Пятый лишний

Кюри

Боли нет. Внутри меня только пустота, а пустота болеть не может.

Тем не менее вот уже долгое время кое-кто уверен, что боль терзает меня изнутри, и что мне необходимо от неё освободиться, поделившись ею с другими. Те, кто в курсе. Хотя они хотели бы быть в курсе побольше, потому что я так почти ничего и не сказала с тех пор, как вернулась.

– Мария, – мягко говорит женщина, которую зовут так же, как меня, но чьей фамилии я так и не запомнила за три сеанса. Этот сеанс последний. Я согласилась на них из жалости и в надежде, что от меня отстанут. Надежды на реальную помощь у меня не было.

И я не могу понять, зовёт она меня или напоминает своё имя. Я вообще уже мало что могу понять в поведении даже своём, не говоря уже о чьём-то ещё – со мной слишком любезны, слишком осторожны, словно я хрупкая конструкция из спичек: одно неверное движение, и я рухну, одно неподходящее слово – вспыхну пожаром. Это выматывает.

– Почему вы решили, что готовы?

Я смотрю на часы, стоящие у неё на столе: круглый будильник в стиле ар деко – для неё. Перевожу взгляд на стену, где висит квадратный циферблат в этом же стиле – для пациентов. Три наших сеанса прошли практически одинаково: она пыталась меня разговорить, я упорно и молчаливо сопротивлялась, смотрела, как секундная стрелка отсчитывает последние минуты нашей вынужденной встречи, потом с облегчением вставала и уходила, не попрощавшись.

– Так почему вы решили наконец пойти на контакт? Что произошло?

Она так уверена, что что-то произошло – что-то конкретное, какое-то определённое событие, которое легко классифицировать, что она с удовольствием и сделает, как только услышит мой ответ. Но я не хочу, чтобы она знала. Не хочу доставлять ей такую радость. Радость от осознания того, что она была права. Ведь она не раз говорила тому, кто привёл меня, что есть вероятность суицида, и если меня не разговорят, то эта вероятность повысится, а если меня не уговорят на эти чёртовы сеансы – повысится ещё больше. Не раз она делала пугающие намёки, так что за меня действительно стали бояться, потому я и ходила сюда – и только сюда. Но упорно стояла на своём. Вернее, молчала.

Однако она была права, и это весьма неприятное для меня открытие.

Я погружаюсь во вчерашний вечер. Я думала, что в итоге смогу делать вид, будто ничего не произошло, что смогу принять эту часть себя, но, лёжа в тёплой – начинающей остывать – ванне и слыша, как на кухне грохочут сковородки и кастрюли, а потом начинает доноситься аромат заботливо приготовленного для меня ужина, понимаю: не могу. Больше не могу.

Жутко хочется опуститься с головой под воду, как это делают в каждом пятом фильме, но я знаю, что мне это не поможет. Надо мной и так давно сомкнуты воды, и из них не выбраться, не выплыть на поверхность, сколько бы я ни старалась. Хотя, признаться, в последнее время я старалась не слишком усердно. Просто не осталось сил.

Ничего не произошло. Ничего не произошло. А если и произошло, то не со мной. С кем-то другим. Да, это был кто-то другой. Мантра звучит в моей голове, вибрирует на поверхности воды. Я включаю кран, и струя заглушает все остальные звуки. Закрываю глаза. Да, госпожа Мария была права. Высока вероятность суицида. Прямо сейчас. Но шансов на успех у меня не много. Все острые предметы типа бритв, щипчиков и даже упаковок с острыми углами бесследно исчезли из ванной. Зеркало тоже. Даже задвижка на двери, и та растворилась в небытие. Словно без всех этих острых предметов я захочу утопиться, предварительно закрывшись, чтобы никто не смог меня спасти. Но топиться я не хочу. Знаю, что не получится. Уже знаю.

Вода продолжает шуметь и набираться. Пробка в ванне без цепочки, а то и её, наверное, сняли бы. Очень заботливо и очень предусмотрительно.

Хотя нет, не очень. Один шанс мне всё же оставили. Может, даже специально. Может, зная, что это именно то, что мне нужно. Это – а не забота и постоянный страх за несчастное хрупкое создание. Меня.

Но кого я обманываю? Это просто невнимательность. Нормальный человек, убрав из ванной зеркало, бритвы и задвижки, осмотрит её, выключит свет и уйдёт с чувством выполненного долга. Уйдёт, оставив лампочку. Даже не подумав о ней.

Но я о ней думаю. Чем больше смотрю, тем больше думаю. Она идеальна. То, что нужно. Можно тихо выкрутить эту прекрасную лампочку, хрустнуть ею в руке и самым большим осколком перерезать себе вены. Так даже лучше – в темноте не будет видно крови, а это всё облегчает. Я уже встаю, слегка всплёскивая воду в ванне, уже протягиваю руку к полотенцу, чтобы вытереть её (не хочу, чтобы меня ударило током, это может привлечь внимание раньше времени) и вывернуть лампочку, но чувствую, что с полотенцем что-то не так. Что оно не жёсткое махровое, к которому я привыкла, а мягкое и нежное. Чересчур. И внезапно мой план летит к чертям. Внезапно я заново осознаю, что я не дома, что ванна не моя. Что я второй месяц живу с человеком, пытающимся вернуть меня к жизни. Я выключаю воду, и шум льющейся воды уступает место звукам с кухни. Я снова здесь. Я снова не одна.

Я снова жертва.

Мария, внимательно смотрящая на меня сейчас, была чертовски, возмутительно права. Кое-что действительно произошло. Я была готова сдаться. Не сделала я этого только по одной причине – не хотела, чтобы тот, кто обо мне заботится, нашёл моё мокрое голое мёртвое тело.

Только поэтому.

Но ей не следует знать. Вместо этого в ответ я выдаю какую-то несуразицу о том, что чувствую себя готовой.

И начинаю рассказывать полнейшую чушь.