Пятый телохранитель. Часть 1 (СИ)

Глава 1

Меня вызвали в кабинет отца ровно в полдень, и это был плохой знак. Когда папа хотел просто поболтать, он ловил меня за завтраком, улыбался, спрашивал про подруг и подсовывал новую карту. «Держи, солнышко, на булавки». Папины булавки обычно тянули тысяч на пятьсот, и я никогда не отказывалась. Но когда он вызывал в кабинет и назначал точное время — значит, мне прилетит.

Горничная принесла записку прямо в спальню, пока я валялась в кровати и листала ленту. Белый картон с папиным гербом, каллиграфический почерк его секретаря: «Сергей Викторович ожидает вас в полдень». Как повестка в суд.

Я отбросила одеяло и босиком прошлепала по теплому дубовому паркету к гардеробной. Три часа на сборы, можно не торопиться.

Гардеробная занимала комнату размером с однушку где-нибудь на окраине. Зеркала в полный рост, мягкое освещение, островок с ящичками для украшений посередине. Я провела пальцами по рядам платьев — по шелку, кашемиру, тонкой шерсти. Для разговора с папой нужно что-то скромное, но элегантное, что-то, что скажет «я серьезная взрослая женщина», а не «я вчера прогуляла в частном клубе до утра».

Хотя откуда папа мог узнать про клуб?

Бежевое платье от Лоро Пиана. Идеально. Лодочки на шпильке, нитка жемчуга, которую мама оставила мне в наследство. Минимум косметики, аккуратный маникюр — папа терпеть не мог яркие ногти, говорил, что это вульгарно.

Без пятнадцати двенадцать я спустилась на второй этаж.

Наш дом был построен в девяностые, когда папа только поднялся. Тогда все нувориши строили дворцы, и папа не стал исключением: три этажа, двадцать комнат, бассейн в подвале, зимний сад, гараж на восемь машин.

Я шла по широкой лестнице, касаясь пальцами гладких кованых перил. За высокими окнами сиял июнь, солнце золотило ступени. Где-то внизу тикали напольные часы, купленные на аукционе в Женеве — папа говорил, они раньше стояли в каком-то замке.

Я уже догадывалась, о чем пойдет речь. Новый телохранитель. Пятый.

Четвертый ушел две недели назад: написал заявление и свалил, даже не попрощавшись. Просто оставил бумажку на столе у папиного помощника и исчез.

Папа тогда орал минут двадцать — что я безответственная, что подвергаю себя опасности, что он устал от моих выходок. Я сидела в кресле, рассматривала корешки книг на полках и ждала, когда он выдохнется. Не выдохся. Пообещал, что найдет такого, от которого я точно не избавлюсь.

Ну вот. Видимо, нашел.

Я остановилась перед зеркалом в холле и поправила волосы, убрала невидимую прядь за ухо. Платье сидело идеально, жемчуг мягко поблескивал в ложбинке между ключицами. Ни единого изъяна, ни единой лишней складки.

Папа любил, когда я выглядела «достойно нашей фамилии». Мы Ермоловы. Это что-то да значит.

Я двинулась по коридору мимо картин в тяжелых рамах, которые папа покупал на аукционах, чтобы произвести впечатление на коллег. Мимо дверей гостевых спален, которые пустовали годами — после маминой смерти папа перестал устраивать приемы.

Наш дом был слишком большим для двоих. Когда я была маленькой, я играла в прятки сама с собой: пряталась в пустых комнатах и ждала, пока меня кто-нибудь найдет. Никто не находил.

Дверь кабинета маячила в конце коридора. Я остановилась перед ней, собираясь с мыслями.

Ладно. Переживу. Очередной охранник, очередной цербер на папином поводке. Месяц, максимум два — и он сам сбежит. Как все предыдущие.

Я постучала.

— Входи.

Голос отца звучал ровно и спокойно, и это тоже был плохой знак. Когда папа злился, он повышал голос, а когда был спокоен — значит, уже все решил и спорить бесполезно.

Я толкнула тяжелую створку и шагнула внутрь.

Кабинет встретил меня привычным запахом кожи и дорогого табака. Папа давно бросил курить, но аромат его кубинских сигар въелся в стены, в книжные полки красного дерева, в тяжелые шторы. Он говорил, что этот запах внушает уважение партнерам по переговорам. Может, и так.

Солнечный свет пробивался сквозь полуприкрытые жалюзи и ложился на ковер ручной работы косыми полосами. На столе громоздились папки с документами, три телефона и ноутбук — папа не доверял электронной почте, все важное хранил на бумаге.

Он сидел за массивным письменным столом в своем обычном сером костюме-тройке. Руки сложены перед собой, лицо непроницаемое. За его спиной поблескивали корешки юридических справочников.

А рядом с ним стоял...

Я замерла на пороге.

Не то. Совсем не то, что я ожидала. Не очередной здоровяк в черном пиджаке, с залысинами и квадратной челюстью, не отставной полицейский с пивным брюшком.

Молодой. Лет двадцать два, может, двадцать три. Короткая стрижка, темные волосы. Черная футболка обтягивала широкие плечи так, что ткань натягивалась на бицепсах при каждом движении. Брюки цвета хаки, армейские ботинки — никакого костюма, никакого галстука. Даже не попытался одеться прилично для встречи с моим отцом.

Он стоял прямо, подбородок приподнят, руки вдоль тела. Так стоят военные, которых учили стоять по стойке смирно, пока это не въелось в мышцы. Взгляд направлен прямо перед собой, словно меня тут вообще не было.

Недавно из армии. Это читалось в каждой линии его фигуры.

Резкие скулы, жесткая линия челюсти, прямой нос с едва заметной горбинкой. Темные глаза под густыми бровями. Не смазливый, не гламурный. Не из тех мальчиков, которых я встречала на папиных приемах, затянутых в смокинги и пахнущих одинаковым парфюмом.

Другой. Настоящий.

Такой, на которого оборачиваются на улице. Такой, от которого девчонки в клубах теряют голову.

Папа решил сменить тактику?

— Доченька. — Отец кивнул на кресло напротив. — Садись.

Я прошла через кабинет, и каблуки утопали в ворсе персидского ковра, который папа привез из Тегерана еще до санкций.

Опять. Опять папа нашел очередного цербера, который будет таскаться за мной по пятам, докладывать о каждом моем шаге, не пускать в клубы, портить настроение своим присутствием. Как будто мне пять лет. Как будто я не могу сама о себе позаботиться.

Да, у нас есть деньги. Да, теоретически меня могут украсть и потребовать выкуп. Но это же бред. Мы в Москве, а не в Мексике. Кому я нужна?

Я села в кресло, закинула ногу на ногу. Идеальная осанка, руки на коленях. Идеальная дочь. Папа любил, когда я играла эту роль.

И тут он на меня посмотрел. Новый охранник.

Предыдущие не смотрели. Вообще. Для них я была объектом, дорогой вещью, которую нужно доставлять из точки А в точку Б в целости и сохранности. Они смотрели сквозь меня, мимо меня, поверх моей головы — как положено прислуге.

А этот окинул меня с ног до головы. Лодочки, лодыжки, колени, подол платья, талия, грудь, нитка жемчуга, лицо. Без тени смущения, без спешки — так, словно оценивал товар на рынке.

Я встретила его взгляд. Он не отвел глаза.

Несколько секунд мы молча мерились. Его темные глаза ничего не выражали — ни восхищения, ни интереса, ни смущения. Он смотрел на меня так же, как смотрел бы на стену или на предмет мебели.

Я стиснула зубы.

Ты кто такой? Охранник. Прислуга. Мебель с ногами. Тебе будут платить за то, чтобы ты таскался за мной и следил, чтобы меня не украли. Ты даже нормально одеться не смог для встречи с моим отцом. И ты смеешь так на меня смотреть? Как на равную?

— Это Артем Лебедев, — сказал папа. — Твой новый телохранитель.

Я снова посмотрела на наглеца и улыбнулась своей лучшей светской улыбкой — той, которую отрабатывала перед зеркалом с четырнадцати лет, готовясь к папиным приемам.

— Очень приятно. Надеюсь, мы поладим.

— Взаимно.

Голос низкий, спокойный, чуть хрипловатый. Одно слово — и тишина. Даже не «взаимно, Алиса Сергеевна». Даже не кивок, не попытка изобразить вежливость. Просто «взаимно». Как равной. Как будто мы с ним на одном уровне, а не дочь хозяина и наемный работник.

Интересно.

Я почувствовала, как губы растягиваются в другой улыбке — не светской, а хищной.

Этот будет интереснее предыдущих.

— Артем будет сопровождать тебя везде, — продолжил папа, постукивая пальцами по столу. — На прогулках, в поездках, на встречах с подругами. Везде.

Я повернулась к нему.

— Пап, мне правда нужна нянька? Мне девятнадцать.

— Тогда веди себя на девятнадцать, а не на двенадцать.

— Я веду себя нормально.

— Четыре телохранителя за полгода. — Папа поднял бровь. — Это нормально?

— Они сами ушли!

— Интересно, почему?

Я открыла рот, но папа поднял руку — жест, который я знала с детства, жест, который означал «разговор окончен».

— Алиса. Хватит. Не обсуждается.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Папины глаза — серые, холодные, непреклонные.

Я первая отвела взгляд. Как всегда.

Ненавижу. Ненавижу, когда он так делает — решает все за меня, контролирует каждый мой шаг. Я не ребенок, я взрослая, а он обращается со мной как с пленницей, которую нужно сторожить днем и ночью.

Четыре охранника за полгода, и что? Это моя жизнь. Мое право жить так, как я хочу. А папа раз за разом присылает своих церберов, чтобы я сидела дома как послушная девочка. Не охрана, а тюремщики!

Не дождется.

Я заставила себя расслабить плечи.

— Ладно. Как скажешь.

— Вот и умница.

Папа откинулся в кресле, и на его лице мелькнуло что-то странное — почти насмешка, почти торжество. Словно он знал что-то, чего не знала я.

— Иди, дорогая. Мне нужно поговорить с Артемом наедине.