Пятый телохранитель. Часть 1 (СИ)

Глава 9

Я потратила на сборы два часа.

Сначала долгий горячий душ с паром и ароматным гелем, который пахнет жасмином и сандалом. Потом скраб для тела и увлажняющий крем. Потом маска для лица и двадцать минут лежания на кровати с закрытыми глазами и огуречными патчами под веками. Мой маленький ритуал перед выходом в свет.

Я сидела перед туалетным столиком в одном халате и смотрела на свое отражение. Зеркало в резной раме, подсветка по периметру, как в голливудских гримерках. На столике выстроилась армия баночек, тюбиков и флаконов: La Mer, Chanel, Dior, Tom Ford. Я брала их не глядя, по привычке.

Тональный крем лег тонким, почти незаметным слоем. Консилер под глаза, легкая матирующая пудра, румяна на скулы — едва-едва, чтобы подчеркнуть. Тени на веки я выбрала дымчатые, стрелки нарисовала тонкие и острые, как лезвия, а тушь нанесла в три слоя, чтобы ресницы касались бровей. Помаду взяла темно-красную, почти бордовую. Боевой раскрас.

Потом волосы: укладка феном, круглая щетка, термозащита. Легкие волны, как будто я только что встала с постели, но при этом провела там ночь с кем-то интересным. Небрежная сексуальность — этот образ я отработала до автоматизма.

Я открыла дверцы шкафа и долго стояла перед рядами платьев. Вечерние, коктейльные, повседневные. Шелк, бархат, кружево, атлас.

Мой взгляд остановился на том самом платье: черное, короткое, с открытой спиной и глубоким вырезом. Я надевала его раз пять, и каждый раз срывала комплименты. Идеальный выбор для сегодняшнего вечера.

Я сняла его с вешалки, прижала к себе и покрутилась перед зеркалом. Потом скинула халат и натянула платье на голое тело. Ткань скользнула по коже, обняла бедра, подчеркнула грудь.

К платью я выбрала черные лодочки Louboutin с красной подошвой на двенадцатисантиметровой шпильке — в них я была почти метр восемьдесят и могла смотреть на мужчин сверху вниз. Длинные серьги с черными бриллиантами, подарок папы на восемнадцатилетие. Браслет Cartier, тот самый, который застегивается на специальную отвертку — папа купил его маме, а после ее смерти отдал мне. Маленький черный клатч от Bottega Veneta, куда поместились телефон, карта и помада.

Я стояла перед зеркалом в полный рост и улыбалась своему отражению. Потрясающе. Сногсшибательно. Убийственно. Девочка, которая собирается оторваться.

Папа уехал. Я слышала, как он разговаривал с кем-то по телефону внизу, в холле, голосом деловым и резким — что-то про контракты, про сроки, про подрядчиков. Потом хлопнула входная дверь, зашуршали шины по гравию, мотор взревел и затих вдали.

Уехал на свое совещание, как обычно. Папа вечно уезжал на совещания, на переговоры, на встречи. Иногда мне казалось, что работа была его настоящей семьей, а я просто довеском. Ну и ладно. Значит, вечер свободен.

Этот новенький, конечно, будет путаться под ногами. Артем. Наглец с военной выправкой и взглядом, от которого хотелось то ли врезать ему, то ли... нет, просто врезать.

Но что он может сделать? Физически меня остановить, схватить за руки, запереть в комнате? Пусть попробует. Я подниму такой скандал, что соседи услышат, позвоню папе, в полицию, журналистам — и к утру этот солдафон вылетит отсюда с волчьим билетом.

Я в последний раз проверила макияж, поправила волосы и вышла из спальни.

Коридор тонул в мягком вечернем свете. Бра на стенах горели вполнакала, отбрасывая золотистые блики на картины и лепнину. Мои каблуки стучали по паркету, эхо разносилось по пустому дому. Я спустилась по парадной лестнице, придерживаясь за кованые перила, как будто на меня смотрели сотни глаз, как будто я выходила на красную дорожку.

В гостиной горел свет.

Артем сидел на нашем белом кожаном диване. Развалился, закинул ногу на ногу, смотрел телевизор. Какой-то футбол бубнил с огромной плазмы на стене: орущие фанаты, беготня по полю, счет в углу экрана. Он даже не обернулся, когда я вошла.

Я остановилась посреди комнаты, уперев руки в бока.

— Я иду в клуб. Поехали.

Он повернул голову и осмотрел меня с ног до головы: каблуки, голые ноги, платье, вырез, макияж. Его темные глаза задержались на моих губах, на серьгах, на открытой спине, но лицо осталось абсолютно спокойным — ни восхищения, ни интереса, ни хотя бы удивления.

— Ты никуда не идешь.

Я моргнула:

— Что?

— У тебя нет разрешения на ночной выход.

Несколько секунд я просто стояла и пыталась понять, не ослышалась ли.

— Какого... — Я осеклась и сглотнула. — Какое еще разрешение? Я взрослый человек! Мне девятнадцать лет!

Он пожал плечами.

— Мне все равно. Я выполняю свою работу.

— Твоя работа — меня охранять! — Я шагнула к нему, чувствуя, как внутри закипает злость. — А не держать взаперти, как какую-то преступницу!

— Моя работа — делать то, что сказал твой отец.

Он снова отвернулся к телевизору. Просто отвернулся, будто разговор был окончен, а я была пустым местом.

Меня затрясло. Руки задрожали, щеки вспыхнули. Я стояла посреди собственной гостиной в платье за триста тысяч, в туфлях за сто, в украшениях за миллион — и какой-то охранник, какой-то наемный работник говорил мне, что я никуда не пойду.

— Ты не имеешь права!

— Имею.

— Нет!

— Алиса. — Он посмотрел на меня, как смотрят на капризного ребенка, который устроил истерику из-за несъеденной конфеты. — Твой отец уехал и сказал, что ты остаешься дома. Точка.

Я выхватила телефон из клатча. Пальцы дрожали так, что я чуть не уронила его. Нашла папин номер, тот, который стоял первым в списке избранных, и нажала вызов.

Гудок. Гудок. Гудок.

«Абонент не отвечает или находится вне зоны действия сети...»

Сбросила, набрала снова. Не берет. Я звонила пять раз, семь, десять — пальцы скользили по экрану, оставляя влажные следы. Он видит, что я звоню, его телефон наверняка вибрирует в кармане пиджака, экран светится моим именем. И он смотрит на этот экран и нажимает «отклонить». Раз за разом. Специально.

— Он не возьмет.

Голос Артема прозвучал откуда-то издалека. Я подняла на него глаза, а он смотрел на меня все с тем же невозмутимым выражением, как на забавное насекомое.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он предупредил. — Артем откинулся на спинку дивана. — Сказал, что ты будешь звонить и жаловаться и что он не будет отвечать.

Телефон выскользнул из моих пальцев и упал на ковер с мягким стуком.

Мой папа. Который всегда брал трубку, когда я звонила, в любое время дня и ночи. Снимался с совещаний, выходил с переговоров, просыпался среди ночи. «Что случилось, солнышко?» — он всегда спрашивал это первым делом, всегда волновался, всегда был готов примчаться, если мне было плохо.

А теперь он предупредил охранника — сказал, что я буду звонить и жаловаться, и что не нужно обращать внимания.

Я стояла посреди гостиной и не могла пошевелиться.

— Можешь лечь спать, — сказал Артем, потягиваясь на диване. — Или посидеть здесь, посмотреть что-нибудь. Выбор за тобой.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Но из дома ты сегодня не выйдешь.