептала я и опустила голову. Было немного обидно — ведь, принимая Сашкино предложение, мы как бы расписывались в собственной несостоятельности и беспомощности. Клавка презрительно щурилась. Саня же обрадованно потер руки и широко улыбнулся:

— Вот и славно. А теперь выкладывайте… Сейчас! — Саня нажал какую-то кнопку и вежливо попросил: — Алла Петровна, три чая с лимоном и что-нибудь к чаю, пожалуйста.

Секретарша квакнула в знак согласия, и вскоре на журнальном столике стоял поднос с тремя дымящимися чашками, блюдцем с тонко нарезанным лимоном, печеньем и конфетами. Сашка поднял на меня глаза:

— Поехали…

И я «поехала». Обстоятельно, стараясь не упускать никаких деталей, рассказала о ходе расследования, начав все с самого начала. Клюквина все время презрительно пофыркивала, но, к моему изумлению, не перебивала. Когда я закончила говорить, Сашка впал в глубокую задумчивость, Клавка же беспокойно ерзала на диване, делала страшные глаза и пыталась подать какие-то знаки.

Мешать Сашкиным размышлениям она не решалась. Сначала я честно пыталась понять сигналы, выдаваемые сестрой. Но вскоре поняла, что это невозможно, и, демонстративно пожав плечами, уставилась в потолок.

— Ключ от ячейки у вас? — очнулся от задумчивости Саня.

Я кивнула и достала из кармана шубки маленький ключик.

— Алла Петровна, — это снова к секретарше, — выясните, пожалуйста, кто арендует у нас ячейки 45 и 43.

— Хорошо, Александр Михайлович.

— Здорово все-таки начальником быть! — наконец подала ехидный голос Клавдия. — А если, к примеру, Николай не в твоем банке ячейку снимал? Тогда как?

— Ох, и язва же ты, Клавдия Сергеевна, — покачал головой Сашка. — Прямо даже мужа твоего будущего до слез жалко!

Я глупо хихикнула. Уж чего, чего, а язвительности в Клюквиной с избытком. Не дай бог разбудить в ней зверя — тогда уж точно мужу ее завидовать не придется. Но, с другой стороны, если Клавку не дразнить, она, как говорится, белая и пушистая, а где-то даже добрая и отзывчивая. Помню, однажды мы гуляли с Клюквиной на Воробьевых горах. Внезапно наше внимание привлекла живописная группа молодых людей, явно подвыпивших, состоящая из трех человек. Причем двое держали под руки третьего, орущего дурным голосом. Этот третий пытался вырваться из объятий друзей, хотя и стоял на одной ноге. Другая его нога болталась сама по себе и всем своим видом показывала, что не имеет к хозяину никакого отношения. Хозяину, по всей видимости, это не нравилось, и он вопил.

— Чего это с ним? — тут же учинила допрос сердобольная Клавка.

— Это он в шоке, — пояснил один из приятелей орущего. — Мы тут гуляли, а он с парапета прыгнул.

— Зачем? — оторопела я.

— Чтобы испытать ощущение полета. Понимаете, Витек в детстве хотел стать ленчиком-испытателем…

Клавдия прониклась мечтой орущего Витька, подошла к нему вплотную и, треснув как следует по шее бедолагу, пояснила:

— Это антишоковая терапия. Не ори, Витек. Сейчас «Скорую» вызовем, приедут тети в белых халатах и тебе помогут. А вы, — обратилась она к парням, — пока налейте ему чего-нибудь… обезболивающего. Думаю, это перелом.

Уверенно поставив диагноз, Клавка вызвала бригаду «Скорой помощи» и не ушла до тех пор, пока пострадавшего от своей мечты парня не увезли в больницу. Так что Клавку по большому счету нельзя назвать законченной язвой. Пока я мысленно восстанавливала справедливость, Алла Петровна принесла какие-то бумаги.

— Та-ак, сейчас посмотрим, — наморщил лоб Сашка. — Ячейка 43… Свободна. А вот сорок пятая…

Он поднял глаза от бумаг и посмотрел на нас долгим взглядом.

— Что? — просипела я, теряя терпение.

— Дука Николай…

— Есть! — воскликнула Клюквина. — Афоня, мы с тобой гении! Ну, теперь дело пойдет!

Я вдруг вспомнила, как сидела ночью с кружкой теплого молока и выписывала банки с инициалами «ГБ», вспомнила, как придумывала способы проникновения к банковской ячейке… В этот момент мне почему-то показалось сомнительной Клавки на гениальность. Однако я тут же устыдилась и решила, что Клавдия все-таки — главный идейный вдохновитель, поэтому недооценивать ее вклад в общее дело не стоит.

— Что делать будем, Александр Михайлович? — спросила Клавдия.

Сашка вылез из-за стола, пожал плечами и ответил:

— Пошли, посмотрим, что господин Дука хранил в ячейке.

Внутренне я ликовала. Наконец-то! Хоть какой-то шаг, способный приблизить нас к раскрытию хотя бы одного убийства! Мы спустились по крутой лестнице в подвальное помещение. Хотя подвальным его можно было назвать только по месту расположения. Окон здесь, конечно, не было, но их отсутствие компенсировали многочисленные лампы дневного света. В конце небольшого коридорчика обнаружилась массивная, явно бронированная, дверь. Возле нее за столом, на котором стоял небольшой телевизор, сидел крепкий паренек с короткой стрижкой. При нашем появлении он встал и вежливо поздоровался:

— Здравствуйте, дамы. Добрый день, Александр Михайлович.

— Здравствуй, Дима, — поприветствовал подчиненного Саня. — Открывай потихоньку калитку!

Дима набрал код на панели возле двери, потом нажал куда-то, и мы услышали сначала ровное гудение, а потом негромкий щелчок. Сашка открыл дверь и уверенно переступил порог. Я не удержалась и посмотрела в телевизор. К моему разочарованию, на экране был виден один коридор, по которому только что прошли мы. За дверью оказалась… камера хранения. По крайней мере, очень похоже: высокие стеллажи из металла, а в них такие же металлические ящички с номером. Слева и справа на ящиках были маленькие замочки. Неизвестно откуда, перед нами возник еще один житель подземелья, такой же крепыш, как и предыдущий. Он вежливо поздоровался с нами и спросил:

— Какую открываем, Александр Михайлович?

— Сорок пятую, Сережа. Афоня, давай ключ.

Сережа кивнул, подошел к сорок пятой ячейке,

молча достал связку ключей и едва слышно щелкнул правым замочком. После этого парень деликатно удалился. Я передала свой ключ Сашке, и он открыл левый замок, а следом — и дверцу ячейки.

— Порядок, — обрадовал Саня, вытаскивая длинный железный ящик из ячейки.

С сильно бьющимся сердцем я приблизилась. В кино, особенно в крутых боевиках, в таких вот тайниках хранят все, что угодно: оружие, пачки денег, слитки золота… Здесь же лежала аудиокассета и больше ничего. Признаюсь, я испытала некоторое разочарование. Клавка, судя по выражению ее лица, тоже.

— И это все? — протянула она. — Ты, Саня, посмотри повнимательнее, вдруг там еще что-нибудь завалялось? Обидно, понимаешь, вытерпеть столько лишений, чтобы добыть кассету с первым альбомом Пугачевой!

Сашка достал кассету, внимательно осмотрел ее и передал мне, затем еще раз пошарил внутри ящика и для убедительности перевернул его вверх дном.

— Ничего, — подвел итог Александр Михайлович.

На Клюквину жалко было смотреть: она сникла, уголки губ подозрительно подергивались. Слоном, Клавка напоминала сейчас человека, которому только что сообщили об очередном дефолте. Я ласково погладила Клавдию по голове и попыталась успокоить:

— Ты не расстраивайся так, Клавочка. Мы же не знаем, что на кассете. Вот прослушаем ее, тогда и будем слезы лить. Может, там такое… такое…

— Какое? — угрюмо спросила Клавка.

Я растерялась:

— Не знаю… Государственная тайна какая-нибудь или даже военная!

— Афанасия права, — вступил в разговор Сашка. — Надо прослушать. Вы сейчас езжайте домой, а я, как только смогу, сразу к вам. И снимите, ради бога, все эти гирлянды, смотреть противно!

Клюквина, находящаяся в крайне подавленном состоянии, никак не среагировала на последнее Сашкино замечание. Считаю, что Сане повезло, потому что в противном случае от скандала его могло бы спасти только чудо. А чудес, как известно, не бывает.

Александр. Михайлович проводил нас до выхода из банка, хмуро пронаблюдал, как мы загрузились в «Бентли», и долго стоял на крылечке, провожая взглядом красивую машину.

Дома я первым делом бросилась к музыкальному центру. Устроившись на диване с чашкой кофе в руках, я нажала на кнопку пульта дистанционного управления и вся обратилась в слух…

«Капитан Дрейк стоял на палубе последнего из восьми кораблей ее величества королевы Англии. Семь остальных утонули из-за этого проклятого шторма, из-за болезни, павшей на все экипажи, из-за того, в конце концов, что господь отвернулся от них.

Много лет сэр Френсис сражался с испанцами; ему удалось перенести борьбу с Антильских островов к берегам самой Испании и нанести ей ряд сокрушительных ударов. Кажется, совсем недавно Дрейк совершил набег на Панамский перешеек, разгромил караван, шедший с драгоценными металлами из Перу, и на захваченных новеньких судах ему удалось вернуться в Англию. Вернуться победителем! И вот теперь он, больной и ослабевший, терпеливо ждет своей смерти.

«Чертов остров! — размышлял Дрейк. — Он явно не стоил таких усилий и стольких смертей моих людей. — Проклятый Эскудо-ле-Верагуа!»

Произошло самое страшное, что только могло случиться с «честными пиратами»: продовольствие закончилось, а экипажи всех восьми кораблей заболели дизентерией. В довершение бед три дня назад начался этот страшный шторм. Сэр Френсис приказал ловить тот ветер, который бог пошлет. Ветры погнали корабли к Номбре-де-Дьосу. Но шторм и болезнь убили всех его людей. На «Золотой лани» осталось всего два человека: сам Дрейк и его слуга Уантлок, слабевший с каждой минутой. Понимая, что конец близок, сэр Френсис, уже второй день не покидавший капитанскую каюту, с трудом оделся и попросил Уантлока привязать его к штурвалу. Слуга умер, завязывая последний узел.

Сэр Френсис Дрейк, английский пират и мореплаватель, смеялся. Глядя, как страшные молнии вспарывают ночную тьму, а гигантские волны перекатываются с борта на борт, обдавая его солеными брызгами. Он знал, что скоро умрет. Но душу, как ни странно, грела мысль, что не все добро, награбленное Дрейком, ушло в казну королевы и на дно океана. Значительную часть его Дрейку удалось припрятать на одном из островов! Детей у Френсиса не было, но наследники имелись. Его брат, например. Во время последнего посещения Джекоба Дрейк оставил ему карту острова и очень подробно объяснил, где и как найти кое-какие припрятанные сокровища…»

Клюквина схватила пульт и нажала на кнопку. Я возмущенно захлопала глазами: рассказ мне понравился и даже как-то вдохновил на неизвестные подвиги.

— Детский сад какой-то! — раздраженно произнесла Клавдия. — Пираты, сокровища… Похоже, Коленька всерьез намеревался заняться их поисками. Тоже мне, кладоискатель недоделанный!

— Ты не права, Клавочка, — попыталась успокоить я сестру. — Не стоит так относиться к увлечению Николая. Он же мужчина! Был…

— Ну и что? — удивилась Клавка.

— А то. Мужчины — это те же дети, только большого размера. Даже став взрослыми, они продолжают мечтать. Обрати внимание, кто пишет фантастику? Правильно, мужики. А читает кто? Тоже они, родимые! А кто фантастические фильмы снимает? Про космос, про рыцарей всяких разных? А мы, женщины, реалисты. Поэтому нам остаются детективы, мелодрамы и любовные романы.

— Угу, — подтвердила Клавка, — а заодно дети, кастрюли, стиральная машина и муж-фантазер.

— Тут уж ничего не поделаешь, — сокрушенно развела я руками, — такова наша женская доля. Ты, Клава, спроси у любого мужика, сколько стоит буханка хлеба или килограмм картошки. Ни за что не ответит. А вот если поинтересуешься ценами на водку или пиво, скажет с точностью до копеек! И по-старому, и по-новому! А потом весь вечер будет возмущаться ценовой политикой государства. Так что, дорогая, давай оставим богу богово, а кесарю — кесарево!

Произнося свою пламенную речь, я даже взмокла. Утерев проступивший на лбу пот, я опустила плечи и с грустью уставилась в пол. Что и говорить, женская судьба вызывает чувство сострадания, а у некоторых — даже слезы. Совсем некстати вспомнился Некрасов с его страданиями о «долюшке женской», о бурлаках, а заодно и о мучениях железнодорожных рабочих. На глаза сами собой навернулись крупные слезы.

Клюквина внимательно посмотрела на меня, немного поморгала и заявила:

— Мне почему-то не очень нравится твоя теория. По-твоему, выходит, что для женщин существуют только кухня, дети, домашняя работа и муж в нагрузку. Но об этом мы поговорим позже. А сейчас ты мне вот что объясни: нам уже пора идти сдаваться или можно еще на свободе погулять?

— Зачем же нам сдаваться? — удивилась я, мгновенно осушив глаза.

— А как теперь убийцу искать? Мы-то надеялись, что содержимое ячейки даст хоть какую-нибудь зацепку. И каков же результат? Аудиокассета с записью приключенческого романа о пиратских кладах, и никаких намеков на причину убийства. Да еще Сашке все рассказали!

Клавка состроила обиженную мордочку, а я задумалась. Действительно, что же теперь делать? Очень хочется верить, что завтра что-нибудь прояснится после разговора с Геной. Попробуем выяснить, с кем дружил Коля, была ли у него девушка. Наверное, стоит еще раз навестить Ефима. Только на этот раз никаких картин покупать не будем, а лучше поподробнее поговорим о его пасынке и по возможности осмотрим комнату Николая, да и адрес дачи не мешало бы узнать. И Сашка нам пригодится, это я знала наверняка. Он же, в конце концов, профессионал, хоть и бывший. Кроме того, и связи в органах у него остались. А это тоже не последнее дело в нашем положении. Итогами размышлений я поделилась с Клюквиной. Она скривилась при упоминании о Сашке, сплюнула на ковер и отправилась на кухню готовить обед. Оставшись в одиночестве, я снова включила центр, предварительно приглушив звук. Надо же на самом деле про пиратов дослушать! Интересно, чем там дело закончилось с этим Дрейком и его кладом?