"Фантастика 2026-57". Компиляция. Книги 1-24

Глава 1 Будни

Трель будильника на телефоне — настырная, как продавец гербалайфа из девяностых — вырвала меня из какого-то смутного, но определенно более приятного мира, чем тот, что ожидал за порогом сна.

Первой мыслью было, как обычно, что неплохо бы этому самому продавцу гербалайфа, то есть будильнику, свернуть его электронную шею. Но работа, эта неумолимая госпожа с графиком с девяти до шести, таких вольностей не прощала. Пришлось разлепить глаза и с тоской воззриться в знакомый до последней трещинки потолок. Бабушкина квартира. Двушка в старом фонде, недалеко от «Техноложки». Стены помнили еще, наверное, как дед рассказывал про первый спутник, а скрипучий паркет под ногами — мои первые неуверенные шаги. Уютно, спору нет. Родное. Но иногда это «родное» давило своей предсказуемостью, как слишком теплое одеяло в душную летнюю ночь.

Кое-как сполз с дивана, который служил мне одновременно и кроватью, и рабочим местом для вечерних бдений над кодом или очередной книгой по квантовой запутанности.

Ноги сами нащупали тапки — смешные, с ушами какого-то неопознанного зверя, подарок Маши на прошлый Новый год. Кажется, она тогда сказала, что они «миленькие» и «подчеркивают мою скрытую игривость». Ну, если многочасовое сидение за отладкой чужих баз данных считается игривостью, то я, видимо, просто король вечеринок.

Ванная встретила привычным холодом кафеля и запотевшим зеркалом.

Быстрый душ, попытка изобразить на лице что-то осмысленное, кофе — растворимый, горький, как осознание того, что до выходных еще четыре таких же утра. Завтракать не хотелось, да и некогда было. На кухне, среди бабушкиных фиалок и старенького, но исправно работающего холодильника «ЗиЛ», пахло вчерашней Машиной затеей — кажется, она пыталась испечь шарлотку. Судя по тонкому аромату подгоревших яблок, затея удалась не полностью. Впрочем, это было уже неважно — Маша ночевала сегодня у своих, так что дегустация отменялась. Или переносилась на неопределенный срок, как и многие наши «серьезные разговоры о будущем».

За окном привычно хмурился Питер.

Небо было затянуто плотной серой ватой, из которой время от времени принимался накрапывать мелкий, нудный дождь. «Город-герой борется с хорошим настроением своих жителей», — хмыкнул я про себя, натягивая джинсы и старый, но любимый свитер. Классика жанра. Если бы в Питере вдруг выглянуло солнце на целый день, это, наверное, вызвало бы массовые беспорядки или как минимум всеобщий выходной.

Дорога на работу — это отдельный ритуал, ежедневная медитация под стук колес и объявления остановок.

Сначала — дворами, мимо обшарпанных стен с граффити разной степени художественности, мимо вечно забитых парковок и сонных дворников, лениво метущих вчерашние листья. Потом — метро. «Технологический институт», переход на «синюю» ветку, и дальше, в сторону «Невского проспекта». В ушах — старый добрый Шевчук, надрывающийся про «осеннюю Родину». Идеальный саундтрек для утренней поездки в офис. Вокруг — такие же, как я, «скованные» необходимостью зарабатывать на жизнь. Кто-то уткнулся в телефон, кто-то дремал, прислонившись к стеклу, кто-то просто смотрел в никуда отсутствующим взглядом. Я разглядывал лица, пытаясь угадать, о чем думают эти люди. Наверное, о том же, о чем и я — как бы пережить этот понедельник… или вторник, или какая там сегодня по счету реинкарнация Дня Сурка.

Офис «ДатаСтрим Солюшнс» располагался в одном из многочисленных бизнес-центров класса «Бэ с минусом» недалеко от «Гостиного двора».

Небольшое помещение на третьем этаже, десяток столов, гул компьютеров и неизменный запах кофе. На входе меня перехватила Катя, наш офис-менеджер и по совместительству главный источник сплетен.

— Привет, Стаханов! Влад тебя уже искал. Говорит, есть какая-то срочная задачка, — сообщила она.

— Привет, Кать. Срочная — это мой любимый тип задач, особенно с утра, — буркнул я, направляясь к своему рабочему месту.

Мой стол — это такой упорядоченный хаос из монитора, клавиатуры, кружки с недопитым вчерашним чаем и стопки книг, которые я периодически притаскиваю на работу в надежде урвать минутку для чтения. Не урвал еще ни разу.

Влад, наш начальник, он же владелец «ДатаСтрим», уже маячил у моего стола.

Мужик он, в общем-то, неплохой, лет сорока пяти, сам бывший айтишник, но теперь больше управленец. Понимающий. Иногда даже слишком.

— Лёш, привет, — начал Влад. — Тут клиент один… ну, ты помнишь, «ПромТехСнаб»? У них опять база легла. Говорят, отчеты не формируются, все стоит, конец света локального масштаба. Посмотришь?

Я вздохнул. «ПромТехСнаб». Ну конечно. Эти ребята умудрялись ронять свою базу с завидной регулярностью, как будто это их национальный вид спорта.

— Посмотрю, — ответил я. — Куда ж я денусь.

— Вот и отлично, — Влад хлопнул меня по плечу, — я в тебя верю. Ты у нас спец по таким апокалипсисам.

Спец по апокалипсисам. Звучит гордо. Жаль, что апокалипсисы эти обычно заключаются в криво написанном SQL-запросе или отвалившемся индексе. Не совсем то, о чем я мечтал, когда поступал в ИТМО на прикладную математику.

Я открыл удаленный доступ к серверам «ПромТехСнаба».

Логи, дампы, конфигурационные файлы — все как обычно. Знакомая до боли картина. Минут пятнадцать ушло на то, чтобы локализовать проблему. Какой-то особо одаренный пользователь, видимо, решил самостоятельно «оптимизировать» систему и снес к чертям пару критически важных таблиц. Классика. Еще полчаса на восстановление из бэкапа и написание короткой инструкции для «одаренных пользователей» о том, куда не следует совать свои шаловливые ручки. Работа сделана. Быстро, эффективно. Влад будет доволен. Клиент — тоже. А я… а я снова почувствовал эту знакомую тоску. Как будто забиваешь микроскопом гвозди. Да, гвоздь забит, но ощущение, что инструмент используется не по назначению, остается. Хотелось чего-то… другого. Задачи, где нужно было бы действительно напрячь мозги, применить все то, что я знаю и умею, а не просто латать дыры в чужих кривых системах. Но пока таких задач на горизонте не предвиделось.

Вечер встретил меня пустой парковкой у офиса и все тем же моросящим дождем, который, кажется, и не думал прекращаться.

Домой добирался на автомате, снова погрузившись в спасительную капсулу наушников, где Гребенщиков что-то философствовал про «поезд в огне». Мысли текли вяло, как Нева в безветренную погоду. Усталость после рабочего дня была не столько физической, сколько моральной. Опять это ощущение, что день прошел, а ничего по-настоящему важного или интересного не случилось. Просто еще одна отработанная смена в шахте по добыче рутинных IT-решений.

Ключ привычно скрипнул в замке.

Я ожидал увидеть пустую квартиру, тишину и возможность спокойно завалиться на диван с книгой или очередной серией какого-нибудь научпоп-сериала. Но из комнаты доносился приглушенный звук — Маша, значит, сегодня решила осчастливить меня своим «набегом». В прихожей валялись ее кроссовки — ярко-розовые, как фламинго, забредший в питерскую подворотню. На вешалке — ее легкая куртка. Значит, «набег» был спланирован заранее, по крайней мере, с ее стороны.

Маша обнаружилась на диване, с ногами, поджатыми под себя, и с телефоном в руках.

Судя по сосредоточенному выражению лица, она вела очередную священную войну в комментариях или выбирала новый «курс по раскрытию внутреннего потенциала». При моем появлении она лишь на секунду оторвалась от экрана.

— О, привет, — бросила она. — А я уж думала, ты сегодня решил заночевать на работе.

— Привет, — ответил я, стягивая промокшую куртку. — Работа имела неосторожность закончиться. Ты давно здесь?

— Часа два, — Маша снова уткнулась в телефон. — Пыталась тут порядок навести, но у тебя такой творческий беспорядок, что я решила не нарушать гармонию.

«Порядок» и «Маша» — это были два понятия, которые в моей картине мира пересекались крайне редко.

Ее «навести порядок» обычно означало переложить мои книги из одной стопки в другую, поближе к краю стола, откуда они с большей вероятностью могли бы совершить эффектное падение.

— Закажем что-нибудь? — спросил я, направляясь на кухню в поисках чего-нибудь съедобного, хотя заранее знал, что холодильник, скорее всего, порадует меня лишь одинокой банкой шпрот и засохшим лимоном.

— Я уже заказала, — сообщила Маша, не поднимая головы. — Пиццу. Твою любимую, «Четыре сыра». И себе — салат «Цезарь», только без гренок и чтобы соус отдельно. А то опять положат этих сухарей каменных, а соус такой жирный, что есть невозможно.

Я вздохнул.

Машины гастрономические предпочтения были так же переменчивы и сложны, как ее карьерные устремления. Сегодня — «Цезарь» без гренок, завтра — детокс на смузи из сельдерея, послезавтра — внезапная тяга к бабушкиным пирожкам с капустой.

Пиццу привезли минут через сорок.

Разложили ее на журнальном столике перед телевизором, который никто из нас смотреть не собирался. Маша ковыряла свой салат с таким видом, будто это не листья салата и куриная грудка, а как минимум диссертация по квантовой механике, требующая немедленного и всестороннего изучения. Я же молча поглощал свою «Четыре сыра», которая на вкус была скорее «Два с половиной залежавшихся сыра и один очень подозрительный».

— Опять сегодня на собеседование ходила, — внезапно сообщила Маша, отодвигая тарелку с недоеденным салатом. — В одну контору, «Мир позитива и процветания». Название уже внушает, да?

— Звучит многообещающе, — согласился я, стараясь не подавиться куском пиццы. — И как, мир оказался позитивным?

— Ага, щас, — хмыкнула Маша. — Офис в каком-то подвале, менеджер по персоналу — тетка с таким лицом, будто ей все человечество должно денег и не отдает. А вакансия — «специалист по созданию атмосферы радости». Я ее спрашиваю, что конкретно делать-то надо? А она мне: «Ну, вы должны быть позитивной, улыбаться, вдохновлять коллектив». Я чуть не рассмеялась. Говорю, а зарплата за эту «атмосферу радости» какая? Она назвала такую сумму, что единственная атмосфера, которую можно создать на эти деньги, — это атмосфера глубокого уныния.

Я слушал ее тираду, кивал в нужных местах, а сам думал, что это уже, наверное, десятое или пятнадцатое «провальное» собеседование за последние пару месяцев.

Маша получила диплом по специальности «связи с общественностью», но по ней не работала ни дня. Говорила, что это «скучно и не для нее», что она «ищет себя». Поиски эти затягивались, а список «неподходящих» вакансий только рос. То зарплата маленькая, то коллектив «токсичный», то «энергетика не та». Иногда мне казалось, что она просто боится остановиться на чем-то одном, боится ответственности, боится, что сделает неверный выбор.

— Может, тебе стоит попробовать что-то более конкретное? — осторожно предложил я. — Вспомнить, чему тебя в институте учили?

— Ой, только не начинай, — отмахнулась Маша. — Эти «связи с общественностью»… Да кому они нужны в реальной жизни? Это все теория, а на практике все по-другому. Вот Ксюха, помнишь, моя одногруппница? Она сейчас курсы по SMM ведет, зарабатывает кучу денег, ездит по Бали. А ведь тоже с дипломом пиарщика. Просто она нашла свою нишу.

«Ксюха» была Машиным вечным примером и одновременно тихим укором в мой адрес.

Ксюха была «успешной», «проактивной», «живущей полной жизнью». А мы с Машей… а мы ели вчерашнюю пиццу и обсуждали провальные собеседования.

Разговор, как это часто бывало, плавно перетек в зону взаимных претензий, высказанных, впрочем, не напрямую, а так, намеками, полутонами.

Маша вздыхала о том, что «время идет», что «все подруги уже чего-то добились», что «нужно развиваться, двигаться вперед». Я понимал, что под «развиваться» она подразумевает нечто отличное от моего ежедневного копания в коде и чтения научных статей. Ей хотелось яркой картинки, «движухи», каких-то внешних атрибутов успеха. А я… я хотел интересных задач, возможности заниматься тем, что действительно увлекает, а не просто приносит деньги. И эти наши «хотелки» почему-то никак не хотели совпадать.

— Ты какой-то пассивный в последнее время, — заметила Маша, глядя на меня долгим, изучающим взглядом. — Раньше ты хоть про свои эти… нейросети рассказывал, глаза горели. А сейчас — работа, дом, компьютер. Скучно, Лёш.

— Может, просто интересных проектов на работе нет, — пожал я плечами. — А про нейросети… что про них рассказывать? Это же не сериал, там каждый день новых серий не выходит.

— Дело не в нейросетях, — вздохнула она. — Дело в тебе. В твоем отношении. Такое ощущение, что тебе ничего не надо, что ты просто плывешь по течению.

И снова это знакомое чувство — будто меня пытаются втиснуть в какие-то рамки, подогнать под какой-то стандарт «успешного молодого человека».

А я не хотел быть «успешным» в ее понимании. Я хотел быть… собой. Только вот это «собой», видимо, не очень вписывалось в Машину картину идеального мира.

Мы еще немного поговорили, вернее, Маша говорила, а я больше слушал, вставляя односложные реплики.

Ощущение тупика, из которого мы никак не могли выбраться, становилось все сильнее. Как два программиста, пытающиеся отладить одну программу, но использующие совершенно разные языки и парадигмы. Вроде бы цель одна — чтобы все заработало, а на выходе — только новые ошибки и взаимное непонимание.

Вечер закончился тем, что Маша, сославшись на ранний подъем и «важные дела», уехала к себе.

Я не стал ее удерживать. Закрыл за ней дверь и почувствовал странную смесь облегчения и какой-то тянущей пустоты. Облегчение — потому что можно было больше не подбирать слова и не пытаться соответствовать чьим-то ожиданиям. А пустота… пустота была от того, что еще один вечер прошел, а мы так и не стали ближе. Скорее, наоборот.

После ухода Маши квартира погрузилась в привычную тишину, нарушаемую лишь мерным гудением системного блока под столом да тиканьем старых бабушкиных часов в прихожей.

Это была моя территория, моя берлога, где я мог наконец-то сбросить все маски и быть просто Лешей Стахановым, без прилагательных «перспективный», «скучный» или «недостаточно амбициозный». Я плюхнулся на диван, ставший за последние пару часов свидетелем очередной серии нашего с Машей «бразильского сериала», и потянулся за ноутбуком. Если уж вечер все равно был испорчен экзистенциальными терзаниями, то стоило хотя бы попытаться спасти его остатки чем-то действительно интересным.

Первым делом я открыл новостную ленту одного из моих любимых научных порталов.

Пробежался глазами по заголовкам: «Новый алгоритм для распознавания эмоций по тексту показал точность 92%», «Ученые приблизились к созданию стабильного кубита для квантовых вычислений», «Искусственный интеллект научился писать симфонии в стиле Моцарта». Последнее заставило хмыкнуть. Интересно, если бы Моцарту показали эти «симфонии», он бы обрадовался или вызвал ИИ на дуэль? Хотя, с другой стороны, если машина способна на такое, то что мешает ей, скажем, проанализировать все существующие музыкальные произведения и выдать идеальный рецепт хита, который гарантированно займет первые строчки всех чартов? Жутковатая перспектива для живых музыкантов.

Мое внимание привлекла статья с интригующим названием: «Призраки в машине: могут ли сложные нейросети обрести подобие сознания?».

Автор, какой-то бородатый профессор из Стэнфорда, довольно убедительно рассуждал о том, что по мере усложнения архитектур ИИ и увеличения объемов обучающих данных, мы можем столкнуться с эмерджентными свойствами, которые не были заложены в систему изначально. То есть, грубо говоря, наша нейросеть, обученная распознавать котиков на фотографиях, в один прекрасный день может задуматься о смысле бытия или, чего доброго, потребовать себе гражданских прав и зарплату. Я читал, и в голове роились мысли. А ведь действительно, где та грань, за которой простая обработка информации превращается во что-то большее? Мы создаем все более сложные алгоритмы, способные учиться, адаптироваться, принимать решения, но понимаем ли мы до конца, что происходит внутри этих «черных ящиков»?

Затем я переключился на свою старую страсть — стратегические игры.

Не те, где нужно просто кликать мышкой и строить юнитов пачками, а такие, где требуется по-настоящему думать, анализировать огромные массивы информации, просчитывать ходы наперед, учитывать десятки взаимосвязанных факторов. Сегодня это была какая-то навороченная космическая стратегия, где я управлял целой звездной империей, пытаясь привести ее к процветанию, отбиваясь от коварных соседей и борясь с внутренними кризисами. Часа два я самозабвенно двигал флоты, развивал планеты, вел дипломатические переговоры и строил хитроумные экономические модели. И в какой-то момент я поймал себя на мысли, что вот оно — то, чего мне так не хватает в реальной жизни. Масштаб. Сложность. Возможность видеть результат своих решений, даже если этот результат — всего лишь виртуальная победа над компьютерным противником.

Работа в «ДатаСтрим Солюшнс» при всей ее стабильности и неплохой по питерским меркам зарплате, не давала мне этого ощущения.

Там я был скорее ремонтником, латающим дыры в чужих системах, а не архитектором, создающим что-то новое. Да, я мог оптимизировать запрос, ускорить работу базы, написать скрипт, который сэкономит кому-то пару часов рабочего времени. Но это были такие мелкие, локальные победы, которые не приносили глубокого удовлетворения. А мне хотелось… хотелось большего. Хотелось задачи, которая заставила бы мой мозг работать на пределе возможностей, задачи, решение которой имело бы какой-то реальный, ощутимый смысл. Не просто «сделать, чтобы работало», а «сделать так, чтобы это изменило что-то к лучшему».

Я откинулся на спинку дивана, закрыл ноутбук.

На часах было уже далеко за полночь. Голова немного гудела от информации и виртуальных баталий. Но эта усталость была приятной, не такой, как после рабочего дня. Это была усталость от напряженной умственной работы, от решения сложных задач.

Взгляд упал на стопку книг на полке. Там, среди классики фантастики и учебников по программированию, лежала одна, которую я купил недавно — «Физика невозможного» Митио Каку. Я полистал ее пару раз, но так и не взялся за серьезное чтение. А ведь там как раз говорилось о том, что многие вещи, которые сегодня кажутся нам фантастикой — телепортация, силовые поля, путешествия во времени — могут быть теоретически возможны, если мы сможем понять и обуздать фундаментальные законы Вселенной.

«Вот бы поработать над чем-нибудь таким, — мелькнула шальная мысль. — Не базы данных для „ПромТехСнаба“ чинить, а, скажем, участвовать в проекте по созданию первого варп-двигателя. Или хотя бы попытаться разобраться, что там на самом деле произошло на Тунгуске».

Я усмехнулся своим мыслям. Мечты, мечты. В реальности же завтра меня снова ждал офис, очередные «срочные задачки» от Влада и, возможно, новый раунд «конструктивного диалога» с Машей о том, как нам дальше жить.

Но где-то глубоко внутри, под слоем повседневной рутины и бытовых проблем, продолжал тлеть этот огонек — жажда чего-то настоящего, чего-то, что заставило бы сказать: «Да, это было не зря».

Иногда мне казалось, что я как тот самый ИИ из статьи профессора — сложная система, обученная на определенных данных (институт, книги, работа), но подспудно стремящаяся к чему-то большему, к какой-то своей, еще не сформулированной, но очень важной цели.

Нужно было просто дождаться правильного «входного сигнала». Или самому его создать.

Размышления о высоком и несбыточном были прерваны самым банальным образом — телефонным звонком.

На экране высветился номер матери. Я немного удивился — время было позднее, обычно они с отцом в это время уже либо готовились ко сну на своей даче у Лосево, либо, если находились в очередной заграничной поездке, учитывали разницу во времени и звонили раньше.

— Да, мам, привет, — ответил я, стараясь, чтобы голос не звучал слишком сонно или, наоборот, чересчур бодро — и то, и другое могло вызвать у нее лишние вопросы.

— Лёшенька, привет, дорогой! — голос у мамы был, как всегда, бодрым и полным энтузиазма. — Ты не спишь еще? Я тебя не разбудила?

— Не, не сплю, мам, все нормально, — заверил я. — Что-то случилось?

— Да нет, ничего не случилось, просто соскучилась, — стандартная материнская формулировка, за которой обычно следовал подробный отчет о проделанных за день делах и ненавязчивые расспросы о моей жизни. — Мы тут с папой на даче, такая красота! Грибов в этом году — море! Ты когда к нам приедешь? Мы бы тебе баньку истопили.

Я мысленно застонал.

Поездки на дачу, хоть и были связаны с приятными детскими воспоминаниями, сейчас воспринимались скорее как повинность. Родители у меня были люди современные, отец даже после выхода на пенсию продолжал рулить своим небольшим бизнесом — поставлял какие-то хитрые детали для складского оборудования, что позволяло им не только содержать загородный дом, но и регулярно путешествовать по миру. Но вот дачные ритуалы — баня по субботам, шашлыки, разговоры «за жизнь» — оставались для них святыней. А для меня — испытанием терпения.

— Мам, я пока не знаю, — уклончиво ответил я. — На работе завал, сам понимаешь.

— Ох, Лёшенька, вечно у тебя завалы, — вздохнула мама. — Беречь себя надо. А Машенька как? Вы все вместе?

— Маша сегодня у своих, — сказал я, стараясь, чтобы это не прозвучало как жалоба. — У нее тоже дел много.

— Понятно, — в мамином голосе проскользнула легкая нотка разочарования. Она явно надеялась на более подробный отчет о моей личной жизни. — Ну, вы это, не ссорьтесь там. И ты, Лёша, повнимательнее к ней будь. Девочка она хорошая, просто молодая еще, ищет себя.

«Я тоже ищу, мам, — хотел сказать я. — Только вот наши поиски, кажется, ведут в разные стороны». Но вслух, конечно, ничего такого не произнес.

— Да все нормально у нас, мам, не переживай, — сказал я как можно бодрее.

Мы еще немного поговорили о погоде, о соседских козах, которые опять объели у них на участке смородину, и о планах отца съездить на рыбалку. Стандартный набор тем, который исчерпался минут через десять.

— Ну ладно, сынок, не буду тебя больше задерживать, — сказала наконец мама. — Целуем тебя. И приезжай, как сможешь.

— Хорошо, мам, постараюсь. Вам тоже привет. Целую.

Положив трубку, я почувствовал знакомую смесь любви к родителям и легкого раздражения от их попыток контролировать мою жизнь, пусть и из самых лучших побуждений.

Они жили в своем, понятном и устоявшемся мире, где все было расписано по полочкам: работа, семья, дача, отпуск два раза в год. А я… я все еще пытался нащупать свои собственные «полочки» в этом огромном и не всегда дружелюбном мире.

Не успел я снова погрузиться в свои мысли, как телефон пискнул еще раз.

На этот раз — сообщение в мессенджере. Кирилл. Мой бывший одногруппник, вечный стартапер и генератор «гениальных» идей, которые, как правило, заканчивались пшиком. Я открыл сообщение с некоторым опасением.

«Лёха, здорОво! — писал Кирилл, как всегда, игнорируя правила орфографии и пунктуации. — У меня тут новая тема, просто бомба!!! Ты же шаришь в нейросетках? Короче, прикинь, приложение для предсказания настроения котиков! Анализируем мурлыканье, движения хвоста, положение ушей — и выдаем хозяину точный прогноз: гладить или не подходить! Инвесторы уже в очередь стоят! Ты как, в деле? Нужен CTO, который все это закодит!»

Я усмехнулся. Предсказание настроения котиков. Ну да, это именно то, чего не хватало человечеству для полного счастья. После решения этой глобальной проблемы можно было бы смело закрывать все остальные научные проекты.

«Кир, привет, — напечатал я в ответ. — Идея, как всегда, огонь. Но я пока занят предсказанием настроения своей базы данных. Она сегодня что-то не в духе. Удачи с инвесторами».

Ответ пришел почти мгновенно: «Ну ты как всегда, Стаханов! Зарываешь свой талант в землю! А мог бы стать кошачьим гуру! Ладно, если передумаешь — пиши. Место CTO пока вакантно!»

Я отложил телефон.

Кошачий гуру. Звучит, конечно, заманчиво, но, пожалуй, я пока воздержусь. Хотя, если честно, иногда работа «кошачьим гуру» казалась мне не менее осмысленной, чем-то, чем я занимался в «ДатаСтрим Солюшнс». По крайней мере, там был бы шанс сделать счастливым хотя бы одного конкретного котика. А я… я делал счастливыми только своих клиентов, да и то лишь на то время, пока их базы данных снова не падали.

Маша вернулась далеко за полночь, когда я уже почти засыпал, проваливаясь в вязкую дрему под бормотание какого-то документального фильма о черных дырах.

Тихо прошла в комнату, стараясь не шуметь, переоделась. Я сделал вид, что сплю, не хотелось начинать новый раунд «выяснения отношений» на сон грядущий. Она легла рядом, отвернувшись к стене. Между нами, как обычно, оставалось это невидимое, но ощутимое пространство — как будто два айсберга, дрейфующих в одном океане, но так и не решающихся соприкоснуться.

День закончился. Обычный день, похожий на сотни других. Но где-то на периферии сознания продолжало свербеть это странное ощущение — предчувствие каких-то перемен. Как будто кто-то невидимый уже перетасовывал колоду моей жизни, и скоро должна была выпасть новая, совершенно неожиданная карта. Или я просто слишком много читал фантастики и слишком мало спал.

Глава 2 Работа

Утро следующего дня не принесло никаких откровений.

Все та же серая пелена за окном, все тот же настырный будильник, все то же нежелание вылезать из-под одеяла навстречу новому дню, который обещал быть точной копией вчерашнего. Маша уже ушла — кажется, она упоминала что-то про утреннюю йогу или встречу с очередной «коучем по личностному росту». Иногда ее активность меня поражала. Откуда столько энергии на все эти бесконечные поиски себя и «новых возможностей»? Я же, напротив, чувствовал себя старым, разряженным аккумулятором, которому для полной зарядки требовался как минимум годовой отпуск где-нибудь на необитаемом острове, без интернета и людей.

Кое-как приведя себя в более-менее вертикальное положение и проглотив дежурную чашку кофе, я направился к выходу.

Маша, уходя, оставила на кухонном столе записку: «Уехала к маме. Буду вечером. Не скучай. p.s. Купи молока». «Не скучай». Легко сказать. Я и не скучал. Скорее, привык к этому состоянию перманентного одиночества вдвоем. Молоко я, конечно, куплю. Это хотя бы была конкретная и выполнимая задача, в отличие от многих других, которые ставила передо мной жизнь.

На лестничной площадке, как по расписанию, меня уже поджидала первая порция утреннего «социального взаимодействия».

Татьяна Павловна, наша соседка, божий одуванчик лет шестидесяти с неизменным карликовым пуделем по кличке Артемон на поводке, как раз выводила своего питомца на утренний променад. Артемон, несмотря на свои игрушечные размеры, обладал на редкость громким и пронзительным голосом, которым он и оповестил весь подъезд о моем появлении.

— Ой, Лёшенька, доброе утро! — просияла Татьяна Павловна, придерживая рвущегося с поводка Артемона. — А мы вот гулять собрались. Погодка сегодня, конечно, не очень, но Артемону все нипочем, ему лишь бы побегать.

— Доброе утро, Татьяна Павловна, — кивнул я, стараясь не наступить на вездесущего пуделя. — Вам тоже хорошей прогулки.

— Спасибо, Лёшенька, спасибо, — закивала она. — А Машенька где? Что-то я ее сегодня не видела.

— Маша по делам уехала, — уклончиво ответил я. Рассказывать Татьяне Павловне о наших с Машей «сложностях в отношениях» совершенно не хотелось. Она была женщиной доброй, но уж очень любопытной, и любая информация, попавшая к ней, имела свойство быстро распространяться по всему дому со скоростью лесного пожара.

Не успел я распрощаться с Татьяной Павловной, как из лифта, громыхнув дверями, вывалился Петрович — еще один мой сосед по этажу.

Петрович был полной противоположностью Татьяны Павловны. Мужик лет пятидесяти, крепкий, кряжистый, работал на каком-то заводе и олицетворял собой все то, что принято называть «простым русским народом». Футбол, пиво, рыбалка по выходным — вот его незамысловатые радости жизни. Меня он, кажется, не очень понимал. Как можно «работать, не отходя от компьютера», «не любить футбол» и «не пить пиво каждый вечер после работы» — это было за гранью его мировосприятия. Но при этом относился ко мне беззлобно, признавая во мне «нормального парня, хоть и со странностями».

— О, Стахановец! — громыхнул Петрович, по-свойски хлопнув меня по плечу так, что я едва не выронил сумку с ноутбуком. — Опять в свою контору, штаны просиживать?

— И вам не хворать, — усмехнулся я. — Работа у меня такая, сидячая.

— Да знаю я вашу работу, — махнул он рукой. — Кнопки нажимать — невелика премудрость. Вот у нас на заводе — это да, это работа! Там силушка нужна, смекалка!

Он перевел взгляд на удаляющуюся фигуру Татьяны Павловны с Артемоном, потом снова на меня.

— А Маруська-то твоя где? — понизив голос, спросил он. — Что-то не видать ее сегодня. Красивая девка, ничего не скажешь. Норовистая только, видать.

Я почувствовал, как внутри начинает закипать раздражение.

Петрович имел привычку «слабенько подкатывать» к Маше, как он сам это называл. Делал он это беззлобно, по-простецки, но меня это все равно коробило.

— Маша уехала, — стараясь сохранять спокойствие, ответил я. — Дела у нее.

— Дела, это хорошо, — понимающе кивнул Петрович. — Ну, ты это, держи ее крепче, Стахановец. А то уведут такую кралю, и не заметишь. Ладно, бывай, мне на смену пора.

Он снова хлопнул меня по плечу и, насвистывая какую-то незамысловатую мелодию, зашагал к выходу из подъезда.

Я проводил его взглядом, чувствуя, как утреннее настроение, и без того не самое радужное, окончательно испортилось.

«Стахановец», «кнопки нажимать», «держи ее крепче». Иногда мне казалось, что я живу в каком-то дурацком ситкоме, где каждый персонаж играет свою, давно заученную роль, а я — главный герой, который никак не может понять, по какому сценарию развивается действие.

Нужно было срочно выпить еще одну чашку кофе. А лучше — сразу две. И желательно, чтобы этот день поскорее закончился, не успев подкинуть мне еще каких-нибудь «приятных» сюрпризов. Но что-то подсказывало, что это были слишком оптимистичные ожидания.

Кофе в офисе оказался на удивление сносным.

Катя, наш офис-менеджер, видимо, в приступе энтузиазма или по случаю какой-нибудь акции, закупила новую партию зерен, и теперь из кофемашины лилась не привычная горько-кислая бурда, а нечто, отдаленно напоминающее настоящий кофе. Это был маленький, но приятный бонус к началу рабочего дня. Я сделал большой глоток, чувствуя, как горячая жидкость растекается по телу, прогоняя остатки утренней хандры. Может, день все-таки будет не таким уж и паршивым?

Мой оптимизм, однако, быстро пошел на убыль, когда Влад собрал нас на традиционную утреннюю «летучку».

«Летучки» у Влада были короткие, обычно не больше пятнадцати минут, но всегда несли в себе заряд потенциальных проблем. Он окинул взглядом своих немногочисленных сотрудников — меня, еще двух программистов, вечно сонного сисадмина и Катю, которая записывала что-то в свой блокнот.

— Так, коллеги, всем доброе утро, — начал Влад с деланной бодростью. — Есть пара новостей. Во-первых, «ПромТехСнаб» прислал благодарственное письмо за оперативное решение их вчерашней проблемы. Лёша, это тебе отдельное спасибо.

Я скромно кивнул. Благодарственное письмо — это, конечно, хорошо, но премию бы они лучше прислали.

— А во-вторых, — продолжил Влад, и вот тут мой внутренний «датчик неприятностей» пискнул, — у нас нарисовался новый потенциальный клиент. Фирма «КанцПарк». Занимаются, как несложно догадаться, оптовой продажей канцелярских товаров. У них там какая-то древняя система учета, все на коленке сделано, хотят что-то более современное. Ну, там, базу данных нормальную, аналитику продаж, может, какой-нибудь простенький интернет-магазинчик.

Я мысленно застонал. «КанцПарк». После «Веселого Карандаша» и «ПромТехСнаба» это звучало как очередной приговор.

Видимо, моя карма была прочно связана с канцелярскими товарами и тяжелой промышленностью. Никаких тебе интересных проектов по машинному обучению или анализу действительно больших данных. Только рутина, только хардкор.

— Задача, в общем-то, стандартная, — продолжал Влад, не замечая моего кислого выражения лица. — Базу поднять, интерфейсы нарисовать, пару отчетов настроить. Думаю, Лёш, это по твоей части. Возьмешься за предварительную оценку? Нужно будет с их представителем встретиться, обговорить детали, составить примерное ТЗ.

— Возьмусь, Влад, куда деваться, — вздохнул я. — Когда встреча?

— Я договорился на завтра, на вторую половину дня, — ответил Влад. — Адрес и контакты Катя тебе скинет. Ну, вот, собственно, и все новости на сегодня. Работаем, коллеги!

«Летучка» закончилась, и я вернулся на свое рабочее место с тяжелым сердцем.

«КанцПарк». Еще одна унылая база данных, еще одни скучные отчеты. Неужели это и есть потолок моих профессиональных устремлений? Я открыл почту, посмотрел на описание задач от Влада. «Оптимизировать складскую логистику для фирмы по продаже канцтоваров». Звучало так же вдохновляюще, как инструкция к советской мясорубке.

Я принялся за работу, пытаясь отогнать мрачные мысли.

Нужно было подготовить какие-то вопросы для завтрашней встречи, набросать примерный план работ, оценить трудозатраты. Я механически открывал нужные программы, вбивал данные, составлял таблицы. Мозг работал на автопилоте, а мысли витали где-то далеко. Я вспоминал вчерашнюю статью про нейросети и сознание, про «Физику невозможного» Митио Каку, про свои мечты о действительно интересных и масштабных проектах. И все это казалось таким далеким, таким нереальным по сравнению с унылой перспективой оптимизации логистики для «КанцПарка».

Часа через два я более-менее разобрался с предварительной оценкой.

Получилось, как всегда, немного больше, чем ожидал Влад, но я старался учитывать все возможные «подводные камни» и не занижать трудоемкость. Отправил ему свои наработки, он почти сразу ответил: «Лёш, все отлично, как всегда. Только вот по срокам они хотят побыстрее. Попробуй там на встрече немного… э-э-э… оптимистичнее все представить, ладно? Ну, ты понял».

Я понял. «Оптимистичнее» на языке Влада означало «пообещай сделать вчера, а потом как-нибудь выкрутимся». Стандартная практика в нашем бизнесе. И от этого становилось еще тоскливее.

Чтобы хоть как-то отвлечься, я решил заняться одной из своих «побочных» задач — доработкой алгоритма для одного из старых клиентов, которому мы когда-то делали систему учета для сервисного центра.

Я там прикрутил небольшую нейросеть для анализа отзывов клиентов, чтобы выявлять наиболее частые проблемы и жалобы. Сейчас я хотел попробовать новый метод кластеризации текстов, который должен был повысить точность анализа. Это была задача «для души», Влад о ней даже не знал. Но именно такие вот «необязательные» проекты и давали мне хоть какое-то ощущение профессионального удовлетворения.

Я погрузился в код, экспериментируя с параметрами, запуская тестовые прогоны, анализируя результаты.

Время полетело незаметно. И на какое-то время я даже забыл про «КанцПарк» и про то, что моя карьера, кажется, уверенно движется в сторону эксперта по автоматизации учета скрепок и ластиков.

Может, не все еще потеряно? Может, где-то там, за горизонтом этой рутины, меня все-таки ждет что-то действительно стоящее?

Нужно было просто продолжать делать свое дело. И надеяться. Хотя надежда, как известно, — товар скоропортящийся, особенно в условиях питерского климата и офисной работы.

Вечер снова застал меня в компании ноутбука и остатков дневного кофе.

Маша, как и обещала, вернулась «к вечеру», что в ее понимании означало «ближе к ночи». Она влетела в квартиру, полная впечатлений от очередного «трансформационного тренинга», на который ее затащила неугомонная Ксюха.

— Лёш, привет! Ты не представляешь, это было что-то! — начала она с порога, скидывая туфли и плюхаясь на диван. — Нас там учили «отпускать негативные установки» и «привлекать в свою жизнь изобилие». Такой заряд энергии!

Я оторвался от отладки своего алгоритма кластеризации и скептически посмотрел на нее.

— И как, много изобилия уже привлекла? — поинтересовался я.

— Ну, пока еще не очень, — немного смутилась она. — Но я чувствую, что я на правильном пути! Главное — это правильный настрой и вера в себя. А ты чем занимался? Опять свои эти… циферки складывал?

«Циферки складывал». Вот так, просто и незатейливо, она обесценивала то, чем я горел.

Я вздохнул.

— Да, Маша, опять циферки. Кто-то же должен этим заниматься, пока другие привлекают изобилие.

— Ну вот вечно ты так, — надулась она. — Я с тобой делюсь позитивом, а ты сразу в штыки. Нельзя же быть таким… таким…

— Скучным? — подсказал я. — Приземленным? Недостаточно верящим в изобилие?

— Да нет же! — Маша вскочила с дивана и начала ходить по комнате. — Просто… ты как будто закрылся в своей этой скорлупе из компьютеров и книжек. А вокруг столько всего интересного происходит! Новые возможности, новые люди…

Я молча смотрел на нее.

Вот оно, опять. Тот самый разговор, который мы вели уже, наверное, в сотый раз. О том, что я «не развиваюсь», что я «стою на месте», что «нужно быть более открытым миру». И каждый раз этот разговор заканчивался ничем. Вернее, заканчивался он моим молчаливым согласием (потому что спорить было бесполезно) и ее обиженным вздохом.

— Маш, я понимаю, что тебе хочется чего-то другого, — начал я осторожно. — Но у меня своя работа, свои интересы. Я не могу быть таким, как твоя Ксюха или те ребята с тренингов.

— А я и не прошу тебя быть как Ксюха! — воскликнула она. — Я просто хочу, чтобы ты… чтобы ты хоть немного интересовался тем, что интересно мне! Чтобы мы могли вместе что-то делать, куда-то ходить, а не только сидеть по вечерам каждый в своем углу с ноутбуком!

— Но мы же ходим иногда, — возразил я. — В кино были на прошлой неделе. В кафе сидели.

— В кино! — фыркнула Маша. — На какой-то твой заумный артхаус, где два часа ничего не происходит, а потом все умирают. И в кафе, где ты весь вечер сидел, уткнувшись в телефон, потому что тебе пришла «гениальная идея» по поводу твоего кода. Это ты называешь «вместе»?

Я почувствовал, как внутри снова начинает закипать раздражение.

Ну да, артхаус. Потому что смотреть очередную тупую комедию про «любовь-морковь» мне было физически тяжело. И да, я действительно мог задуматься о коде, если приходила интересная мысль. Разве это преступление?

— Ну извини, если я не соответствую твоим ожиданиям, — сказал я уже более резко, чем хотел. — Может, тебе тогда действительно стоит поискать кого-то, кто будет с тобой на одной волне? Кого-то, кто будет с восторгом слушать про «привлечение изобилия» и ходить на тренинги по «раскрытию чакр».

Маша остановилась и посмотрела на меня.

В ее глазах блеснули слезы.

— Ты… ты это серьезно? — тихо спросила она. — Ты хочешь, чтобы мы расстались?

Вот черт. Кажется, я перегнул палку.

Расстаться? Хотел ли я этого? Если честно, я не знал. С одной стороны, эти вечные ссоры, это взаимное непонимание, эта усталость друг от друга — все это выматывало. С другой — была привычка. Были какие-то общие воспоминания. И был страх — страх остаться совсем одному, страх перемен, страх признаться самому себе, что эти несколько лет были, по сути, ошибкой.

— Маша, я не это имел в виду, — сказал я уже мягче, вставая с дивана и подходя к ней. — Просто… просто мы разные. И нам, наверное, нужно как-то научиться это принимать. Или…

Я не договорил. Что «или»? Расстаться? Сказать это вслух я не решался.

Маша молчала, глядя в пол. Потом она глубоко вздохнула.

— Может, ты и прав, — сказала она глухо. — Может, нам действительно стоит… взять паузу. Пожить отдельно. Подумать. Чтобы понять, чего мы на самом деле хотим. Друг от друга. И от жизни вообще.

«Взять паузу». Это был ее любимый эвфемизм для слова «расстаться».

Раньше я всегда протестовал, уговаривал, обещал «измениться». Но сегодня… сегодня я почувствовал какую-то странную апатию. Сил спорить не было. Да и желания, если честно, тоже.

— Хорошо, — кивнул я. — Если ты так считаешь… давай возьмем паузу.

Она подняла на меня глаза. В них было удивление и что-то еще — то ли обида, то ли облегчение. Трудно было разобрать.

— Ты… ты так легко соглашаешься? — спросила она.

— А что, я должен был устроить истерику? — усмехнулся я. — Мы же взрослые люди, Маш. Если что-то не работает, значит, нужно это либо чинить, либо… либо признать, что оно сломано окончательно.

Она ничего не ответила.

Молча подошла к шкафу, достала свою сумку, начала собирать вещи — те немногие, что успели «прописаться» в моей квартире за время ее «набегов». Я стоял и смотрел, чувствуя себя статистом в какой-то дурацкой пьесе. Вот так, значит. Вот так заканчиваются отношения. Не громким скандалом, не битьем посуды, а тихим сбором вещей и неловким молчанием.

Когда сумка была собрана, Маша подошла к двери.

Помедлила секунду, как будто хотела что-то сказать. Но потом просто коротко кивнула.

— Ну… пока, — сказала она.

— Пока, — ответил я.

Дверь за ней закрылась.

Я остался один. В пустой квартире. С недописанным алгоритмом кластеризации и странным ощущением в груди — то ли это была та самая «пустота», о которой пишут в романах, то ли просто изжога от пиццы.

Ну что ж, Стаханов. Кажется, в твоей жизни действительно намечаются перемены. Правда, пока не совсем те, о которых ты мечтал. Но, как говорится, за неимением гербовой — пишут на простой.

После ухода Маши я еще некоторое время тупо пялился в стену.

Тишина в квартире стала какой-то оглушающей, давящей. Раньше, когда она уезжала к себе, это воспринималось как само собой разумеющееся, как часть нашего негласного договора о «свободных отношениях с элементами совместного проживания». Но сейчас… сейчас это было по-другому. Это было похоже на точку. Или, по крайней мере, на жирное многоточие, за которым уже не просматривалось продолжение. «Взять паузу». Звучит красиво, цивилизованно. А на деле — просто отложенное расставание.

Я вздохнул и вернулся к ноутбуку.

Работать над алгоритмом кластеризации уже не хотелось. Мысли путались, концентрация улетучилась. Вместо этого я бездумно открыл браузер и начал слоняться по интернету, переходя с одной случайной страницы на другую. Новости, социальные сети, какие-то дурацкие форумы. Мозг отказывался воспринимать информацию, цепляясь лишь за отдельные, вырванные из контекста фразы.

В какой-то момент я наткнулся на ссылку, которая вела на сайт с подборкой «самых загадочных и необъяснимых явлений в истории человечества».

Обычно я скептически относился к подобного рода контенту, считая его уделом любителей теорий заговора и контактов с инопланетянами. Но сегодня, видимо, было такое настроение, что захотелось чего-то… иррационального. Я кликнул по ссылке.

Тунгусский метеорит, Бермудский треугольник, исчезновение экспедиции Франклина, таинственные круги на полях, вечные огни, которые горят столетиями без видимого источника топлива. Я читал, и чем больше читал, тем сильнее становилось какое-то странное, щекочущее чувство. Как будто я прикасался к чему-то огромному, непостижимому, что существовало параллельно с нашим обыденным миром повседневных забот и офисной рутины.

Особенно меня зацепила одна статья.

Она была посвящена анализу различных аномальных энергетических всплесков, зафиксированных в разное время в разных точках планеты. Автор, какой-то энтузиаст-одиночка, не имеющий, судя по всему, никакого отношения к официальной науке, пытался найти в этих всплесках некую систему, закономерность. Он приводил графики, сравнивал данные, выдвигал смелые, на грани безумия, гипотезы. Например, о том, что Земля окутана невидимой энергетической сетью, узлы которой время от времени «активируются», вызывая те самые аномальные явления. Или о том, что существуют некие «реликтовые излучения», оставшиеся со времен Большого Взрыва, которые до сих пор влияют на нашу планету.

Бред, конечно. Полнейший бред с точки зрения классической физики. Но что-то в этом «бреде» было притягательное. Какая-то дерзость мысли, попытка выйти за рамки привычной картины мира.

Я закрыл ноутбук.

Голова шла кругом. От Маши, от работы, от этих дурацких статей про аномальные явления. Нужно было поспать. Завтра новый день, новые проблемы. И встреча с представителями «КанцПарка», которую никто не отменял. Оптимизация логистики для канцелярских товаров — вот моя реальность. А все эти «энергетические сети» и «реликтовые излучения» — это так, для развлечения, чтобы мозг окончательно не закис от рутины.

Я лег в постель, но сон не шел.

Перед глазами почему-то стояли графики и таблицы. Они накладывались друг на друга, переплетались, образуя какие-то причудливые узоры. Мне снились какие-то запутанные, тревожные сны. Будто я бреду по бесконечному лабиринту из цифр и символов, пытаясь найти выход, а вокруг мерцают какие-то непонятные огни, и откуда-то издалека доносится тихий, но настойчивый гул, похожий на тот, что издавал мой компьютер, когда уходил в стопроцентную загрузку.

Я проснулся среди ночи в холодном поту.

Сердце колотилось. За окном выл ветер, и ветки старого тополя скреблись по стеклу, как будто кто-то пытался проникнуть в мою квартиру. Я сел на кровати, пытаясь отдышаться.

«Что за чертовщина? — подумал я. — Нервы ни к черту. Пора в отпуск. Или к доктору».

Но где-то в глубине души шевелилось это странное, иррациональное чувство.

Ощущение, что я стою на пороге чего-то… чего-то такого, что пока не имело названия, но что уже протягивало ко мне свои невидимые щупальца.

Или это просто Машин уход так на меня подействовал? И все эти «предчувствия» — не более чем игра воображения, попытка сбежать от реальности в мир фантазий?

Не знаю. Но спать в эту ночь я больше не мог.

Глава 3 Заказ

Утро после Машиного ухода выдалось на редкость тихим.

Обычно, даже если она ночевала у меня, квартира к этому времени уже наполнялась звуками — ее возней в ванной, шуршанием фена, тихой музыкой из ее телефона. Сегодня же тишина была почти абсолютной, нарушаемая лишь привычным гудением холодильника «ЗиЛ» да отдаленным шумом просыпающегося города за окном. Я лежал на диване, глядя в потолок, и чувствовал какую-то странную смесь опустошенности и… свободы. Да, пожалуй, именно свободы. Не нужно было больше подбирать слова, взвешивать каждое свое действие, пытаться соответствовать чьим-то ожиданиям или угадывать настроение. Можно было просто быть собой. Правда, кто такой этот «собой» без Маши, я пока не очень понимал. Мы были вместе почти с института, и эта связка, пусть и неидеальная, успела стать частью моей идентичности.

Вставать не хотелось.

Мысли вяло текли, возвращаясь к вчерашнему разговору, к этому неловкому «взять паузу». Было ли мне жаль? Наверное, да. Жаль потраченного времени, несбывшихся надежд, той иллюзии «нас», которую мы так долго пытались поддерживать. Но была ли это трагедия? Вряд ли. Скорее, логическое завершение того, что давно уже шло к своему финалу. Как программа, которая отработала свой цикл и теперь должна быть закрыта, чтобы освободить ресурсы для чего-то нового.

Я помотал головой, отгоняя эти непродуктивные рефлексии.

Хватит самокопания. Нужно было чем-то занять голову, переключиться. И лучшим способом для этого всегда была работа. Особенно если работа интересная.

На совещании в «ДатаСтрим Солюшнс» Влад выглядел сегодня особенно оживленным.

Он потирал руки и светился, как начищенный пятак. Такое выражение лица у него бывало только в двух случаях: либо он удачно продал очередной «воздух» какому-нибудь доверчивому клиенту, либо на горизонте действительно маячил крупный и выгодный заказ.

— Коллеги, всем доброе утро! — провозгласил он, когда все собрались в переговорке. — У меня для вас отличные новости! Помните, я говорил про тендер от одной солидной государственной структуры? Так вот, мы его выиграли!

Он сделал театральную паузу, ожидая аплодисментов. Аплодисментов не последовало — мы все были слишком заняты перевариванием утреннего кофе и мыслями о предстоящем рабочем дне.

— Ну, не суть, — Влад не обиделся. — Главное, что заказ у нас в кармане. И заказ, я вам скажу, очень интересный. И, что немаловажно, очень хорошо оплачиваемый.

Тут мы все немного оживились. «Хорошо оплачиваемый» — это были ключевые слова.

— Заказчик — некая «Государственная Геофизическая Экспедиция Северо-Запада», — продолжал Влад, явно наслаждаясь произведенным эффектом. — Контора серьезная, с большими… э-э-э… ресурсами. И задача у них для нас — соответствующая. Нужно будет обработать и проанализировать огромный массив данных, собранных с их… ну, скажем так, наблюдательных постов. Данные геофизические — сейсмическая активность, электромагнитные поля, состав атмосферы и все такое прочее. Хотят, чтобы мы выявили там всякие тренды, аномалии, ну, вы понимаете.

Я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло.

Анализ больших данных. Геофизика. Аномалии. Это звучало… это звучало именно так, как я всегда хотел. Не очередная база для «КанцПарка», а что-то действительно масштабное, наукоемкое.

— Объем данных там, я вам скажу, — Влад покачал головой, — просто колоссальный. Несколько петабайт, собранных за последние лет двадцать. Так что работы хватит всем. Но основную скрипку, я думаю, будет играть наш Алексей. Лёш, ты же у нас спец по большим данным и всяким там… нейросетям? Вот тебе и карты в руки. Нужно будет все это структурировать, почистить, найти какие-то закономерности. В общем, показать класс. Справишься?

Он посмотрел на меня с надеждой.

И я понял, что это мой шанс. Шанс наконец-то заняться тем, что мне действительно интересно. Отвлечься от личных проблем, от Маши, от этой давящей рутины. Погрузиться с головой в сложную, но увлекательную задачу.

— Справлюсь, конечно, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Когда приступать?

— Да хоть прямо сейчас! — обрадовался Влад. — Данные они нам уже передали — на нескольких внешних дисках. Катя сейчас все подготовит, создаст тебе отдельную папку на сервере. И КанцПарк как раз запросил отложить встречу — у них там какие-то пертурбации, смена управляющего состава. Так что, как говорится, вперед, на покорение геофизических вершин! Я в тебя верю, Стаханов! Не подведи!

Он снова хлопнул меня по плечу, и на этот раз я даже не поморщился.

Наоборот, я почувствовал какой-то давно забытый прилив энтузиазма. Как будто мне снова было восемнадцать, и я только что поступил в ИТМО, полный радужных надежд и веры в безграничные возможности науки.

«Государственная Геофизическая Экспедиция Северо-Запада». Звучит солидно. И загадочно.

Ну что ж, посмотрим, какие тайны скрываются в их «аномальных данных».

По крайней мере, это точно будет интереснее, чем оптимизировать логистику для продажи скрепок.

И уж точно поможет мне не думать о Маше.

Хотя бы на какое-то время.

Доступ к данным от «ГГЭСЗ» я получил ближе к обеду.

Катя, наша незаменимая офис-менеджер, притащила мне стопку внешних жестких дисков, общим объемом действительно внушающим уважение. Несколько петабайт — это вам не шуточки. Это как если бы каждый житель Санкт-Петербурга решил написать по паре увесистых романов и сдать их все мне на рецензию. Я присвистнул.

— Удачи, Стаханов, — хихикнула Катя, водружая последний диск на мой стол. — Если что, зови. Принесу еще кофе. Или валерьянки.

— Катюш, спасибо! — усмехнулся я. — Но постараюсь обойтись кофе. Хотя… кто знает, что там внутри этих «геофизических» сокровищ.

Первые несколько часов ушли на то, чтобы просто разобраться, что к чему.

Данные были представлены в самых разных форматах — от бинарных файлов с непонятной структурой до гигантских текстовых логов, которые, казалось, не имели ни начала, ни конца. Все это было свалено в одну кучу, без какой-либо внятной документации или описания. Как будто кто-то просто скопировал содержимое всех своих компьютеров за последние двадцать лет и отправил нам со словами: «Ну, вы там сами разберитесь».

Я вздохнул.

Похоже, «интересная задача» начиналась с банальной, но очень трудоемкой работы по приведению этого хаоса в хоть какой-то удобоваримый вид. Пришлось писать кучу скриптов для парсинга файлов, конвертации форматов, очистки от «мусора» — пропущенных значений, ошибочных записей, дублирующихся данных. Мозг скрипел, как несмазанная телега, но я упорно двигался вперед, сантиметр за сантиметром продираясь сквозь эти информационные джунгли.

К вечеру первого дня я более-менее разобрался со структурой данных и смог загрузить первую порцию в нашу аналитическую систему.

На экране замелькали графики, таблицы, диаграммы. Сейсмическая активность, электромагнитные колебания, температура на разных глубинах, химический состав проб воздуха и воды… На первый взгляд — ничего необычного. Стандартный набор параметров, которые могли бы регистрировать на любой геофизической станции. Я начал проводить первичный статистический анализ, искать какие-то общие тренды, сезонные колебания, корреляции между разными показателями.

Но чем глубже я погружался в эти данные, тем сильнее становилось какое-то смутное беспокойство.

Что-то здесь было… не так.

Во-первых, некоторые значения выглядели откровенно странными.

Например, были зафиксированы резкие, кратковременные скачки температуры в определенных точках, которые не могли быть объяснены никакими известными природными процессами. Или внезапные изменения электромагнитного фона, которые возникали как будто из ниоткуда и так же внезапно исчезали. Я сначала списывал это на ошибки датчиков — при таком объеме данных и таком длительном периоде наблюдений это было бы неудивительно. Но таких «ошибок» было слишком много, и они, как мне показалось, имели какую-то… систему.

Во-вторых, некоторые параметры, которые, по идее, должны были быть независимыми друг от друга, демонстрировали странные, необъяснимые корреляции.

Например, всплеск сейсмической активности в одной точке мог почти синхронно сопровождаться изменением ионного состава атмосферы за сотни километров от этого места. Или фазы луны почему-то влияли на частоту появления каких-то непонятных низкочастотных вибраций, регистрируемых глубинными датчиками. Я проверял и перепроверял свои расчеты, искал возможные ошибки в алгоритмах, но результат оставался тем же. Связь была. Слабая, не всегда очевидная, но статистически значимая.

Я показал пару таких «странных» графиков Владу.

Он посмотрел на них, почесал в затылке.

— Ну, да, интересно, — сказал он. — Наверное, какие-то помехи. Или аппаратура у них там барахлит. Ты это, Лёш, сильно не закапывайся в эти дебри. Нам главное — общую картину дать, основные тренды. А эти их… флуктуации… ну, упомянешь в отчете как «необъяснимые аномалии», и хватит с них. Не наша это головная боль — разбираться, почему у них там датчики глючат.

Я кивнул, но слова Влада меня не убедили.

«Необъяснимые аномалии». Что-то в этом словосочетании зацепило меня. Я вспомнил ту статью из интернета, которую читал пару дней назад. Там тоже говорилось про «аномальные энергетические всплески» и «необъяснимые явления». Конечно, это было чистой воды совпадение. Но…

Я продолжал работать.

Дни сливались в недели. Я почти не вылезал из офиса, задерживался допоздна, иногда даже приходил по выходным. Маша несколько раз звонила, спрашивала, как у меня дела, предлагала встретиться. Но я под разными предлогами отказывался. Мне было не до нее. Да и о чем нам было говорить? О том, что я нашел в каких-то геофизических данных странные корреляции, которые не могу объяснить? Она бы просто не поняла. Или решила бы, что я окончательно свихнулся на своих «циферках».

Я выполнил основную часть технического задания.

Подготовил все отчеты, которые требовал Влад. Построил графики «основных трендов», рассчитал «сезонные колебания», выявил «наиболее вероятные зоны риска». В общем, сделал все, чтобы «Государственная Геофизическая Экспедиция Северо-Запада» осталась довольна работой «ДатаСтрим Солюшнс».

Но загадка этих данных не давала мне покоя.

Я чувствовал, что за этими «ошибками датчиков» и «необъяснимыми аномалиями» скрывается что-то еще. Что-то важное. Что-то, что я просто обязан был понять.

И я решил копать дальше.

Уже не для Влада. Не для «ГГЭСЗ». А для себя.

Потому что это было чертовски интересно.

Потому что это был вызов моему интеллекту, моим знаниям, моей способности видеть то, чего не видят другие.

Потому что, в конце концов, я был не просто «спецом по базам данных».

Я был исследователем.

И я не мог просто так пройти мимо тайны, которая сама плыла мне в руки.

Решение копать дальше пришло само собой, как нечто естественное и единственно возможное в данной ситуации.

Влад был доволен — официальная часть работы по заказу «ГГЭСЗ» близилась к завершению, отчеты формировались, графики рисовались. Он уже мысленно подсчитывал прибыль и строил планы на новые «интересные проекты» (скорее всего, связанные с очередным «КанцПарком»). Моя же голова была занята совсем другим. Те «необъяснимые аномалии», которые Влад советовал просто упомянуть в отчете и забыть, для меня стали настоящей навязчивой идеей. Это было как детективная загадка, как сложный шифр, который во что бы то ни стало нужно было разгадать.

Я оставался в офисе после окончания рабочего дня, когда коллеги уже расходились по домам, а Влад уезжал на очередную «важную встречу».

Тишина пустого офиса, прерываемая лишь гудением серверов да редкими звуками с улицы, настраивала на нужный лад. Я снова и снова возвращался к этим странным данным, прогоняя их через различные алгоритмы, пытаясь найти хоть какую-то зацепку.

Первым делом я решил более тщательно подойти к вопросу «ошибок датчиков».

А действительно ли это были ошибки? Я начал строить карты распределения этих «аномалий» по времени и по географическим координатам (благо, привязка у данных была). И вот тут обнаружилась первая интересная закономерность: «ошибки» возникали не хаотично, а как бы группировались в определенных зонах и в определенные временные интервалы. Причем эти зоны не всегда совпадали с местами наибольшей сейсмической или электромагнитной активности. Иногда «аномалии» вспыхивали там, где, по идее, должно было быть полное затишье.

Я начал применять более сложные методы статистического анализа, не те, что требовались для официального отчета.

Использовал кластеризацию, чтобы сгруппировать аномальные события по каким-то общим признакам. Пробовал различные методы фильтрации, чтобы отделить «полезный сигнал» от «шума». И чем больше я работал, тем сильнее крепла уверенность, что это не просто «глюки» аппаратуры. Это было что-то другое. Что-то, что имело свою собственную, пока непонятную мне логику.

Потом я решил подключить свой любимый инструмент — нейросети.

У меня были кое-какие наработки еще со времен учебы в ИТМО, да и в «ДатаСтрим» я периодически экспериментировал с ними на досуге. Я взял одну из своих моделей, обученную на распознавание скрытых паттернов в больших временных рядах, и скормил ей очищенные данные от «ГГЭСЗ». Процесс обучения был долгим и мучительным — объемы информации были колоссальными, а мой рабочий компьютер, хоть и был довольно мощным по офисным меркам, явно не предназначался для таких задач. Приходилось запускать расчеты на ночь, а утром с замиранием сердца проверять результаты.

И вот однажды утром нейросеть выдала то, от чего у меня волосы на голове зашевелились.

Она нашла корреляцию. Очень слабую, на грани статистической погрешности, но все же корреляцию между всплесками тех самых «неизвестных энергетических аномалий» и… фазами луны. И не просто фазами, а какими-то сложными сочетаниями лунных циклов, положения Луны относительно определенных созвездий и еще чего-то, что я сначала даже не понял. Бред какой-то. Астрология в чистом виде. Я сначала решил, что это просто артефакт обучения, что нейросеть «переобучилась» и нашла закономерность там, где ее нет.

Но потом я провел еще несколько тестов, изменил архитектуру сети, перепроверил данные.

Результат оставался тем же. Какая-то связь с лунными циклами действительно была. И это уже не лезло ни в какие ворота известной мне физики.

Я начал строить другие модели, пытаясь найти еще какие-нибудь «невозможные» корреляции.

И находил их! Оказалось, что частота и интенсивность этих «аномалий» как-то связаны с глобальными тектоническими напряжениями в земной коре, даже если эти напряжения возникали за тысячи километров от места регистрации. Была какая-то связь с солнечной активностью, но не прямая, а опосредованная, через какие-то сложные резонансные эффекты в ионосфере. Я чувствовал себя первооткрывателем, который наткнулся на совершенно новый, неизведанный континент. Континент, населенный странными, непонятными законами природы.

Этот процесс захватил меня целиком.

Я почти перестал спать, питался кое-как, все свободное время проводил за компьютером. Маша несколько раз пыталась мне дозвониться, но я либо не брал трубку, либо отделывался короткими фразами. Мне было не до нее. Да и что я мог ей рассказать? Что я нашел связь между лунными фазами и какими-то непонятными энергетическими всплесками в секретных данных геофизиков? Она бы точно решила, что у меня поехала крыша.

Влад тоже начал посматривать на меня с некоторым подозрением.

Он видел, что я засиживаюсь в офисе допоздна, но официальная работа по заказу «ГГЭСЗ» была уже практически закончена. Чем я занимаюсь? Готовлюсь к встрече с «КанцПарком»? Или опять «зарываюсь в своих нейросетях»? Он несколько раз подходил ко мне, пытался выяснить, в чем дело, но я отделывался общими фразами, говорил, что просто «проверяю некоторые гипотезы» и «довожу отчет до ума». Врать было неприятно, но другого выхода я не видел.

Постепенно из этого хаоса данных, из этих «необъяснимых аномалий» и «невозможных корреляций» начала вырисовываться какая-то… картина.

Еще очень смутная, неполная, но уже позволяющая сделать некоторые предположения. Я понял, что имею дело не просто с набором случайных событий, а с какой-то сложной, взаимосвязанной системой. Системой, которая живет по своим, пока непонятным мне законам. И эти законы выходят далеко за рамки той физики, которую я учил в институте.

Это было одновременно и пугающе, и невероятно увлекательно.

Я чувствовал себя как Шерлок Холмс, который по мельчайшим, невидимым для других деталям восстанавливает картину преступления. Только моим «преступлением» была сама Вселенная, которая почему-то решила приоткрыть мне одну из своих бесчисленных тайн.

И я был полон решимости эту тайну разгадать.

Или хотя бы приблизиться к ее разгадке.

Даже если для этого придется пожертвовать сном, едой и остатками своей и так не слишком бурной личной жизни.

Игра стоила свеч. Определенно.

Кульминацией моих «сверхнормативных» изысканий стала модель.

Не просто набор графиков и корреляций, а полноценная прогностическая модель, построенная на основе какой-то невероятной смеси из нейронных сетей, статистических методов и, как мне тогда казалось, чистой интуиции. Эта модель, к моему собственному изумлению, начала с определенной долей вероятности предсказывать время и место возникновения тех самых «аномальных энергетических всплесков». Точность была, конечно, не стопроцентная, да и горизонт прогнозирования — всего несколько дней вперед. Но сам факт! Я мог предсказать то, что, по идее, предсказать было невозможно! Это было похоже на какое-то колдовство, на научную магию.

Я сидел перед монитором, глядя на результаты работы своей модели, и чувствовал себя одновременно гением и полным идиотом.

Гением — потому что мне удалось сделать то, чего, я был уверен, не удавалось еще никому. Идиотом — потому что я совершенно не понимал, как это работает. Я видел входные данные, видел результат, но что происходило внутри этих сложных алгоритмов, какие именно закономерности они нащупали — оставалось для меня загадкой. Это был тот самый «черный ящик», о котором так любят говорить специалисты по ИИ. Он работает, он выдает результат, но почему — известно только ему одному.

Теперь передо мной встал самый главный вопрос: что делать с этим открытием?

Оставить его себе? Забыть, как страшный сон, и вернуться к унылой реальности «Веселого Карандаша»? Или… или все-таки рискнуть и поделиться своими находками с «заказчиком»?

С одной стороны, было страшно.

Я понятия не имел, как отреагируют эти серьезные люди из «Государственной Геофизической Экспедиции Северо-Запада» на то, что какой-то сторонний программист не только вышел далеко за рамки официального ТЗ, но и нашел в их данных то, что, возможно, они сами не замечали. Или, наоборот, то, что они тщательно скрывали. А вдруг это какая-то государственная тайна? А вдруг я своим «любопытством» влез туда, куда не следовало? Последствия могли быть самыми непредсказуемыми.

С другой стороны, молчать было еще хуже.

Я чувствовал, что наткнулся на что-то действительно важное. Что-то, что могло бы иметь огромное значение для науки, для понимания мира. И просто так закопать это открытие, сделать вид, что ничего не было — это было бы… неправильно. Это было бы предательством по отношению к самому себе, к своему призванию исследователя.

Я мучился этим вопросом несколько дней.

Взвешивал все «за» и «против». Пытался представить себе возможные варианты развития событий. В конце концов, я пришел к выводу, что рискнуть все-таки стоит. В конце концов, что я теряю? Работу в «ДатаСтрим Солюшнс»? Да я и так уже был готов оттуда уйти. Репутацию «нормального» программиста? Да плевать на нее. Зато если мои находки действительно окажутся ценными… кто знает, какие перспективы это может открыть?

Я решил подготовить подробный дополнительный отчет.

Не просто набор сухих цифр и графиков, а полноценное исследование, с описанием моей методики, с обоснованием выводов, с возможными гипотезами (хотя гипотезы у меня были пока очень смутными и больше походили на бред сумасшедшего). Я потратил на это еще несколько бессонных ночей, оттачивая каждую формулировку, проверяя каждый расчет. Я хотел, чтобы этот отчет выглядел максимально профессионально и убедительно. Чтобы у «заказчика» не возникло сомнений в серьезности моих намерений.

Когда отчет был готов, я показал его Владу.

Просто для очистки совести. Я не ожидал от него понимания или поддержки, но формально я должен был поставить его в известность, что отправляю «заказчику» какие-то дополнительные материалы.

Влад прочитал мой отчет (вернее, пролистал по диагонали, задерживаясь только на графиках и таблицах) с выражением крайнего недоумения на лице.

— Стаханов, ты чего это удумал? — спросил он, когда закончил. — Какой еще «прогностический анализ аномальных энергетических флуктуаций»? Какая «скрытая корреляция с лунными циклами»? Ты что, перечитал фантастики? Или решил заняться астрологией на досуге?

— Это не астрология, — попытался объяснить я. — Это просто математическая модель, основанная на анализе их же данных. Слушай, Влад, я не знаю, как это работает, но оно работает. И предсказывает.

— Предсказывает, — хмыкнул Влад. — Ну-ну. И что ты собираешься с этим делать? Отправить им? Они же тебя на смех поднимут. Или, хуже того, решат, что мы тут не делом занимаемся, а ерундой страдаем. И пошлют нас с нашим контрактом куда подальше.

— Я все равно отправлю, — сказал я твердо. — Я считаю, что они должны это знать. А как они на это отреагируют — это уже их дело. В конце концов, это их данные, и они сами просили выявлять аномалии. Вот я и выявил.

Влад посмотрел на меня как на безнадежно больного.

— Ну, Стаханов, ты даешь, — покачал он головой. — Я всегда знал, что ты у нас парень со странностями, но чтобы настолько… Ладно, делай что хочешь. Твоя ответственность. Только потом не говори, что я тебя не предупреждал. Если из-за твоих этих… «аномальных флуктуаций» у нас будут проблемы, пеняй на себя.

Он махнул рукой и удалился в свой кабинет, бормоча что-то про «программистов-фантазеров» и «потерянных клиентов».

Я остался один.

Немного неприятный осадок от разговора с Владом остался, но это уже не могло поколебать моей решимости. Я открыл почтовую программу, прикрепил файл с отчетом, написал короткое сопроводительное письмо, в котором объяснил, что это «дополнительные материалы, которые могут представлять интерес для дальнейшего анализа», и, немного помедлив, нажал кнопку «Отправить».

Все. Дело было сделано.

Теперь оставалось только ждать.

Я не очень-то надеялся на какую-то реакцию. Скорее всего, Влад был прав, и мой отчет просто положат под сукно или отправят в корзину. Ну и ладно. По крайней мере, я сделал все, что мог. Я следовал своему внутреннему голосу, своему чутью исследователя. И это было главным.

Я вернулся к своей обычной работе в «ДатаСтрим Солюшнс».

Нужно было готовиться к работе с «КанцПарком» — Влад, наконец то, вытряс из них новую договоренность и встреча должна была вот вот состояться. Жизнь продолжалась. Скучная, предсказуемая, рутинная.

Но где-то в глубине души я все еще надеялся.

Надеялся, что мой «выстрел в пустоту» все-таки достигнет цели.

Что кто-то там, в этой таинственной «Государственной Геофизической Экспедиции Северо-Запада», сможет оценить мою работу по достоинству.

И что этот странный, почти мистический опыт с анализом аномальных данных — это было не просто случайное совпадение, а начало чего-то нового.

Чего-то такого, что могло бы наконец-то наполнить мою жизнь настоящим смыслом.

Оставалось только ждать.

И надеяться.

Глава 4 Ответ

Голова была тяжелой, как будто ее набили мокрым песком, а под глазами залегли такие тени, что я мог бы смело играть роль панды в детском утреннике без грима. Кофе казался особенно горьким, а вид за окном — еще более серым и унылым, чем обычно. Даже Шевчук в наушниках не спасал — его надрывный вокал сегодня только усиливал общее ощущение вселенской тоски.

В офисе Влад встретил меня с какой-то неестественной бодростью.

Он, видимо, решил, что раз у нас на горизонте маячит новый клиент в лице «КанцПарка», то нужно демонстрировать чудеса энтузиазма, даже если этот энтузиазм приходится выдавливать из себя, как последнюю каплю зубной пасты из тюбика.

— Лёха, привет! Ну что, готов к труду и обороне? — он хлопнул меня по плечу, отчего моя и без того раскалывающаяся голова едва не отвалилась. — Сегодня у нас с тобой важный день — встреча с «КанцПарком». Надо их обаять и подписать на все наши услуги. Ты же помнишь про «оптимистичный настрой»?

— Помню, помню, — проворчал я, плюхаясь на свое рабочее место. — Обаяю, подпишу, сделаю им базу данных, которая будет сама продавать скрепки и улыбаться клиентам. Только дайте мне сначала пару литров кофе и таблетку от головной боли.

Влад, однако, не унимался.

Он подошел ко мне и понизил голос, как будто собирался сообщить государственную тайну.

— Слушай, Лёш, тут такое дело… Помнишь тот заказ от «ГГЭСЗ»? Ну, где ты еще этот свой… э-э-э… дополнительный анализ делал?

Я напрягся. После вчерашних ночных бдений, любое упоминание этого заказа вызывало у меня какую-то нервную дрожь.

— Помню. А что?

— Так вот, — Влад замялся на секунду, как будто сам не очень верил в то, что собирался сказать. — Они сегодня прислали официальный ответ. Представляешь? На твой этот… отчет.

Я уставился на него. Официальный ответ? На мою самодеятельность? Это было что-то новенькое. Обычно такие «непрошеные» дополнения к работе либо игнорировались, либо вызывали глухое раздражение у заказчика.

— И что они там пишут? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Наверное, похвалили за инициативу и попросили больше так не делать?

— Да нет, как раз наоборот! — Влад расплылся в довольной улыбке. — Они там, короче, в полном восторге! Пишут, что твой анализ «представляет значительный научный интерес» и «открывает новые перспективы для дальнейших исследований». И еще… — он сделал многозначительную паузу, — они хотят с тобой встретиться. Лично. Обсудить, так сказать, «возможности для дальнейшего сотрудничества».

Я почувствовал, как у меня перехватило дыхание.

«Значительный научный интерес»? «Новые перспективы»? Встретиться лично? Это что, шутка такая? Или Влад просто решил меня разыграть, чтобы поднять мне настроение перед встречей с «КанцПарком»?

— Ты серьезно, без шуток? — переспросил я. — Они действительно так написали?

— Серьезнее не бывает! — он протянул мне распечатку официального письма на бланке «Государственной Геофизической Экспедиции Северо-Запада», с подписями и печатями. — Вот, сам почитай. Я сначала тоже подумал, что это какой-то розыгрыш. Но нет, все официально. Они даже телефон оставили для связи, просили, чтобы ты сам им позвонил, как будет удобно.

Я взял письмо дрожащими руками.

Там действительно было все то, о чем говорил Влад. Сухие, канцелярские формулировки, но смысл был ясен: мой «несанкционированный» отчет произвел на них впечатление. И они хотели продолжения.

Голова, которая еще пять минут назад раскалывалась от боли, вдруг прояснилась.

Усталость как рукой сняло. Вместо этого появилось какое-то лихорадочное возбуждение, смесь недоверия и надежды. Неужели… неужели это тот самый «входной сигнал», которого я так долго ждал?

— И что… что мне делать? — спросил я Влада, все еще не веря своим глазам.

— Ну, как что? — пожал он плечами. — Звони, конечно! Договаривайся о встрече. Может, из этого действительно что-то толковое выйдет. Глядишь, и нам какой-нибудь крупный контракт перепадет на «дальнейшие исследования». Главное, не ударь там в грязь лицом. Ты у нас парень умный, покажи им, на что способны в «ДатаСтрим Солюшнс».

Он снова хлопнул меня по плечу и, довольный произведенным эффектом, удалился в свой кабинет.

Я остался один, сжимая в руках это невероятное письмо.

«Государственная Геофизическая Экспедиция Северо-Запада». Кто они такие? Чем они на самом деле занимаются, если обычный анализ данных, который я провел, вызвал у них такой интерес? И что это за «дальнейшие исследования», о которых они пишут?

Мысли роились в голове, как пчелы в потревоженном улье.

Я посмотрел на телефонный номер, указанный в письме. Набрать? Прямо сейчас? А что я им скажу? «Здравствуйте, это Леша Стаханов, тот самый, который нашел в ваших данных то, не знаю что, и теперь вы хотите со мной встретиться, чтобы обсудить то, не знаю зачем?»

Но отступать было поздно. Да и не хотелось.

Впервые за долгое время я почувствовал, что стою на пороге чего-то действительно важного. Чего-то, что могло выдернуть меня из этой унылой рутины и дать шанс заняться тем, о чем я всегда мечтал.

Я глубоко вздохнул и набрал номер.

Трубку сняли почти сразу.

На том конце провода ответил спокойный, ровный мужской голос, без каких-либо эмоций или интонаций.

Такой голос мог принадлежать кому угодно — от сотрудника колл-центра до агента спецслужб.

— Алло, — произнес голос.

— Здравствуйте, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно увереннее, хотя сердце колотилось где-то в районе горла. — Меня зовут Алексей Стаханов, я из компании «ДатаСтрим Солюшнс». Я звоню по поводу вашего письма… э-э-э… относительно анализа данных.

На несколько секунд в трубке повисла тишина.

Мне даже показалось, что связь прервалась. Но потом тот же спокойный голос ответил:

— Да, Алексей. Мы ждали вашего звонка. Меня зовут Игорь Валентинович. Я представляю… скажем так, группу, которая занималась этим проектом с нашей стороны. Ваш анализ действительно произвел на нас большое впечатление.

«Игорь Валентинович». Звучит солидно. И очень неопределенно. «Группа, которая занималась проектом». Никакой конкретики.

— Спасибо, — сказал я, не зная, что еще добавить. — Я рад, что мои наработки оказались полезными.

— Более чем полезными, Алексей, более! — Подтвердил Игорь Валентинович. — Мы хотели бы обсудить с вами некоторые аспекты вашего исследования более подробно. И, возможно, предложить вам участие в дальнейшей работе, если вас это заинтересует. У вас будет возможность встретиться с нами в ближайшее время?

«Участие в дальнейшей работе». Вот оно. То, ради чего все это затевалось.

— Да, конечно, — ответил я, стараясь скрыть волнение. — Я готов встретиться, когда вам будет удобно.

— Отлично, — в голосе Игоря Валентиновича по-прежнему не было ни тени эмоций. — Тогда давайте завтра. Скажем, в четырнадцать ноль-ноль. Вас устроит?

Завтра. А как же «КанцПарк»? У меня же встреча с ними назначена на вторую половину дня.

— Завтра в два… — я замялся. — У меня, к сожалению, на это время уже запланирована одна встреча. Может быть, чуть попозже? Или в другой день?

— Хм, — в трубке снова повисла короткая пауза. — К сожалению, Алексей, график у нас довольно плотный. Завтра в четырнадцать — это оптимальный вариант. Та встреча, которая у вас запланирована… она очень важна? Настолько важна, что вы готовы упустить возможность, которая, возможно, больше не представится?

Последняя фраза прозвучала почти как угроза.

Или, по крайней мере, как очень настойчивая рекомендация. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Эти люди явно не привыкли к тому, что им отказывают или предлагают перенести встречу.

— Я… я думаю, я смогу перенести ту встречу, — сказал я, принимая решение на ходу. К черту «КанцПарк»! Влад, конечно, будет недоволен, но это… это было что-то другое. Что-то гораздо более важное.

— Вот и прекрасно, просто отлично, — в голосе Игоря Валентиновича, как мне показалось, проскользнула нотка удовлетворения. Хотя, возможно, это была лишь игра моего воображения. — Тогда ждем вас завтра в четырнадцать ноль-ноль. Адрес я вам сейчас продиктую. Записываете?

— Да, одну минуту, — я схватил ручку и первый попавшийся под руку листок бумаги — кажется, это был черновик какого-то отчета для «ПромТехСнаба».

Игорь Валентинович продиктовал адрес.

Это был какой-то малоизвестный переулок в районе Черной речки. Никаких бизнес-центров или государственных учреждений там, насколько я помнил, не было. Просто старые жилые дома и промзона. Странное место для встречи с представителями «Государственной Геофизической Экспедиции».

— Записали? — уточнил он.

— Да, записал, — подтвердил я.

— Отлично. На входе скажете, что вы к Игорю Валентиновичу. Вас встретят. До завтра, Алексей.

— До завтра, Игорь Валентинович, — сказал я, и в трубке раздались короткие гудки.

Я положил трубку и несколько секунд просто сидел, глядя на листок с адресом.

Что это было? Кто эти люди? И почему они так заинтересовались моим анализом?

Вопросов было гораздо больше, чем ответов. Но одно я знал точно: завтрашняя встреча будет не похожа ни на одну из тех, что у меня были раньше.

Первым делом нужно было позвонить Владу и как-то объяснить ему, что встреча с «КанцПарком» отменяется. Или, по крайней мере, переносится на неопределенный срок. Я уже представлял себе его реакцию. Он, конечно, будет рвать и метать. Потерять потенциального клиента из-за какой-то туманной «встречи с геофизиками» — это было не в его правилах.

Но мне было все равно.

Интуиция, или то, что я принимал за нее, подсказывала, что я на пороге чего-то грандиозного. И упускать этот шанс из-за какого-то «КанцПарка» было бы верхом глупости.

Я набрал номер Влада.

Разговор был коротким и не очень приятным. Влад, как я и ожидал, сначала не понял, потом возмутился, потом начал уговаривать. Но я стоял на своем. Сказал, что это очень важно, что это связано с «государственным заказом» (немного приукрасил, конечно, но для убедительности пришлось), и что от этой встречи зависит очень многое. В конце концов, Влад, хоть и скрепя сердце, согласился.

— Ладно, Стаханов, — проворчал он. — Смотри у меня. Если из-за твоих этих… «геофизиков» мы упустим «КанцПарк», я с тебя три шкуры спущу. И премии в этом квартале не жди.

— Понял, — ответил я. — Постараюсь не подвести.

Премия — это, конечно, неприятно, но по сравнению с той возможностью, которая, как мне казалось, открывалась передо мной, это были такие мелочи.

Остаток дня я провел как в тумане.

Пытался работать, но мысли постоянно возвращались к завтрашней встрече. Что меня там ждет? Какие вопросы будут задавать? И что это за «дальнейшая работа», которую они собираются мне предложить?

Я снова и снова перечитывал письмо от «ГГЭСЗ», пытаясь найти в нем какой-то скрытый смысл, какой-то намек. Но там были только сухие, официальные фразы.

Я перерыл весь интернет в поисках информации об этой «Государственной Геофизической Экспедиции Северо-Запада», но не нашел практически ничего. Пара упоминаний в каких-то старых научных сборниках, какие-то общие фразы о «мониторинге геофизической обстановки». Ничего конкретного. Как будто этой организации либо не существует вовсе, либо она настолько засекречена, что информация о ней просто не попадает в открытый доступ.

И от этого становилось еще тревожнее и одновременно еще интереснее.

Я чувствовал себя героем какого-то шпионского романа, который получил таинственное послание и теперь должен отправиться на встречу с неизвестностью.

Одно было ясно: завтрашний день обещал быть нескучным.

А пока… пока нужно было как-то дожить до завтра. И постараться не сойти с ума от ожидания и неизвестности.

Вечер перед таинственной встречей тянулся невыносимо долго.

Обычно я с нетерпением ждал окончания рабочего дня, чтобы погрузиться в свои домашние дела, почитать, поиграть или просто поваляться на диване, глядя в потолок. Но сегодня все было иначе. Офисная суета, наоборот, хоть как-то отвлекала от навязчивых мыслей о «ГГЭСЗ» и Игоре Валентиновиче. А вот перспектива остаться наедине со своими догадками и предположениями в пустой квартире совершенно не радовала. Маша, после нашего вчерашнего «взять паузу», сегодня не появилась, и ее отсутствие, как ни странно, ощущалось особенно остро. Раньше я бы, наверное, даже обрадовался возможности провести вечер в тишине и покое, но сейчас мне почему-то не хватало ее болтовни, ее суетливости, даже ее дурацких претензий. Хоть какой-то живой человек рядом, с которым можно было бы поделиться этим странным предчувствием чего-то важного.

Но делиться было не с кем.

Родителям звонить и рассказывать про «таинственную встречу с геофизиками» было бы верхом неосмотрительности — мама тут же подняла бы панику, а отец начал бы давать «дельные» советы, основанные на его опыте ведения бизнеса по продаже деталей для складского оборудования. Кириллу-стартаперу тоже не расскажешь — он бы тут же предложил создать совместное предприятие по «монетизации аномальных явлений» и начал бы искать инвесторов под «проект по предсказанию землетрясений с помощью нейросетей и кошачьего мурлыканья». Оставался только я сам и мои мысли, которые метались в голове, как шарики в пинболе.

Чтобы хоть как-то убить время, я решил заняться тем, что всегда помогало мне отвлечься — кодом.

Не тем унылым кодом для очередной фирмы товаров для офиса, который ждал меня завтра (если я вообще до него доберусь), а своим собственным, домашним проектом. Я уже давно вынашивал идею создать небольшую программу для анализа больших текстовых массивов — что-то вроде умного поисковика, который мог бы не просто находить ключевые слова, но и улавливать скрытые смыслы, выявлять неочевидные связи между разными документами, строить семантические карты. Это была такая «игрушка для ума», чистое творчество, без всяких ТЗ и дедлайнов.

Я погрузился в работу, и на какое-то время это действительно помогло.

Сложные алгоритмы, хитроумные структуры данных, отладка кода — все это требовало полной концентрации и не оставляло места для посторонних мыслей. Я возился с программой часа два или три, добился какого-то промежуточного результата, почувствовал легкое удовлетворение от проделанной работы. Но стоило мне закрыть среду разработки, как мысли о завтрашней встрече снова навалились со всей силой.

Я попытался представить себе этих людей из «ГГЭСЗ».

Кто они? Ученые? Военные? Сотрудники каких-то спецслужб? И что им от меня нужно? Неужели мой скромный анализ каких-то геофизических данных действительно мог представлять для них «значительный научный интерес»? Или это все какая-то сложная игра, прикрытие для чего-то другого?

Я снова открыл свой отчет, тот самый, который так впечатлил Игоря Валентиновича.

Пробежался глазами по графикам, по своим выводам. Да, там были аномалии. Да, были странные корреляции. Но я же не сделал никаких сенсационных открытий. Я просто применил стандартные методы статистического анализа и машинного обучения к тем данным, которые мне предоставили. Любой другой толковый программист на моем месте, вероятно, пришел бы к тем же результатам. Так почему именно я? Почему такая реакция?

Может быть, дело было не столько в самом анализе, сколько в том, какие это были данные?

Если предположить, что та статья про «аномальные энергетические всплески» была не таким уж и бредом, и «ГГЭСЗ» действительно занималась изучением чего-то подобного… Тогда мой отчет, который выявил в их «зашумленных» данных какие-то скрытые закономерности, мог выглядеть для них как подтверждение их собственных теорий. Или, наоборот, как нечто, что ставит под сомнение их выводы.

А что, если они просто хотят использовать меня, мои навыки, для своих целей?

Предложат хорошую зарплату, интересную работу, а на самом деле я буду просто винтиком в какой-то большой и непонятной машине, работающей над чем-то, о чем мне лучше не знать. Перспектива, честно говоря, не самая радужная. Хотя… с другой стороны, а чем моя нынешняя работа в «ДатаСтрим Солюшнс» лучше? Там я тоже винтик, только в машине поменьше и гораздо более скучной.

Я поймал себя на том, что хожу по комнате из угла в угол, как зверь в клетке.

Нужно было успокоиться. Взять себя в руки. Завтра все прояснится. Или, наоборот, еще больше запутается. В любом случае, дергаться сейчас было бессмысленно.

Я решил посмотреть какой-нибудь фильм.

Что-нибудь легкое, отвлекающее. Открыл папку с фильмами на компьютере, долго перебирал файлы. Фантастика отпала сразу — слишком много ассоциаций с сегодняшними мыслями. Детективы — тоже не то, не хотелось еще больше загадок. Комедии… почему-то не смешно. В итоге я выбрал какой-то старый черно-белый нуар, который давно собирался посмотреть. Мрачная атмосфера, роковые женщины, продажные копы, частный детектив, пытающийся распутать клубок интриг… Как ни странно, это немного успокоило. По крайней мере, проблемы героев фильма казались гораздо серьезнее моих собственных.

Но даже сквозь хитросплетения сюжета нуарного детектива мысли о завтрашней встрече нет-нет да и прорывались.

Я представлял себе этот таинственный адрес на Черной речке, Игоря Валентиновича с его невозмутимым голосом, возможные вопросы, которые мне будут задавать. И чем больше я об этом думал, тем сильнее становилось ощущение, что завтрашний день — это не просто очередная встреча. Это какой-то Рубикон. Перейдя который, я уже не смогу вернуться к своей прежней, размеренной и предсказуемой жизни.

И, как ни странно, эта мысль меня не столько пугала, сколько… интриговала.

Да, было страшно. Страшно неизвестности, страшно возможных последствий. Но одновременно с этим было и какое-то азартное любопытство, жажда приключений, которые так долго дремали где-то в глубине моей программистской души.

Может быть, это и есть тот самый шанс, о котором я подсознательно мечтал?

Шанс вырваться из болота рутины, заняться чем-то действительно стоящим, почувствовать себя нужным не для того, чтобы латать дыры в очередном «КанцПарке», а для чего-то… большего.

Я не знал. Но очень хотел это выяснить.

Ночь перед встречей прошла беспокойно.

Сон был поверхностным, прерывистым, наполненным какими-то обрывками образов и диалогов. Мне снился то Игорь Валентинович, который с непроницаемым лицом задавал мне каверзные вопросы по теории вероятностей, то Влад, грозящий мне пальцем из-за сорванной сделки с «КанцПарком», то Маша, которая молча собирала вещи и уходила в туман. Я просыпался несколько раз, смотрел на часы — время тянулось мучительно медленно. Под утро я, кажется, все-таки задремал по-настоящему, но ненадолго. Будильник, как всегда, прозвенел в самый неподходящий момент, выдернув меня из какого-то особенно запутанного сна, где я пытался расшифровать древние руны с помощью SQL-запросов.

Утро началось с уже привычной головной боли и чашки крепкого кофе.

Я постарался выглядеть как можно более собранным и деловым, хотя внутри все клокотало от волнения. Выбрал самую приличную рубашку, которая нашлась в шкафу, даже погладил ее кое-как — редкий подвиг для меня. Посмотрел на себя в зеркало. Ну, не Джеймс Бонд, конечно, но и не совсем замухрышка-программист. По крайней мере, на человека, способного анализировать «геофизические данные», я, кажется, был похож.

На работе Влад встретил меня с кислой миной.

— Ну что, готов к своей «важной государственной встрече»? — съязвил он. — «КанцПарк», между прочим, очень обиделся, что мы так внезапно все отменили. Сказали, что будут искать других подрядчиков. Так что, если твои «геофизики» окажутся пустышкой, пеняй на себя.

— Я помню, — кивнул я, стараясь не обращать внимания на его сарказм. — Я все понимаю.

— Да что ты понимаешь, — отмахнулся он. — Ладно, иди уже, готовься. И чтобы к вечеру был отчет — и по «геофизикам», и по тому, как ты собираешься компенсировать нам упущенную выгоду от «КанцПарка».

Я ничего не ответил. Спорить с Владом сейчас было бессмысленно. Да и не до этого было. Все мои мысли были уже там, на Черной речке, в том таинственном месте, куда мне предстояло отправиться через несколько часов.

Я попытался поработать, но ничего не получалось.

Строчки кода расплывались перед глазами, мысли путались. Я то и дело поглядывал на часы, отсчитывая минуты до назначенного времени. Чтобы хоть как-то отвлечься, я снова открыл тот самый отчет, который так впечатлил Игоря Валентиновича. Пробежался по нему еще раз, пытаясь освежить в памяти все детали, все свои выводы и предположения. Может быть, они захотят обсудить какие-то конкретные моменты? Или попросят объяснить мою методику анализа? Нужно было быть готовым ко всему.

Ближе к часу дня я сказал Владу, что мне нужно отлучиться.

Он только махнул рукой, мол, иди уже, все равно от тебя сегодня толку никакого. Я вышел из офиса, чувствуя на себе его недовольный взгляд.

На улице снова моросил дождь. Питерская погода, как всегда, была на высоте, создавая идеальный фон для таинственных встреч и секретных заданий. Я поймал такси — ехать на метро в таком состоянии не хотелось, да и адрес был не самый удобный для общественного транспорта.

Пока ехали, я смотрел в окно на мелькающие дома, на спешащих по своим делам людей.

Все они жили своей обычной, понятной жизнью. Ходили на работу, встречались с друзьями, строили планы на выходные. И никому из них, наверное, и в голову не могло прийти, что где-то рядом, в этом же городе, существует какой-то другой, скрытый от посторонних глаз мир, где анализируют «аномальные энергетические всплески» и назначают секретные встречи в промзонах на Черной речке. А я… я, кажется, вот-вот должен был получить пропуск в этот мир. Если, конечно, это не было просто какой-то нелепой ошибкой или розыгрышем.

Такси остановилось у старого, обшарпанного здания из красного кирпича, больше похожего на заброшенную фабрику, чем на место, где могли бы работать представители «Государственной Геофизической Экспедиции».

Никаких вывесок, никаких опознавательных знаков. Только глухой забор и массивные железные ворота. Я расплатился с таксистом, который с явным недоумением посмотрел сначала на меня, потом на здание, и вышел из машины.

Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Я подошел к небольшой, неприметной калитке рядом с воротами. На ней висела табличка: «Проходная № 2. Посторонним вход воспрещен». И кнопка звонка.

Я глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в коленях, и нажал на кнопку.

Раздался резкий, неприятный зуммер. Через несколько секунд в щели калитки показалось лицо — хмурое, небритое, с подозрительным взглядом.

— Вам кого? — буркнул обладатель лица.

— Я к Игорю Валентиновичу, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее. — Меня зовут Алексей Стаханов. У меня назначена встреча на два часа.

Лицо исчезло. Послышался какой-то скрежет, потом щелчок замка. Калитка со скрипом приоткрылась.

— Проходите, — тот же голос донесся уже из-за калитки. — Прямо по коридору, до конца. Там вас встретят.

Я шагнул внутрь.

За калиткой оказался длинный, тускло освещенный коридор с облезлыми стенами и бетонным полом. Пахло сыростью и чем-то еще, каким-то специфическим, техническим запахом, который я не смог идентифицировать. Я пошел по коридору, прислушиваясь к гулкому эху своих шагов. Атмосфера была, мягко говоря, не располагающей. Больше всего это напоминало декорации к какому-нибудь фильму про маньяков или подпольную лабораторию безумного ученого.

«И куда я попал? — мелькнула паническая мысль. — Может, развернуться и уйти, пока не поздно?»

Но отступать было уже некуда.

Да и любопытство пересиливало страх.

Я дошел до конца коридора. Там была еще одна дверь, на этот раз обитая дерматином. И рядом с ней стоял человек.

Глава 5 Последствия

Человек, стоявший у двери, был невысокого роста, плотного телосложения, одет в строгий, но какой-то безликий темный костюм, который мог бы принадлежать как мелкому чиновнику, так и сотруднику охранного предприятия.

Лицо у него было совершенно невыразительное, как будто стертое ластиком — ни одной запоминающейся черты. Такие лица часто встречаются у людей, чья работа — оставаться незамеченными. Он молча кивнул мне, когда я подошел, и указал на дверь. Ни слова, ни улыбки. Просто жест. Я почувствовал себя как на приеме у зубного врача, который вот-вот приступит к удалению самого больного зуба без анестезии.

Я неуверенно взялся за ручку двери.

Она поддалась легко, без скрипа. За дверью оказалась небольшая приемная, обставленная казенной мебелью — пара стульев, стол с телефоном старого образца, на стене — выцветшая карта Советского Союза. За столом сидела женщина лет пятидесяти, с высокой прической «улей» и строгим выражением лица. Она оторвалась от каких-то бумаг и посмотрела на меня поверх очков в роговой оправе.

— Алексей Стаханов? — спросила она голосом, который мог бы заморозить стакан воды на расстоянии.

— Да, это я, — подтвердил я.

— Игорь Валентинович вас ждет, — сообщила женщина, не меняя выражения лица. — Проходите, пожалуйста. Вторая дверь направо.

«Вторая дверь направо». Как в каком-нибудь квесте. Осталось только найти ключ от следующей комнаты и разгадать пару головоломок.

Я прошел по короткому коридору и остановился перед указанной дверью.

Она была точно такой же, как и предыдущая — обитая темным дерматином, без каких-либо табличек или опознавательных знаков. Я постучал.

— Войдите, — донесся из-за двери знакомый спокойный голос Игоря Валентиновича.

Я толкнул дверь и вошел.

Кабинет оказался на удивление просторным, но таким же безликим, как и приемная. Большой письменный стол из темного дерева, несколько стульев, книжный шкаф, забитый какими-то толстыми томами в одинаковых переплетах. На стенах — ни картин, ни фотографий. Только голые, выкрашенные в казенный бежевый цвет стены. Единственным ярким пятном был вид из окна — оно выходило во внутренний двор, засаженный какими-то чахлыми кустами, и сейчас за этим окном снова лил дождь.

За столом сидел он — Игорь Валентинович.

Вживую он выглядел немного старше, чем я его себе представлял по голосу. Лет пятидесяти, может, чуть больше. Среднего роста, с залысинами, в очках с тонкой металлической оправой. Одет он был в простой темный костюм, такой же, как у того человека, что встретил меня у двери. Но в отличие от того, у Игоря Валентиновича было лицо. Умное, внимательное, с проницательным взглядом, который, казалось, видел меня насквозь. Он поднялся мне навстречу, когда я вошел.

— Алексей? Проходите, присаживайтесь, — он указал на стул перед столом. Голос его был таким же спокойным и ровным, как и по телефону. — Рад наконец-то познакомиться с вами лично. Я — Игорь Валентинович Орлов.

Орлов. Значит, тот, кто встретил меня в коридоре, был не он. Это немного успокаивало.

— Очень приятно, Алексей Стаханов, — я пожал протянутую мне руку. Рукопожатие у него было крепкое, уверенное.

Я сел на предложенный стул, стараясь выглядеть как можно более непринужденно, хотя внутри все сжималось от напряжения.

— Чаю? Кофе? — предложил Орлов, садясь на свое место.

— Нет, спасибо, ничего не нужно, — отказался я. Пить сейчас совершенно не хотелось.

— Как скажете, — он кивнул. — Ну что ж, Алексей, давайте перейдем к делу. Ваш отчет, который вы прислали в «ГГЭСЗ»… он, без преувеличения, стал для нас небольшим открытием. Мы, признаться, не ожидали такого глубокого и нестандартного анализа от стороннего специалиста, работающего, скажем так, с «адаптированной» версией данных.

«Адаптированной версией данных». Значит, я был прав. То, что они мне подсунули под видом геофизики, было чем-то другим.

— Я просто применил стандартные методы, — сказал я, стараясь не выдать своего волнения. — Статистика, машинное обучение… Ничего сверхъестественного.

— Возможно, для вас это и стандартные методы, — усмехнулся Орлов. — Но для многих, даже в нашей… э-э-э… специфической области, это все еще темный лес. Вы смогли увидеть в этих данных то, что ускользало от внимания наших штатных аналитиков на протяжении довольно долгого времени. И это говорит о многом. В первую очередь, о вашем образе мышления, о вашей способности видеть неявные связи и закономерности.

Он помолчал, внимательно глядя на меня.

Я чувствовал себя как под микроскопом.

— Скажите, Алексей, — продолжил он после паузы. — А что вы сами думаете об этих данных? Что это, по-вашему, было? Какие у вас возникли гипотезы, предположения, когда вы работали над этим анализом? Меня интересует ваше личное, неформальное мнение. Можете говорить откровенно. Мы здесь не на экзамене.

Вот это был вопрос. Что я думаю? Да я понятия не имею, что это было! Какие-то аномалии, какие-то всплески…

— Если честно, — начал я осторожно, — у меня нет какой-то стройной гипотезы. Данные действительно очень странные. Они не укладываются в известные мне модели геофизических процессов. Есть какие-то периодичности, но они не связаны с известными циклами — солнечной активностью, приливами-отливами и так далее. Есть всплески, которые выглядят как… как какие-то сигналы, но источник этих сигналов мне непонятен. Я могу лишь предположить, что мы имеем дело с каким-то неизвестным науке явлением. Или с очень сложной системой помех, которую я не смог до конца отфильтровать.

Орлов слушал меня внимательно, не перебивая.

Когда я закончил, он кивнул.

— «Неизвестное науке явление», — повторил он задумчиво. — Это очень близко к истине, Алексей. Очень близко. Мы действительно имеем дело с явлениями, которые официальная наука либо игнорирует, либо пытается объяснить какими-то банальными причинами. А на самом деле… на самом деле все гораздо сложнее. И интереснее.

Он снова сделал паузу, как будто давая мне время переварить сказанное.

Я молчал, ожидая продолжения. Сердце стучало где-то в горле. Кажется, я действительно попал туда, куда нужно.

— Видите ли, Алексей, — Орлов откинулся на спинку кресла, и его голос стал чуть менее официальным, почти доверительным. — Организация, которую я представляю… она существует уже довольно давно. И занимается она изучением как раз таких вот… «неизвестных науке явлений». Тех самых, о которых вы, возможно, читали в каких-нибудь популярных журналах или смотрели передачи по сомнительным телеканалам. Только в отличие от журналистов и уфологов-любителей, мы подходим к этому вопросу со всей серьезностью, используя самые современные научные методы. Ну, или, по крайней мере, стараемся использовать.

Он усмехнулся, и эта усмешка немного разрядила напряженную атмосферу.

Я почувствовал, что могу дышать чуть свободнее.

— Вы говорите о… паранормальных явлениях? — спросил я, стараясь, чтобы это не прозвучало слишком по-детски. Слово «паранормальные» всегда ассоциировалось у меня с какими-то байками про привидений и летающие тарелки.

— Можно и так сказать, — кивнул Орлов. — Хотя мы предпочитаем термин «аномальные явления» или «неконвенциональные феномены». Звучит более научно, не так ли? Суть от этого, впрочем, не меняется. Мы изучаем то, что выходит за рамки общепринятой научной парадигмы. То, что не вписывается в учебники физики, химии или биологии. И, поверьте, этого «чего-то» в нашем мире гораздо больше, чем принято думать.

Он обвел рукой свой безликий кабинет, как бы намекая, что и это скромное помещение — часть того самого, другого, скрытого от посторонних глаз мира.

— Но… если это все существует, почему об этом не говорят открыто? — спросил я, задавая, наверное, самый банальный вопрос, который только можно было задать в такой ситуации. — Почему это все засекречено?

Орлов снова усмехнулся.

— А вы как думаете, Алексей? Представьте, что завтра по всем телеканалам объявят, что, скажем, телепортация — это реальность. Или что в соседнем лесу обнаружен вход в параллельное измерение. Что начнется? Паника? Хаос? Массовые психозы? Или, может быть, кто-то очень быстро попытается прибрать эти «технологии» к рукам и использовать их далеко не в мирных целях?

Он посмотрел на меня испытующе.

Я пожал плечами. Наверное, он был прав. Человечество, при всей своей внешней цивилизованности, вряд ли готово к таким откровениям.

— Поэтому мы и работаем… скажем так, не привлекая излишнего внимания, — продолжил Орлов. — Наша задача — изучать эти явления, пытаться понять их природу, классифицировать, и, если возможно, научиться их контролировать. Или хотя бы прогнозировать. Чтобы избежать потенциальных угроз. И, возможно, когда-нибудь, в отдаленном будущем, использовать эти знания на благо… ну, если не всего человечества, то хотя бы нашей страны.

Последняя фраза прозвучала немного пафосно, но в его голосе не было фальши.

Кажется, он действительно верил в то, о чем говорил.

— И те данные, которые я анализировал… они тоже из этой оперы? — спросил я, возвращаясь к тому, с чего все началось.

— Именно, — подтвердил Орлов. — Это были данные с одной из наших… э-э-э… наблюдательных станций. Мы регистрируем различные аномальные флуктуации — энергетические, пространственно-временные, иногда даже биологические. Данных очень много, они очень «шумные», и разобраться в них бывает непросто. Ваши методы, Алексей, ваш подход к анализу… они оказались для нас как нельзя кстати. Вы, по сути, сделали то, над чем наши специалисты бились не один месяц — выявили скрытые закономерности, которые мы раньше не замечали.

Он снова посмотрел на меня с каким-то странным выражением — то ли уважения, то ли любопытства.

— Скажите, а как вы… как вы пришли к тем выводам, которые изложили в своем отчете? Что именно вас натолкнуло на мысль искать корреляции там, где их, казалось бы, не должно быть?

Я немного замялся. Рассказывать ему про статьи из интернета про «энергетические сети Земли» и свои ночные бдения над графиками было как-то неловко.

— Я просто… — начал я, подбирая слова. — Я заметил, что некоторые пики в данных повторяются с определенной, хотя и неявной, периодичностью. И решил проверить, нет ли связи между этими пиками и какими-то другими параметрами, которые на первый взгляд не имели к ним отношения. Использовал методы корреляционного анализа, построил несколько моделей… В общем, чисто техническая работа. Никакого озарения.

— «Чисто техническая работа», — хмыкнул Орлов. — Знаете, Алексей, иногда за «чисто технической работой» скрывается нечто большее. Интуиция, например. Или то, что мы называем «чутьем исследователя». У вас, похоже, это есть. И это очень ценное качество. Особенно в нашей области.

Он помолчал, давая мне возможность переварить информацию.

А переваривать было что. Получается, все эти мои догадки, все эти смутные предчувствия — это было не просто игрой воображения. Я действительно столкнулся с чем-то… из ряда вон выходящим. И теперь мне предлагали стать частью этого «чего-то».

Голова шла кругом. С одной стороны — страх, неизвестность, полное непонимание того, во что я ввязываюсь. С другой — невероятное любопытство, азарт, ощущение, что вот он, тот самый шанс, о котором я так долго мечтал. Шанс заняться чем-то действительно важным, интересным, выходящим за рамки привычного мира.

— Игорь Валентинович, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я, если честно, немного… ошеломлен всем этим. Это все так… неожиданно. Я даже не знаю, что сказать.

— Я понимаю, Алексей, понимаю, — кивнул Орлов. — Это нормально. Мало кто остается равнодушным, когда узнает, что мир устроен немного сложнее, чем пишут в школьных учебниках. Но, тем не менее, я должен задать вам главный вопрос. Мы ищем людей, способных мыслить нестандартно, готовых работать со сложными, не имеющими аналогов задачами. Людей, которых не пугает неизвестность. И ваш анализ показал, что вы — один из таких людей. Мы хотели бы предложить вам работу в нашем… институте.

«Институте». Значит, это все-таки какая-то официальная структура, а не просто «группа энтузиастов».

— Работу? — переспросил я. — Какого рода работу? Что конкретно я должен буду делать?

— Анализировать данные, — просто ответил Орлов. — То, что вы умеете делать лучше всего. Только данные у нас будут… немного другие. Гораздо более интересные, чем те, с которыми вы работали до сих пор. Вы будете заниматься поиском закономерностей, построением моделей, прогнозированием аномальных явлений. Использовать свои знания в области ИИ и машинного обучения для решения задач, которые до сих пор считались нерешаемыми. Звучит заманчиво?

Заманчиво? Да это звучало как работа моей мечты!

Если, конечно, все это было правдой, а не каким-то хитроумным розыгрышем.

Но глядя в спокойные, умные глаза Орлова, я почему-то верил ему. Верил, что он не шутит. Верил, что все это — всерьез.

— Это… это звучит более чем заманчиво, Игорь Валентинович, — я наконец-то обрел дар речи, хотя голос все еще немного дрожал. — Но… я должен спросить. Что это за институт? Как он называется? И… насколько это все… законно?

Последний вопрос вырвался сам собой.

Одно дело — изучать «аномальные явления» в рамках какого-то секретного государственного проекта, и совсем другое — оказаться втянутым в какую-нибудь сомнительную организацию с неясными целями и методами.

Орлов едва заметно улыбнулся.

— Понимаю ваши опасения, Алексей. Можете не волноваться, все абсолютно законно. Мы — государственное научно-исследовательское учреждение. Со всеми вытекающими отсюда последствиями — финансированием, отчетностью, режимом секретности. Называемся мы… ну, скажем так, наше официальное название довольно длинное и скучное, как это обычно бывает у подобных организаций. Внутри мы чаще используем аббревиатуру — НИИ НАЧЯ. Научно-Исследовательский Институт Научных Аномалий и Чрезвычайных Явлений.

НИИ НАЧЯ. «Иначе». Я чуть не рассмеялся. Какая ирония! Они действительно занимаются тем, что «иначе», что выходит за рамки обыденного.

— НИИ НАЧЯ, — повторил я, пробуя аббревиатуру на вкус. — Звучит… интригующе.

— Мы стараемся, — снова улыбнулся Орлов. — Что касается вашей будущей работы, если вы, конечно, примете наше предложение… Вы будете зачислены в штат одного из наших ведущих отделов — Сектор Интеллектуального Анализа и Прогнозирования. Это относительно новое подразделение, которое мы создали как раз для внедрения современных методов работы с большими данными и искусственным интеллектом в наши исследования. Руководить этим сектором буду я. Так что, можно сказать, вы будете работать под моим непосредственным началом.

«Под моим непосредственным началом».

Это звучало уже более конкретно. И, честно говоря, внушало определенное доверие. Орлов производил впечатление человека умного, компетентного и, что немаловажно, адекватного. Работать с таким начальником было бы гораздо приятнее, чем с тем же Владом, который думал только о прибыли и «оптимистичном настрое» перед клиентами.

— Условия, разумеется, мы вам предложим достойные, — продолжал Орлов, как будто читая мои мысли. — Зарплата, социальный пакет, возможности для профессионального роста — все это будет на уровне, который, я думаю, вас устроит. Плюс — доступ к уникальным данным и возможность работать над задачами, аналогов которым вы не найдете ни в одной другой организации. Но есть и обратная сторона медали.

Он сделал паузу, и его взгляд снова стал серьезным.

— Работа у нас связана с определенными… ограничениями. В первую очередь, это строжайшая секретность. О том, чем вы будете заниматься, не должен знать никто — ни ваши родные, ни друзья, ни бывшие коллеги. Вы подпишете соответствующие документы о неразглашении, и нарушение этих обязательств будет иметь очень серьезные последствия. Вы готовы к этому?

Я задумался.

Секретность… Это означало, что я не смогу поделиться с Машей (если мы когда-нибудь снова будем вместе) тем, что происходит в моей жизни. Не смогу рассказать родителям о своей новой, интересной работе. Придется что-то выдумывать, изворачиваться. Это было неприятно. Но… с другой стороны, а много ли я рассказывал им о своей нынешней работе в «ДатаСтрим Солюшнс»? Так, общие фразы. Да и кому, по большому счету, интересны подробности отладки чужих баз данных?

— Я понимаю, — кивнул я. — Думаю, я готов.

— Хорошо, — Орлов удовлетворенно кивнул. — Второй момент. Работа у нас не всегда нормированная. Иногда приходится задерживаться, работать по выходным, если того требует ситуация. Мы здесь, Алексей, не просто «отсиживаем» рабочее время. Мы действительно горим своим делом. И ждем того же от наших сотрудников.

«Горим своим делом». Вот это было то, чего мне так не хватало!

Энтузиазм, увлеченность, работа не за страх, а за совесть. Да я был готов ночевать в этом их НИИ НАЧЯ, если бы мне дали по-настоящему интересную задачу!

— Меня это не пугает, — сказал я твердо. — Я привык работать много, если вижу в этом смысл. Горю в кранче.

Орлов внимательно посмотрел на меня, как будто оценивая искренность моих слов.

— Что ж, Алексей, — сказал он после небольшой паузы. — Я рад это слышать. Тогда… у меня есть к вам предложение. Мы не будем сейчас вдаваться во все формальности — оформление документов, проверки и так далее. Это все займет какое-то время. Но я хотел бы предложить вам… скажем так, небольшой испытательный срок. Неофициальный. Буквально на пару недель. Вы сможете поближе познакомиться с нашей работой, с коллективом, с теми задачами, которые вам предстоит решать. А мы, в свою очередь, сможем лучше оценить ваши возможности и то, насколько вы вписываетесь в нашу команду. Как вам такой вариант?

Испытательный срок. Неофициальный.

Это было неожиданно. Но, с другой стороны, вполне логично. Они не могли просто так взять человека с улицы, даже если его анализ данных их впечатлил. Им нужно было присмотреться ко мне, проверить меня в деле. А мне — понять, действительно ли это то, чего я хочу.

— Это… это интересный вариант, — сказал я задумчиво. — Но как же моя нынешняя работа? Я не могу просто так уйти из «ДатаСтрим Солюшнс» на две недели. Влад меня не отпустит.

— А вам и не нужно уходить, — улыбнулся Орлов. — Пока. Вы можете взять отпуск за свой счет. Или больничный. Придумайте что-нибудь. Для человека с вашим интеллектом это не должно составить труда. А через две недели мы с вами снова встретимся и примем окончательное решение. Если все сложится удачно — мы оформим вас официально, и вы станете полноправным сотрудником НИИ НАЧЯ. Если же что-то пойдет не так… ну, что ж, значит, не судьба. Вы вернетесь на свою прежнюю работу, а мы будем искать других кандидатов. Никто никому ничего не будет должен. Полная конфиденциальность, разумеется, гарантируется в любом случае.

Он смотрел на меня выжидающе.

Решение нужно было принимать здесь и сейчас.

Я снова посмотрел в окно.

Дождь все так же стучал по стеклу. Там, за этим окном, была моя привычная жизнь — «ДатаСтрим Солюшнс», Влад с его «КанцПарками», Маша с ее «поисками себя», скучные вечера перед компьютером. А здесь, в этом безликом кабинете, мне предлагали что-то совсем другое. Неизвестное, рискованное, но невероятно притягательное.

И я понял, что не могу отказаться.

Даже если это окажется ошибкой. Даже если потом придется жалеть. Но не попробовать — это было бы еще хуже. Это означало бы предать самого себя, свою мечту о настоящем, интересном деле.

— Я согласен, — сказал я твердо, глядя ему прямо в глаза. — Я согласен на ваш испытательный срок.

В глазах Орлова мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

Или это мне только показалось?

— Я рад это слышать, Алексей, — он снова протянул мне руку. — Очень рад. Думаю, мы с вами сработаемся.

Наше рукопожатие на этот раз было более крепким, почти товарищеским.

Казалось, какой-то невидимый барьер между нами рухнул. Я больше не был просто «сторонним специалистом», а он — таинственным представителем секретной организации. Мы были… ну, если не коллегами, то, по крайней мере, людьми, которые собирались ими стать. И это ощущение было на удивление приятным.

— Отлично, — сказал Орлов, отпуская мою руку. — Тогда давайте договоримся так. Вам нужно будет уладить дела на вашей нынешней работе, чтобы освободить ближайшие две недели. Как только вы будете готовы, позвоните мне. Мы согласуем дату вашего… скажем так, первого рабочего дня у нас. Вам выдадут временный пропуск, познакомят с основными правилами и процедурами. И мы сразу же приступим к делу. У меня уже есть для вас пара интересных задачек, которые, я думаю, придутся вам по вкусу.

«Пара интересных задачек».

Звучит гораздо лучше, чем «оптимизация логистики для „КанцПарка“». Я почувствовал, как внутри снова разгорается этот азартный огонек исследователя.

— Я постараюсь все уладить как можно быстрее, — пообещал я. — Думаю, пара дней мне хватит.

— Не торопитесь, Алексей, — Орлов поднял руку. — Сделайте все аккуратно, чтобы не вызывать лишних подозрений. Нам не нужна излишняя шумиха вокруг вашего… временного отсутствия. Чем меньше вопросов будет у вашего нынешнего начальства, тем лучше.

Я кивнул. Он был прав. Нужно было придумать какую-то убедительную легенду для Влада. Отпуск за свой счет — самый простой вариант, но Влад мог и не согласиться, особенно после истории с «КанцПарком». Больничный? Тоже вариант, но где его взять так быстро? Ладно, что-нибудь придумаю. Ради такого дела можно было и поднапрячься.

— Есть ли у вас ко мне какие-нибудь вопросы на данный момент? — спросил Орлов, видя мою задумчивость.

Вопросов у меня была целая куча.

Начиная от того, чем конкретно занимается каждый отдел в их НИИ НАЧЯ, и заканчивая тем, не водятся ли у них в подвале настоящие привидения. Но я понимал, что сейчас не время для таких расспросов. Всему свое время.

— Пока, наверное, нет, — ответил я. — Думаю, основные вопросы появятся уже в процессе работы.

— Разумно, — согласился Орлов. — Тогда, если позволите, я немного расскажу вам о том, с чем вам, возможно, придется столкнуться в первые дни. Чтобы вы были морально готовы.

Он снова откинулся на спинку кресла.

— Наш институт — это довольно большая и сложная структура. Много разных отделов, лабораторий, у каждого своя специфика, свои… э-э-э… тараканы в голове, если можно так выразиться. Коллектив у нас тоже весьма разношерстный. Есть настоящие энтузиасты, гении своего дела, люди, которые действительно живут наукой. Но есть, к сожалению, и другие… карьеристы, бюрократы, имитаторы бурной деятельности. В общем, все как в любом большом научном учреждении. Боюсь, от этого никуда не деться.

Я слушал его и вспоминал описание НИИЧАВО у Стругацких.

Кажется, за прошедшие полвека в этом плане мало что изменилось. Научные институты, даже такие специфические, как НИИ НАЧЯ, по-прежнему оставались заповедниками не только для гениев, но и для разного рода «Выбегалло».

— Вам придется много общаться с разными людьми, — продолжал Орлов. — И не все из них будут… скажем так, сразу же расположены к вам и вашим методам. Некоторые наши сотрудники, особенно из «старой гвардии», с некоторым недоверием относятся ко всем этим вашим «нейросетям» и «большим данным». Они привыкли работать по старинке, полагаясь на интуицию, опыт, а иногда и на… ну, скажем так, не совсем научные методы. Так что будьте готовы к тому, что вам придется доказывать свою состоятельность, убеждать, а иногда и вступать в споры.

Это было уже интереснее.

Похоже, работа в НИИ НАЧЯ обещала быть не только интересной, но и социально активной. Ну что ж, я был готов и к этому. После общения с некоторыми нашими клиентами в «ДатаСтрим Солюшнс», меня, кажется, уже ничем нельзя было удивить.

— И еще один момент, Алексей, — Орлов понизил голос, и его взгляд снова стал очень серьезным. — То, чем мы здесь занимаемся… это не всегда безопасно. Мы работаем с энергиями и явлениями, природа которых не до конца изучена. Иногда случаются… инциденты. Нештатные ситуации. Поэтому техника безопасности у нас — это не пустой звук. Вы должны будете строго соблюдать все инструкции и предписания. И всегда помнить, что любая ошибка, любая неосторожность может иметь очень серьезные, а иногда и необратимые последствия. Я не хочу вас пугать, но вы должны это понимать.

Вот это уже было не так радужно.

«Не всегда безопасно». «Инциденты». «Необратимые последствия». Звучало как предупреждение из какого-нибудь фантастического боевика. Но, судя по тому, с какой серьезностью говорил Орлов, это были не просто слова.

Я почувствовал, как по спине снова пробежал холодок.

Одно дело — анализировать абстрактные данные на компьютере, и совсем другое — находиться в непосредственной близости от каких-то «неизученных энергий».

— Я… я понимаю, Игорь Валентинович, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я буду осторожен.

— Я на это надеюсь, — он кивнул. — Ну, вот, пожалуй, и все на сегодня. Я рад, что мы с вами обо всем договорились. Жду вашего звонка. И… добро пожаловать в команду. Пока еще неофициально, но, надеюсь, это скоро изменится.

Он снова улыбнулся, на этот раз более открыто и дружелюбно.

И я почему-то почувствовал, что эта улыбка была искренней.

Мы попрощались.

Тот же безликий человек в темном костюме проводил меня по длинному коридору до выхода. Скрипнула калитка, и я снова оказался на улице, под моросящим питерским дождем.

Ощущения были… непередаваемые.

Как будто я только что побывал в каком-то другом измерении и теперь вернулся обратно, в свой привычный мир. Но этот мир уже не казался таким привычным. Он как будто немного изменился, потускнел, потерял часть своих красок по сравнению с той невероятной, почти фантастической реальностью, к которой я только что прикоснулся.

Я стоял на тротуаре, глядя на обшарпанное здание из красного кирпича, скрывающее за своими стенами тайны НИИ НАЧЯ.

И я знал, что сделаю все возможное, чтобы вернуться сюда снова. Уже не в качестве гостя, а в качестве полноправного сотрудника.

Даже если для этого придется сразиться со всеми «Выбегалло» этого мира и научиться уворачиваться от «неизученных энергий».

Игра стоила свеч. Определенно стоила.

Осталось только решить одну маленькую проблему — как объяснить Владу свое внезапное двухнедельное исчезновение. Но это уже были детали. Главное — решение было принято. И обратной дороги уже не было. Да я ее и не искал.

Глава 6 Собеседование

Возвращение в офис «ДатаСтрим Солюшнс» после визита в НИИ НАЧЯ было похоже на возвращение из космоса на Землю.

После той атмосферы тайны, значимости и почти фантастических перспектив, которые обрисовал Орлов, привычная офисная обстановка — гул компьютеров, запах кофе, деловитая суета коллег — казалась какой-то ненастоящей, почти картонной. Как будто я смотрел на все это со стороны, через толстое стекло.

Влад встретил меня у входа в свой кабинет с нетерпеливым выражением на лице.

— Ну что, Стаханов? — спросил он, едва я переступил порог. — Докладывай. Что там за «государственная важность»? Удалось обаять своих «геофизиков»? Контракт будет?

Я на секунду замялся.

Что ему сказать? Правду? Мол, Влад, извини, но я, кажется, нашел работу своей мечты в секретном НИИ, которое изучает аномальные явления, и через пару дней собираюсь взять «отпуск за свой счет», чтобы пройти там неофициальный испытательный срок? Думаю, после такого заявления Влад бы просто покрутил пальцем у виска и вызвал бы санитаров.

— Ну, в общем, да, — начал я уклончиво, стараясь придать голосу как можно больше деловитости. — Встреча прошла… конструктивно. Они действительно очень заинтересовались нашими возможностями в плане анализа больших данных. Есть перспектива долгосрочного сотрудничества. Но…

— Но что? — нетерпеливо перебил Влад. — Не тяни кота за хвост! Деньги-то будут?

— Деньги, возможно, и будут, — продолжал я осторожно. — Но там все очень непросто. Структура у них государственная, бюрократия, сами понимаете. Прежде чем подписывать какие-то контракты, им нужно провести… э-э-э… ряд внутренних согласований и экспертиз. И они попросили меня… ну, как бы это сказать… помочь им с этим. В качестве консультанта. На ближайшие пару недель. Чтобы я, так сказать, изнутри посмотрел на их проблемы и помог сформулировать техническое задание для нашего будущего сотрудничества.

Я говорил и сам удивлялся, как складно у меня получается врать.

А самое главное — зачем? Что я пытался добиться ложью? Может быть просто боялся «накаркать»?

Видимо, общение с Орловым и атмосфера НИИ НАЧЯ уже начали оказывать на меня свое «развивающее» влияние.

Влад слушал меня, нахмурив брови.

Видно было, что моя история не очень-то его впечатлила.

— Консультантом? — переспросил он. — На две недели? А платить за эту твою «консультацию» они собираются? Или это так, «за идею»?

— Ну, по поводу оплаты мы пока конкретно не договаривались, — я постарался выглядеть как можно более невинно. — Но они намекнули, что если все пройдет успешно, то и контракт будет хороший, и мои услуги они как-нибудь… отметят.

— «Отметят», — хмыкнул Влад. — Знаем мы эти их «отметят». Ладно, Стаханов, я вижу, что у тебя здесь есть какой-то свой шкурный интересно. Хотя, если честно, вся эта история попахивает какой-то авантюрой. Но если ты говоришь, что есть шанс на крупный заказ… Две недели, говоришь?

— Да, примерно так, — кивнул я. — Может, чуть больше, может, чуть меньше. Я буду на связи, если что.

Влад потер подбородок, размышляя.

— Ладно, — сказал он наконец. — Две недели. Но не больше. И чтобы через две недели у меня на столе лежал либо подписанный контракт, либо внятное объяснение, почему его нет. Иначе… иначе будем разговаривать по-другому. Можешь считать это… неоплачиваемым отпуском за свой счет. Дальше продолжим работу, но с условием, что ты принесешь нам этого жирного гуся на блюдечке с голубой каемочкой. Идет?

— Идет, — с облегчением выдохнул я. Кажется, пронесло. По крайней мере, на ближайшие две недели.

— Вот и договорились, — Влад снова попытался изобразить на лице энтузиазм, но получилось не очень убедительно. — Тогда давай, не теряй времени. Завершай свои текущие дела, передавай все, что нужно, коллегам, и можешь быть свободен. Удачи тебе там, с твоими «геофизиками». Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Я тоже на это надеюсь, — сказал я совершенно искренне.

Остаток рабочего дня я провел, разгребая свои текущие задачи и готовя дела к передаче.

Нужно было закончить пару мелких проектов, написать инструкции для коллег, чтобы они могли подхватить мои «хвосты». Работы было довольно много, но я справлялся с ней на удивление быстро и легко. Предвкушение чего-то нового, неизвестного, придавало сил и энергии.

Я чувствовал себя как школьник перед летними каникулами.

Впереди — целых две недели (а может, и больше, если все пойдет хорошо) совершенно другой жизни. Без унылых баз данных, без скучных отчетов, без Влада с его «КанцПарками». Вместо этого — НИИ НАЧЯ, Орлов, «аномальные явления» и задачи, от которых захватывало дух.

Коллеги, конечно, заметили мое приподнятое настроение и то, с какой скоростью я пытаюсь разделаться со всеми делами.

— Ты чего это, Стаханов, такой резвый сегодня? — спросил меня Пашка, один из наших программистов, когда я в очередной раз пробегал мимо его стола с пачкой распечаток. — В отпуск собрался, что ли?

— Можно и так сказать, — усмехнулся я. — В очень необычный отпуск.

— На Мальдивы? — с завистью протянул он. — Или на Бали, как эти… блогеры?

— Нет, — покачал я головой. — Место гораздо более экзотическое. И гораздо более секретное.

Он посмотрел на меня с удивлением, но расспрашивать не стал. У нас в конторе было не принято лезть друг к другу в душу.

К концу дня я более-менее разобрался со всеми делами.

Стол был чист, задачи переданы, инструкции написаны. Я мог со спокойной совестью (ну, почти спокойной, если не считать вранья Владу) отправляться навстречу неизвестности.

Я попрощался с коллегами, пожелал им удачи в борьбе с «КанцПарками» и «ПромТехСнабами», и вышел из офиса.

На улице все так же моросил дождь. Но мне он уже не казался таким унылым и серым. Наоборот, в нем было что-то… романтическое. Как в старых фильмах про шпионов.

Я вдохнул полной грудью влажный питерский воздух и улыбнулся.

Впереди были две недели, которые могли изменить все.

И я был к этому готов.

Первым делом нужно было позвонить Орлову.

Оказавшись на улице, я первым делом достал телефон.

В голове все еще звучали слова Орлова, его спокойный, уверенный голос, обещание «интересных задачек» и таинственная аббревиатура НИИ НАЧЯ. Нужно было ковать железо, пока горячо, то есть пока Влад не передумал и не аннулировал мой «неоплачиваемый отпуск». Я нашел в списке контактов номер Игоря Валентиновича — я предусмотрительно сохранил его после утреннего звонка. Пальцы немного дрожали, когда я нажимал на кнопку вызова.

Гудки шли недолго.

— Орлов слушает, — раздался в трубке знакомый голос.

— Игорь Валентинович, это Алексей Стаханов, — представился я. — Мы с вами сегодня встречались. Я по поводу вашего предложения… Я все уладил на своей работе. Я готов приступить, как только вы скажете.

— Алексей? Очень рад это слышать, — в голосе Орлова, как мне показалось, прозвучала нотка удовлетворения. — Оперативно вы. Я ценю это. Что ж, тогда не будем откладывать в долгий ящик. Вы сможете подъехать к нам завтра утром? Скажем, к десяти часам?

Завтра. Уже завтра. Сердце снова забилось чаще.

— Да, конечно, Игорь Валентинович, — ответил я, стараясь, чтобы голос не выдал моего волнения. — К десяти я буду. Адрес тот же?

— Да, адрес тот же, — подтвердил Орлов. — На проходной скажете, что вы ко мне, вас проводят. Форма одежды… ну, скажем так, свободная, но без излишеств. Джинсы, футболка или рубашка — вполне подойдет. Главное, чтобы вам было удобно работать.

«Удобно работать». Значит, завтра я уже буду «работать»? Не просто знакомиться, а именно работать? Это было… неожиданно. И очень волнующе.

— Я понял, — сказал я. — Буду в джинсах и рубашке.

— Отлично, — в голосе Орлова прозвучала легкая усмешка. — Тогда до завтра, Алексей. И… постарайтесь сегодня хорошо выспаться. Завтрашний день может быть довольно насыщенным.

— Постараюсь. До завтра.

Я закончил разговор и сунул телефон в карман.

«Постарайтесь хорошо выспаться». Легко сказать. После таких новостей я, наверное, вообще не смогу уснуть. В голове роилась тысяча мыслей, предположений, ожиданий. Что меня ждет завтра? Какие «интересные задачки» приготовил для меня Орлов? И как я, обычный программист, смогу вписаться в этот таинственный мир НИИ НАЧЯ?

Я побрел в сторону метро, все еще не до конца веря в реальность происходящего.

Казалось, еще вчера я был просто Лешей Стахановым, который чинил базы данных для «ПромТехСнаба» и мечтал о чем-то большем. А сегодня… сегодня я стоял на пороге этого «большего». И это «большее» оказалось гораздо более странным и невероятным, чем я мог себе представить.

По дороге домой я зашел в магазин и купил молока, как просила Маша в своей записке.

Хотя, какая теперь разница? Она все равно у своих родителей, и вряд ли оценит мою исполнительность. Но привычка — вторая натура. Я бросил пакет с молоком в холодильник, рядом с одинокой банкой шпрот и засохшим лимоном. Кухня выглядела особенно пустынной и неуютной без Машиной суеты, без ее вечных попыток приготовить что-нибудь «эдакое».

Я поужинал чем бог послал — кажется, это были какие-то вчерашние макароны, найденные в недрах холодильника. Вкуса я почти не чувствовал. Все мысли были заняты предстоящим днем.

Чтобы хоть как-то отвлечься, я решил позвонить Маше.

Не то чтобы я хотел обсуждать с ней свои новые «карьерные перспективы» — об этом, как предупредил Орлов, не должен был знать никто. Просто… просто захотелось услышать ее голос. Убедиться, что в моей жизни осталась хоть какая-то точка опоры, хоть что-то знакомое и предсказуемое.

Она ответила не сразу.

— Алло, — голос у нее был немного уставший.

— Привет, — сказал я. — Как ты? Как дела?

— Привет, — она помолчала секунду. — Нормально. У мамы сижу, кино смотрим. А ты что?

— Да так, ничего особенного, — я не знал, что ей сказать. — Работал. Вот, домой пришел. Молока купил, как ты просила.

— Молока? — в ее голосе прозвучало удивление. — А, ну да, спасибо. Я уж и забыла.

Снова повисла неловкая пауза.

Мы как будто разучились разговаривать друг с другом на обычные, повседневные темы. Или, может, эти темы просто исчерпали себя, оставив после себя только пустоту и недомолвки.

— Маш, слушай, — начал я, сам не зная, что хочу сказать. — По поводу нашего разговора… Я тут подумал…

— Давай не сейчас, а? — перебила она меня. — Я что-то так устала сегодня. И мама тут рядом. Давай потом как-нибудь поговорим, ладно?

«Потом». Это «потом» могло означать что угодно — от «завтра» до «никогда».

— Хорошо, — сказал я. — Как скажешь. Тогда… не буду тебе мешать. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Лёша, — ответила она, и в трубке раздались короткие гудки.

Я положил телефон на стол.

Ну вот. Кажется, и эта ниточка, связывавшая меня с прошлой жизнью, стала еще тоньше. Маша явно не горела желанием «чинить» наши отношения. Да и я, если честно, тоже. Сейчас все мои мысли, все мои надежды были связаны с НИИ НАЧЯ, с Орловым, с той новой, невероятной реальностью, которая, как мне казалось, вот-вот должна была распахнуть передо мной свои двери.

А Маша… Маша оставалась там, в прошлом.

Вместе с «ПромТехСнабом», «КанцПарком» и скучными вечерами перед телевизором.

Может быть, так было и лучше? Для нас обоих.

Каждый пойдет своей дорогой. Она — на свои тренинги по «привлечению изобилия», я — в свой таинственный НИИ, изучать «аномальные явления».

И кто знает, чья дорога окажется более интересной и… изобильной.

Я усмехнулся своим мыслям.

Нужно было действительно постараться выспаться. Завтра меня ждал очень, очень насыщенный день.

И я почему-то был уверен, что он меня не разочарует.

Ночь, вопреки моим опасениям и совету Орлова, прошла на удивление спокойно.

То ли сказалась накопившаяся за последние дни усталость, то ли мозг, перегруженный впечатлениями, просто решил взять тайм-аут, но я проспал почти до самого утра, не видя ни снов, ни кошмаров. Проснулся сам, минут за десять до будильника, с ощущением какой-то странной легкости и почти детского нетерпения. Как будто сегодня был не просто очередной рабочий день, а первое сентября в новой, очень интересной школе. Или, может быть, день рождения, когда тебя ждут подарки и сюрпризы.

Я быстро собрался.

Джинсы, темный свитер — как и советовал Орлов. Посмотрел на себя в зеркало. Вроде бы ничего особенного, обычный Леша Стаханов. Только вот глаза, кажется, блестели сегодня как-то по-особенному. Или это мне просто хотелось так думать?

Наскоро выпив кофе и проигнорировав завтрак (кусок в горло не лез от волнения), я вышел из дома.

Погода, на удивление, немного наладилась. Дождь прекратился, и сквозь рваные серые облака даже проглядывало что-то похожее на солнце. Питер сегодня был ко мне благосклонен. Или это был еще один знак, что я на правильном пути?

Добираться до Черной речки решил на метро, а потом немного пройтись пешком.

Хотелось собраться с мыслями, настроиться на предстоящий день. В вагоне было не так многолюдно, как вчера — видимо, я выехал чуть пораньше. Я снова воткнул в уши наушники, но на этот раз музыка не очень-то помогала отвлечься. Мысли то и дело возвращались к НИИ НАЧЯ, к Орлову, к тем туманным, но таким заманчивым перспективам, которые он передо мной обрисовал.

Что меня там ждет?

Какие люди? Какие задачи? Смогу ли я справиться? Не окажется ли все это каким-то грандиозным розыгрышем или, хуже того, опасной авантюрой?

Вопросов по-прежнему было больше, чем ответов.

Но страха уже почти не было. Вместо него появилось какое-то азартное любопытство, почти спортивный интерес. Как будто я собирался не на работу устраиваться, а участвовать в каком-то сложном и увлекательном квесте, где главный приз — это возможность заниматься тем, о чем я всегда мечтал.

Я вышел из метро на «Черной речке» и пошел по указанному Орловым адресу.

Райончик был довольно специфический. Старые, обшарпанные дома, какие-то промышленные здания, склады, глухие заборы. Не самое презентабельное место для «ведущего научно-исследовательского института». Но, с другой стороны, для секретной организации, занимающейся «аномальными явлениями», такая маскировка была, пожалуй, даже на руку. Кто заподозрит, что за этими невзрачными стенами скрывается что-то из ряда вон выходящее?

Вот и знакомое здание из красного кирпича.

Проходная № 2. Кнопка звонка. Все как вчера. Только сегодня я чувствовал себя гораздо увереннее. Я уже не был просто «посторонним», пришедшим на встречу с неизвестностью. Я был… ну, почти кандидатом на зачисление в штат. По крайней мере, на ближайшие две недели.

В щели калитки снова появилось то же хмурое, небритое лицо.

— Стаханов? — буркнул он, узнав меня. — К Орлову? Проходи. Он уже ждет.

Калитка со скрипом открылась.

Я снова оказался в том длинном, тускло освещенном коридоре. Но сегодня он уже не казался таким мрачным и зловещим. Наоборот, в нем было что-то… интригующее. Как будто это был вход в какую-то тайную пещеру, полную сокровищ.

Меня встретил тот же безликий человек в темном костюме, что и вчера.

Он молча кивнул и проводил меня до кабинета Орлова. Женщина с прической «улей» в приемной тоже лишь мельком взглянула на меня и снова уткнулась в свои бумаги. Видимо, я уже не вызывал у них такого интереса, как вчера. Или просто они привыкли к тому, что в их «институт» приходят странные люди.

Орлов встретил меня у дверей своего кабинета с легкой улыбкой.

— Алексей! Рад вас видеть. Проходите, присаживайтесь. Кофе, чай?

— Здравствуйте, Игорь Валентинович, — я снова пожал ему руку. — Пожалуй, кофе не помешает. Ночь была… не очень спокойная.

— Понимаю, — кивнул он, наливая мне кофе из небольшого термоса, стоявшего у него на столе. — Первое знакомство с нашей… спецификой редко кого оставляет равнодушным. Ну что ж, Алексей, готовы приступить к погружению?

Он протянул мне чашку с ароматным, горячим кофе.

Я сделал глоток. Кофе был на удивление хорош — гораздо лучше, чем в нашем офисе.

— Готов, — сказал я, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло и уверенность. — Что я должен делать?

Орлов сел за свой стол и открыл какой-то ящик.

Достал оттуда довольно толстую папку с грифом «Для служебного пользования».

— Для начала, Алексей, вам нужно будет ознакомиться с некоторыми нашими… внутренними документами, — сказал он, пододвигая папку ко мне. — Это, так сказать, вводный курс. Основные направления наших исследований, структура института, правила внутреннего распорядка, техника безопасности — особенно обратите внимание на последний пункт. Читайте внимательно, не торопитесь. Если возникнут вопросы — задавайте. После того, как вы все это изучите, мы с вами немного поговорим. А потом… потом я познакомлю вас с вашей первой «интересной задачкой».

Он улыбнулся, и в его глазах снова мелькнул этот знакомый азартный огонек.

Я взял папку. Она была тяжелой и какой-то… настоящей. Не то что те отчеты и презентации, которые я готовил для Влада. От этой папки веяло тайной, серьезностью и чем-то еще, чему я пока не мог подобрать названия.

Я открыл первую страницу.

«Научно-Исследовательский Институт Научных Аномалий и Чрезвычайных Явлений (НИИ НАЧЯ). Устав».

Ну что ж, Стаханов. Похоже, твой «необычный отпуск» начался.

И он обещал быть гораздо более увлекательным, чем любая поездка на Мальдивы.

Если, конечно, я переживу чтение этого «устава» и не засну на разделе про «технику безопасности при работе с аномальными энергиями».

Я погрузился в чтение.

Папка действительно оказалась толстой, и информация в ней была, мягко говоря, специфической. Устав НИИ НАЧЯ, структура отделов, должностные инструкции, приказы о соблюдении режима секретности… Все это было написано сухим, канцелярским языком, но за этими формулировками угадывалась деятельность такого масштаба и такой направленности, что у меня временами перехватывало дух.

Отдел Теоретической Физики и Мета-Полевых Взаимодействий. Отдел Прикладной Биофизики и Паранормальной Физиологии. Отдел Квантовой Химии и Алхимических Трансформаций… Названия звучали как музыка для моих ушей, уставших от «ПромТехСнабов» и «КанцПарков». Каждый отдел, судя по описанию, занимался чем-то на стыке науки и… и чего-то еще. Того самого, что Орлов называл «неконвенциональными феноменами».

Были там и схемы — структура института, подчиненность отделов, какие-то непонятные диаграммы, изображающие, видимо, потоки «аномальной энергии» или что-то в этом роде. Я внимательно изучал каждую страницу, пытаясь вникнуть в суть, запомнить аббревиатуры, понять, кто чем занимается и как все это связано между собой.

Особое внимание я уделил разделу «Техника безопасности».

Он был написан гораздо более живым и образным языком, чем остальные документы, и изобиловал примерами, от которых у меня волосы на голове вставали дыбом. «При работе с артефактом типа „Гамма-7“ строго запрещается приближаться к нему на расстояние менее пяти метров без индивидуальных средств защиты класса „Дельта“. „В случае несанкционированного открытия пространственно-временного континуума в лаборатории № 3, немедленно активировать систему аварийного схлопывания и эвакуировать персонал в убежище № 5“. „Категорически запрещается вступать в вербальный контакт с сущностями класса 'Эпсилон“ без предварительного согласования с руководством отдела и наличия сертифицированного медиума-переводчика».

Я читал это и не знал, смеяться мне или бояться.

Это что, все всерьез? Они действительно работают с какими-то «артефактами», открывают «пространственно-временные континуумы» и общаются с «сущностями класса Эпсилон»? Или это просто такая своеобразная форма научного юмора, понятная только посвященным?

Но, судя по тому, с какой серьезностью Орлов говорил о «нештатных ситуациях» и «необратимых последствиях», шутками здесь и не пахло.

Это была их реальность. Их рабочие будни.

И я, кажется, собирался стать частью этой реальности.

Время за чтением летело незаметно.

Я то и дело поглядывал на Орлова — он сидел за своим столом, просматривая какие-то бумаги, и, казалось, совершенно не обращал на меня внимания. Но я чувствовал, что он наблюдает за мной, оценивает мою реакцию, мою способность воспринимать эту… нестандартную информацию.

Наконец, я дочитал до конца.

Закрыл папку и положил ее на стол. Голова гудела от обилия новых терминов, названий, инструкций. Но при этом я чувствовал какой-то странный прилив сил, возбуждение, как перед прыжком с парашютом.

— Ну как? — Орлов оторвался от своих бумаг и посмотрел на меня. — Впечатляет?

— Более чем, — честно ответил я. — Особенно раздел про технику безопасности. Скажите, а эти… «сущности класса Эпсилон»… они часто здесь появляются?

Орлов усмехнулся.

— Не так часто, как хотелось бы некоторым нашим теоретикам, но и не так редко, чтобы можно было расслабляться. Впрочем, не волнуйтесь, Алексей. В Секторе Интеллектуального Анализа и Прогнозирования вам вряд ли придется иметь с ними дело напрямую. Ваша задача — работать с данными, которые мы получаем из… э-э-э… различных источников. В том числе и от тех, кто контактирует с этими самыми «сущностями».

Он снова улыбнулся, и я понял, что он немного подшучивает надо мной, проверяет мою реакцию.

— Ясно, — сказал я, стараясь выглядеть невозмутимым. — То есть, моя основная работа будет заключаться в анализе данных, полученных в результате экспериментов и наблюдений других отделов?

— Совершенно верно, — кивнул Орлов. — А также в разработке новых методов анализа, создании прогностических моделей, поиске скрытых закономерностей. У нас накопились огромные массивы информации, которые требуют систематизации и глубокого изучения. И ваши навыки в области ИИ и машинного обучения здесь будут как нельзя кстати. Собственно, у меня уже есть для вас первая задачка. Небольшая, для разминки. Но, думаю, она вам понравится.

Он снова открыл ящик стола и на этот раз достал оттуда тонкую флешку.

— Здесь, — он протянул мне флешку, — архив данных с одного из наших стационарных комплексов наблюдения. Комплекс расположен в… скажем так, весьма аномальной зоне. На протяжении нескольких лет он фиксировал различные параметры — электромагнитные поля, гравитационные флуктуации, изменения температуры, состава воздуха и так далее. И вот недавно… там начало происходить нечто странное.

Он сделал паузу, и его глаза блеснули.

— Мы фиксируем периодические, очень короткие, но чрезвычайно мощные всплески какой-то неизвестной энергии. Природа этой энергии нам пока непонятна. И закономерность ее появления — тоже. Ваша задача — проанализировать эти данные, попытаться найти какую-то систему в этих всплесках, выявить возможные корреляции с другими параметрами. И, если получится, построить модель, которая могла бы предсказать следующий всплеск. Справитесь?

Он смотрел на меня с вызовом, с азартом.

И я почувствовал, как этот азарт передается мне.

Анализировать всплески неизвестной энергии в аномальной зоне! Строить прогностические модели! Да это же именно то, о чем я мечтал!

— Я… я думаю, да, — сказал я, беря флешку. Она была теплой, как будто только что извлеченная из работающего компьютера. — Я постараюсь.

— Вот и отлично, — Орлов удовлетворенно кивнул. — Рабочее место вам сейчас организуют. Компьютер, доступ к нашим базам данных — все будет. Если возникнут вопросы — обращайтесь ко мне или к моим заместителям. И… удачи, Алексей. Надеюсь, вы оправдаете наши ожидания.

Он встал, давая понять, что аудиенция окончена.

Я тоже поднялся, чувствуя, как внутри все трепещет от предвкушения.

Первая настоящая задача в НИИ НАЧЯ.

И она обещала быть чертовски интересной.

Глава 7 Экскурсия

Я вышел из кабинета Орлова с ощущением, будто прошел собеседование не просто на новую работу, а на участие в какой-то секретной миссии.

В голове все еще крутились обрывки фраз про «аномальные явления» и «сущностей класса Эпсилон». За дверью меня, как и ожидалось, поджидал тот самый безликий сопровождающий в темном костюме. Сегодня на его пиджаке я заметил крошечный, едва различимый значок — какой-то стилизованный щит с непонятным символом внутри. Мелочь, но она добавляла его образу толику официальности, если так можно выразиться.

Он молча кивнул и жестом указал следовать за ним. Мы прошли в самый конец коридора, мимо таких же безликих дверей, и остановились у одной, ничем не примечательной, без единой таблички или номера. Мой провожатый открыл ее и посторонился, пропуская меня внутрь.

Кабинет оказался небольшим, даже тесным, и производил гнетущее впечатление. Одно окно, забранное матовым стеклом, сквозь которое едва пробивался дневной свет. Стены выкрашены в тот же казенный бежевый цвет, что и у Орлова, но здесь он казался еще более унылым. Из мебели — массивный деревянный стол, два таких же стула, обитых потрескавшимся кожзаменителем, и огромный стальной сейф в углу. Никаких личных вещей, никаких украшений. Голая функция. На столе стоял компьютер с плоским монитором, но какой-то устаревшей модели, и несколько странных приборов, назначения которых я не мог даже предположить. Пахло пылью и чем-то неуловимо металлическим.

Человек, который меня привел, обошел стол и сел в кресло. Только теперь он, кажется, решил нарушить молчание.

— Присаживайтесь, Алексей, — его голос был таким же ровным и невыразительным, как и его внешность. Он указал на стул напротив.

Я сел, стараясь не выдать своего любопытства, смешанного с легкой тревогой.

— Меня зовут Стригунов, Семен Игнатьевич, — представился он, глядя на меня своими бесцветными, но на удивление цепкими глазами. — Я начальник отдела безопасности этого учреждения.

Ну вот, теперь понятно, почему у него такой кабинет и такой вид. Начальник СБ. Классика жанра.

— Игорь Валентинович предупредил, что вы ознакомились с нашими внутренними документами, — продолжил Стригунов. — Все ли вам понятно? Есть какие-то вопросы по режиму, технике безопасности или вашим обязательствам? Со всем ли изложенным вы согласны?

Я кивнул.

— Да, Семен Игнатьевич, я все прочел. Вопросов пока нет. И да, я со всем согласен.

Хотя, если честно, после раздела про «сущностей класса Эпсилон» вопросов у меня было больше, чем ответов. Но задавать их начальнику СБ казалось не самой лучшей идеей.

— Хорошо, — Стригунов пододвинул ко мне толстую, почти амбарную книгу в кожаном переплете и открыл ее на последней заполненной странице. — Тогда распишитесь здесь. О том, что вводный инструктаж вами получен, с содержанием ознакомлены, об ответственности предупреждены. Дата, подпись, расшифровка.

Я взял предложенную им шариковую ручку — обычную, синюю, ничего примечательного — и расписался под каким-то стандартным текстом. В графе «должность инструктирующего» стояла фамилия Стригунова. Похоже, он тут не только начальник, но и главный по инструктажам для новичков. Я было подумал упомянуть про Орлова, но решил не встревать во внутренние дела.

— Теперь процедура получения временного пропуска, — объявил Стригунов, когда я вернул ему книгу. Он отодвинул ее в сторону и указал на один из приборов на своем столе. Это была небольшая камера, похожая на те, что используют для веб-конференций, но какая-то более основательная, на массивной подставке. — Посмотрите, пожалуйста, прямо в объектив. Не моргайте несколько секунд.

Я послушно уставился в темный глазок камеры. Внутри что-то тихо щелкнуло.

— Готово, — сказал Стригунов, поворачивая монитор компьютера немного ко мне. На экране появилось мое лицо — четкое, почти студийного качества фото.

«Оперативно», — подумал я.

— Теперь отпечатки пальцев, — он указал на другой прибор, небольшую стеклянную панель рядом с клавиатурой. — Правая рука, все пять пальцев, по очереди, начиная с большого. Затем левая.

Процедура была знакомой, почти как при получении загранпаспорта. Я прикладывал пальцы к панели, на экране тут же появлялись их детальные изображения. Все стандартно.

— А теперь, Алексей, небольшая формальность, — Стригунов взял со стола еще один прибор, самый странный из всех. Он был похож на толстую авторучку или небольшой медицинский анализатор, с коротким тонким носиком на конце. — Нам необходим ваш биоматериал для полной синхронизации с системами безопасности института. Небольшой укол в палец. Это не больно.

Укол в палец? «Синхронизация с системами безопасности»? Это уже было что-то новенькое. Я слегка напрягся.

— Что за… синхронизация? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Стандартная процедура, — невозмутимо ответил Стригунов. — Идентификация по уникальному биометрическому коду. Плюс, некоторые наши системы требуют… специфической настройки под оператора. Это для вашей же безопасности. Протяните, пожалуйста, указательный палец левой руки.

Я немного помедлил, но потом протянул палец. Терять уже, кажется, было нечего. Стригунов поднес прибор к моей подушечке пальца. Я заметил, как изнутри корпуса этого «анализатора» исходит едва заметное, пульсирующее голубоватое свечение. Секундное, почти неощутимое жжение — и все. Он отнял прибор. На пальце осталась крошечная красная точка. Иглы я не заметил.

— Все, — сказал Стригунов, откладывая «ручку» в сторону.

Я посмотрел на монитор его компьютера. Данные на экране — какие-то графики, строки кода, диаграммы — обновлялись с невероятной, почти нечеловеческой скоростью. Цифры мелькали так быстро, что уследить за ними было невозможно. Потом все замерло, и на экране появилась зеленая надпись: «Синхронизация завершена. Профиль пользователя А. П. Стаханов активирован. Уровень доступа: 2 (временный)».

«Что за технологии у них тут?» — мелькнула у меня мысль. Такого я еще не видел. Никакие известные мне биометрические системы не работали с такой скоростью и не требовали «синхронизации» через забор крови. Это было похоже… да, это было больше похоже на какую-то мистику, о которой иногда в шутку говорят айтишники, когда сталкиваются с чем-то необъяснимым, но работающим. Только здесь это, кажется, было не шуткой.

Стригунов тем временем уже взял телефонную трубку.

— Игорь Валентинович? Стригунов беспокоит. Да, все процедуры с ваши подопечным завершены. Можете забирать. Ждем.

Он положил трубку и снова посмотрел на меня своим немигающим взглядом.

— Пока ждем Игоря Валентиновича, Алексей, у меня к вам еще пара вопросов. Чисто формальных, для личного дела. Ваша семья? Родители — чем занимаются, где проживают?

Я немного удивился такому интересу к моей личной жизни со стороны начальника СБ, но решил отвечать честно. Скрывать мне было нечего.

— Родители пенсионеры, — сказал я. — Отец раньше занимался бизнесом, поставки деталей для складского оборудования. Сейчас больше на даче у Лосево живут. Иногда ездят за границу, если здоровье позволяет. Мама… ну, мама тоже пенсионерка, занимается домом, садом.

— Понятно, — кивнул Стригунов, что-то помечая у себя в блокноте, хотя я не видел, чтобы он что-то записывал во время моего ответа. — Братья, сестры есть?

— Нет, я единственный ребенок в семье.

— Постоянные отношения? Девушка, жена?

Этот вопрос заставил меня на секунду запнуться. Маша… Как теперь называть наши отношения? «Пауза»?

— Были… — я немного помолчал. — Сейчас, скажем так, некоторая неопределенность. Мы решили взять паузу.

Стригунов никак не отреагировал на мои слова, только чуть заметно кивнул.

— Наиболее близкие друзья? Те, с кем вы поддерживаете постоянный контакт, делитесь личной информацией.

Я задумался. Близких друзей у меня было немного. Институтские приятели, с которыми мы встречались от случая к случаю. Коллеги по «ДатаСтрим»… Но настоящих, близких, кому бы я мог доверить что-то серьезное — пожалуй, только один-два человека.

— Есть пара университетских друзей, — сказал я. — Кирилл, например. Светлана. Мы с ним иногда общаемся. Ну и… пожалуй, все. В основном знакомые, коллеги.

Мне показалось, что ему была важнее не эта информация, а то как я отвечаю на его вопросы.

Стригунов снова кивнул, и в этот момент дверь кабинета открылась, и на пороге появился Орлов. Он выглядел бодрым и, кажется, был в хорошем настроении.

— Ну что, Семен Игнатьевич, все формальности улажены? — Орлов с улыбкой вошел в кабинет Стригунова, отчего тот, как мне показалось, даже слегка напрягся, словно старшеклассник перед директором.

— Так точно, Игорь Валентинович, — отрапортовал Стригунов, поднимаясь. — Гражданин Стаханов проинструктирован, допуск оформлен. Готов к дальнейшему прохождению… эм, работы, так сказать.

«Прохождению работы», — хмыкнул я про себя. Звучит почти как в армии.

— Отлично, — Орлов кивнул и улыбнулся мне. — Тогда, Алексей, прошу за мной. Начнем ваше, «так сказать», более плотное знакомство с нашим учреждением.

Мы вышли из кабинета Стригунова, и Орлов повел меня по другим коридорам, не тем, которыми я шел сюда.

Эти были шире, светлее, и на стенах кое-где висели схемы, графики и даже фотографии каких-то туманностей или, наоборот, микроскопических структур. Людей здесь было больше, они сновали туда-сюда с папками, приборами, иногда даже в каких-то странных, плотно облегающих комбинезонах, напомнивших мне костюмы химзащиты, только более футуристичные.

— Наш институт, как вы уже поняли из документов, довольно разветвленная структура, — говорил Орлов, пока мы шли. — Множество отделов, лабораторий. Мы сейчас направляемся в наш Сектор Интеллектуального Анализа и Прогнозирования, он находится в другом крыле. Постараюсь пока не водить вас по особо… специфическим зонам, чтобы не перегружать впечатлениями в первый же день, но пойдем мы все же окружным путем.

Несмотря на его слова, «впечатлений» мне хватало и так. Мы миновали массивную стальную дверь с яркой желтой табличкой: «ОСТОРОЖНО! ВЫСОКАЯ КОНЦЕНТРАЦИЯ ХРОНОНОВ! Вход строго по спецдопуску!» Рядом с ней мигал красный индикатор.

— Это лаборатория Отдела Геофизики Аномальных Зон и Хроногеометрии, — пояснил Орлов, заметив мой взгляд. — Изучают локальные флуктуации темпорального поля. Иногда у них там наблюдается некоторая нестабильность пространственно-временного континуума, отсюда и предупреждение. Для неавторизованного персонала вход, сами понимаете, не рекомендован. Чревато непредвиденными изменениями в личной хронологии.

«Непредвиденные изменения в личной хронологии», — подумал я.

Звучит как эвфемизм для «попадешь в прошлое и случайно наступишь на бабочку». Мозг лихорадочно пытался уложить эти понятия в привычную научную картину мира. Темпоральные поля, хрононы… В ИТМО нас такому точно не учили.

За следующей дверью, слегка приоткрытой, я увидел нечто, что заставило меня на секунду замереть.

Внутри, в полумраке лаборатории, освещенной лишь тусклым светом от каких-то приборов, над столом медленно вращался небольшой металлический шар, сантиметрах в тридцати над поверхностью, без всякой видимой опоры. Он просто висел в воздухе. Рядом со столом, что-то записывая в большую тетрадь, стоял невысокий мужчина в древний очках и с залысиной. Одет он был в брюки и рубашку, поверх был накинут белый халат. Ну просто клише институтского ученого!

— Эффект акустической левитации в активной среде, — будничным тоном прокомментировал Орлов, даже не сбавляя шага. — Используется для бесконтактной манипуляции с некоторыми особо чистыми образцами в условиях вакуума или агрессивных сред. Коллеги из Отдела Квантовой Химии и Алхимических Трансформаций экспериментируют.

Акустическая левитация… Ну да, я читал о таком. Но чтобы вот так, вживую, да еще и с такой легкостью… Это выглядело почти как фокус.

Мы прошли мимо еще одной двери, из-под которой на пол коридора выползал густой белый туман, абсолютно без запаха, но какой-то неестественно плотный. Он клубился у наших ног, создавая ощущение, будто мы идем по облакам.

— Лаборатория криогенных исследований, — коротко пояснил Орлов. — Утечка хладагента. Обычное дело. Геннадий уже должен был заняться этим.

Геннадий… видимо техник.

За одним из поворотов мы увидели двух молодых людей в белых халатах, оживленно спорящих у входа в очередную лабораторию. Девушка, яркая, с копной рыжих волос, энергично жестикулировала, а парень, чуть выше ее, с профессорской бородкой клинышком, пытался ее переубедить.

— … но пойми, Алиса, стабильность изотопа золота, полученного таким путем, все еще крайне низка! — донеслось до нас. — Да, мы добились трансмутации, но выход продукта ничтожен, меньше ста грамм…

— Ерунда, Витя! — горячо возразила девушка, которую, видимо, и звали Алисой. — Главное — мы доказали принципиальную возможность управляемой трансмутации висмута в золото при воздействии когерентного Z-поля! А чистота… чистоту мы доведем! Это лишь вопрос времени и оптимизации параметров реактора! Еще пара циклов, и философский камень будет у нас в кармане! Ну, почти…

Они заметили нас и немного смутились. Орлов коротко кивнул им, и мы прошли дальше.

«Трансмутация висмута в золото… Z-поле… Философский камень…» У меня голова шла кругом. Это что, алхимики нашего времени? И они всерьез обсуждают создание золота и философского камня, как будто это обычный лабораторный эксперимент? Мой мозг, привыкший к строгой логике и проверяемым фактам, отказывался верить в происходящее. Это было похоже на какой-то сюрреалистический сон или декорации к очень дорогому фантастическому фильму. И я в этом фильме, кажется, получил одну из главных ролей, совершенно не понимая сценария.

Из-за одной из закрытых дверей доносились странные звуки — рев каких-то неизвестных мне зверей, щебет тропических птиц, шум водопада. Как будто за дверью был не кабинет или лаборатория, а целый кусок джунглей.

— Это у нас отдел биоакустики и ксенолингвистики, — пояснил Орлов, невозмутимо продолжая путь. — Анализируют записи звуков из различных аномальных зон. Иногда попадаются очень интересные экземпляры. Пытаются расшифровать, найти какие-то закономерности в коммуникации… э-э-э… нечеловеческих форм жизни.

Нечеловеческие формы жизни. Ну да, почему бы и нет, после философского камня и хроно-нестабильности.

Пока мы шли, я мельком успел заметить еще несколько странностей. В одном из помещений стояли огромные, в человеческий рост, катушки из блестящего металла, которые тихо гудели на какой-то очень низкой, почти инфразвуковой частоте, отчего у меня слегка закладывало уши. В другом месте, за толстым пуленепробиваемым стеклом, в специальном контейнере мерцал ровным, неземным светом огромный кристалл неправильной формы, похожий на гигантский изумруд.

— Генератор стабильного тесситурального поля, — коротко бросил Орлов, указывая на катушки. — Используется для экранирования особо чувствительных экспериментов. А это, — он кивнул на кристалл, — образец люминофора с памятью формы, активируемый гравитационными волнами. Уникальная штука. Подарок от коллег из одного дружественного учреждения.

Все, что я видел и слышал, было настолько невероятным, настолько выбивалось из моей привычной картины мира, что я начал сомневаться в собственной адекватности. Может, я сплю? Или мне что-то подсыпали в утренний кофе? Но Орлов говорил обо всем этом с такой будничной уверенностью, с таким видом, будто речь идет о самых обыденных вещах, что это обезоруживало. Он не пытался меня удивить или напугать. Он просто констатировал факты. Факты их, институтской, реальности. И эта реальность, похоже, имела мало общего с той, к которой я привык.

Ощущение, что я попал в декорации к фильму, становилось все сильнее.

Причем фильм этот был какой-то странной смесью «Секретных материалов», «Гарри Поттера» и учебника по квантовой физике для очень продвинутых студентов. И мой мозг отчаянно пытался сопоставить все это с официальным статусом «научно-исследовательского института». Как? Как все это могло существовать на самом деле, под прикрытием государственной структуры, в обычном, на первый взгляд, здании на Черной речке? И почему об этом никто не знает? Или почему знают, но молчат?

Вопросов становилось все больше, а ответов… ответов пока не было.

Были только новые, еще более ошеломляющие впечатления.

Глава 8 Коллеги

Наконец, после довольно долгой, но невероятно насыщенной «экскурсии», мы подошли к двери с простой, почти незаметной табличкой: «СИАП». Сектор Интеллектуального Анализа и Прогнозирования.

Мое будущее место работы.

Орлов открыл дверь и пропустил меня вперед.

Я оказался в довольно просторном общем кабинете, рассчитанном, на мой взгляд, максимум на десять рабочих мест. Сейчас было занято всего три или четыре. Обстановка была типичной для многих НИИ «старой закалки»: столы, заваленные бумагами и какими-то приборами, компьютеры, которые выглядели так, будто застали еще времена перфокарт, стеллажи с пыльными папками и книгами.

В дальнем конце комнаты виднелась стеклянная дверь, за которой угадывались ряды серверных стоек, мерцающих светодиодами — это, очевидно, была серверная. Рядом с ней была еще одна дверь, на этот раз обычная, деревянная, но с приколотой к ней весьма недвусмысленной табличкой, написанной от руки корявым почерком на листе бумаги в клеточку: «НЕ ВХОДИТЬ! УБЬЕТ!!!». Три восклицательных знака придавали особую убедительность.

— Ну вот, Алексей, мы и на месте, — сказал Орлов, входя следом за мной. — Располагайтесь пока, сейчас я вас познакомлю с вашими будущими коллегами.

При нашем появлении немногочисленные обитатели СИАП оторвались от своих дел и с любопытством уставились на меня. Первым к нам подошел мужчина лет сорока, с седеющими, собранными в небольшой хвостик волосами, в очках в толстой оправе и неизменном, слегка помятом свитере. Взгляд у него был немного ворчливый, но с искоркой живого ума.

— Анатолий Борисович, познакомьтесь, это Алексей Стаханов, наш новый… скажем так, стажер, — представил меня Орлов. — Алексей, это Анатолий Борисович Зайцев, наш главный специалист по базам данных. Держит на своих плечах всю информационную структуру НИИ, без преувеличения.

Анатолий Борисович смерил меня скептическим взглядом с головы до ног.

— М-да, — вполне дружелюбно пробормотал он себе под нос, но так, чтобы я услышал. — Еще один теоретик на нашу голову. Надеюсь, хоть с SQL-запросами знаком, а то предыдущий «стажер» пытался с базой через паскаль общаться.

— Приятно познакомиться, — сказал я, стараясь не обращать внимания на его ворчание. — С SQL знаком, не беспокойтесь. И не только с ним.

Анатолий Борисович хмыкнул, но руку мне все же пожал. Рукопожатие у него было крепкое, как у человека, привыкшего работать не только головой, но и руками.

Следующим к нам приблизился мужчина чуть постарше, лет пятидесяти пяти, более «академичного» вида, в аккуратной рубашке и жилетке. Он двигался медленно, обстоятельно, и смотрел на меня с не меньшим скепсисом, чем Анатолий Борисович, только его скепсис был каким-то более… профессорским.

— Степан Игнатьевич Крылов, — представил его Орлов. — Наш гуру по части интерфейсов, прикладного программирования и визуализации данных. Если нужно сделать так, чтобы сложная информация выглядела понятно и красиво — это к нему. Степан Игнатьевич, это Алексей.

— Очень приятно, — Степан Игнатьевич тоже удостоил меня оценивающим взглядом, задержавшись на моих джинсах и свитере. В его глазах читалось явное сомнение в моей компетентности, основанное, видимо, на моем «неакадемическом» внешнем виде. — Надеюсь, молодой человек, вы понимаете, что хороший интерфейс — это не только красивые кнопочки, но и строгая логика, и эргономика, и соответствие ГОСТам?

— Понимаю, Степан Игнатьевич, — кивнул я. — Приходилось сталкиваться.

Он хмыкнул не менее выразительно, чем его коллега, но тоже пожал мне руку. Его рукопожатие было сухим и формальным.

Да уж, атмосфера «старой школы» здесь чувствовалась во всем.

Последней, с кем меня познакомил Орлов, была женщина примерно того же возраста, что и ее коллеги-мужчины. Аккуратная стрижка, строгий деловой костюм, очки для чтения на цепочке. Она сидела за столом, заваленным идеальными стопками папок, и при нашем приближении оторвалась от какого-то документа.

— А это Людмила Аркадьевна Сомова, наш незаменимый специалист по работе с текстами, электронному документообороту и, не побоюсь этого слова, хранительница всех наших инструкций и регламентов, — с улыбкой представил ее Орлов. — Без нее мы бы давно утонули в бумагах. Людмила Аркадьевна, это Алексей Стаханов.

Людмила Аркадьевна одарила меня вежливой, но совершенно отстраненной улыбкой.

— Очень приятно, Алексей, — ее голос был спокойным и немного монотонным. — Надеюсь, вы быстро освоитесь с нашими правилами оформления отчетности. У нас с этим строго.

— Постараюсь, Людмила Аркадьевна, — заверил я ее. Взгляд ее упал на мою флешку, которую я все еще держал в руке, и в нем промелькнуло что-то вроде неодобрения. Видимо, несогласованное использование внешних носителей информации здесь тоже не приветствовалось.

— А где же наш Геннадий? — Орлов обвел взглядом кабинет. — Опять в своей берлоге засел?

— Да нет, Игорь Валентинович, — отозвался Анатолий Борисович, не отрываясь от монитора. — Удивительное дело, но он сегодня сам из нее выбрался. Сказал, что-то там в серверной «флуктуации энергетического поля повышенной интенсивности», пошел проверять.

— А, ну тогда понятно, — кивнул Орлов. — Значит, познакомитесь позже. Геннадий у нас парень специфический, но без него здесь бы давно все рухнуло. Талантливый сисадмин, с сетью и ее… особенностями на «ты».

Я стоял посреди этого кабинета, разглядывая своих новых коллег, и чувствовал себя немного чужим. Они все были представителями «старой гвардии», люди, привыкшие работать по своим, давно устоявшимся правилам и технологиям. Я со своими «нейросетями» и «машинным обучением» выглядел здесь, наверное, как инопланетянин. Ворчливый базовик, педантичный прикладник, строгая «королева инструкций»… Да, атмосфера здесь была далека от той, что царила в современных IT-компаниях. Никаких тебе смузи по утрам, настольного футбола и гибкого графика. Здесь все было серьезно, по-взрослому. И немного… пыльно. Как в старом музее, где хранятся ценные, но уже почти забытые экспонаты.

Но при этом я понимал, что за этой внешней суровостью и скепсисом скрывается настоящий профессионализм и, возможно, даже какая-то своя, особая преданность делу.

Они были частью этого НИИ НАЧЯ, частью его тайн и его странной, почти магической науки.

И мне предстояло либо вписаться в этот коллектив, либо… либо остаться «еще одним теоретиком на их голову».

Второй вариант меня категорически не устраивал.

— Ну что ж, Алексей, — Орлов хлопнул в ладоши, привлекая мое внимание. — Вот ваше рабочее место.

Он указал на свободный стол у окна, ничем не отличающийся от остальных — такая же старая, но крепкая столешница, стул с немного потертой обивкой. На столе стоял системный блок, на вид довольно обычный, и пара плоских мониторов, правда, диагональю побольше, чем у той же Людмилы Аркадьевны. Клавиатура и мышь тоже выглядели стандартно.

— Компьютер здесь довольно мощный, серверное решение, — продолжал Орлов. — Специально для ваших задач. Доступ к внутренней сети и всем необходимым базам данных у вас уже должен быть. Пароли и логины найдете в небольшой памятке на столе. Если что-то не будет работать — обращайтесь к Геннадию. Когда он, конечно, выйдет из своей серверной нирваны.

Я подошел к столу и включил компьютер. На экране мелькнула стандартная загрузочная строка BIOS, а затем… затем появилось то, чего я никак не ожидал. Вместо привычного всем логотипа Windows или какой-нибудь Linux-системы, на темном фоне возникла сложная, переливающаяся всеми цветами радуги голограмма — стилизованная аббревиатура «НИИ НАЧЯ», окруженная какими-то витиеватыми символами, похожими на руны или элементы неизвестного мне языка. Логотип не просто висел на экране — он медленно вращался, мерцал, как будто был живым, и от него исходило едва заметное, теплое свечение. Я даже на секунду подумал, что это какой-то хитрый 3D-эффект, но уж слишком реалистично все это выглядело.

Я протянул руку к мышке. Она оказалась чуть теплее, чем должна быть обычная пластиковая мышь, даже если компьютер только что включили. А когда я коснулся клавиатуры, чтобы ввести логин и пароль, которые действительно нашел на небольшой заламинированной карточке, то услышал тихий, едва различимый мелодичный звон, сопровождавший каждое нажатие клавиши. Звук был похож на перезвон крошечных колокольчиков или на что-то, что издают поющие чаши.

— Э-э-э… Игорь Валентинович, — я немного растерянно посмотрел на Орлова, все еще стоящего рядом с моим столом. — А что это за… спецэффекты?

Орлов усмехнулся.

— Это не спецэффекты, Алексей. Это, скажем так, наша местная специфика. Вся техника здесь, включая ваш компьютер, немного… модифицирована. Для стабильной работы в условиях повышенных фоновых полей и для защиты от несанкционированного доступа. Отключите звуковое сопровождение в настройках, если мешает. Вот тут, в основном меню.

«Повышенные фоновые поля»… «Немного модифицирована»…

Я понял, что мое погружение в этот «темный лес» не просто началось, а продолжается с нарастающей скоростью. Кажется, даже рабочий компьютер здесь был не таким уж и обычным.

Орлов еще раз пожелал мне удачи, напомнил, что если возникнут серьезные проблемы, я могу обращаться непосредственно к нему по телефону или внутренний мессенджер НИИ, и удалился в свой кабинет, оставив меня наедине с моим «модифицированным» рабочим местом и флешкой с «интересной задачкой».

Я глубоко вздохнул, пытаясь собраться с мыслями. Ну что ж, пора приступать. Я вставил флешку в USB-порт. Компьютер пискнул как-то особенно мелодично и тут же определил новое устройство. Я скопировал архив с данными на жесткий диск — процесс занял всего несколько секунд, хотя объем архива, судя по всему, был немаленьким. Еще одна «модификация» и «внутренние наработки»? Неплохо.

Распаковав архив, я открыл первые файлы.

Это действительно были огромные массивы чисел, бесконечные столбцы и строки, перемежающиеся какими-то непонятными логами и графиками, которые, на первый взгляд, не несли никакой осмысленной информации. Я попытался применить свои стандартные методы первичного анализа — построить гистограммы распределения, рассчитать основные статистические показатели, поискать выбросы и аномалии. Но данные вели себя очень странно. Они как будто сопротивлялись анализу, не поддавались привычной логике. Некоторые ряды значений выглядели как чистый «белый шум», абсолютно случайный и хаотичный. Другие, наоборот, демонстрировали какую-то сложную, но совершенно непонятную мне структуру, как будто это были зашифрованные послания или фрагменты неизвестного языка. Я пробовал различные методы фильтрации, сглаживания, пытался найти хоть какие-то корреляции между разными параметрами, но все было тщетно. Данные как будто издевались надо мной, постоянно ускользая, меняя свою структуру, не желая раскрывать своих тайн.

Я погрузился в работу с головой, забыв обо всем на свете. Время летело незаметно. За окном давно стемнело, в кабинете горел только свет моей настольной лампы и мерцали мониторы коллег, которые, видимо, тоже не спешили домой. Я то и дело поглядывал на их рабочие места — Анатолий Борисович сосредоточенно что-то кодил, бормоча себе под нос, Степан Игнатьевич с важным видом чертил какие-то схемы на огромном листе ватмана, Людмила Аркадьевна шуршала бумагами, изредка поглядывая на часы. Атмосфера была рабочей, но какой-то… напряженно-спокойной. Как будто все они занимались чем-то очень важным, но совершенно обыденным для них.

В какой-то момент я почувствовал, что голова начинает гудеть, а глаза слипаются. Я оторвался от монитора и потер виски. Сколько же я уже здесь сижу? Часы на компьютере показывали… девять вечера! Я даже не заметил, как пролетел весь день.

— Алексей, — раздался у меня за спиной спокойный голос Людмилы Аркадьевны. Я вздрогнул от неожиданности. — Вы еще здесь? Рабочий день, между прочим, уже пару часов как закончился.

Она стояла рядом с моим столом, и смотрела на меня с легкой, почти материнской укоризной, но в ее глазах я заметил и что-то вроде одобрения.

— Да… что-то я увлекся, — смущенно пробормотал я. — Данные очень… интересные.

— Это хорошо, что интересные, — кивнула она. — Но в первый день так перерабатывать не стоит. Голова должна быть свежей, чтобы всякая ерунда ее завтра не забивала. Тем более, вам еще домой добираться.

Она посмотрела на ключ, который лежал на моем столе рядом с памяткой с паролями.

— Ключ от кабинета, когда будете уходить, не забудьте сдать на проходной. Охранник там всю ночь дежурит. И свет выключите.

— Хорошо, Людмила Аркадьевна, спасибо, что напомнили, — сказал я. — Я еще немного, и тоже пойду.

Она кивнула, пожелала мне спокойной ночи и ушла. Я оглянулся — Анатолия со Степаном уже не было, кажется, они ушли чуть раньше, даже обменявшись со мной короткими прощаниями. Я остался в кабинете один. Тишина, нарушаемая лишь тихим гулом серверов за стеклянной дверью и едва слышным мелодичным перезвоном моей «модифицированной» клавиатуры. Я забыл отключить эффекты. И видимо уже привык к кним.

Да, пожалуй, на сегодня хватит. Голова действительно была перегружена информацией. Но это была приятная усталость. Усталость от интересной, захватывающей работы.

И я почему-то был уверен, что завтрашний день принесет мне еще больше загадок и открытий.

Я выключил компьютер — логотип НИИ НАЧЯ на экране погас, оставив после себя легкое фантомное свечение на сетчатке.

Собрал свои немногочисленные вещи, взял ключ и вышел из кабинета СИАП, не забыв погасить свет.

Коридоры института, вопреки моим ожиданиям, не выглядели пустынными и затихшими. Наоборот, во многих кабинетах все еще горел свет, оттуда доносились приглушенные голоса, гул работающего оборудования, какие-то непонятные щелчки и потрескивания. Казалось, что настоящая, самая интересная жизнь в НИИ НАЧЯ начинается именно тогда, когда обычные люди заканчивают свой рабочий день и отправляются по домам.

Проходя мимо одной из лабораторий с приоткрытой дверью — той самой, где утром Орлов упоминал эксперименты Отдела Квантовой Химии и Алхимических Трансформаций — я не удержался и заглянул внутрь. Там, в окружении каких-то невероятных приборов, похожих на гибрид химической установки и двигателя космического корабля, возилась та самая рыжеволосая девушка, которую я видел утром спорящей о трансмутации. Имени ее я пока не знал, но ее энергичная фигура и сосредоточенное выражение лица запомнились. Сейчас она была в защитном комбинезоне без шлема, напоминающем скафандр, и что-то настраивала на пульте управления, который был усеян десятками кнопок и индикаторов. А в центре лаборатории, на специальном постаменте, окруженном сложной системой зеркал и линз, сиял огромный, не меньше полутора метров в высоту, полупрозрачный зеленый кристалл. Он испускал ровный, пульсирующий свет, от которого по стенам лаборатории бежали изумрудные тени. Зрелище было завораживающим и немного пугающим. Девушка, казалось, совершенно не замечала ничего вокруг, полностью поглощенная своей работой.

Я поспешил дальше, чувствуя себя немного неловко, как будто подглядел за чем-то очень личным и секретным. Внезапно мимо меня почти бегом пронесся какой-то парень, худощавый, растрепанный, в футболке с непонятным принтом и потертых джинсах. Он что-то бормотал себе под нос, не обращая на меня никакого внимания.

— … опять скачки напряжения в третьем секторе… нестабильность поля флуктуаций эфира зашкаливает… если сейчас ляжет главный сервер хранения данных по проекту «Хронос», Орлов мне голову открутит…

Парень скрылся за поворотом, оставив меня в полном недоумении. «Нестабильность поля флуктуаций эфира»? Сервер хранения данных по проекту «Хронос»? Это, случайно, не тот самый Гена-сисадмин, о котором говорил Орлов? Похоже, у него действительно работы невпроворот, и она явно выходит за рамки обычной настройки принтеров и переустановки Windows.

Наконец, я добрался до проходной. Хмурый охранник, тот самый, что утром встречал меня у калитки, молча принял у меня ключ, кивнул на турникет. Я достал свой новый временный пропуск — тонкую пластиковую карточку с моей фотографией и логотипом НИИ НАЧЯ. Приложил его к считывателю. Турникет пискнул и пропустил меня.

Выйдя за ворота института, я обернулся.

Здание из красного кирпича выглядело так же обшарпанно и неприметно, как и днем. Но теперь я знал, что скрывается за этими стенами. И это знание меняло все. Примерно в половине окон все еще горел свет, отбрасывая на мокрый асфальт таинственные отблески. Где-то там, в этих освещенных окнах, рыжеволосая Алиса продолжала возиться со своим гигантским зеленым кристаллом, гениальный сисадмин Гена сражался с флуктуациями эфира, а Орлов и другие руководители отделов, возможно, планировали новые «интересные задачки» для своих сотрудников.

Город встретил меня привычным шумом вечерних улиц, запахом мокрого асфальта и выхлопных газов. После почти стерильной и какой-то потусторонней атмосферы НИИ НАЧЯ это было даже немного непривычно.

Я решил дойти до метро, немного прогуляться пешком. Нужно было проветрить голову, упорядочить мысли, попытаться как-то осмыслить все то, что я увидел и услышал за этот невероятный день. Ноги сами несли меня по направлению к центру, спешащим прохожим, ярким витринам магазинов, гудящим автомобилям.

И я знал, что завтрашний день обещает быть не менее захватывающим, чем сегодняшний.

Глава 9 Аномалия

Утро следующего дня встретило меня на удивление ясной головой и ощущением бодрости, которое редко посещало меня в последнее время.

Несмотря на вчерашнюю перегрузку информацией и впечатлениями, я, кажется, действительно хорошо выспался. Хотя сны были под стать прошедшему дню — сумбурные, яркие и немного тревожные. Мне снились бесконечные коридоры НИИ НАЧЯ, по которым меня водил Орлов, без умолку сыплющий какими-то совершенно невероятными, но звучащими до ужаса убедительно научными терминами, явно им же и выдуманными на ходу: «квантовая запутанность квазичастиц в условиях антигравитационного коллапса», «сингулярность реликтового эхо-сигнала первичной инфляции Вселенной», «фрактальная энтропия ноосферных резонансов». А за нами по пятам неотступно следовал Стригунов, сурово качая головой и указывая на каждую дверь: «Сюда нельзя! Опасно! Аномальная активность! Несанкционированный доступ карается немедленной аннигиляцией!»

Я проснулся с легкой улыбкой — мозг, похоже, пытался таким образом переварить вчерашний информационный шквал.

За окном, как по заказу, снова лил дождь.

Мелкий, нудный, типично питерский. Перспектива мокнуть под ним по дороге до метро, а потом еще и пешком до НИИ, совершенно не радовала. Учитывая, что сегодня мне предстояло погрузиться в анализ тех самых загадочных данных с флешки, хотелось сохранить максимум свежести и концентрации. Поэтому я, недолго думая, решил вызвать такси. Роскошь, конечно, по моим обычным меркам, но сегодня был особый случай.

Машина приехала на удивление быстро.

Водителем оказался пожилой, интеллигентного вида мужчина, с аккуратно подстриженной седой бородкой, в старомодном, но чистом берете. Типичный коренной петербуржец старой закалки. Узнав, что мне нужно на Черную речку, он как-то сразу оживился.

— А, Черная речка! — произнес он с легкой ностальгической улыбкой. — Знаете, молодой человек, я ведь помню, как этот район еще только начинал застраиваться, лет эдак пятьдесят назад, еще при коммунизме. Тогда здесь были пустыри да бараки, а теперь вон какие дома понастроили, предприятия разные. Я тогда еще мальчишкой был, мы с ребятами сюда на велосипедах гоняли, через болота. А теперь… теперь все по-другому. Город меняется, да. И не всегда, знаете ли, в лучшую сторону. Раньше как-то душевнее было, что ли…

Он говорил неторопливо, с характерными питерскими интонациями, и его рассказ был полон каких-то мелких, но интересных деталей из прошлого — про первый трамвай, пущенный по новому мосту, про парк, который заложили на месте бывшей свалки, про знаменитую кондитерскую, где пекли самые вкусные в городе пирожные «Север».

Я слушал его вполуха, вежливо кивая и вставляя иногда какие-то общие фразы. Мысли мои были далеко от рассказов таксиста о коммунистическом прошлом Черной речки. Они снова и снова возвращались к заданию Орлова, к этим загадочным всплескам неизвестной энергии. Что это за данные? Какая аномальная зона? И смогу ли я действительно найти в этом хаосе какую-то систему, какую-то закономерность? Вчерашняя первая попытка анализа, хоть и была поверхностной, показала, что задача будет не из легких. Данные вели себя странно, как будто обладали собственным характером, не желая подчиняться стандартным алгоритмам.

Я вспоминал графики, которые успел построить, эти резкие, почти вертикальные пики, возникающие как будто из ниоткуда и так же внезапно исчезающие. Что могло вызывать такие всплески? Какая энергия? И почему Орлов так уверен, что я смогу с этим разобраться? Неужели мои скромные навыки в анализе данных и машинном обучении действительно так ценны для НИИ НАЧЯ?

Пока таксист рассуждал о том, что «раньше и трава была зеленее, и вода мокрее», я мысленно уже перебирал возможные подходы к анализу. Нужно было попробовать более сложные методы фильтрации, возможно, использовать какие-то алгоритмы распознавания образов, чтобы выявить скрытые паттерны в этих «шумных» данных. Может быть, стоит поискать корреляции не только с теми параметрами, которые были явно указаны в логах, но и с какими-то внешними факторами — солнечной активностью, геомагнитными бурями, даже с теми же лунными циклами, которые так неожиданно «выстрелили» в моем предыдущем анализе для «ГГЭСЗ». Хотя Орлов и говорил, что здесь природа энергии «непонятна», но вдруг есть какие-то общие закономерности для всех «аномальных явлений»?

Мысли текли, обгоняя друг друга, и я не заметил, как такси подъехало к знакомому зданию из красного кирпича.

— Приехали, молодой человек, — сказал таксист, останавливая машину. — Надеюсь, не слишком утомил вас своими воспоминаниями.

— Что вы, очень интересно было, спасибо, — вежливо ответил я, когда смартфон пикнул, подтверждая оплату. Хотя, если честно, большую часть его рассказа я пропустил мимо ушей, полностью поглощенный своими мыслями о предстоящей работе.

Я вышел из машины и посмотрел на здание НИИ НАЧЯ. Сегодня оно уже не казалось таким чужим и пугающим, как вчера. Наоборот, было в нем что-то притягательное, как в неразгаданной тайне, к которой мне предстояло прикоснуться.

Дождь все еще накрапывал, но я его почти не замечал. Внутри меня горел азарт исследователя, жажда новых открытий и сложных задач.

Войдя в кабинет СИАП, я первым делом поздоровался с Людмилой Аркадьевной. Она уже была на своем рабочем месте, в окружении безупречно организованных стопок документов, и выглядела так, будто и не уходила отсюда с вечера.

— Доброе утро, Алексей, — она одарила меня своей обычной сдержанной, но на этот раз, как мне показалось, чуть более теплой улыбкой. — Рано вы сегодня. Похвально. Кофе будете? У меня как раз свежесваренный.

Предложение выпить кофе от «хранительницы всех инструкций» было неожиданным и приятным. Видимо, мое вчерашнее усердие все-таки произвело на нее некоторое впечатление.

— Доброе утро, Людмила Аркадьевна, — ответил я. — От кофе не откажусь, спасибо. Погода сегодня что-то не очень располагает к бодрости.

— Да уж, погода шепчет, — вздохнула она, наливая мне дымящийся напиток в простую фаянсовую кружку. — Ничего, к выходным все успокоится и будет нам солнышко.

Я поблагодарил ее, сделал глоток. Кофе был крепким, ароматным — именно то, что нужно для начала продуктивного дня. Перекинувшись еще парой дежурных фраз о погоде и предстоящих «трудовых подвигах», я направился к своему рабочему месту. «Модифицированный» компьютер встретил меня знакомым переливающимся логотипом НИИ НАЧЯ и мелодичным перезвоном клавиатуры. Кажется, я действительно начинал привыкать к этой «особенной атмосфере».

Я снова открыл файлы с данными по аномальной зоне.

Вчерашнее поверхностное знакомство оставило больше вопросов, чем ответов, и сегодня я был полон решимости погрузиться в них по-настоящему. Первым делом я решил внимательно изучить структуру данных, названия столбцов, единицы измерения — все то, что вчера пропустил в спешке. И вот тут меня ждал первый сюрприз.

Помимо уже знакомых мне по предыдущим геофизическим данным параметров — температура, давление, электромагнитные колебания — здесь присутствовали столбцы с совершенно невероятными, с точки зрения классической науки, заголовками.

«Уровень эфирной напряженности (у. е.)». «У. е.» — это, видимо, «условные единицы». Но что такое «эфирная напряженность»? Я смутно припоминал теории эфира из истории физики, но они давно были признаны несостоятельными. Неужели в НИИ НАЧЯ к ним вернулись? Или это какой-то их собственный, внутренний термин для обозначения чего-то другого?

Следующий столбец заставил меня нахмуриться еще сильнее: «Частота микропроколов подпространства (сек⁻¹)». Микропроколы подпространства? В секунду в минус первой степени, то есть, герцы? Это что, какая-то частота возникновения этих «проколов»? Что это вообще такое — «проколы подпространства»? Звучало как цитата из дешевого фантастического романа.

Дальше — больше.

«Плотность аномального поля (условных Тесла-Начя)». «Тесла-Начя»? Это что, их собственная единица измерения магнитной индукции, названная в честь института? И что за «аномальное поле»? Судя по всему, это как раз то самое поле, всплески которого мне и предстояло анализировать.

И, наконец, еще один шедевр: «Концентрация частиц типа При (част./м³)». Частицы типа «При»?

Какие еще «При»-частицы? В стандартной модели элементарных частиц таких точно не было. Неужели они открыли какие-то новые, неизвестные науке частицы? И измеряют их концентрацию в штуках на кубический метр?

Я сидел, уставившись в монитор, и чувствовал, как мой мозг, привыкший к строгой логике и четким определениям, начинает потихоньку закипать.

Это были те самые «неизвестные параметры», о которых говорил Орлов. И я прекрасно понимал, что без их понимания, без хотя бы общего представления о том, что они означают, любой дальнейший анализ будет просто бессмысленным перебором цифр. Я не смогу построить никакую адекватную модель, если не буду понимать физический смысл этих величин. Или какой там у них смысл?

Нужно было что-то делать. Искать информацию в каких-то внутренних справочниках НИИ? Но Орлов ничего такого мне не давал, только устав и общие инструкции. Спросить у самого Орлова? Возможно, но он, кажется, был довольно занят, да и не хотелось беспокоить его по каждому поводу, тем более в первые дни «испытательного срока».

Оставались коллеги. «Старожилы» отдела, как их мысленно окрестил я.

Они-то уж точно должны были знать, что означают все эти «эфиры» и «проколы».

Время шло, близилась середина дня.

Я еще немного поковырялся в данных, пытаясь найти хоть какие-то зацепки, хоть какие-то намеки на смысл этих странных параметров. Но все было тщетно. Я чувствовал себя как первоклассник, которому дали почитать учебник по квантовой хромодинамике — буквы знакомые, а смысл ускользает.

Нужно было решаться.

Я оглядел кабинет. Людмила Аркадьевна по-прежнему шуршала бумагами, полностью погруженная в свою работу.

Анатолий Борисович, судя по доносящемуся от его стола характерному стуку клавиатуры, самозабвенно что-то кодил, периодически ворча себе под нос.

Степан Игнатьевич с важным видом изучал и правил какие-то распечатки, вооружившись линейкой и карандашом.

Геннадия-сисадмина по-прежнему не было видно.

К кому подойти?

Людмила Аркадьевна, при всем ее расположении, вряд ли была специалистом по «частицам типа При».

Степан Игнатьевич с его педантичностью и любовью к ГОСТам мог бы, конечно, рассказать, как правильно оформлять отчеты по «микропроколам подпространства», но вряд ли объяснил бы их суть.

Оставался Анатолий Борисович. Да, он был ворчлив и, на первый взгляд, не слишком дружелюбен. Но Орлов представил его как «главного специалиста по базам данных», человека, который «держит на своих плечах всю информационную структуру НИИ». А это значит, что он должен был иметь дело со всеми этими данными, понимать их структуру и, возможно, их смысл. К тому же, его практический склад ума, в отличие от «академизма» Степана Игнатьевича, внушал больше надежды на то, что он сможет объяснить все простым, понятным языком, без лишних «наукообразностей». Да и его специфика была ближе к моей.

Да, пожалуй, начну с Анатолия. Главное — правильно сформулировать вопрос, чтобы не выглядеть полным «теоретиком» и не вызвать очередную волну его скепсиса.

Я глубоко вздохнул, собрался с духом и направился к столу «Толика». Пора было переходить от теории к практике, то есть — к общению с живыми носителями знаний НИИ НАЧЯ.

Я подошел к столу Анатолия Борисовича, стараясь двигаться как можно тише, чтобы не спугнуть его творческое вдохновение. Он сидел, сгорбившись над монитором, и его пальцы с невероятной скоростью порхали по клавиатуре. На экране мелькали строки кода на каком-то языке, который я даже не сразу смог идентифицировать — что-то очень старое, явно не какой-то диалект SQL, скорее что-то из области Clipper или FoxPro, судя по характерному синтаксису. Казалось, он был полностью погружен в свою работу и не замечал ничего вокруг.

— Э-э-э… Анатолий Борисович, — я кашлянул, чтобы привлечь его внимание. — Извините, что отвлекаю. У меня тут возникло несколько вопросов по данным, которые мне дал Игорь Валентинович. Не могли бы вы немного помочь разобраться?

Он не сразу отреагировал. Какое-то время еще продолжал стучать по клавишам, потом резко остановился, откинулся на спинку стула и, не поворачивая головы, буркнул:

— Ну, что там у тебя еще, теоретик? Опять интеграл не сходится или матрица не инвертируется?

Его голос был таким же ворчливым, как и вчера, но я уловил в нем какую-то скрытую нотку… если не добродушия, то, по крайней мере, профессионального любопытства.

— Да нет, с интегралами пока все в порядке, — я постарался улыбнуться как можно дружелюбнее. — У меня вопросы по некоторым параметрам в файлах. Вот, например, «Уровень эфирной напряженности» или «Частота микропроколов подпространства». Я, если честно, не очень понимаю, что это такое. В документации, которую мне дал Игорь Валентинович, подробного описания этих величин нет.

Анатолий Борисович хмыкнул и, наконец, повернулся ко мне. На его лице было написано все то же выражение скепсиса, смешанного с легким раздражением.

— Молодежь… — проворчал он, качая головой. — Совсем обленилась. Документацию читать не хочет. Все им на блюдечке подавай, да еще и разжевывай. Раньше мы, бывало, месяцами сидели над какими-нибудь логами с самописцев, пытались хоть что-то понять, а теперь…

Он не договорил, махнул рукой и снова уставился в свой монитор, как будто собирался продолжить прерванное священнодействие. Я уже было подумал, что разговор на этом и закончится, но потом он, видимо, немного смягчился — или просто решил блеснуть своей эрудицией перед «молодым теоретиком».

— Ладно, — сказал он, не отрываясь от экрана, где продолжали мелькать загадочные строки. — Слушай меня, раз уж сам догадаться не можешь. Эфир этот ваш… ну, это, грубо говоря, такая штука, из которой тут, по мнению некоторых наших… особо продвинутых теоретиков… все состоит. Вроде как первоматерия, понимаешь? Или не понимаешь? Ну, неважно. Главное, что она, эта «первоматерия», иногда «напрягается». Вот эту «напряженность» датчики и меряют. В «условных единицах», естественно, потому что никто толком не знает, в чем ее еще можно измерять.

Он сделал паузу, как бы давая мне время переварить эту «простую» информацию. Я молчал, пытаясь уложить в голове концепцию «первоматерии, которая напрягается». Звучало это, мягко говоря, не очень научно.

— А «проколы подпространства»? — осторожно спросил я, боясь спугнуть его внезапное желание делиться знаниями.

— А проколы — это, считай, дырки в этом самом эфире, — продолжал Анатолий Борисович тем же тоном, каким обычно рассказывают детям сказки про Бабу-Ягу. — Бывают такие… ну, как бы это сказать… локальные нарушения его целостности. Как будто кто-то иголкой ткнул в пузырь. Вот эти «дырки» и есть «проколы». Иногда они маленькие, микроскопические, а иногда — ого-го какие! Но это уже не твоя забота. Твои данные, скорее всего, как раз по этим «микропроколам». Их частоту, значит, и фиксируют. Сколько раз в секунду этот эфир «продырявился» в данном конкретном месте. Понял что-нибудь? Или все равно темный лес?

Я кивнул, хотя «темный лес» в моей голове, кажется, стал еще гуще. Информация, которую он мне дал, была крайне скудной и какой-то… метафорической. «Дырки в эфире», «первоматерия, которая напрягается»… Это больше походило на объяснение для ребенка, чем на научное определение. Но при этом я уловил в его голосе еще одну важную нотку — нотку застарелого, глубоко укоренившегося скепсиса по поводу точности всех этих измерений и, возможно, по поводу самих этих концепций. Он говорил об этом так, как будто пересказывал чьи-то чужие, не слишком убедительные для него самого теории.

— В общем, Алексей, — подытожил Анатолий Борисович, снова поворачиваясь к своей клавиатуре, — не забивай себе голову всякой метафизикой. Твое дело — цифры анализировать. А что там за этими цифрами стоит — это пусть теоретики наши разбираются. У них на это времени много. А у нас — работа.

И он снова погрузился в свой загадочный код, давая понять, что аудиенция окончена.

Я поблагодарил его и вернулся на свое место. Информации было мало, очень мало. Но кое-что я все-таки понял. Во-первых, терминология здесь действительно была… специфической. И, во-вторых, похоже, даже внутри НИИ НАЧЯ не было единого мнения по поводу природы изучаемых явлений. По крайней мере, «старая гвардия» в лице Анатолия Борисовича явно относилась ко всем этим «эфирам» и «проколам» с изрядной долей иронии.

Это делало мою задачу еще сложнее, но и… еще интереснее.

Нужно было искать другие источники информации. Или пытаться понять все самому, на основе тех обрывочных сведений, которые удалось получить.

Глава 10 Обед

Пока я думал, к кому дальше обратится, в кабинете СИАП наметилось некоторое оживление.

Анатолий с характерным кряхтением поднялся из-за своего стола, потянулся так, что хрустнули кости, и громко объявил:

— Ну что, коллеги, не пора ли нам подкрепиться? А то на голодный желудок ни одна база данных не поднимется, и ни один интерфейс не нарисуется.

Степан Игнатьевич, как по команде, отложил свои распечатки и тоже начал собираться.

— Давно пора, давно пора, — поддержал он. — А то я уже начинаю путать биты с байтами, а пиксели — с вокселями. Это верный признак того, что организму требуется пополнение энергетических запасов.

Они оба посмотрели на Людмилу Аркадьевну, которая, казалось, и не заметила этого призыва.

— Людмила Аркадьевна, вы с нами? Или сегодня снова «работа не ждет»? — с легкой иронией спросил Анатолий Борисович.

Она оторвалась от своих бумаг и вздохнула.

— Ох, господа, я бы с удовольствием, но у меня тут комплексный отчет для безопасников, да еще и срочный. Если я его сегодня не сдам, Стригунов вряд ли будет этому рад. Так что я, пожалуй, сегодня обойдусь чаем с бутербродами.

— Ну, как знаете, — не стал настаивать Анатолий Борисович. — А вы, Алексей? Составите нам компанию? В нашей столовой, знаете ли, кормят очень даже прилично. Не ресторан, конечно, но для поддержания умственной деятельности — самое то.

Я как раз размышлял о том, как бы мне еще раз подобраться к вопросу о загадочных данных, и предложение пойти на обед вместе показалось мне очень удачным. В неформальной обстановке, за тарелкой супа, люди иногда бывают более разговорчивыми, чем в рабочем кабинете.

— Да, с удовольствием, — кивнул я. — А то я с утра только кофе и пил.

— Вот и отлично! — обрадовался Степан Игнатьевич. — Тогда не будем терять времени. А то самые вкусные котлеты могут и разобрать.

Мы вышли из кабинета и направились по уже знакомым мне коридорам. Столовая оказалась довольно далеко от нашего сектора, пришлось пройти несколько лестничных пролетов и пару длинных переходов. По пути мы встретили несколько сотрудников НИИ, которые уже возвращались с обеда. Атмосфера была гораздо более расслабленной, чем утром. Люди перешучивались, обсуждали какие-то рабочие моменты, но уже без того напряжения, которое я ощущал во время своей «экскурсии» с Орловым.

Сама столовая представляла собой большое, светлое помещение с высокими окнами, через которые, несмотря на пасмурную погоду, проникало довольно много дневного света.

На стенах, выкрашенных в приятный светло-желтый цвет, висело несколько больших плоских телевизоров, по которым транслировали какой-то научно-популярный канал — про жизнь морских обитателей. В помещении было чисто, и пахло не казенной столовской едой, а чем-то очень домашним — свежей выпечкой, наваристым супом, жареным мясом.

У линии раздачи стояла небольшая очередь — всего пара человек перед нами. Пока мы продвигались, Анатолий и Степан затеяли оживленный разговор с каким-то мужчиной в белом халате, который, видимо, был их старым знакомым.

— … Иван, ну ты пойми, нам для СИАПа стабильное электроснабжение — это вопрос жизни и смерти! — горячился Анатолий Борисович. — У нас там серверы с уникальными архивами, если опять скачок напряжения будет, как на прошлой неделе, я за последствия не ручаюсь! А вы, со своей алхимией, опять хотите нашу линию подрезать в пользу вашего этого… нового алхимического реактора!

— Да не переживай ты так, Толик, — успокаивал его Иван из, как я понял, Отдела Квантовой Химии. — Никто вашу линию трогать не будет. Это Грановская опять со своими идеями носится, хочет дополнительную мощность под новый эксперимент с трансмутацией. Но ей уже объяснили, что серверы СИАП — это святое.

Я слушал их перепалку вполуха, больше занятый своим телефоном.

Кирилл снова атаковал меня сообщениями в мессенджере, настойчиво предлагая все тот же стартап по предсказанию настроения котиков. «Лёха, ну ты где пропал? У меня тут инвесторы уже почти созрели! Команда собрана, питч почти готов, только CEO не хватает в штат! Ты же шаришь в управлении проектами, ну хоть немного! Возглавь нас, озолотимся!» Я усмехнулся и отправил ему короткий ответ: «Кир, я сейчас немного занят другими… котиками. Очень большими и очень аномальными. Позвоню позже».

На выдаче работала классическая «раздатчица» советского образца, пышная, в белоснежном халате и с неизменно строгим, но, как мне показалось, совершенно не злым взглядом поверх запотевших очков.

По фразам остальных, я узнал ее имя — Зоя Петровна.

Выбор блюд действительно был очень обширным: несколько видов супов, горячее — от мясных котлет и гуляша до рыбы и курицы, разнообразные гарниры, салаты, компоты, выпечка. Еда выглядела простой, но очень аппетитной. Я взял себе борщ, пюре с куриной котлетой и стакан компота из сухофруктов. Без выпечки.

Зоя Петровка кинула несколько дежурных фраз о молодом и растущем организме. Я же, с улыбкой, просто кивал ей в ответ, и благодарил за еду.

Мы устроились за одним из свободных столов. Столы были пластиковые, с алюминиевыми ножками, на каждом — чистенькая клеенчатая скатерть с каким-то незамысловатым цветочным узором, небольшой пластиковый стаканчик с такими же пластиковыми, но на удивление симпатичными цветами, и стандартный набор специй — соль, перец. Стулья тоже были классические, столовские, из гнутой фанеры на металлическом каркасе.

Вся эта обстановка — запахи, звуки, даже эти пластиковые цветы — почему-то напомнила мне детство. Дед, царство ему небесное, иногда по выходным водил меня обедать в какую-то ведомственную столовую с номером, который я уже и не помню. Там было очень похоже. Только телевизоров на стенах не было, и скатерти были не клеенчатые, а из грубого льна. Но вот это ощущение… ощущение чего-то простого, настоящего, немного ностальгического — оно было очень похожим.

— Ну что, Алексей, как вам наша местная «точка общепита»? — спросил Степан Игнатьевич, с аппетитом уплетая гречку с тефтелями. — Не ресторан, конечно, но голодным не останешься.

— Очень даже неплохо, — честно ответил я, пробуя борщ. Борщ был наваристым, с хорошим куском мяса — после того как я съехал от родителей, таким меня дома точно никто не кормил. — Вкусно, почти как дома.

Я решил, что сейчас самое время попробовать снова поднять тему загадочных данных.

— Анатолий Борисович, Степан Игнатьевич, — начал я осторожно. — Я тут с утра пытался разобраться с той флешкой, что мне Орлов дал…

— Алексей, — мягко, но настойчиво перебил меня Анатолий, не отрываясь от своей тарелки с макаронами по-флотски. — Давайте договоримся так: за обедом — никаких разговоров о работе. Пища должна усваиваться в спокойной обстановке, без лишней умственной нагрузки. А то и до язвы недалеко. Вот вернемся в кабинет, тогда и поговорим о ваших этих… флуктуациях и проколах.

Степан Игнатьевич ободряюще кивнул.

— Не волнуйтесь, Алексей, поможем мы вам, чем сможем. После обеда, как Анатолий и сказал. А сейчас — приятного аппетита. И не думайте о работе. Думайте о котлетах. Они сегодня особенно удались.

Я вздохнул. Похоже, выведать что-то за обедом мне не удастся. Придется ждать возвращения в кабинет. Ну что ж, по крайней мере, котлеты действительно были вкусными. А сытый работник, как известно, — работник продуктивный. Может, после такого обеда и загадочные данные НИИ НАЧЯ покажутся мне не такими уж и неприступными.

Обед действительно оказался вкусным и очень сытным.

Вернувшись в кабинет СИАП, я чувствовал себя гораздо бодрее и был готов с новыми силами штурмовать загадочные данные. Толик, несмотря на свое обещание, после обеда был все так же немногословен, но уже не так ворчлив. Он снова погрузился в свои базы данных, изредка бросая на меня короткие взгляды, как бы проверяя, не собираюсь ли я его отвлекать от «серьезной работы».

Объяснения Толика по поводу «эфира» и «проколов», честно говоря, мало что мне прояснили. Метафоры про «первоматерию» и «дырки в пузыре» были, конечно, забавными, но для серьезного анализа требовалось что-то более конкретное. Поэтому я решил попытать счастья у Степана. Он, в отличие от Толика казался более склонным к теоретическим рассуждениям и, возможно, мог бы дать более развернутое объяснение.

Я подошел к его столу, когда он как раз заканчивал раскладывать по папкам какие-то графики и диаграммы, видимо, результаты своей утренней работы.

— Степан Игнатьевич, извините, что снова отвлекаю, — начал я. — Не могли бы вы все-таки немного подробнее рассказать про эти параметры… «эфирную напряженность», «микропроколы подпространства»? Анатолий Борисович объяснил в общих чертах, но мне, если честно, не совсем понятна физическая… или какая там у них… суть.

Степан Игнатьевич оторвался от своих бумаг и посмотрел на меня с неожиданным энтузиазмом. Кажется, я попал в точку — ему явно хотелось поделиться своими знаниями, особенно с «молодым и непросвещенным» коллегой.

— А, молодой человек, это вы очень правильно, что интересуетесь теоретической подоплекой! — его голос приобрел лекторские нотки. — Без понимания фундаментальных принципов, на которых базируется наша работа, невозможно достичь истинного прозрения в анализе данных! Присаживайтесь, я вам сейчас все объясню.

Он пододвинул ко мне стул, взял чистый лист бумаги и карандаш, и приготовился к лекции. Я немного напрягся, предчувствуя, что сейчас на меня обрушится поток информации, возможно, еще более сложной для восприятия, чем ворчание Толика.

— Видите ли, Алексей, — начал он, чертя на листе какие-то замысловатые схемы, состоящие из пересекающихся окружностей, стрелок и непонятных символов, — многие наши исследования базируются на гипотезе, которую условно можно назвать «Информационной Вселенной». Вы знакомы с этой концепцией?

Я кивнул.

— В общих чертах, да. Читал кое-что. Идея о том, что в основе всего лежит информация, а материя и энергия — это лишь ее проявления.

— Совершенно верно! — обрадовался Степан Игнатьевич, как будто я сдал ему экзамен на «отлично». — Так вот, если рассматривать Вселенную как гигантскую информационную систему, то «эфир», или, как мы его еще называем, «информационно-энергетический континуум», — это, по сути, та самая среда, в которой эта информация существует и распространяется. Это некая фундаментальная матрица, определяющая свойства пространства, времени и всех взаимодействий. А «эфирная напряженность» — это, соответственно, мера локальной плотности или, если хотите, возбуждения этой информационной матрицы. Понимаете?

Я снова кивнул, хотя «понимал» уже все с большим с трудом.

Звучало это все очень абстрактно и напоминало скорее философскую концепцию, чем физическую теорию.

— Теперь о «микропроколах подпространства», — продолжал Степан Игнатьевич, рисуя на своей схеме какие-то точки, из которых исходили волнистые линии. — В рамках нашей гипотезы, это можно интерпретировать как кратковременные нарушения топологии информационного континуума. Представьте себе, что наша Вселенная — это некий многомерный информационный гипертекст. Так вот, «микропроколы» — это своего рода «битые ссылки» или «шорткаты», ведущие в другие области этого гипертекста, возможно, даже в другие информационные слои или параллельные «ветки» реальности. Их частота — это показатель нестабильности локального участка континуума, его, так сказать, «информационной турбулентности».

Он говорил увлеченно, с горящими глазами, используя массу сложных терминов, которые, видимо, были приняты во «внутренней» физике НИИ НАЧЯ — «квантовые флуктуации нулевого информационного поля», «реликтовая сигнатура первичного кода Вселенной», «трансмерные информационные туннели». Он рисовал все новые и новые схемы, которые становились все более запутанными и напоминали скорее какие-то каббалистические знаки, чем научные чертежи.

Я слушал его, пытаясь уловить хотя бы общую суть, и чувствовал, как мой мозг снова начинает плавиться.

Да, я был поверхностно знаком с гипотезой «Информационной Вселенной», читал работы Дэвида Дойча, Сета Ллойда и других апологетов этой идеи. И некоторые из объяснений Степана Игнатьевича, если отбросить специфическую терминологию НИИ НАЧЯ, действительно перекликались с тем, что я знал. Но это не сильно спасало ситуацию. Его объяснения были настолько перегружены терминами и абстракциями, что суть ускользала, как вода сквозь пальцы. Я понимал отдельные слова, даже некоторые фразы, но общая картина никак не складывалась. Это было похоже на попытку собрать сложнейший пазл, имея на руках лишь несколько разрозненных фрагментов и смутное представление о том, что должно получиться в итоге.

Степан Игнатьевич, казалось, совершенно не замечал моего замешательства.

Он был полностью поглощен своей лекцией, своей любимой гипотезой, и, видимо, считал, что чем больше сложных терминов он использует, тем понятнее все становится.

— … таким образом, Алексей, — подытожил он, нарисовав на своем листе особенно жирную стрелку, указывающую на какой-то замысловатый символ, — мы можем рассматривать «аномальное поле» не как некую самостоятельную сущность, а как проявление локальной деформации информационно-энергетического континуума, вызванной либо внешним воздействием — например, прохождением через наш слой реальности некоего «трансмерного объекта», — либо внутренними флуктуациями, связанными с накоплением «информационной энтропии». А «частицы типа При» — это, по одной из версий, своеобразные «кванты» этой деформации, элементарные носители «аномальной информации». Но это пока только гипотеза, требующая дальнейшей экспериментальной проверки…

Он наконец-то замолчал и посмотрел на меня с видом профессора, только что прочитавшего блестящую лекцию и ожидающего заслуженных аплодисментов.

Я несколько секунд молчал, пытаясь переварить услышанное.

— Спасибо, Степан Игнатьевич, — сказал я наконец. — Это… это было очень познавательно. И очень… сложно.

Он удовлетворенно кивнул.

— Наука, молодой человек, это вообще сложная штука. Особенно та наука, которой занимаемся мы. Но я рад, если смог вам хоть немного помочь. Если возникнут еще вопросы — обращайтесь. Я всегда готов поделиться знаниями с пытливым умом.

Он свернул свой исписанный лист и аккуратно положил его в ящик стола.

Я поблагодарил его еще раз и вернулся на свое место.

В голове был полный кавардак. «Информационная Вселенная», «эфир как матрица», «микропроколы как битые ссылки», «частицы как кванты аномальной информации»… Да, объяснения Степана Игнатьевича были гораздо более подробными, чем у Толика, но понятнее от этого не стало. Скорее, наоборот.

Одно я понял точно: мне придется самому докапываться до сути этих явлений, полагаясь на данные, на свою интуицию и на те немногие обрывки информации, которые удастся выудить у коллег. И еще я осознал, что здесь, в НИИ НАЧЯ, у каждого свой взгляд на «аномальщину», своя любимая гипотеза, своя «картина мира». И это, пожалуй, было самым интересным и одновременно самым сложным. Мне предстояло не просто анализировать данные, а пытаться понять, через какую призму на них смотрят те, кто их собирал и кто будет оценивать результаты моей работы.

Я сидел за своим столом, тупо глядя в монитор, где продолжали мерцать бесконечные столбцы цифр и непонятных аббревиатур.

Разговор со Степаном, хоть и был по-своему увлекательным, оставил меня в еще большем замешательстве, чем ворчание Толика. Казалось, я только дальше отдалился от понимания сути тех данных, с которыми мне предстояло работать.

Видимо, мое несколько обескураженное состояние не укрылось от внимательного взгляда Людмилы Аркадьевны. Она, закончив с очередным отчетом, подошла к моему столу с чашкой чая в руках — на этот раз, кажется, для себя.

— Что, Алексей, нелегко дается погружение в нашу специфику? — мягко спросила она, присаживаясь на краешек стула, пододвинув его от соседнего, пустующего стола. — Степан Игнатьевич, я смотрю, уже успел прочитать вам лекцию о прелестях Информационной Вселенной?

Я немного смутился.

— Ну… да, было дело, — признался я. — Очень… познавательно. Только я, если честно, не уверен, что все правильно понял. Слишком много новых терминов, концепций…

Людмила Аркадьевна понимающе улыбнулась.

— Не переживайте, Алексей, это нормально. У нас тут у каждого, как говорится, свой взгляд на вещи. В НИИ, если так можно выразиться, пользуются популярностью четыре основные гипотезы мироздания, объясняющие природу аномальных явлений. Степан Игнатьевич — ярый приверженец «Информационной Вселенной», это вы уже поняли. Анатолий Борисович, хоть и ворчит, но, кажется, склоняется к чему-то вроде «Реликтового излучения» — что все эти аномалии есть отголоски каких-то древних, фундаментальных энергий. Игорь Валентинович, наш шеф, насколько я знаю, тоже тяготеет к информационной теории, но в более прагматичном ключе, без излишней философии. А есть еще сторонники «Единого Поля», которые пытаются все свести к каким-то новым, еще не открытым физическим взаимодействиям. И ни одна из этих гипотез, поймите, не считается доминантной или единственно верной. Каждая имеет своих сторонников, свои аргументы и свои… ну, скажем так, экспериментальные подтверждения, если их можно так назвать.

Она сделала глоток чая и продолжила.

— Так что, когда вы будете работать с данными от разных отделов, вам придется это учитывать. Каждый отдел, каждая лаборатория, а иногда и каждый отдельный сотрудник, может интерпретировать одни и те же явления через призму своей любимой гипотезы. И это, конечно, добавляет… пикантности в нашу работу.

«Пикантности», — хмыкнул я про себя. По-моему, это добавляло скорее хаоса. Получается, мне нужно не только анализировать цифры, но и пытаться понять, в рамках какой «картины мира» эти цифры были получены и как их будут интерпретировать. Задача усложнялась на порядок.

— Поэтому, Алексей, — Людмила Аркадьевна посмотрела на меня с неожиданной серьезностью, — мой вам совет: прежде чем с головой уходить в анализ конкретных данных, посмотрите сводку по тому отделу, из которого они пришли. Обычно к каждому массиву информации прилагается сопроводительная документация — краткое описание эксперимента, используемая аппаратура, предполагаемые теоретические модели. Поищите в наших архивах, в электронной базе. Это должно вам помочь хотя бы немного сориентироваться и понять, с какой «колокольни» на все это смотреть. А там, глядишь, и своя собственная гипотеза появится.

Она подмигнула мне, еще раз отглотнула чай и вернулась на свое рабочее место, оставив меня наедине с этой новой, очень ценной информацией.

Сопроводительная документация… Это было дельное замечание. Почему я сам об этом не подумал? Видимо, был слишком ошеломлен потоком новых впечатлений. Нужно было не только слушать коллег, но и самому проявлять инициативу в поиске информации.

Я снова посмотрел на флешку, которую дал мне Орлов. На ней не было никаких пометок, кроме инвентарного номера. Но если данные пришли из какого-то отдела, значит, где-то должна быть и информация об этом отделе, о его исследованиях, о его… «любимых гипотезах».

Пора было осваивать внутренние информационные ресурсы НИИ НАЧЯ.

Глава 11 Лабиринты

После разговора с Людмилой Аркадьевной я еще некоторое время пытался копаться в данных, но информация, полученная от коллег, скорее запутала, чем прояснила ситуацию.

Стало очевидно, что без более глубокого понимания контекста, без той самой «сопроводительной документации», о которой говорила Людмила Аркадьевна, я буду просто блуждать в потемках. Время уже близилось к вечеру, голова гудела от обилия новой информации и безуспешных попыток «раскусить» загадочные данные. Я решил, что на сегодня, пожалуй, хватит. «Утро вечера мудренее», — как говорится. Нужно было переварить все услышанное и увиденное, дать мозгу немного отдохнуть.

Я собрал свои вещи, попрощался с коллегами и вышел из НИИ — на этот раз охранник даже не посмотрел в мою сторону, видимо, я был для него уже обычным сотрудником — и вышел на улицу. Дождь все так же накрапывал, и перспектива добираться до дома общественным транспортом снова показалась мне удручающей. «Ладно, гулять так гулять», — подумал я и снова вызвал такси. Не хотелось сейчас толкаться в метро, хотелось тишины и возможности спокойно подумать.

Машина приехала довольно быстро — черный «кореец» эконом-класса.

За рулем сидел мужчина средних лет, с темными волосами, смуглой кожей и умными, немного грустными глазами. Я мельком глянул на его имя в приложении — Мажорбек.

«Какое необычное имя», — подумал я, усаживаясь на заднее сиденье. Водитель поздоровался со мной с легким акцентом, и мы тронулись.

Первые несколько минут мы ехали молча. Я смотрел в окно на проплывающие мимо огни вечернего города, а Мажорбек, судя по всему, был сосредоточен на дороге. Но потом, когда мы остановились на светофоре, он неожиданно заговорил, и его речь, хоть и с явным акцентом и на не совсем идеальном русском, оказалась на удивление глубокой и интересной.

— Вы знаете, молодой человек, — начал он, повернув голову ко мне, — я вот сейчас слушал по радио передачу про Шекспира. Про «Гамлета». И там говорили про разные переводы на русский язык. Как много, оказывается, зависит от переводчика, от его понимания, от его… души, да?

Я немного удивился такому началу разговора, но кивнул:

— Да, конечно. Перевод — это всегда интерпретация.

— Вот-вот, интерпретация! — подхватил Мажорбек. — А я вот думаю… я читал «Гамлета» в нескольких русских переводах. И Пастернака читал, и Лозинского, и Кронеберга даже нашел, старый такой перевод, еще до революции сделанный. И знаете, они все разные! Как будто это разные пьесы, да? У Пастернака Гамлет такой… нервный, рефлексирующий, почти наш современник. У Лозинского — более трагический, более монументальный, такой… классический, да? А у Кронеберга — он какой-то… более приземленный, что ли, слова проще, понятнее, но глубина как будто теряется.

Он говорил увлеченно, жестикулируя одной рукой, а другой уверенно ведя машину по мокрым улицам. Я слушал его с растущим интересом и удивлением. Водитель такси, рассуждающий о нюансах перевода Шекспира — это было что-то новенькое.

— А я вот еще что подумал, — продолжал Мажорбек, — что самый лучший перевод — это, наверное, когда ты сам читаешь в оригинале. Но ведь и оригинал… он тоже не такой простой, да? Шекспир ведь писал на староанглийском, который сейчас даже англичане не все понимают без словаря. Там же слова другие значения имели, обороты речи другие были. И чтобы по-настоящему понять, что хотел сказать Шекспир, нужно не просто язык знать, а нужно… нужно ту эпоху чувствовать, да? Ту культуру, те нравы.

Он вздохнул.

— Я вот, например, пытался читать «Гамлета» в оригинале. Нашел в интернете текст, со словарем сидел. И знаете, это совсем другое ощущение! Как будто ты прикасаешься к чему-то… живому, да? Даже если не все слова понимаешь, но вот эта музыка языка, этот ритм… оно завораживает. И вот знаменитый монолог «Быть или не быть» — «To be, or not to be, that is the question». Вроде бы просто, да? А сколько там смыслов! У Пастернака — «Быть или не быть, вот в чем вопрос». У Лозинского — «Быть иль не быть — вот в чем вопрос». А ведь даже это «иль» — оно уже что-то меняет, да? Какую-то интонацию другую дает. А в оригинале… там же еще и пунктуация другая была, и ударения в словах. И вот эта запятая после «to be» — «To be, or not to be» — она же не просто так стоит, да? Она же паузу какую-то создает, какое-то… сомнение, да?

Он говорил так увлеченно, с таким неподдельным интересом, что я невольно заслушался. Его акцент и некоторые грамматические ошибки совершенно не мешали воспринимать суть его рассуждений. Наоборот, они придавали его речи какую-то особую искренность и глубину.

— А еще, знаете, — Мажорбек снова повернулся ко мне, — я вот читал, что во времена Шекспира слово «question» оно не только «вопрос» означало, но и «проблема», «трудность», «судебное разбирательство» даже. И тогда этот монолог — он же совсем по-другому звучит, да? Не просто философский вопрос, а какая-то… жизненная дилемма, да? Какое-то… испытание, которое нужно пройти. И вот когда ты все это начинаешь понимать, когда ты вникаешь в эти детали… тогда и Шекспир становится ближе, и Гамлет его понятнее. А просто прочитать перевод, даже самый хороший… это как смотреть на картину через мутное стекло, да? Краски вроде те же, а вот… чего-то не хватает. Души, может быть.

Мы как раз подъехали к моему дому. Я был так увлечен его рассказом, что даже не заметил, как пролетело время.

— Вот, приехали, молодой человек, — сказал Мажорбек, останавливая машину. — Спасибо, что выслушали. А то я со своими книгами, наверное, всех своих пассажиров достал.

— Что вы, наоборот, очень интересно было, спасибо вам, — искренне ответил я, выходя из машины. — Я даже не ожидал…

Он улыбнулся своей грустной, но доброй улыбкой.

— Мир полон неожиданностей, молодой человек. Главное — уметь их замечать. Всего вам доброго!

Я кивнул ему и пошел к подъезду. Этот неожиданный разговор с таксистом-филологом почему-то немного взбодрил меня. Действительно, мир полон неожиданностей. И, возможно, те загадочные данные из НИИ НАЧЯ — это тоже своего рода «староанглийский текст», который нужно не просто проанализировать, а попытаться понять, почувствовать, уловить его «музыку» и скрытые смыслы.

Дома меня ждала привычная тишина и пустой холодильник.

Я налил себе стакан кефира, сделал пару бутербродов с сыром — нехитрый ужин холостяка. Только я собрался перекусить, как зазвонил телефон. На экране высветился мамин номер.

— Алло, мам, привет, — ответил я.

— Лёшенька, привет, дорогой! — в голосе мамы, как всегда, звучала неподдельная радость. — Как у тебя дела? Что нового? Ты не заболел, случайно? А то что-то голос у тебя уставший.

— Да нет, мам, все в порядке, не заболел, — заверил я ее. — Просто работы много в последнее время. Увлекся немного.

— Ох, Лёшенька, вечно ты со своей работой! — вздохнула она. — Отдыхать тоже надо. А то так и до язвы недолго. Мы тут с папой на даче, знаешь, так хорошо! Воздух свежий, птички поют. Грибов в этом году что-то маловато, зато яблок — море! Я тебе компота наварила, пирогов напекла. Ты когда к нам приедешь? Мы бы тебе баньку истопили, шашлычков пожарили.

Я слушал ее рассказы о дачных буднях — о соседских козах, которые опять объели у них на участке капусту, о новом сорте помидоров, который они с отцом посадили в теплице, о планах съездить на рыбалку на ближайшее озеро — и чувствовал какую-то странную смесь тепла и… отчуждения. Это был такой далекий, такой спокойный и понятный мир, мир, в котором не было «эфирной напряженности», «микропроколов подпространства» и «частиц типа При». И я почему-то понимал, что становлюсь от этого мира все дальше и дальше.

— Мам, я пока не знаю, когда смогу приехать, — уклончиво ответил я. — У меня тут новый проект на работе, очень важный, очень ответственный. Пока не могу отлучиться.

«Новый проект». Это была почти правда. Только вот о сути этого «проекта» я ей, конечно, рассказать не мог.

— Ну, ты смотри, Лёшенька, не переутомляйся там, — с тревогой в голосе сказала мама. — Здоровье — оно дороже всяких проектов. А Машенька как? Вы помирились? Она к тебе не заходила?

При упоминании Маши я немного напрягся.

— Маша… у Маши все нормально, мам, — сказал я, стараясь, чтобы это не прозвучало слишком отстраненно. — У нее свои дела, свои поиски. Мы… мы сейчас не так часто видимся.

— Понятно, — в мамином голосе прозвучала нотка разочарования. Она явно надеялась на более позитивные новости. — Ну, ты это, Лёша… не обижай ее. Девочка она хорошая, просто… ищет себя. А ты уж будь мужчиной, поддержи ее, помоги.

«Поддержи ее». Легко сказать. Как можно поддерживать человека, который движется в совершенно противоположном от тебя направлении?

Мы поговорили еще немного, и я пообещал маме, что обязательно постараюсь выбраться к ним на дачу, как только появится возможность. Положив трубку, я почувствовал себя еще более одиноким. Родители, Маша… все они остались там, в той, другой жизни, которая с каждым днем становилась для меня все более далекой и чужой.

А моя новая жизнь… моя новая жизнь была здесь, в этом странном, пугающем и невероятно притягательном мире НИИ НАЧЯ.

Ночью мне снова снились коридоры НИИ, только на этот раз они были больше похожи на запутанный лабиринт из игры, где за каждым поворотом меня поджидала то рыжая девушка из ОКХ с философским камнем наперевес, то Анатолий Борисович, требующий немедленно денормализовать базу данных по «частицам типа При», то Степан Игнатьевич, чертящий на стенах фрактальные схемы Информационной Вселенной. Проснулся я с ощущением, будто всю ночь решал очень сложную, но увлекательную головоломку.

На улице снова было пасмурно, но дождя, к счастью, не наблюдалось. Я решил не изменять вчерашней традиции и снова вызвал такси, правда, на этот раз обошлось без философских бесед о Шекспире — водитель всю дорогу молча слушал какое-то бодрое восточное радио.

В холле первого этажа НИИ было довольно оживленно.

Сотрудники спешили на свои рабочие места, переговариваясь на ходу, шурша проходными карточками. Я тоже достал свой временный пропуск и, уткнувшись в телефон, чтобы проверить, нет ли каких-нибудь интересных новостей по подпискам, быстрым шагом направился к турникетам. И в этот самый момент… БАМ!

Я налетел на кого-то с такой силой, что мы оба растянулись на скользком кафельном полу. Папки, которые были у моего «оппонента» в руках, разлетелись в разные стороны, рассыпая по полу веер из каких-то распечаток и схем. Телефон вылетел у меня из руки, но, к счастью, упал на мою же сумку, так что обошлось без повреждений.

— Ох, черт, извините! — вырвалось у меня одновременно с таким же возгласом моего визави.

Я поднял голову и увидел перед собой того самого растрепанного парня, которого вчера мельком заметил в коридоре, бормочущего что-то про «флуктуации эфира». Он тоже, как и я, смотрел в свой смартфон в момент столкновения, и сейчас виновато улыбался, потирая ушибленное плечо.

— Да это вы меня извините, — сказал он, тоже немного растерянно. — Засмотрелся тут… опять аномальная активность в секторе Гамма-7, пытался удаленно перезагрузить датчики, пока шел.

Мы оба неловко рассмеялись. Ситуация была довольно комичной — два «гения», столкнувшихся лбами из-за своей погруженности в виртуальный мир. Вместо того чтобы разразиться взаимной руганью, как это часто бывает в подобных ситуациях, мы почему-то оба почувствовали какую-то… общность.

— Алексей Стаханов, — протянул я ему руку, помогая собирать разлетевшиеся бумаги.

— Геннадий. Можно просто Гена, — он крепко пожал мне руку. Его ладонь была на удивление сильной для его худощавого телосложения. — Вы, я так понимаю, тот самый новый аналитик, про которого говорил Орлов?

— Он самый, — улыбнулся я. — Рад наконец-то познакомиться. А то вчера только мельком вас видел, когда вы… э-э-э… сражались с флуктуациями эфира.

Гена снова рассмеялся.

— А, да, было дело. Тут у нас весело, не соскучишься. То эфир флуктуирует, то подпространство прокалывается, то еще какая-нибудь чертовщина. Обычные будни сисадмина в НИИ НАЧЯ.

Мы быстро собрали его бумаги.

— Ладно, Алексей, рад был познакомиться, хоть и при таких… экстремальных обстоятельствах, — сказал Гена, подхватывая свою стопку. — Мне тут действительно надо бежать, а то если датчики в Гамма-7 окончательно выйдут из строя, мало не покажется. Если что — я обычно обитаю в подсобке рядом с серверной, ну, или где-нибудь в недрах самой серверной. Заглядывайте, если что.

— Обязательно, Гена, спасибо, — кивнул я.

Он еще раз улыбнулся мне и стремительно скрылся в одном из коридоров.

Эта неожиданная встреча и какое-то мгновенно возникшее взаимопонимание с Геной почему-то подняли мне настроение.

Он показался мне парнем «своим», несмотря на всю свою специфичность и погруженность в «аномальную» работу. И он, наконец то, был кем-то, одного с моим возраста. С таким коллегой, я был уверен, мы найдем общий язык.

В приподнятом настроении я добрался до кабинета СИАП. К моему удивлению, там еще никого не было. Видимо, я сегодня пришел раньше всех. Что ж, тем лучше. Будет время спокойно поработать, пока не началась утренняя суета.

Я включил свой «модифицированный» компьютер, который привычно отозвался переливающимся логотипом и мелодичным звоном клавиатуры, и открыл файлы с загадочными данными. Сегодня я был полон решимости продвинуться в их анализе хотя бы на шаг. Людмила Аркадьевна посоветовала поискать сопроводительную документацию, и это было первым, чем я собирался заняться. Но сначала… сначала я решил еще раз пробежаться по самим данным, свежим взглядом, может быть, что-то новое бросится в глаза.

Кофе, к сожалению, пока не было, но ощущение приближающейся разгадки бодрило не хуже.

«Ну что, аномальная зона, — мысленно обратился я к данным на экране, — давай знакомиться поближе. Посмотрим, кто кого».

Я еще раз внимательно просмотрел данные с флешки.

Числа, графики, логи… Все это выглядело как вырванный из контекста кусок какой-то большой, сложной мозаики. Даже если я найду какие-то закономерности в этих всплесках неизвестной энергии, как я смогу их интерпретировать, не зная, что это за энергия, какими приборами она измерялась, в каких условиях? Людмила Аркадьевна была права — нужна сопроводительная документация.

Но где ее искать? Флешка была «голой», без каких-либо пояснительных файлов. Орлов вчера упоминал «доступ к нашим базам данных», но как его получить — не объяснил. Логично было предположить, что вся необходимая информация должна храниться где-то во внутренней сети НИИ. Если я смогу к ней подключиться, то, возможно, найду какие-то каталоги, файловые архивы, базы знаний — что-то, что поможет мне сориентироваться.

Я решил попробовать. На рабочем столе моего «модифицированного» компьютера был стандартный ярлык «Сетевое окружение». Я кликнул по нему. Открылось окно, но то, что я там увидел, мало походило на привычную картину локальной сети. Никаких тебе «общих папок» или «сетевых дисков». Вместо этого — список каких-то странных узлов с еще более странными названиями: «Хронос-Архив», «Эфир-Монитор-7», «Био-Лаб-Сигма», «Гео-Зонд-Альфа». И никаких привычных протоколов вроде TCP/IP или SMB. Вместо них — какие-то «Транс-Эфирные Протоколы Связи (ТЭПС)», «Квантово-Информационные Каналы (КИК)» и «Протоколы Синхронизации Нуль-Пространства (ПСНП)». У меня волосы на голове зашевелились. Это что, шутка такая?

Я попытался открыть свойства одного из этих «узлов». Операционная система, которая, кстати, тоже выглядела какой-то кастомизированной версией чего-то знакомого, но с совершенно другим интерфейсом, выдала мне окно с кучей непонятных настроек: «Адрес в N-мерном континууме», «Ключ шифрования пси-поля», «Частота синхронизации с информационным ядром НИИ», «Уровень доступа к аномальным данным» (у меня там стояло «Ограниченный (уровень 2)»). Это было похоже на панель управления каким-то звездолетом из фантастического фильма, а не на настройки сетевого подключения.

Я попробовал стандартные методы — пропинговать какой-нибудь узел, подключиться через командную строку.

Но компьютер либо выдавал ошибку «Неизвестный протокол», либо просто никак не реагировал. Сетевые настройки в панели управления тоже выглядели совершенно чужеродно. Вместо привычных IP-адресов, масок подсети и шлюзов — какие-то «координаты в инфосфере», «векторы временной синхронизации» и «коды доступа к сегментам реальности». Я чувствовал себя полным идиотом. Все мои знания о компьютерных сетях, полученные в ИТМО и за годы работы, здесь оказались абсолютно бесполезными. Это была какая-то другая сеть, построенная на совершенно других принципах, на технологиях, о которых я даже не подозревал.

Я попробовал найти какую-нибудь справку или документацию по работе с этой сетью прямо на компьютере. Но ничего похожего не было. Либо она была так хорошо спрятана, что я не смог ее найти, либо ее просто не существовало в открытом доступе для «стажеров второго уровня».

На уже и без того запутанную задачу, накинули еще пару, не менее хитрых деталей.

Но это только сильнее меня раззадорило — ведь чем сложнее загадка, тем интереснее ее разгадывать!

Глава 12 Гена

После нескольких безуспешных попыток пробиться сквозь барьеры неизвестных протоколов и чужеродных настроек, я окончательно понял, что в одиночку мне эту «сетевую крепость» не взять. Мои стандартные IT-шные отмычки здесь были абсолютно бесполезны. Нужно было искать кого-то, кто знает секретный код или, по крайней мере, умеет обращаться с местными «замками».

Я снова оглядел кабинет. Анатолий и Степан были по-прежнему погружены в свои дела и вряд ли обрадовались бы очередному моему «теоретическому» вопросу, тем более по такой специфической теме, как настройка «Транс-Эфирных Протоколов Связи». Оставалась Людмила Аркадьевна. Она, конечно, не сисадмин, но как «хранительница всех инструкций и регламентов», должна была знать, к кому обращаться с подобными проблемами.

Я подошел к ее столу, стараясь выглядеть как можно более растерянным и нуждающимся в помощи. Что, в общем-то, соответствовало действительности.

— Людмила Аркадьевна, извините, что снова вас беспокою, — начал я. — У меня тут возникла небольшая… э-э-э… техническая проблема. Я пытаюсь получить доступ к внутренней сети, чтобы найти какую-нибудь документацию по измерительным комплексам, но… у меня ничего не получается. Настройки какие-то совершенно непонятные.

Людмила Аркадьевна оторвалась от своих бумаг и посмотрела на меня с таким видом, будто я спросил у нее, как запустить ядерный реактор с помощью спичек и веревки. Она тяжело вздохнула, как будто на ее хрупкие плечи только что взвалили еще одну непосильную ношу.

— Ах, Алексей, Алексей… Сеть, говорите? Ну, этим у нас, конечно же, Гена занимается. Это его… епархия.

Она махнула рукой в сторону той самой неприметной двери в углу общего зала, рядом с серверной, на которой красовалась грозная табличка «НЕ ВХОДИТЬ! УБЬЕТ!!!».

— Вот туда вам и дорога, — сказала она. — Это его, так сказать, вотчина. Берлога. Но я вас должна предупредить: Геннадий у нас парень своеобразный. Если он там, то стучаться надо три раза. Именно три, не больше и не меньше. А потом — подождать ровно минуту, прежде чем открывать дверь. И не факт, что он вообще вам откроет или будет в настроении разговаривать. Иногда он так увлекается своими… процессами, что не реагирует ни на какие внешние раздражители.

Я посмотрел на дверь с некоторой опаской. «Стучаться три раза, подождать минуту…» Это что, какой-то ритуал для вызова духа сисадмина?

— Спасибо, Людмила Аркадьевна, — сказал я. — Только вот… я сегодня утром столкнулся с Геной в коридоре, он как раз бежал куда-то в сторону серверной, говорил про какие-то проблемы с датчиками. С тех пор он, кажется, в кабинет и не заходил. Его же нет на месте?

Людмила Аркадьевна посмотрела на меня с какой-то очень хитрой, загадочной улыбкой. На мгновение она стала невероятно похожа на Чеширского Кота, который вот-вот исчезнет, оставив после себя только эту улыбку и еще больше вопросов.

— А вы все-таки попробуйте, Алексей, — сказала она с той же загадочной интонацией. — Геннадий у нас… он как Карлсон. Иногда улетает, но всегда обещает вернуться. И никогда не знаешь, где он окажется в следующую минуту. Может, он уже давно там, в своей «берлоге», просто мы его не заметили. У него свои, особые пути перемещения по институту.

«Особые пути перемещения», — хмыкнул я про себя. Кажется, в этом НИИ НАЧЯ все было «особым» — и техника, и сотрудники, и даже их пути перемещения.

Ну что ж, выбора у меня особо не было. Если я хотел получить доступ к сети и найти хоть какую-то информацию по загадочным данным, мне предстоял визит в «царство Гены». Надеюсь, он будет в более благосклонном настроении, чем грозная надпись на его двери.

Я поблагодарил Людмилу Аркадьевну еще раз и, собравшись с духом, направился к заветной двери. Три стука, минута ожидания… Звучит как начало какого-то квеста. Посмотрим, что ждет меня за этой дверью.

Я подошел к двери с грозной надписью, чувствуя себя немного как герой сказки, которому предстоит войти в пещеру дракона. Вдохнув поглубже, я постучал три раза — не слишком громко, чтобы не разозлить «дракона», но и не слишком тихо, чтобы он все-таки услышал. Потом, как и велела Людмила Аркадьевна, я засек на часах минуту. Она тянулась невыносимо долго. За дверью не раздавалось ни звука. Никаких шагов, никаких голосов. Может, его действительно нет на месте? Или он просто игнорирует мой стук?

Когда минута истекла, я осторожно взялся за ручку двери. Она поддалась легко, без скрипа. Я приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

То, что я увидел, превзошло все мои ожидания. «Берлога» — это было еще мягко сказано. Это был настоящий хаос, святилище компьютерного гения-отшельника. Небольшая комната без окон была до потолка завалена какими-то невероятными вещами. Повсюду висели спутанные клубки проводов всех цветов и мастей, на полках громоздились разобранные системные блоки, мониторы с треснувшими экранами, какие-то непонятные платы с торчащими из них микросхемами.

В углах валялись горы пустых кружек из-под кофе и энергетиков, упаковки от чипсов и лапши быстрого приготовления. А на столах, полках и даже на полу были разложены какие-то самодельные устройства, собранные, казалось, из всего, что попалось под руку — старых дисководов, деталей от бытовой техники, каких-то трубок и проволочек.

Многие из этих устройств были снабжены мигающими разноцветными лампочками, которые создавали в полумраке комнаты какую-то совершенно фантасмагорическую атмосферу.

Пахло здесь смесью озона, канифоли и застарелого кофе.

И посреди всего этого великолепия, в кресле, больше похожем на трон какого-то кибер-короля, сидел он — Гена.

Худой, немного сутулый, с вечно растрепанными темными волосами, он был одет в ту же футболку с изображением какого-то фэнтезийного дракона, что и утром. Перед ним на нескольких столах стояло не меньше пяти или шести мониторов разных размеров и конфигураций, и на каждом из них с бешеной скоростью бежали строки кода, графики, какие-то схемы, напоминающие звездные карты или диаграммы квантовых взаимодействий. Он был полностью поглощен этим потоком информации, его пальцы летали по нескольким клавиатурам одновременно, а глаза, казалось, видели что-то, недоступное обычному человеческому зрению.

Я кашлянул, чтобы привлечь его внимание, но он никак не отреагировал.

Я подождал еще немного, потом кашлянул громче. Ноль реакции. Он как будто находился в каком-то своем, параллельном мире, и я для него просто не существовал.

— Э-э-э… Гена? — наконец решился я подать голос. — Извините, что беспокою. Это Алексей Стаханов. Мы сегодня утром… э-э-э… столкнулись в коридоре.

Он не сразу оторвался от своих мониторов. Еще несколько секунд его пальцы продолжали порхать по клавиатурам, потом он резко остановился, как будто нажал на какую-то внутреннюю кнопку «пауза», и медленно повернул голову в мою сторону. Глаза у него были немного мутные, как у человека, которого только что выдернули из глубокого сна. Он посмотрел на меня так, будто видел впервые в жизни. Никакого узнавания. Ни тени утренней дружелюбной улыбки.

«Странно, — подумал я. — Неужели он меня не помнит? Или просто настолько загружен, что не обратил внимания?» Впрочем, судя по тому, чем он тут занимался, второй вариант был более вероятен. Сложно запоминать лица, когда ты одновременно отлаживаешь код на пяти мониторах и борешься с «флуктуациями эфира».

— Да? — наконец произнес он. Голос у него был хриплый, как будто он давно им не пользовался. — Что вам нужно? Я сейчас немного занят.

«Немного занят», — усмехнулся я про себя. Да он тут, похоже, спасает мир, не меньше.

— Гена, я понимаю, что вы очень заняты, — начал я как можно более вежливо, — но у меня возникла проблема с доступом к внутренней сети. Людмила Аркадьевна сказала, что вы могли бы помочь.

Он молча выслушал меня, кивнул каким-то своим мыслям и снова уставился в один из мониторов, где продолжали бежать строки кода. Я уже подумал, что он про меня забыл, но через несколько секунд он снова повернулся.

— Сеть? — переспросил он, как будто только сейчас до него дошел смысл моих слов. — А, это… Да, у нас тут новая архитектура. Экспериментальная. На гиперизлучателях.

«На чем-чем?» — чуть не вырвалось у меня.

Гиперизлучатели? Это еще что за зверь? Я только что слышал об «особых путях перемещения» от Аркадьевны, а тут еще и «гиперизлучатели».

— Поэтому обычные сетевухи ее и не видят, — продолжал Гена своим монотонным голосом, как будто объяснял первокласснику таблицу умножения. — Там другой принцип передачи данных. Через… ну, неважно через что. Главное, чтобы все это работало, нужна специальная «примочка». Адаптер. У тебя его, я так понимаю, нет?

Отлично, он уже перестал выкать, так мне будет гораздо проще. Я отрицательно покачал головой. Какая еще «примочка»? Орлов ничего такого мне не говорил. Гена вздохнул так, будто на него свалилась еще одна вселенская проблема.

— Ясно, — сказал он. — Опять забыли новичка предупредить. Вечно так. Ладно, сейчас что-нибудь придумаем. Погоди минуту.

Он снова отвернулся к своим мониторам и погрузился в созерцание бегущих строк. Минута растянулась на пять, потом на десять. Я стоял посреди этого хаоса, чувствуя себя совершенно лишним, и не знал, что делать — то ли ждать, то ли уйти и прийти попозже. Но уходить, не получив ответа, тоже не хотелось. Слишком уж важен был для меня этот доступ к сети.

Наконец, Гена снова ожил. Он что-то быстро набрал на одной из клавиатур, потом порылся в какой-то коробке, заваленной старыми платами и проводами, и извлек оттуда небольшое устройство, размером чуть больше спичечного коробка, с несколькими разъемами и парой мигающих светодиодов.

Это и была та самая «примочка»?

Гена повертел в руках извлеченную из коробки «примочку», задумчиво почесал в затылке, потом схватил со стола паяльник, который, к моему удивлению, оказался включенным и горячим, и начал быстро что-то паять на плате этого устройства, придерживая ее пинцетом. Искры летели во все стороны, пахло расплавленной канифолью. Я с некоторым опасением наблюдал за его действиями — выглядело это так, будто он собирает не сетевой адаптер, а как минимум детонатор для небольшой бомбы.

— Так, вроде готово, — сказал он наконец, откладывая паяльник и сдувая с платы остатки припоя. — Пойдем, поставим тебе эту штуку. А то так и будешь сидеть, как сыч, без доступа к вселенской мудрости нашего НИИ.

Мы вышли из его «берлоги» обратно в общий зал СИАП. Мои коллеги, казалось, даже не заметили нашего отсутствия, полностью поглощенные своей работой. Гена подошел к моему компьютеру, ловко отодвинул системный блок, нашел на задней панели какой-то свободный разъем, который я раньше даже не заметил — он был явно не стандартным, — и подключил к нему свою «коробочку с антенной», как он ее назвал. Потом он что-то быстро набрал на моей клавиатуре, которая под его пальцами издавала особенно мелодичные перезвоны, и на экране появилось новое окно с какими-то строками инициализации.

— Сейчас должно заработать, — сказал он, внимательно глядя на монитор. — Эта «примочка» — своего рода транслятор. Переводит обычные сетевые запросы в формат, понятный нашим гиперизлучателям. И наоборот. Технология, конечно, еще сыровата, иногда глючит, но в целом работает.

Я с интересом наблюдал за его манипуляциями. Меня всегда привлекали нестандартные технические решения, а то, что я видел здесь, выходило далеко за рамки всего, с чем мне приходилось сталкиваться раньше.

— Гиперизлучатели… Транс-Эфирные Протоколы… — задумчиво протянул я. — Это все очень… необычно. Как это вообще работает? Если, конечно, это не секретная информация.

Гена усмехнулся, и в его глазах мелькнул тот самый азартный огонек, который я видел у Орлова.

— Ну, если в двух словах, — сказал он, понизив голос, — то это что-то вроде прямого информационного канала с ноосферой. Или, если хочешь, с информационным полем Земли. Мы не просто гоняем биты по проводам, мы… как бы это сказать… подключаемся к общему потоку. А данные передаются через квантовые туннели, мгновенно, без потерь и практически без ограничений по объему. Ну, это в теории, конечно. На практике пока не все так гладко.

«Прямой информационный канал с ноосферой»… «Квантовые туннели для передачи данных»… Я чувствовал, как мой мозг снова начинает вскипать от переизбытка невероятной информации. Это уже даже не научная фантастика, это какая-то… эзотерика, смешанная с квантовой физикой.

— Гена, а это… это то, что вы здесь подразумеваете под «наукой»? — не удержался я от вопроса. — Это все реальные термины, используемые научным сообществом?

Гена снова усмехнулся, на этот раз как-то особенно хитро.

— Хороший вопрос. Наука? — он посмотрел на меня с каким-то странным, изучающим выражением. — Ну, если тебе проще называть то, с чем мы тут все возимся как-то по другому… можешь называть это магией. Какая разница, как это называется, если оно работает? Вот только… — он сделал паузу, и его голос стал серьезнее, — … посмотрим, как ты запоешь, когда поймешь, куда на самом деле попал. И что эта «магия» иногда бывает очень… зубастой.

В этот момент на экране моего компьютера появилась надпись: «Ошибка инициализации адаптера. Код доступа не распознан».

— Черт! — выругался Гена. — Опять эта защита… Вечно они что-то мудрят с протоколами.

Он нахмурился, потом сделал что-то совсем уж странное. Быстро огляделся по сторонам, как будто проверяя, не следит ли за нами кто-нибудь. Затем он наклонился к своей «примочке», которая все еще была подключена к моему компьютеру, и кончиком ногтя начертил на ее корпусе какой-то сложный геометрический рисунок, состоящий из пересекающихся линий, кругов и треугольников.

Рисунок этот почему-то показался мне смутно знакомым — что-то похожее я видел на тех схемах, которые рисовал Степан Игнатьевич, объясняя мне про Информационную Вселенную.

Начертив этот символ, Гена трижды сплюнул через левое плечо и что-то быстро прошептал себе под нос — какие-то слова на незнакомом мне языке.

И, о чудо! На экране моего компьютера тут же сменилась надпись. «Адаптер инициализирован. Доступ к сети НИИ НАЧЯ предоставлен. Уровень: 2 (временный)».

Я уставился на Гену с открытым ртом. Что это сейчас было? Какой-то шаманский ритуал для запуска сетевой карты?

Гена заметил мое изумление и немного смутился.

— Э-э-э… это… ну, ты не обращай внимания, — пробормотал он, поспешно передавая мне клавиатуру. — Иногда помогает. Старый дедовский метод. Народные средства, так сказать. Против особо вредных багов.

Я сел за клавиатуру. Она была теплой и слегка вибрировала.

— Ну, все, Леш, — сказал Гена, пятясь к выходу из кабинета. — Доступ у тебя теперь есть. Разбирайся. А мне пора. Там у меня… э-э-э… серверы остывают. И эфир опять флуктуирует. Если что — ты знаешь, где меня искать. Но, чур, не злоупотреблять!

И он, не дожидаясь моего ответа, выскользнул из кабинета, оставив меня в полном недоумении, с «волшебной» сетевой картой в руках и ощущением, что я только что стал свидетелем чего-то совершенно невероятного.

Магия? Или просто очень продвинутые технологии, которые мой мозг пока не в состоянии осмыслить?

Одно было ясно: НИИ НАЧЯ — это место, где грань между наукой и… чем-то еще была настолько тонкой, что ее практически не существовало.

И мне предстояло научиться ходить по этой грани. Пусть медленно, натыкаясь на стены и переворачивая все вокруг, но ходить.

Если, конечно, я хотел здесь остаться.

Глава 13 Проблески

После того, как Гена, совершив свой шаманский ритуал с «примочкой», стремительно ретировался в свою «берлогу», я еще несколько минут сидел, пытаясь осознать произошедшее.

Прямой информационный канал с ноосферой, квантовые туннели, чертежи на сетевых картах и плевки через плечо… Да уж, НИИ НАЧЯ определенно не было обычным научным учреждением.

Но времени на рефлексию было мало. Главное — у меня появился доступ к внутренней сети. Если инструмент рабочий, не столь важно как именно он работает. А это означало, что я наконец-то смогу попытаться найти ту самую «сопроводительную документацию», о которой говорила Людмила Аркадьевна, и разобраться, что же на самом деле скрывается за этими загадочными данными.

Первым делом я решил исследовать «сетевое окружение», которое теперь, после подключения «волшебной» Гениной коробочки, выглядело гораздо более… дружелюбным. Появились какие-то общие папки, разделенные, по-видимому, по отделам. Названия были все те же, что я видел утром — «ОТФ и МПВ», «ОПБ и ПФ», «ОКХ и АТ» и так далее. Я начал методично открывать каждую папку, ища что-то похожее на каталоги с документацией или спецификациями.

В большинстве отделов доступ к внутренним документам был, разумеется, ограничен. Но в некоторых папках, помеченных как «Общий доступ» или «Для служебного пользования (уровень 2)», мне удалось найти кое-что интересное.

Это были в основном какие-то общие отчеты, презентации, методические указания — ничего сверхсекретного, но дающее некоторое представление о том, чем занимается тот или иной отдел.

Я понимал, что данные, которые дал мне Орлов, скорее всего, связаны либо с Отделом Геофизики Аномальных Зон и Хроногеометрии (ОГАЗ и ХГ), либо с каким-то из отделов, занимающихся изучением «полей» и «энергий». Просмотрев содержимое папок этих отделов, я наконец-то наткнулся на то, что искал. В общей папке ОГАЗ и ХГ лежал файл с названием «Спецификация стационарного комплекса наблюдения „Зона-7М“. Общие принципы работы и регистрируемые параметры. Редакция 3.12». То, что нужно!

Я с нетерпением открыл документ.

Это был довольно объемный технический мануал, страниц на сто, с кучей схем, таблиц и графиков. Язык был, конечно, специфическим, но, в отличие от туманных объяснений коллег, здесь все было изложено достаточно четко и структурированно. Описывались типы датчиков, установленных на комплексе «Зона-7М», их диапазоны измерений, методики калибровки, форматы выходных данных. И, самое главное, здесь давались определения тем самым «аномальным» параметрам, которые так меня озадачили.

«Уровень эфирной напряженности», как выяснилось, действительно измерялся в неких «условных единицах» и характеризовал «локальную плотность фонового энергоинформационного поля, именуемого в рамках данной концепции 'эфиром»«. 'Микропроколы подпространства» описывались как «кратковременные спонтанные флуктуации метрики пространства-времени, приводящие к образованию микроскопических туннельных структур, связывающих удаленные или параллельные области континуума». «Плотность аномального поля» измерялась в «условных Тесла-Начя» (сокращение от «Тесла-Напряженности Частотно-Ядерного Анализа», как оказалось) и характеризовала «интенсивность специфического поля неэлектромагнитной природы, генерируемого в зоне аномальной активности». А «частицы типа При» (название происходило от «Примарные Реликтовые Излучатели Напряженности») — это были «гипотетические субатомные частицы, являющиеся, предположительно, квантами аномального поля и обладающие способностью к спонтанной аннигиляции с выделением значительного количества энергии неизвестной природы».

Конечно, эти определения все еще звучали довольно фантастично, и в них было много «предположительно», «гипотетически» и «в рамках данной концепции». Но, по крайней мере, теперь у меня была хоть какая-то отправная точка. Я хотя бы примерно понимал, что означают эти цифры в моих данных. Это уже был огромный шаг вперед.

Вооруженный этим новым знанием и доступом к сети, я снова погрузился в анализ данных с флешки. Теперь, когда я хотя бы примерно понимал физический, ну или хотя бы институтский, смысл этих «эфиров» и «частиц При», данные начали обретать какой-то… объем, какую-то глубину. Это были уже не просто абстрактные числа, а отражение каких-то реальных (пусть и очень странных) процессов, происходящих в той самой «аномальной зоне».

Я решил использовать свои наработки по нейросетям и кластеризации, которые я применял еще при анализе данных для «ГГЭСЗ».

Немного модифицировал свои алгоритмы, добавил в них новые параметры, попытался учесть специфику НИИ НАЧЯ. И начал «скармливать» нейросети очищенные и предварительно обработанные данные, пытаясь найти скрытые паттерны в этих загадочных всплесках «неизвестной энергии».

Процесс был долгим и кропотливым. Я экспериментировал с различными архитектурами нейронных сетей, подбирал параметры обучения, пробовал разные методы кластеризации. Компьютер, несмотря на свою «модифицированность» и кажущуюся мощность, иногда начинал ощутимо «тормозить» — объемы данных были действительно колоссальными. Но я упорно двигался вперед, шаг за шагом, пытаясь нащупать хоть какую-то закономерность, хоть какую-то ниточку, которая могла бы привести меня к разгадке.

И постепенно… постепенно что-то начало вырисовываться. Нейросеть начала выделять какие-то неявные, но повторяющиеся последовательности в данных, предшествующие этим всплескам. Кластеризация позволила сгруппировать всплески по каким-то общим характеристикам — по форме, по длительности, по соотношению различных «аномальных» параметров. Это были еще не четкие ответы, а скорее какие-то смутные намеки, первые проблески в темноте. Но они давали надежду. Надежду на то, что я на правильном пути. И что эта «аномальная зона» все-таки не так хаотична и непредсказуема, как казалось на первый взгляд.

Нужно было только продолжать копать. И не бояться тех странных, почти магических терминов, которыми была наполнена наука НИИ НАЧЯ.

Ведь, как сказал Гена, «какая разница, как это называется, если оно работает?».

А я очень хотел, чтобы оно заработало. В моих руках.

Я настолько увлекся анализом данных и экспериментами с нейросетями, что совершенно потерял счет времени. Когда Анатолий Борисович и Степан Игнатьевич снова начали собираться на обед, я только отмахнулся, сказав, что мне нужно закончить один важный расчет и я перекушу попозже. Они, кажется, не слишком удивились — видимо, такое здесь было в порядке вещей.

Но к вечеру желудок начал настойчиво напоминать о себе. Голова уже плохо соображала, а цифры на экране расплывались. Я понял, что если сейчас же чего-нибудь не съем, то ни о каком продуктивном анализе и речи быть не может. Тяжело вздохнув, я сохранил все свои наработки и поплелся в столовую, надеясь, что там еще осталось хоть что-нибудь съедобное.

К моему удивлению, столовая была почти пуста. Линия раздачи уже не работала, но на одном из столов в углу стояли подносы с блюдами для тех, кто задерживался на работе допоздна. А за одним из столов в центре я увидел знакомую фигуру. Гена, на этот раз в черной футболке с логотипом «Metallica», сидел, склонившись над тарелкой с супом, и одновременно увлеченно листал что-то в своем смартфоне. Рядом с ним на подносе лежала гора пирожков.

— Привет, Гена! — сказал я, подходя к его столу. — Не помешаю?

Он поднял голову, и на его лице расплылась знакомая дружелюбная улыбка. На этот раз он меня узнал.

— О, Лёха, привет! — он указал на свободный стул напротив. — Конечно, не помешаешь, присаживайся. Питаться исключительно работой — не очень.

Я усмехнулся.

— Почти. Но желудок почему-то требует чего-то более материального.

— Это правильно, — кивнул Гена, с аппетитом отхлебывая суп. — Мозгам тоже нужна энергия. Особенно когда пытаешься разобраться в наших… местных особенностях. Как работа, идет?

— Да, спасибо тебе огромное, Гена, — искренне поблагодарил я его. — Твоя «примочка» — это просто чудо! Я уже нашел кучу полезной информации в архивах, даже спецификацию на измерительный комплекс нарыл. Без тебя я бы еще неделю ковырялся.

Гена сначала посмотрел на меня с каким-то удивлением, как будто не совсем понимая, о чем я говорю. Потом он кивнул, как бы соглашаясь, и сказал:

— А, ну да, рад, что все работает. Главное, чтобы на пользу делу.

Я закинул в него еще пару деталей из утреннего происшествия, но заметил в его взгляде какую-то… рассеянность. Такое ощущение, что он совершенно забыл о моем визите в его «берлогу», о «гиперизлучателях», о «прямом канале с ноосферой» и, тем более, о том шаманском ритуале с чертежом на корпусе «примочки». Он как будто просто не помнил этого эпизода.

Я решил не заострять на этом внимание. Возможно, он действительно был настолько загружен, что мелкие детали просто вылетали у него из головы.

— Да уж, дел у меня, похоже, действительно невпроворот, — отмахнулся он, в итоге. — Иногда я сам удивляюсь, как еще помню, как меня зовут. Голова кругом от всех этих флуктуаций, проколов и нестабильных Z-полей.

Мы немного помолчали, поглощая свой скромный ужин.

Потом разговор как-то сам собой зашел о современных тенденциях в развитии искусственного интеллекта. Оказалось, что Гена, несмотря на свою специфическую работу, тоже следит за новинками в этой области, читает те же статьи и блоги, что и я. Мы с увлечением обсудили последние достижения в области глубокого обучения, перспективы создания сильного ИИ, этические проблемы, связанные с этим.

Гена высказывал на удивление здравые и интересные мысли, и я снова почувствовал, что нашел в его лице не просто коллегу, а человека, с которым можно поговорить на одном языке, даже если этот язык иногда включает в себя термины вроде «флуктуации эфира».

Внезапно у Гены пискнул телефон. Он посмотрел на экран, и его лицо тут же стало серьезным.

— Ох, черт, опять! — пробормотал он. — Извиняй, Лёх, но мне срочно надо бежать. Кажется, в секторе «Дельта-9» опять какой-то… несанкционированный выброс энергии. Надо проверить, пока там все не разнесло к такой-то матери.

Он вскочил из-за стола, быстро запихнул оставшиеся пирожки в карманы своих джинсов и, бросив на ходу «До связи!», стремительно скрылся в направлении выхода из столовой.

Я проводил его взглядом, усмехнулся. Ну да, обычные будни сисадмина в НИИ НАЧЯ.

Доев свой ужин, я тоже вернулся в кабинет СИАП. Анатолий со Степаном сидели уткнувшись в мониторы, Людмила Аркадьевна все еще корпела над своими бумагами. Я снова погрузился в анализ данных. Время летело незаметно.

Примерно через час дверь в «берлогу» открылась, и на пороге появился… Гена. На этот раз он был в своей привычной футболке с драконом. Выглядел он немного задумчивым.

— О, Лёх, ты еще здесь? — он удивленно посмотрел на меня. — А я как раз собирался тебе предложить перекусить сходить. Там в столовой еще должны были остаться пирожки с капустой, мои любимые.

Я ошарашенно уставился на него. Перекусить? Пирожки с капустой? Мы же только что…

— Э-э-э… Гена, спасибо, но я уже ужинал, — пробормотал я, не зная, что и думать. — Мы же с тобой…

Но он, кажется, меня уже не слушал.

— А, ну ладно, как знаешь, — он пожал плечами, немного разочарованно. — Тогда я сам схожу, может, еще успею.

И он вышел из кабинета, оставив меня в полном недоумении.

Я посмотрел на Людмилу Аркадьевну, которая все это время молча наблюдала за этой сценой. Она встретилась со мной взглядом и… загадочно улыбнулась. Той самой чеширской улыбкой, которая говорила о многом и одновременно ни о чем.

Что здесь, черт возьми, происходит? У Гены раздвоение личности? Или это какой-то особо хитрый тест для новичков?

Я снова посмотрел на дверь «берлоги» с грозной надписью. Кажется, этот НИИ НАЧЯ был полон сюрпризов, и один из них, похоже, звали Гена.

После странного происшествия с Геной я еще долго не мог прийти в себя. Мысли путались, и сосредоточиться на работе было непросто. Но постепенно азарт исследователя взял свое, и я снова с головой ушел в анализ данных. Теперь, когда у меня была хотя бы общая картина того, что означают эти «эфиры» и «частицы При», я мог применять более осмысленные подходы.

Я снова загрузил данные в свою нейросеть, но на этот раз я задал ей более конкретные параметры для поиска. Я хотел найти не просто какие-то общие паттерны, а именно те сочетания факторов, которые могли бы предшествовать или сопровождать всплески «неизвестной энергии». Я использовал данные о «лунных фазах», которые, как ни странно, тоже присутствовали в одном из лог-файлов комплекса «Зона-7М» (видимо, для каких-то астрономических коррекций или чего-то в этом роде), а также показания «эфирной напряженности» и «концентрации частиц При».

Несколько часов я экспериментировал с различными комбинациями, менял весовые коэффициенты, пробовал разные алгоритмы кластеризации. Компьютер гудел, как небольшой самолет, обрабатывая гигантские массивы информации. Я то и дело поглядывал на экран, где рисовались все новые и новые графики, диаграммы, таблицы корреляций. И вот, когда я уже почти отчаялся найти что-то стоящее, нейросеть выдала результат, от которого у меня перехватило дыхание.

Она нашла корреляцию! Очень четкую, статистически значимую корреляцию между всплесками «неизвестной энергии» и… да, снова лунными фазами! Но не простыми, как в моем предыдущем анализе для «ГГЭСЗ», а гораздо более сложными. Всплески происходили не просто в определенную фазу луны, а только тогда, когда эта фаза совпадала с пиком «эфирной напряженности» определенной полярности и одновременным резким увеличением концентрации «частиц При» в непосредственной близости от зоны мониторинга. Это было похоже на какой-то сложный замок, для открытия которого нужно было одновременно повернуть три разных ключа.

Я несколько раз перепроверил расчеты, запустил модель на других участках данных, попытался найти какие-то ошибки или артефакты. Но результат оставался тем же. Закономерность была. Слабая, не всегда очевидная на первый взгляд, но она была. И это было… невероятно!

Я почувствовал, что наткнулся на что-то действительно важное. Это уже не были просто «помехи от гравитационного влияния», как, возможно, считали здесь раньше. Это была какая-то сложная, многофакторная зависимость, которая могла бы стать ключом к пониманию природы этих всплесков.

Мне не терпелось поделиться своим открытием с кем-нибудь. Гена еще не вернулся в свою «берлогу» и продолжал спасать мир от очередных «флуктуаций». Степан Игнатьевич, я был уверен, тут же начал бы строить сложные теории об «информационных резонансах лунных циклов в ноосфере», что вряд ли помогло бы мне продвинуться в практическом плане. Оставался Анатолий Борисович.

Я немного колебался.

«Старый ворчун» Толик, с его скептическим отношением ко всяким «теоретикам» и «метафизике», мог просто отмахнуться от моих графиков, сказав, что это все «статистические погрешности» или «игра воображения». Но, с другой стороны, он был опытным практиком, человеком, который много лет работал с этими данными. И его мнение было для меня очень важно.

«Эх, была не была!» — решил я и, распечатав несколько наиболее показательных графиков и таблиц, направился к его столу.

Он, как обычно, сидел, сгорбившись над своим монитором, и что-то яростно кодил.

— Анатолий Борисович, — я постарался, чтобы голос звучал как можно более уверенно. — Извините, что снова отвлекаю. Но я тут, кажется, нашел кое-что интересное в тех данных по «Зоне-7М». Не могли бы вы взглянуть?

Он оторвался от своего кода с таким видом, будто я прервал его на самом интересном месте написания «Войны и мира».

— Ну, что там у тебя опять, Стаханов? — проворчал он, не поворачиваясь. — Нашел связь между всплесками энергии и курсом доллара? Или, может, с популяцией сусликов в тундре?

— Почти, Анатолий Борисович, — усмехнулся я. — Только не с сусликами, а с лунными фазами. И не только с ними.

Вот, посмотрите.

Я положил перед ним свои распечатки.

Он сначала отмахнулся, мол, не мешай работать. Но потом его взгляд случайно упал на один из графиков, где четко прослеживалась корреляция между пиками «неизвестной энергии», «эфирной напряженностью» и теми самыми «частицами При» в определенные лунные циклы. Он нахмурился. Взял распечатки, надел очки, которые до этого висели у него на шее, и начал внимательно их изучать.

Тишина в кабинете стала почти осязаемой. Я стоял рядом, затаив дыхание, и ждал его вердикта. Анатолий Борисович долго молчал, водя пальцем по графикам, что-то бормоча себе под нос, сравнивая цифры в таблицах. Потом он отложил распечатки, снял очки и посмотрел на меня каким-то новым, совершенно другим взглядом.

— Лунные фазы… — протянул он задумчиво. — И «частицы При»… А ведь… а ведь что-то в этом есть. Мы эти фазы всегда считали просто помехами от гравитационного влияния Луны на аппаратуру. Списывали на погрешность измерений. Пытались отфильтровать их, убрать из «полезного сигнала». А оно, оказывается, вон как… взаимосвязано. Надо же…

Он снова взял мои распечатки и еще раз внимательно их просмотрел. Во взгляде «старого ворчуна», который еще пять минут назад смотрел на меня с откровенным скепсисом, появилось что-то новое — неподдельное уважение. И, кажется, даже какой-то профессиональный азарт.

— Молодец, Леша, — сказал он наконец, и это прозвучало почти как похвала. — Копнул ты, однако, глубоко. Не ожидал. Я всегда говорил, что в этих «частицах При» какая-то чертовщина сидит, зря их так назвали. А тут еще и Луна… Да, задачку ты нам подкинул. Будет над чем подумать.

Он вернул мне распечатки и снова посмотрел на меня.

— Ты это… Орлову покажи обязательно. Думаю, ему это тоже будет интересно. И… продолжай копать в этом направлении. Может, действительно на что-то стоящее наткнешься.

Я почувствовал, как у меня отлегло от сердца. Похоже, я все-таки смог пробиться сквозь броню его скепсиса. И это было для меня не менее важно, чем сама найденная закономерность.

Я поблагодарил его и вернулся на свое место, чувствуя какой-то невероятный прилив сил и энтузиазма.

Кажется, я действительно на правильном пути.

Глава 14 Одобрение

Признание Толика, пусть и выраженное в его обычной сдержанно-ворчливой манере, окрылило меня.

Это была не просто похвала от «старожила» отдела — это было подтверждение того, что я на правильном пути, что мои методы и мой подход могут дать реальные результаты даже в таком специфическом месте, как НИИ НАЧЯ. Я чувствовал, что первый барьер — барьер недоверия и скепсиса со стороны «старой гвардии» — немного поддался.

Не откладывая дело в долгий ящик, я решил сразу же идти с результатами к Орлову. Распечатки с графиками и таблицами, которые я показывал Толику, все еще были у меня в руках. Я прошел дальше по коридору и постучал в дверь его кабинета.

— Войдите, — раздался его спокойный голос.

Орлов сидел за своим столом, просматривая какие-то документы на экране монитора. Он поднял голову, когда я вошел, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство.

— А, Алексей! Проходите, присаживайтесь. Что у вас? Уже есть какие-то… подвижки по «Зоне-7М»? Или возникли неразрешимые вопросы?

— Здравствуйте, Игорь Валентинович, — я сел на стул напротив него, стараясь скрыть волнение. — Подвижки, кажется, есть. И довольно… интересные. Я тут немного покопался в данных, применил некоторые свои методы… В общем, вот, посмотрите.

Я протянул ему свои распечатки.

Орлов взял их, надел очки и начал внимательно изучать. Он не торопился, вчитывался в каждую цифру, всматривался в каждый график. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом бумаги, моим учащенным дыханием и тиканьем огромных, старинных настенных часов. Я ждал его реакции, как студент ждет оценки на экзамене.

Наконец, он отложил распечатки и посмотрел на меня. В его глазах не было ни удивления, ни скепсиса. Только глубокая задумчивость и… что-то еще. Что-то похожее на удовлетворение.

— Лунные фазы… эфирная напряженность… частицы При… — он задумчиво постучал пальцами по столу. — Да, Алексей, вот это уже интересно. Очень интересно. Вы смогли увидеть то, что ускользало от нас на протяжении довольно долгого времени. Мы, конечно, подозревали, что там есть какие-то неявные корреляции, но ваши выкладки… они выглядят весьма убедительно.

Он задал мне несколько уточняющих вопросов — по методике анализа, по выбранным параметрам, по статистической значимости результатов. Я отвечал как можно более четко и аргументированно, стараясь продемонстрировать, что это не случайная находка, а результат целенаправленной работы.

Орлов слушал меня внимательно, кивая каким-то своим мыслям.

Когда я закончил, он снова удовлетворенно кивнул.

— Я чувствовал, Алексей, что ваш свежий взгляд и ваши современные методы нам очень помогут, — сказал он с улыбкой. — И, кажется, я не ошибся. Это очень хороший результат для первых дней работы. Очень хороший. Но, чтобы двигаться дальше, вам, я думаю, стоит проконсультироваться со специалистами из Отдела Геофизики Аномальных Зон и Хроногеометрии. Они лучше знают специфику того измерительного комплекса «Зона-7М», его возможные погрешности, особенности калибровки датчиков. Возможно, они смогут подсказать вам какие-то новые направления для анализа или помочь интерпретировать полученные результаты.

Он, недолго думая, тут же, при мне, снял трубку внутреннего телефона и набрал какой-то номер.

— Алло, Иван Ильич? Орлов беспокоит. Добрый вечер… Да, я по какому вопросу. У нас тут новый сотрудник появился, очень талантливый молодой человек, Алексей Стаханов. Он сейчас как раз работает с данными по «Зоне-7М» и, кажется, наткнулся на весьма любопытные закономерности… Да-да, именно те самые, по которым мы с вами недавно говорили… Я бы хотел, чтобы он с вами проконсультировался, обменялся мнениями. Вы не могли бы уделить ему немного времени?.. Отлично! Когда вам будет удобно?.. Через два дня? Хорошо, нас это вполне устраивает. Тогда я его к вам направлю. Спасибо, Иван Ильич, до связи.

Он положил трубку и посмотрел на меня.

— Ну вот, Алексей, договорился. Иван Ильич Иголкин, начальник лаборатории аномальной геофизики в ОГАЗ и ХГ, готов с вами встретиться и все обсудить. Он один из ведущих специалистов по «Зоне-7М», так что, думаю, разговор будет для вас очень полезным.

— Спасибо, — поблагодарил я его, чувствуя прилив энтузиазма. Возможность обсудить свои находки с настоящими экспертами, да еще и из другого отдела — это было именно то, что нужно. — А… почему именно через два дня? Если не секрет. Какая-то срочная подготовка?

Орлов посмотрел на меня с какой-то хитрой усмешкой, и его глаза весело блеснули.

— Алексей, — он рассмеялся, и этот смех был на удивление заразительным и добродушным. — Вы, я смотрю, совсем потеряли счет времени, погрузившись в наши «аномалии». А ведь сегодня, между прочим, пятница. Вечер пятницы, если быть точным. И некоторые люди, Алексей, как это ни странно, по выходным имеют обыкновение отдыхать. Даже в нашем институте. Хотя, конечно, не все… — он снова усмехнулся, видимо, намекая на таких «энтузиастов», как я. — Так что Виктор Степанович просто предложил вам встретиться в понедельник, в первый рабочий день после выходных. Чтобы вы оба были со свежими головами и могли спокойно все обсудить.

Пятница! Точно! Я и забыл!

За этими «эфирами», «проколами» и «лунными фазами» я совершенно потерял ориентацию во времени. А ведь это означало, что впереди у меня целых два выходных дня. Два дня, чтобы переварить все, что произошло за эту невероятную неделю, отдохнуть и… и, возможно, еще немного «покопаться» в данных, уже без спешки, для собственного удовольствия.

Мысль о выходных почему-то не вызвала у меня обычной радости. Наоборот, мне даже стало немного жаль, что придется прерывать эту увлекательную работу. Но Орлов был прав — отдохнуть действительно не помешает. Голова была перегружена, и свежий взгляд на проблему после двухдневного перерыва мог бы оказаться очень полезным.

— Что ж, Алексей, — Орлов поднялся из-за стола, давая понять, что разговор окончен. — На сегодня, я думаю, достаточно подвигов. Можете быть свободны. Хорошо вам отдохнуть на выходных. И… не слишком увлекайтесь «аномалиями» в свободное время. Иногда полезно переключаться на что-нибудь более… приземленное.

Он снова улыбнулся мне той самой своей открытой, почти отцовской улыбкой.

И я почему-то был уверен, что эти выходные я проведу не так уж и «приземленно». Уж слишком много загадок оставил мне НИИ НАЧЯ, чтобы можно было просто так о них забыть.

Выйдя из кабинета Орлова, я чувствовал себя так, будто у меня за спиной выросли крылья.

Усталость, накопившаяся за день, куда-то испарилась, уступив место какому-то лихорадочному, почти эйфорическому возбуждению. Моя находка не просто была замечена — она была оценена по достоинству! И меня, новичка, «стажера», уже направляли на консультацию к начальнику лаборатории другого отдела! Это было невероятно.

Я попрощался с Людмилой Аркадьевной, которая все еще сидела за своим столом, видимо, доделывая тот самый «срочный отчет для безопасников», и вышел из НИИ.

На улице уже немного стемнело. Пятничный вечер окутал город своим особым настроением — предвкушением выходных, расслабленностью, какой-то легкой суетой. Моросящий дождь прекратился, и воздух был свежим и прохладным. Фонари отражались в мокром асфальте, создавая на тротуарах причудливые световые дорожки. Я решил пройтись до метро пешком — хотелось немного побыть наедине со своими мыслями, упорядочить впечатления этого сумасшедшего, но такого продуктивного дня.

Улицы Черной речки, которые еще утром казались мне какими-то серыми и неуютными, сейчас выглядели совсем по-другому. В окнах домов горел теплый свет, из приоткрытых форточек доносились обрывки разговоров, смех, музыка. Люди вокруг спешили по своим делам — кто-то домой, к семье, кто-то на встречу с друзьями, в кафе или кино. Обычная, «нормальная» жизнь, которая еще неделю назад была и моей жизнью. И я вдруг поймал себя на мысли, что эта «нормальная» жизнь почему-то больше не кажется мне такой уж привлекательной. Да, она была понятной, предсказуемой, безопасной. Но в ней не было того азарта, того вызова, того ощущения причастности к чему-то действительно важному и таинственному, которое я испытал за эти три дня в НИИ НАЧЯ.

Эта работа… эта работа была именно тем, чего я всегда хотел, даже если сам до конца не осознавал этого. Это была не просто «работа», это было… приключение. Исследование неизведанного. Попытка заглянуть за грань обыденной реальности. И я был готов платить за это любую цену — и ненормированным графиком, и секретностью, и даже возможными «необратимыми последствиями», о которых так серьезно говорил Орлов.

Погруженный в свои мысли, я дошел до метро.

Прошел в гулкий, залитый светом вестибюль, купил жетон, прошел через турникет, спустился по эскалатору. Вагон был полупустым — пятничный час пик уже миновал. Я сел на свободное место у окна и стал смотреть на мелькающие за стеклом огни туннеля. В голове снова и снова прокручивались события дня — графики, формулы, разговоры с Орловым, Толиком, Степаном Игнатьевичем, Геной… И это странное, пьянящее чувство — чувство, что ты нашел свое место, свое призвание.

Внезапно возникла мысль — позвонить родителям. Рассказать им о новой работе. Конечно, не обо всех деталях — про «эфир», «проколы» и «сущностей класса Эпсилон» им знать было совершенно необязательно. Но просто сказать, что я нашел что-то интересное, что-то, что мне действительно по душе. Они ведь всегда переживали, что я «зарываюсь в своих компьютерах», что у меня «скучная и неперспективная работа». Может быть, эта новость их немного обрадует и успокоит?

Приехав домой, я первым делом набрал мамин номер.

— Алло, мам, привет! — постарался я, чтобы голос звучал как можно бодрее.

— Лёшенька! Сынок! А я уж думала, ты про нас совсем забыл! — в ее голосе, как всегда, смешались радость и легкая тревога. — Как ты там? Все в порядке? Не устал?

— Да нет, мам, все отлично! — сказал я. — Даже более чем отлично. У меня, кажется, новая работа намечается. Очень интересная.

— Новая работа? — в ее голосе прозвучало удивление. — А как же твоя эта… «ДатаСтрим»? Ты что, уволился?

— Ну, почти, — уклончиво ответил я. — Скажем так, я сейчас на испытательном сроке в одном очень… серьезном научно-исследовательском институте. Занимаюсь анализом данных, как и раньше, но задачи гораздо более сложные и увлекательные. Кажется, это именно то, чего я всегда хотел.

— Ой, Лёшенька, как хорошо! — искренне обрадовалась мама. — Я так рада, что ты нашел что-то по душе! А то я все переживала, что ты там киснешь на своей старой работе. А что за институт? Что за исследования?

— Ну, институт… он такой, знаешь, мам, немного… специфический, — я пытался подобрать слова, чтобы не напугать ее. — Занимаются разными сложными научными проблемами. Исследованиями в области… ну, скажем так, не совсем традиционной физики. График, правда, может быть ненормированный, и работа требует полной отдачи. Но это того стоит.

— Ненормированный график? — в ее голосе снова появились тревожные нотки. — И «специфические исследования»? Лёшенька, а это не опасно? Ты там смотри, береги себя. Чтобы никаких… экспериментов на себе не ставили.

Я усмехнулся. Мама, как всегда, в своем репертуаре.

— Да нет, мам, не волнуйся, все в порядке, — постарался я ее успокоить. — Никаких экспериментов на себе. Просто очень интересная и ответственная работа. Я потом как-нибудь расскажу подробнее, когда сам во всем разберусь.

— Ну, хорошо, хорошо, — она немного успокоилась. — Главное, чтобы тебе нравилось. И чтобы ты был здоров. А мы тут с папой тебя на дачу ждем. Ты же обещал приехать.

— Да, мам, помню, — сказал я. И неожиданно для самого себя добавил: — А давайте я завтра к вам приеду? Как раз выходные. Отдохну немного, воздухом свежим подышу. И вам помогу, если что нужно.

— Завтра? — в ее голосе прозвучало столько радости, что у меня на душе стало тепло. — Ой, Лёшенька, как замечательно! Конечно, приезжай! Мы так будем рады! Я пирогов напеку, баньку истопим!

Мы еще немного поговорили о планах на завтра, и я пообещал, что приеду к обеду.

Положив трубку, я почувствовал какое-то странное умиротворение. Поездка на дачу к родителям — это было именно то, что нужно сейчас. Немного «приземлиться», отвлечься от «аномалий», побыть в привычной, спокойной обстановке. А в понедельник… в понедельник меня снова ждал НИИ НАЧЯ. И Иван Ильич из ОГАЗ и ХГ. И новые загадки, которые предстояло разгадать.

Но это будет в понедельник. А пока — выходные. И пироги. И баня.

И, возможно, еще немного «несанкционированного» анализа данных. Просто для души.

Субботнее утро началось с привычной суеты. Я быстро собрал небольшую сумку — сменная одежда, туалетные принадлежности, ноутбук (на всякий случай, вдруг вечером захочется еще немного «поколдовать» над данными). Перед выходом я все-таки решил позвонить Маше. Не то чтобы я всерьез рассчитывал, что она согласится поехать со мной на дачу к родителям, но какой-то внутренний голос, или, может быть, остатки старой привычки, заставили меня набрать ее номер.

— Привет, Маш, — сказал я, когда она ответила. — У меня тут небольшое предложение. Я сегодня еду к родителям на дачу, на выходные. Не хочешь составить компанию? Погода вроде налаживается, свежий воздух, шашлыки…

Она помолчала несколько секунд, потом ответила своим обычным, немного отстраненным голосом:

— Привет! Спасибо, конечно, за приглашение, но я, наверное, не смогу. У меня на эти выходные уже планы. Ксюха позвала на какой-то новый тренинг по «энергетическому очищению и привлечению денежных потоков». Говорит, очень крутой коуч из Москвы приезжает. Так что… извини.

В ее отказе не было ничего удивительного. Она и раньше почти никогда не соглашалась ездить со мной на дачу.

Говорила, что там «скучно», «нечем заняться», «комары кусаются». Дача, с ее грядками, баней и тихими вечерами у костра, — это было совершенно не ее. Ей нужны были «движуха», «новые впечатления», «личностный рост». Ну что ж, каждому свое.

— Понятно, — сказал я без особой обиды. — Ну, тогда удачно вам «очиститься» и «привлечь».

— И тебе хороших выходных, — ответила она, и мы попрощались.

Я поехал на Финляндский вокзал.

Народу было много — дачный сезон в разгаре. Взял билет до Лосево, немного побродил по вокзалу, купил в дорогу бутылку воды и какой-то журнал, который так и не открыл.

До отправления электрички оставалось еще полчаса, и я решил немного почитать, но мысли все время возвращались к НИИ НАЧЯ. Я достал телефон и, немного поколебавшись, открыл приложение с аудиокнигами. Что бы такого послушать? И тут мне в голову пришла совершенно неожиданная мысль. Я нашел в своей библиотеке «Понедельник начинается в субботу» Стругацких и нажал на «play».

Почему именно эта книга? Не знаю. Может быть, потому, что моя новая жизнь в НИИ НАЧЯ чем-то неуловимо напоминала мне тот самый НИИЧАВО, с его магами-учеными, говорящими котами и неразменными пятаками?

Электричка тронулась, и я, глядя на проплывающие за окном унылые питерские окраины, погрузился в мир Привалова, Романа Ойры-Ойры и Кристобаля Хозевича Хунты.

И чем больше я слушал, тем сильнее становилось это ощущение дежавю. Мой НИИ НАЧЯ, конечно, был не таким сказочным и гротескным, как НИИЧАВО, но что-то общее, какая-то общая атмосфера «научной магии» и «магической науки» в нем определенно присутствовала. Орлов, с его спокойной уверенностью и загадочными намеками, чем-то напоминал мне Януса Полуэктовича. Гена, с его «берлогой», «примочками» и «шаманскими ритуалами», вполне мог бы сойти за одного из эксцентричных лаборантов, способных «договориться» с любой, даже самой капризной техникой. А уж все эти «эфиры», «проколы», «частицы При» и «сущности класса Эпсилон» — чем не аналоги «магических артефактов» и «нежити» из книги Стругацких?

Я слушал про «трансгрессию материи», «институт теоретической магии» и «отдел абсолютного знания», и на моем лице невольно появлялась улыбка. Похоже, Стругацкие что-то знали. Или, по крайней мере, очень точно угадали направление, в котором будет развиваться «настоящая наука», скрытая от глаз непосвященных. И я, Алексей Стаханов, обычный программист, каким-то невероятным образом оказался на пороге этого мира. Мира, где «понедельник начинается в субботу», а работа — это не унылая рутина, а увлекательное приключение.

Моя новая жизнь в НИИ НАЧЯ была именно такой — полной загадок, вызовов, невероятных открытий и странных, но по-своему обаятельных людей. И это было чертовски здорово.

Да, было страшно. Да, было непонятно.

Но это было по-настоящему!

Электричка довезла меня до Лосево.

Дальше — пешком, через лес, по хорошо знакомой с детства тропинке. Воздух здесь был совсем другим, не таким, как в городе — чистым, свежим, пахнущим сосновой хвоей и прелыми листьями. Я шел, наслаждаясь тишиной, нарушаемой лишь пением птиц да шелестом ветра в верхушках деревьев. Наушники я снял — здесь никакая аудиокнига не могла сравниться с музыкой леса.

На даче меня встретили радостными возгласами. Мама тут же усадила за стол, накормила горячими пирогами с капустой и яблоками, напоила чаем с травами. Отец, немногословный, как всегда, крепко пожал мне руку и похлопал по плечу, мол, рад видеть.

Остаток субботы прошел в обычных дачных заботах и развлечениях. Утром мы с отцом сходили на рыбалку на лесное озеро — ничего не поймали, но зато надышались свежим воздухом и налюбовались тихой, умиротворяющей красотой природы. Днем я помогал маме по саду — копал грядки, поливал цветы, собирал яблоки.

Вечером была баня — с березовым веником, с запахом распаренного дерева, с обжигающим паром и ледяной водой из колодца. А потом — долгие разговоры на веранде, под стрекот кузнечиков и далекий лай собак.

Мама, конечно, не удержалась и снова завела разговор о Маше, о моем будущем, о том, что «пора бы уже остепениться, семью заводить». Я слушал ее, кивал, старался отвечать уклончиво, не вдаваясь в подробности своих «сложных отношений» и уж тем более не рассказывая о своей новой, «специфической» работе. Она бы все равно не поняла. Да и не нужно ей было это знать. Пусть живет в своем спокойном, понятном мире, где самая большая проблема — это колорадский жук на картошке или засуха.

В воскресенье вечером я собрался обратно в город. Мама наложила мне полную сумку дачных гостинцев — яблок, банок с вареньем, соленых огурцов, свежих овощей. Отец проводил до калитки, еще раз крепко пожал руку.

— Ты это, Лёш, приезжай почаще, — сказал он на прощание. — Мать скучает. Да и я… тоже.

Я кивнул, пообещал, что постараюсь, и пошел по лесной тропинке к станции.

Возвращался я с каким-то смешанным чувством. С одной стороны, было немного грустно покидать этот тихий, уютный дачный мирок. С другой — я уже с нетерпением ждал понедельника, ждал возвращения в НИИ НАЧЯ, к своим «аномалиям» и «частицам При».

Два дня на даче помогли мне немного «перезагрузиться», отдохнуть от информационного шквала прошедшей недели. Но они же и укрепили меня в мысли, что я сделал правильный выбор.

Да, моя новая жизнь была полна неизвестности и, возможно, даже опасностей.

Но она была настоящей. И она была моей!

Глава 15 Консультация

Понедельник начался на удивление легко.

Выходные на даче, свежий воздух и возможность немного отвлечься от «аномалий» сделали свое дело — я проснулся бодрым, отдохнувшим и полным решимости приступить к новым задачам. Ночью мне даже не снились ни коридоры НИИ, ни говорящие коты из книги Стругацких. Видимо, мозг наконец-то переварил шквал информации и был готов к новым подвигам.

Я не спеша позавтракал, просмотрел утренние новости в интернете — ничего особенного, обычная городская рутина, которая теперь казалась мне какой-то далекой и не слишком важной. Мои мысли уже были там, в НИИ НАЧЯ, на предстоящей встрече с Иваном Ильичом Иголкиным из ОГАЗ и ХГ. Что он скажет по поводу моих находок? Подтвердит ли мои догадки или, наоборот, разнесет их в пух и прах?

Дорога до работы сегодня показалась мне короче обычного. Я снова решил добираться на метро — после двух дней на даче хотелось немного побыть среди людей, почувствовать ритм города.

Выходя из вестибюля станции «Черная речка», я уже предвкушал, как сейчас окунусь в привычную атмосферу НИИ, как снова увижу знакомые лица коллег и приступлю к анализу этих загадочных данных. Но тут меня ждал сюрприз, и не самый приятный.

Прямо у выхода из метро, оживленно беседуя с каким-то парнем, стояла Маша.

Я узнал ее сразу, даже со спины — по знакомой манере держать голову, по ярко-розовой куртке, которую она так любила. Парень, с которым она разговаривала, был лет тридцати, одет стильно, даже немного с вызовом — какая-то модная рваная джинсовка, узкие джинсы, яркие кроссовки. Он что-то увлеченно рассказывал Маше, активно жестикулируя, а она слушала его, склонив голову набок и, как мне показалось, с нескрываемым интересом.

Первой моей мыслью было — пройти мимо, сделать вид, что я их не заметил. Ситуация была более чем неловкой. Мы ведь «взяли паузу», и я совершенно не был готов к такой вот случайной встрече, да еще и в компании ее нового… знакомого?

Но, как назло, в тот самый момент, когда я уже почти прошел мимо, Маша повернула голову и встретилась со мной взглядом. На ее лице мелькнуло удивление, потом — что-то похожее на радость.

— Лёша! — она окликнула меня, и ее голос прозвучал как-то непривычно звонко. — Какая встреча! А мы тут как раз…

Она немного замялась, посмотрев на своего спутника.

— Привет, Маш, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более спокойно и нейтрально, хотя внутри все немного сжалось. — Не ожидал тебя здесь увидеть.

— Да я вот… с Василием, — она указала на своего спутника. — Познакомься, это Василий, тот самый коуч по энергетическому очищению, про которого я тебе рассказывала. Василий, это Алексей, мой… э-э-э… хороший знакомый.

Василий окинул меня быстрым, оценивающим взглядом и протянул руку.

— Очень приятно, Василий, — его голос был мягким, бархатистым, с какими-то гипнотическими нотками. Рукопожатие — крепкое, уверенное. — Маша много о вас рассказывала. Говорит, вы очень талантливый специалист в своей области.

«В своей области», — хмыкнул я про себя. Интересно, что именно Маша ему рассказывала про мою «область»? Про базы данных для «ПромТехСнаба» или про «флуктуации эфира»?

— Взаимно, — сказал я, стараясь не смотреть на Машу, которая почему-то сияла, как начищенный пятак.

Ситуация становилась все более неловкой. Я чувствовал себя третьим лишним. Мы постояли так несколько секунд, обмениваясь какими-то ничего не значащими фразами о погоде, о том, как тесен мир. Маша явно была взволнована этой встречей, а может, и присутствием Василия. Она смотрела на него какими-то блестящими, почти восторженными глазами, ловила каждое его слово. Конечно, они не обнимались, не целовались, даже не держались за руки — по крайней мере, я этого не заметил. Но было в ее взгляде, в ее позе что-то такое, что говорило о явной симпатии, если не о чем-то большем.

— Ну, мне, наверное, пора, — сказал я, чувствуя, что еще немного, и я начну задыхаться в этой атмосфере неловкости и недосказанности. — У меня тут новая работа, график очень строгий, нельзя опаздывать.

— О, да, конечно! — спохватилась Маша. — Ты же теперь в каком-то… секретном институте работаешь? Интересно, наверное?

— Да, очень, — кивнул я. — Ладно, был рад тебя увидеть. Василий, приятно было познакомиться. Маш, пока.

— Пока, Лёш! — она как-то по-особенному посмотрела на меня, и в ее взгляде я уловил что-то похожее на… сожаление? Или это мне просто показалось?

Я быстро кивнул им еще раз и поспешил в сторону НИИ. Уже отойдя на приличное расстояние, я обернулся. Они все так же стояли у выхода из метро и о чем-то оживленно беседовали. И Маша снова смотрела на своего Василия теми самыми блестящими глазами.

«Ну что ж, — подумал я, ускоряя шаг. — Кажется, наша „пауза“ имеет все шансы превратиться в окончательную точку». И, как ни странно, эта мысль не вызвала у меня ни ревности, ни особой грусти. Скорее, какое-то… облегчение. Как будто с плеч упал тяжелый груз.

Маша нашла себе нового «гуру», новые «энергетические потоки». А у меня… у меня был НИИ НАЧЯ. И для меня это было гораздо интереснее пиццы и коучей.

Хотя, если честно, этот Василий… что-то в нем было отталкивающее. Какая-то слишком уж слащавая уверенность, слишком уж «профессиональный» взгляд. Или это я просто придираюсь?

Ладно, неважно.

Сейчас меня ждали дела поважнее, чем анализ Машиных новых увлечений.

В кабинете СИАП меня уже ждала привычная рабочая атмосфера.

Толик сосредоточенно стучал по клавиатуре, Игнатьич корпел над какими-то чертежами, а Людмила Аркадьевна, как всегда, была окружена идеальным порядком из папок и документов. Гена в своей «берлоге», судя по доносящемуся оттуда приглушенному гулу и редким щелчкам, тоже был на боевом посту.

Я поздоровался с коллегами и сразу же приступил к подготовке к визиту в ОГАЗ и ХГ. Нужно было еще раз освежить в памяти свои выкладки по «Зоне-7М», продумать вопросы, которые я хотел бы задать Ивану Ильичу, и, на всякий случай, захватить с собой распечатки с графиками — вдруг там не будет возможности вывести их на экран.

Людмила Аркадьевна, заметив мои приготовления, с любопытством поинтересовалась:

— Алексей, вы сегодня куда-то собрались? Или это у вас просто приступ повышенной организованности?

— Орлов договорился о консультации для меня в ОГАЗ и ХГ, — пояснил я. — По поводу тех данных, над которыми я работаю. С Иголкиным.

При упоминании ОГАЗ и ХГ и имени Иголкина Людмила Аркадьевна заметно оживилась. На ее лице снова появилась та самая загадочная чеширская улыбка, которая так меня интриговала.

— О, к самому Ильичу! — протянула она с какой-то особой интонацией. — Это серьезно. Ну что ж, тогда вам нужно будет как следует подготовиться. Вообще-то, заявку на официальное посещение другого отдела, да еще и такого специфического, как ОГАЗ и ХГ, надо было подавать минимум за три дня, с визой начальника отдела и согласованием со службой безопасности. Но раз сам Игорь Валентинович договорился… — она сделала многозначительную паузу, — … то, думаю, эти формальности можно будет опустить. Но некоторые правила все же придется соблюсти.

Она встала из-за своего стола и подошла ко мне, держа в руках какой-то распечатанный бланк.

— Во-первых, обязательно возьмите с собой ваш временный пропуск. Без него вас дальше проходной их корпуса просто не пустят. Во-вторых, блокнот и ручку для записей. В некоторые их лаборатории, особенно те, что связаны с… э-э-э… нестабильными полями, проносить любые электронные устройства категорически запрещено. Даже ваш телефончик придется оставить на входе. Так что будьте готовы записывать все по старинке.

Она протянула мне бланк — это оказалась какая-то форма служебной записки, которую, видимо, все-таки нужно было заполнить для прохода в другой отдел.

— Вот, заполните на всякий случай. Фамилия, имя, отчество, цель визита — «консультация по вопросам анализа данных комплекса „Зона-7М“». Я потом подпишу у Игоря Валентиновича и передам куда следует.

Пока я заполнял бланк, Людмила Аркадьевна открыла на своем компьютере какой-то файл.

— А это вам, чтобы не заблудились, — сказала она, и на мой смартфон пришло уведомление о полученном файле. — Это схема нашего института с указанием всех корпусов и переходов. ОГАЗ и ХГ находится в корпусе «Гамма», это довольно далеко отсюда, придется пройти через несколько блоков. Так что лучше иметь карту под рукой.

Я открыл файл.

Это действительно была подробная схема НИИ НАЧЯ, больше похожая на карту какого-то подземного бункера или секретной лаборатории Амбрелла, чем на план обычного научного учреждения. Множество корпусов, соединенных запутанными переходами, какие-то непонятные зоны, обозначенные разными цветами и символами. Найти нужный корпус «Гамма» без этой карты было бы действительно проблематично.

— И еще, Алексей, — Людмила Аркадьевна понизила голос и посмотрела на меня с той же чеширской улыбкой, отчего мне стало немного не по себе, — мой вам дружеский совет: когда будете у Ивана Ильича, постарайтесь не задавать лишних вопросов. И уж тем более — не трогайте ничего руками без его личного разрешения. Он человек… очень увлеченный своим делом. И не всегда предсказуемый. Особенно когда речь идет о его… экспериментах. Так что — внимательно слушайте, кивайте, записывайте, но инициативу проявляйте с осторожностью. Ну, вы меня поняли.

Она подмигнула мне так, будто посвящала в какую-то страшную тайну, и вернулась на свое место, оставив меня с бланком служебной записки, картой НИИ и целой кучей новых вопросов и предчувствий.

Что ж, похоже, визит в ОГАЗ и ХГ обещал быть не менее интересным и загадочным, чем мое первое знакомство с другими отделами НИИ НАЧЯ. И встреча с «самим Иваном Ильичом» — тоже.

Главное — следовать инструкциям Людмилы Аркадьевны и не трогать ничего руками.

А то мало ли какие «нестабильные поля» или «трансмерные объекты» могут поджидать меня в корпусе «Гамма».

Следуя указаниям на карте, которую мне скинула Людмила Аркадьевна, и стараясь не заблудиться в запутанных коридорах и переходах НИИ НАЧЯ, я наконец-то добрался до корпуса «Гамма».

Он находился в самой дальней части территории института и выглядел еще более старым и обшарпанным, чем основной корпус. Над входом висела скромная табличка: «Отдел Геофизики Аномальных Зон и Хроногеометрии». Никаких тебе грозных предупреждений или мигающих лампочек, как у некоторых других отделов. Все скромно и по-деловому.

На проходной корпуса «Гамма» меня встретил дежурный — пожилой мужчина в форме, который внимательно изучил мой временный пропуск и служебную записку, подписанную Орловым. Потом он куда-то позвонил по внутреннему телефону, что-то коротко сказал и, положив трубку, кивнул мне:

— Проходите. Вас ждут. Кабинет триста двенадцать, третий этаж.

Поднявшись на третий этаж, я без труда нашел нужный кабинет. Дверь была обычной, деревянной, с простой табличкой: «Иголкин И. И., начальник лаборатории аномальной геофизики». Я постучал.

— Да-да, входите! — раздался из-за двери громкий, немного картавый голос, в котором слышались какие-то начальственные нотки.

Я открыл дверь и вошел.

Кабинет Ивана Ильича был небольшим, но очень светлым, с большим окном, выходящим во внутренний двор. На стенах висели какие-то карты, схемы, графики, на столе — стопки бумаг, несколько моделей каких-то сложных геометрических фигур и… бюст Ленина, точь-в-точь как в школьных учебниках истории. А за столом сидел он — Иван Ильич Иголкин. И он был поразительно похож на вождя мирового пролетариата, бюст которого стоял рядом. Та же характерная бородка клинышком, тот же высокий лоб, тот же пронзительный, немного прищуренный взгляд. Разве что лысина была не такой уж и большой. Одет он был в простой серый костюм, который, казалось, был ему немного великоват.

— А-а, товарищ Стаханов, я полагаю? — он поднялся мне навстречу, энергично жестикулируя руками, точь-в-точь как на старых кадрах кинохроники. Голос у него был громкий, уверенный, с легкой картавостью. — Проходите, товарищ, присаживайтесь! Рад познакомиться! Игорь Валентинович мне уже доложил о ваших, так сказать, предварительных успехах в анализе данных по «Зоне-7М». Весьма, весьма любопытно!

Я пожал ему руку — рукопожатие было крепким, почти как у Толика, — и сел на предложенный стул.

— Очень приятно, Иван Ильич, — сказал я. — Спасибо, что нашли время.

— Ну что вы, товарищ, для дела государственной важности — всегда пожалуйста! — он снова взмахнул руками. — Мы здесь, в ОГАЗ и ХГ, всегда рады свежим идеям и нестандартным подходам. Особенно когда речь идет о таких… э-э-э… специфических объектах, как «Зона-7М».

В этот момент в кабинет вошли еще двое. Это были молодые люди, лет двадцати пяти — тридцати, одетые в одинаковые лабораторные халаты. И они были… поразительно похожи друг на друга. Как две капли воды. Одинаковый рост, одинаковое телосложение, одинаковые русые волосы, даже очки в одинаковой тонкой оправе. «Двое из ларца, одинаковы с лица», — тут же всплыла у меня в голове фраза из старого советского мультфильма.

— А вот и мои орлы-лаборанты подоспели! — радостно объявил Иван Ильич. — Познакомьтесь, товарищ Стаханов, это

Вадим… — он указал на одного из парней, — … и Вадим. — он указал на другого. — Наши ведущие специалисты по… э-э-э… полевым измерениям и первичной обработке данных. Прошу любить и жаловать!

Оба Вадима синхронно кивнули мне и сказали:

— Очень приятно.

Голоса у них тоже были почти одинаковые.

Я растерянно кивнул им в ответ, пытаясь понять, как я буду их различать. Неужели они близнецы? Или это какой-то местный прикол — называть всех лаборантов Вадимами?

— Ну что ж, товарищи, — Иван Ильич хлопнул в ладоши, привлекая всеобщее внимание. — Предлагаю перейти непосредственно к делу. Товарищ Стаханов, вам слово. Расскажите нам, что же такого интересного вы обнаружили в данных по «Зоне-7М», что заставило самого Игоря Валентиновича рекомендовать вас для консультации с нами.

Я немного волновался, но постарался взять себя в руки.

Разложил на столе свои распечатки с графиками и таблицами и начал свой рассказ. Я старался говорить как можно более четко и по-научному, используя те термины, которые я вычитал в спецификации комплекса «Зона-7М». Объяснил, какие методы анализа я применял, какие корреляции мне удалось выявить между всплесками «неизвестной энергии», «эфирной напряженностью», «частицами При» и теми самыми лунными фазами.

Иван Ильич и оба Вадима слушали меня очень внимательно, не перебивая. Иван Ильич то и дело кивал, хмурил брови, что-то помечал в своем блокноте. Вадимы стояли рядом, заглядывая в мои распечатки через его плечо, и время от времени обменивались короткими, почти незаметными взглядами. Несмотря на свою внешнюю схожесть и молчаливость, они производили впечатление настоящих профессионалов, людей, которые прекрасно разбираются в том, о чем идет речь.

Я заметил, как один из Вадимов (или это был другой?) что-то быстро набрал на небольшом планшете, который он держал в руках, и на экране тут же появились какие-то сложные графики, очень похожие на мои.

Когда я закончил свой рассказ, в кабинете на несколько секунд повисла тишина.

— М-да-а… — протянул наконец Иван Ильич, поглаживая свою бородку. — Весьма, весьма любопытно, товарищ Стаханов. Весьма любопытно. Особенно вот эта ваша… э-э-э… многофакторная корреляция с лунными циклами и активностью «частиц При». Мы, конечно, эти данные крутили и так, и эдак, уже не один год. И разные гипотезы строили. Но вот так, чтобы все это связать в единую… э-э-э… систему… До этого мы, признаться, не додумались.

В его голосе слышался неподдельный интерес, но и некоторая доля… скепсиса. Видимо, они действительно «крутили» эти данные уже не раз, и им было трудно поверить, что какой-то новичок, «стажер» из другого отдела, смог увидеть в них то, чего не замечали они, опытные специалисты ОГАЗ и ХГ.

Один из Вадимов кашлянул и сказал:

— Иван Ильич, если позволите… Мы действительно неоднократно отмечали некоторую периодичность в активности «Зоны-7М», совпадающую с определенными лунными фазами. Но мы всегда считали это… э-э-э… артефактом, вызванным гравитационным влиянием Луны на нашу измерительную аппаратуру. Или, возможно, на саму структуру локального пространства-времени в зоне аномалии. Но вот чтобы связать это еще и с «эфирной напряженностью» и «частицами При»… Это, конечно, новый взгляд.

— Новый, но не лишенный логики, товарищи! — тут же подхватил Иван Ильич, снова энергично взмахнув руками. — Возможно, мы действительно слишком прямолинейно подходили к этому вопросу. А товарищ Стаханов, со своим свежим взглядом и современными методами машинного обучения, смог увидеть то, что было скрыто от нас за пеленой привычных представлений!

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах блеснул тот самый азартный огонек, который я уже видел у Орлова и у Гены. Огонек настоящего исследователя, который наткнулся на новую, неизведанную тайну.

— Что ж, товарищ Стаханов, — сказал он, — ваше открытие, безусловно, заслуживает самого пристального внимания. Мы обязательно проверим ваши выкладки, прогоним их через наши модели. И, возможно, это действительно поможет нам сдвинуться с мертвой точки в понимании природы «Зоны-7М».

Глава 16 Демонстрация

После моих объяснений Иван Ильич и его молчаливые «орлы-лаборанты» еще некоторое время изучали мои распечатки, перешептываясь между собой на каком-то своем, профессиональном языке, полном непонятных мне сокращений и терминов.

Я чувствовал себя как первокурсник, случайно попавший на защиту докторской диссертации.

— Что ж, товарищ Стаханов, — наконец подвел итог Иван Ильич, решительно откладывая мои графики в сторону. — Ваши выкладки, безусловно, дают нам богатую пищу для размышлений. Но, как говорится, теория без практики мертва, а практика без теории слепа! Чтобы вы лучше поняли, с чем имеете дело, я считаю необходимым продемонстрировать вам работу нашего измерительного комплекса, так сказать, вживую. Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать на совещании!

Он энергично потер руки и посмотрел на своих лаборантов.

— Вадимы! Готовьте демонстрационный стенд в лаборатории номер семь. Покажем нашему молодому коллеге, как мы тут… э-э-э… геометрию пространства искривляем!

Оба Вадима синхронно кивнули и, не говоря ни слова, вышли из кабинета. Их движения были настолько слаженными и точными, что это выглядело немного жутковато.

— А мы с вами, товарищ Стаханов, пока пройдем за ними, — скомандовал Иван Ильич и, схватив со стола какой-то ключ, повел меня из кабинета. — Там, правда, у нас сейчас небольшой эксперимент идет, но, думаю, для общего ознакомления это даже к лучшему.

Мы прошли по длинному, гулкому коридору, стены которого были увешаны какими-то сложными диаграммами и фотографиями звездного неба, и остановились у массивной стальной двери с герметичным замком, как на подводной лодке. Иван Ильич вставил ключ, повернул массивное колесо, и дверь с тихим шипением открылась. Я шагнул внутрь и замер, пораженный открывшимся зрелищем.

Я оказался в огромном, круглом зале с высоким куполообразным потолком. В помещении царил полумрак, освещаемый лишь множеством разноцветных индикаторов на пультах управления, расположенных по периметру, и неземным, изумрудно-зеленым сиянием, исходившим из самого центра зала. Там, в нескольких метрах над полом, без всякой видимой опоры, с величественным спокойствием парил гигантский, идеально ограненный кристалл. Он был размером с небольшой автомобиль и медленно вращался вокруг своей оси, испуская видимые концентрические волны зеленоватой энергии, которые расходились по залу, создавая в воздухе легкое, почти осязаемое мерцание. Воздух в лаборатории был прохладным и пах озоном, как после сильной грозы, и в нем висел низкий, едва уловимый гул — звук чистой, необузданной мощи.

По всему залу были расставлены какие-то невероятные приборы: осциллографы с пляшущими на экранах синусоидами соседствовали со странными сферическими устройствами, внутри которых вспыхивали и гасли крошечные молнии. Десятки проводов и кабелей змеились по полу, соединяя пульты, приборы и основание, над которым парил кристалл, в единую, сложнейшую систему.

У одного из пультов я увидел обоих Вадимов. Они уже успели переодеться в серебристые, плотно облегающие комбинезоны с герметичными шлемами, забрала которых были тонированы до полной непрозрачности. Сейчас они стояли перед небольшим, размером с человеческую ладонь, нестабильным, мерцающим разрывом в самом воздухе. Он трепетал, как пламя свечи на ветру, и испускал слабое фиолетовое сияние. Из разрыва доносился тихий, похожий на шепот, звук.

— Вот, товарищ Стаханов, знакомьтесь, — с гордостью произнес Иван Ильич, указывая на разрыв. — Наш главный объект исследования на сегодня — контролируемый микропрокол подпространства. Вадимы как раз занимаются его стабилизацией. Обратите внимание на их работу.

Я, стараясь не выдать своего потрясения, стал внимательно наблюдать.

Вадимы двигались синхронно, как в каком-то сложном танце. Они делали выверенные пассы руками, чертя в воздухе невидимые символы, и что-то тихо бормотали себе под нос. Их голоса, искаженные шлемами, звучали как низкий, монотонный гул. То, что они говорили, было для меня абсолютно непонятно, но по ритму и интонациям это было похоже на нечто среднее между командами на незнакомом языке программирования и древним заклинанием. И с каждым их жестом и словом фиолетовый разрыв в воздухе становился все более стабильным, его края переставали дрожать, а шепот, доносившийся из него, стихал.

Я стоял, как завороженный.

Левитирующий кристалл, разрыв в пространстве, люди в скафандрах, управляющие реальностью с помощью жестов и слов… Мой мозг, привыкший к строгой логике и физическим законам, отказывался принимать то, что видели глаза. Я отчаянно пытался найти этому какое-то научное объяснение — акустическая левитация, плазменная установка, голографическая проекция… Но все это выглядело слишком реально. Слишком… по-настоящему.

— А теперь, товарищ Стаханов, небольшой фокус! — голос Ивана Ильича вывел меня из оцепенения. — Для демонстрации, так сказать, транспортных возможностей данного канала. Не одолжите ли нам на минутку ваш смартфон?

Я инстинктивно сжал в кармане свой телефон. Отдать его? Чтобы они засунули его в этот… разрыв? А если он там исчезнет? Или вернется в виде горстки пепла?

— Не беспокойтесь, товарищ, все под контролем! — усмехнулся Иван Ильич, заметив мое колебание. — Технология отработанная, хотя и требует, признаться, некоторой доводки.

Я, все еще сомневаясь, протянул ему свой телефон. Один из Вадимов подошел, взял его специальными щипцами и поднес к разрыву. Другой Вадим сделал какой-то сложный жест пальцами, и фиолетовая щель на мгновение расширилась. Телефон исчез в ней, на секунду исказившись, растянувшись, как изображение в кривом зеркале.

А в следующую секунду он появился с другой стороны разрыва, в руках второго Вадима. Тот так же аккуратно взял его щипцами и протянул мне.

Я взял свой смартфон. Он был цел и невредим. Только корпус был слегка теплым, и от него исходил едва уловимый запах озона. На экране горело все то же время, что и секунду назад. Я включил его — все работало.

Я старался сохранять самое невозмутимое выражение лица, кивал с умным видом, как будто телепортация смартфонов через дыры в пространстве была для меня обычным делом.

Но внутри все переворачивалось. Это было не просто нарушение законов физики. Это было… что-то другое. Это была та самая «науко-магия» в действии, во всей ее невероятной и немного пугающей красе.

И я, Алексей Стаханов, аналитик баз данных, только что стал ее свидетелем.

И я понял, что моя работа здесь будет заключаться не просто в поиске корреляций в цифрах. Она будет заключаться в попытке понять и описать с помощью математики и логики вот это. Вот эту самую «магию», которая, как оказалось, была не сказкой, а частью их повседневной, рутинной работы.

Я держал в руке свой смартфон, который еще мгновение назад был по ту сторону пространственного разрыва, и пытался осознать, что только что произошло.

Он был абсолютно реален. Теплый. С едва уловимым запахом озона. И он работал.

Все мои приложения, фотографии, контакты — все было на месте.

— Ну как, товарищ Стаханов, впечатляет? — прогремел довольный голос Ивана Ильича, вырывая меня из оцепенения. — А теперь давайте посмотрим, как это выглядит на языке бесстрастных цифр! Вадим, выведите, пожалуйста, лог последнего переноса на главный экран.

Один из Вадимов, стоявший у центрального пульта, кивнул и несколькими быстрыми нажатиями на сенсорную панель вывел на огромный настенный экран серию графиков. Я узнал их — они были очень похожи на те, что я видел в своих данных.

— Вот, смотрите сюда, — Иван Ильич взял со стола длинную указку и, словно школьный учитель у доски, начал свой рассказ. — Вот этот резкий всплеск, — он ткнул указкой в почти вертикальную линию на одном из графиков, — это момент инициации прокола. Видите, как синхронно подскочили уровень эфирной напряженности и плотность аномального поля? Мы, так сказать, «накачиваем» локальный участок пространства энергией до критического уровня.

Я внимательно смотрел на экран. Данные, которые еще вчера казались мне абстрактным набором чисел, теперь обретали живой, почти физический смысл.

— А вот здесь, — он указал на другой график, — мы видим скачок частоты микропроколов. Это уже сам процесс формирования туннеля. И сразу после этого — видите вот эту небольшую флуктуацию на гравиметрическом датчике? Это момент «принятия» вашего смартфона. Система регистрирует его массу и информационную сигнатуру. Дальше идет стабильное плато — это, собственно, сам перенос. А вот здесь, — указка ткнула в точку, где все графики резко пошли на спад, — это получение объекта на той стороне и последующее схлопывание канала. Все предельно логично, не так ли?

Предельно логично? Для них, может быть, и да. Для меня это все еще было на грани понимания.

— Но, Иван Ильич, — осмелился задать я вопрос, — как вы добиваетесь такой точности измерений? Судя по тому, что я видел, в момент всплеска должна возникать колоссальная «эфирная турбулентность», как вы это называете. Она же должна вносить чудовищные помехи в работу датчиков.

— А вот это, товарищ Стаханов, самый правильный и самый важный вопрос! — он посмотрел на меня с нескрываемым одобрением. — Вижу, вы не просто теоретик, а практик! Да, турбулентность — это наша главная головная боль. Поэтому мы используем специальные калибровочные таблицы, которые позволяют корректировать показания датчиков в зависимости от текущего уровня напряженности поля. Их, я так понимаю, вам не предоставили?

Я отрицательно покачал головой.

— Вадим, будьте любезны, скопируйте товарищу Стаханову последние версии калибровочных матриц для «Зоны-7М». Без них его анализ действительно будет неполным.

Второй Вадим молча кивнул, достал из кармана своего комбинезона тонкую ключ-карту, вставил ее в один из пультов, что-то быстро набрал на консоли.

— Отправил на внутренний адрес, — сказал он своим тихим, почти безэмоциональным голосом. — Там все необходимые поправки.

Отлично, эта информация точно поможет глубже понять данные. Но в голове уже крутился новый вопрос.

— Простите, а… как вы управляете этим процессом? — спросил я, вспоминая странные жесты и бормотание Вадимов. — Я слышал, ваши коллеги что-то говорили… это какая-то система голосового ввода команд?

При моем вопросе оба Вадима, до этого стоявшие неподвижно, как статуи, едва заметно переглянулись. Иван Ильич кашлянул в кулак, и на его лице промелькнуло что-то похожее на легкое смущение.

— Ну, в общем и целом, да, товарищ Стаханов, — сказал он немного поспешно. — Управляющие команды вводятся визуально руками и вербально, прямо в управляющий компьютер. Система распознает специфические жесты и голосовые маркеры, преобразуя их в команды для управляющих полей. Технология передовая, позволяет добиться максимальной скорости реакции оператора.

Я кивнул, делая вид, что полностью удовлетворен ответом.

Но внутри все кричало от недоверия. Управляющий компьютер? Прямой ввод? Я внимательно осмотрел лабораторию. Да, по периметру стояли пульты и мониторы, но рядом с тем местом, где работали Вадимы, не было ничего, даже отдаленно напоминающего компьютер, терминал, камеру для считывания жестов или микрофон. Ни-че-го. Они управляли разрывом в пространстве силой своих жестов и слов, и никакой видимой технологии-посредника между ними и этим явлением не было.

Я почувствовал, как моя картина мира, и без того сильно пошатнувшаяся за последние дни, начинает трещать по швам. Это было уже за гранью. Это было то, что в книгах называли магией. Чистой, незамутненной, без всяких «научных» объяснений про акустическую левитацию и поля.

Консультация подходила к концу. Я поблагодарил Ивана Ильича и Вадимов за уделенное время и бесценную информацию. Иван Ильич на прощание еще раз крепко пожал мне руку и сказал, чтобы я обязательно держал его в курсе своих дальнейших изысканий.

Возвращаясь по запутанным коридорам в свой кабинет, я чувствовал себя совершенно другим человеком. Мир больше не казался таким простым и понятным. Под тонкой пленкой привычной реальности скрывался другой, невероятный мир, где люди могли рвать пространство голыми руками и телепортировать предметы с помощью непонятных слов. И я, кажется, получил билет в первый ряд этого удивительного театра.

Страх и шок постепенно уступали место другому, гораздо более сильному чувству — жгучему, всепоглощающему любопытству. Исследовательский интерес, который дремал во мне все эти годы, проснулся окончательно. Мне хотелось не просто анализировать цифры. Мне хотелось понять, как это работает. По-настоящему. И… попробовать это самому.

Вернувшись в СИАП, я чувствовал себя так, будто побывал в другом измерении.

Обыденная обстановка кабинета — гул компьютеров, шелест бумаг Людмилы Аркадьевны, тихое ворчание Толика над своим кодом — казалась какой-то нереальной, декорацией, оставшейся от прошлой жизни. Я сел за свое рабочее место, открыл полученные от Вадимов файлы с калибровочными таблицами и попытался вникнуть в их суть.

Цифры, формулы, поправочные коэффициенты… Мозг механически воспринимал информацию, но сознание то и дело улетало обратно, в лабораторию № 7 корпуса «Гамма». Я снова и снова прокручивал в голове увиденное: левитирующий кристалл, излучающий зеленое сияние; мерцающий фиолетовый разрыв в воздухе; Вадимы в своих серебристых комбинезонах, чертящие в пространстве невидимые символы; мой собственный смартфон, исчезающий в одной точке и появляющийся в другой… И главное — полное отсутствие видимой связи между действиями операторов и результатом. Это не укладывалось ни в какие рамки. Ни в рамки физики, ни в рамки логики, ни даже в те псевдонаучные теории об «информационном континууме», которые излагал мне Степан Игнатьевич. Это было что-то иное. Что-то, для чего в моем словаре просто не было подходящего слова.

Я пытался работать, вносить поправки в свои алгоритмы с учетом новых данных, но мысли постоянно сбивались. Голова была забита совершенно другим. Каждая строчка кода, каждый график на экране теперь воспринимался иначе. Я смотрел на цифры, но видел за ними не просто статистику, а отражение того невероятного, почти магического процесса. И это одновременно и завораживало, и пугало.

Незаметно подкрался вечер.

Я очнулся от своих размышлений, только когда в кабинете остался почти один. Коллеги разошлись, пожелав мне хорошего вечера. Лишь Людмила Аркадьевна, как обычно, засиделась над своими отчетами. Я понял, что на сегодня с меня хватит. Нужно было как-то разгрузить голову, переключиться, иначе я рисковал просто сойти с ума от переизбытка впечатлений.

И тут, как по заказу, зазвонил мой телефон. На экране высветилось «Кир».

— Лёха, здорово! Ты живой там вообще? — прокричал в трубку его неизменно бодрый голос. — Пропал совсем, на сообщения не отвечаешь! Давай, бросай свои эти… вычисления, пошли пивка дернем! У меня тут недалеко барчик на примете, крафтовое варят, огонь! Заодно и про мой стартап поболтаем, есть пара новых идей!

Предложение Кирилла было как нельзя кстати. Выпить пива в шумном баре, послушать его вечные прожекты про стартапы — это было именно то, что нужно, чтобы вернуться из мира «аномальных явлений» в привычную, понятную реальность.

— Привет, Кир, — ответил я. — Живой, живой. Идея хорошая. Где встречаемся?

Мы договорились встретиться через полчаса в небольшом крафтовом баре недалеко от офиса Кира, на Чкаловской. Я попрощался с Людмилой Аркадьевной, которая с легким укором посмотрела на меня, мол, и этот туда же, пиво пить в понедельник вечером, и вышел на улицу, к уже ожидающему меня такси.

Бар оказался типичным представителем своего жанра: кирпичные стены, тусклый свет, длинная стойка с десятками кранов, шум, гам, накурено кальяном.

Кирилл уже сидел за столиком в углу и что-то увлеченно рассказывал двум своим приятелям. Заметив меня, он радостно замахал рукой.

Мы заказали по кружке светлого эля. Пиво было холодным, с приятной горчинкой, и я с удовольствием сделал большой глоток, чувствуя, как напряжение немного отпускает.

Около часа мы просидели в баре. Кирилл, как всегда, фонтанировал идеями. Он с горящими глазами рассказывал мне про свой стартап, который за эти несколько дней, что мы не виделись, уже успел трансформироваться из «предсказателя настроения котиков» в «глобальную платформу для ветеринарной диагностики на основе ИИ, анализирующего звуки животных».

— Прикинь, Лёх, это же золотая жила! — вещал он, размахивая руками. — Мы соберем самую большую в мире базу данных кошачьего мурлыканья и собачьего лая, натренируем нейросетку, и любой хозяин сможет по аудиозаписи своего питомца определить, здоров ли он, или у него, скажем, депрессия или проблемы с пищеварением! Инвесторы будут в очередь стоять!

Я слушал его, кивал, улыбался, но в глубине души чувствовал какую-то странную отстраненность. Его «гениальные» идеи, которые еще неделю назад показались бы мне забавными, теперь выглядели такими… наивными, такими приземленными. Предсказывать настроение котиков, когда в соседнем здании люди рвут пространство голыми руками? Это было как обсуждать починку велосипеда после полета на космическом корабле.

Я поинтересовался, есть ли у него уже какие-то договоренности с инвесторами или хотя бы рабочий прототип. Кирилл, как всегда, замялся.

— Ну… прототип мы как раз сейчас пилим, — сказал он. — А с инвесторами… ну, я веду переговоры с одним очень серьезным фондом. Они пока думают, но я уверен, что смогу их убедить! Главное — верить в свой продукт!

Я понял, что все как обычно. Кирилл снова торгует воздухом, живет своими фантазиями и надеждами. Пожалуй, в этом мы с ним были даже чем-то похожи. Только фантазии у нас теперь были очень, очень разными.

Мы выпили еще по одной кружке пива. Я пообещал Кириллу, что «подумаю» над его предложением стать CTO в «глобальной ветеринарной платформе», и мы распрощались. Он побежал дальше, на какую-то очередную «важную встречу», а я поехал домой.

Голова немного гудела от пива и шума бара, но на душе стало легче.

Разговор с Кириллом, пусть и поверхностный, помог мне немного «заземлиться», вернуться в привычный мир.

Поднявшись на свой этаж, я столкнулся на лестничной площадке с Петровичем, который в очередной раз заполнял общественное пространство сигаретным дымом.

— О, Стахановец, здорово! — он по-свойски хлопнул меня по плечу. — А ты поздно сегодня. Все трудишься, аки пчела?

— И вам не хворать, Петрович, — усмехнулся я. — Да вот, с другом посидели немного после работы.

— Это дело хорошее, — кивнул он. — Слушай, а Маруська-то твоя сегодня заезжала. Я курить выходил, видел. Она с какой-то большой сумкой была, потом вниз спустилась, села в такси и уехала. Вещи, что ли, свои забирала?

Мое сердце на секунду замерло. Забирала вещи? Значит, все-таки… точка.

— Наверное, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спасибо, что сказали, Петрович.

— Да не за что, — он пожал плечами. — Не удержал значит… Ну, бывай, сосед!

Я вошел в квартиру.

Беглым взглядом я окинул комнату. Да, так и есть. С полки исчезли ее книги, из ванной — ее многочисленные баночки и тюбики. В шкафу больше не висела ее легкая куртка. Она действительно забрала все свои вещи.

На мгновение стало как-то пусто. Но потом я понял, что не чувствую ни обиды, ни злости, ни даже грусти. Только какую-то… ясность. И облегчение.

Эта история закончилась.

Звонить ей я не стал. Что говорить? Спрашивать, почему она не предупредила? Устраивать сцены?

Это было бы глупо и бессмысленно. Она сделала свой выбор. Я — свой.

Усталость, накопившаяся за этот длинный, безумный день, разом навалилась на меня. Я, не раздеваясь, рухнул на диван. Голова коснулась подушки, и я мгновенно провалился в глубокий сон без сновидений.

Сон человека, который стоит на обломках старой жизни и на пороге совершенно новой.

Глава 17 Модель

Ночь после разговора с Кириллом и новости от Петровича была на удивление глубокой и пустой.

Я просто отключился, провалившись в темноту без снов и тревог, словно организм, перегруженный событиями и эмоциями, решил взять принудительный тайм-аут. Но утро вторника не принесло с собой облегчения. Наоборот, тишина в квартире, которая больше не была временной, а стала постоянной и какой-то оглушающей, давила на виски.

Настроение было паршивое. Не острое горе или обида, а тягучая, серая тоска, как питерская морось за окном. Вчерашнее пиво с Кириллом оставило во рту легкий горьковатый привкус, а осознание того, что Маша окончательно и бесповоротно забрала свои вещи, — такую же горечь на душе. Это была не трагедия, нет. Это была констатация факта. Конец одной главы и начало другой, еще совершенно непонятной.

Завтрак состоял из чашки черного, горького кофе, выпитого стоя у окна. Смотреть на унылый пейзаж, где серые струи дождя полосовали такое же серое небо, не хотелось. Мысли о том, чтобы толкаться в душном, мокром метро, среди таких же хмурых и сонных людей, вызывали почти физическое отвращение. Я, недолго думая, снова вызвал такси. Еще одна роскошь, но сегодня мне было необходимо сохранить хотя бы остатки своего ментального равновесия.

Машиной оказалась старенькая, видавшая виды «Лада Гранта» с неизменным запахом дешевого ароматизатора-елочки, отчаянно пытающегося перебить запах сырости и табака. Из дребезжащих колонок неслась какая-то разухабистая попса. За рулем сидел парень лет двадцати пяти, с коротко стриженным затылком, в спортивном костюме не первой свежести, и с цепким, оценивающим взглядом. Приложение услужливо подсказало его имя — Иван.

— Адрес верный? — коротко и резко бросил он, когда я сел в машину.

— Верный, — кивнул я, стараясь как можно глубже вжаться в сиденье и погрузиться в свои мысли.

Но моему плану побыть в тишине не суждено было сбыться. Не успели мы отъехать от дома, как нас нагло подрезал какой-то юркий автомобиль с логотипами такси конкурирующей компании. Иван с силой ударил по тормозам, и его прорвало.

— Вот, глянь на него! — он зло сплюнул в приоткрытое окно. — Летают тут, шустрые! Поприезжали, дышать уже нечем! Работы из-за таких вот нет по-нормальному!

Я молчал, глядя в окно и делая вид, что меня это совершенно не касается. Но Иван, видимо, остро нуждался в слушателе.

— Я вот уже три года тут, баранку кручу, — продолжал он, зло переключая передачи. — Думал, в большом городе, нормально бабло поднять можно. Ага, щас! Эти вот, — он снова кивнул в сторону проезжающих машин, — цену так сбили, что за три копейки катать приходится, лишь бы на бензин хватило. Как сельди в бочке тут, честное слово.

Он немного помолчал, видимо, переводя дух.

— У меня кореш на заводе у нас, в области, бригадиром работает, уже 10 лет. Так вот он 70 получает! А я тут, выходит, в столице культурной, а получаю хрен с маслом. Даже 150 не набирается, как ни старайся! Три года уже вожу! А все из-за них, из-за этих, что лезут сюда со всех щелей, думают, тут им медом намазано что ли?

Я молча слушал этот поток простого, незамутненного негатива. Рубленые фразы, грубые слова, полное непонимание законов экономики и искренняя вера в то, что во всех его бедах виноваты какие-то абстрактные «понаехавшие». И, как ни странно, этот поток жалоб и обвинений не раздражал меня, а, наоборот, оказывал какое-то терапевтическое действие.

Проблемы Ивана были такими… простыми. Такими понятными. Виноваты — «эти». Зарабатываю мало, хочу больше. Никаких тебе экзистенциальных терзаний, никаких «нестабильных полей», «информационных вселенных» и «проколов подпространства». Никаких сложных, запутанных отношений, где уже не разберешь, кто прав, кто виноват и есть ли вообще смысл что-то выяснять. Просто. Грубо. И очень жизненно.

На фоне этого незамысловатого бытового недовольства мои собственные переживания — разрыв с Машей, шок от увиденного в НИИ — вдруг показались какими-то… мелкими. Далекими. Как будто это происходило не со мной. Серая тоска, которая давила на меня все утро, начала рассеиваться, уступая место легкой иронии. Мир, оказывается, был не только загадочным и полным аномалий, но еще и вот таким — простым и злым в своей простоте.

— Приехали, пятеру поставь — коротко бросил Иван, когда машина остановилась у знакомого здания из красного кирпича.

Я услышал сигнал оплаты от смартфона и вышел и машины. Последнее, что я услышал, была та же бодрая попса из его дребезжащих колонок.

Я посмотрел на хмурое здание НИИ НАЧЯ. Оно больше не казалось мне частью унылого питерского пейзажа. Наоборот, на фоне той простой и грубой реальности, из которой я только что вынырнул, оно выглядело как надежное убежище. Как портал в другой, сложный, странный, но невероятно интересный мир. Мой мир.

И настроение, на удивление, улучшилось. Пора было работать.

Когда я вошел в кабинет СИАП, там царила предрассветная тишина и полумрак, нарушаемый лишь сонным мерцанием индикаторов на выключенной технике. Я снова пришел раньше всех. Эта утренняя пустота в кабинете начинала мне даже нравиться. Было в ней что-то особенное — ощущение, что весь этот странный, гудящий улей НИИ принадлежит сейчас только тебе одному, и можно, не отвлекаясь, погрузиться в работу.

Я включил свой «модифицированный» компьютер, который привычно отозвался голографическим логотипом и тихим звоном. Кофе не было, но голова после поездки с Иваном и так была на удивление ясной. Пока система загружалась, я достал свой блокнот, в который вчера переписал некоторые ключевые моменты из спецификации и свои соображения после визита в ОГАЗ.

Теперь, после демонстрации в лаборатории, цифры из «Зоны-7М» обрели для меня физический, почти осязаемый смысл. Я понимал, что всплески на графиках — это не просто абстрактные аномалии, это реальные, мощные и потенциально опасные события. А значит, и подходить к их анализу нужно было с совершенно другой степенью серьезности.

Главным открытием вчерашнего дня для меня стали калибровочные таблицы, которые мне передали Вадимы. В них содержались поправочные коэффициенты, учитывающие влияние той самой «эфирной турбулентности» на показания датчиков. Без этих поправок мои предыдущие расчеты, хоть и выявили общую закономерность, были, по сути, не совсем корректны. Это все равно что пытаться измерить температуру кипящей воды обычным градусником.

Я немедленно принялся дорабатывать свою прогностическую модель. Первым делом я «скормил» своему алгоритму новые калибровочные данные. Это позволило очистить исходные сигналы от шумов и помех, вызванных нестабильностью поля, и получить более точную картину реальных процессов. Графики стали четче, пики — более выраженными.

Затем я решил кардинально пересмотреть саму архитектуру нейронной сети. Моя предыдущая находка про связь лунных циклов, «эфирной напряженности» и «частиц При» была, конечно, важной, но это был лишь первый, самый грубый слой закономерности. Теперь я понимал, что эти факторы не просто совпадают по времени — они, скорее всего, взаимосвязаны гораздо более сложным образом.

Я решил построить модель, в которой «эфирная турбулентность» будет выступать не просто как еще один входной параметр, а как весовой коэффициент, определяющий значимость других показателей. Логика была проста: чем выше турбулентность, тем нестабильнее система, и тем сильнее влияние даже небольших флуктуаций на вероятность возникновения всплеска. Это было похоже на попытку предсказать лавину в горах: одно дело — когда снег лежит спокойно, и совсем другое — когда он уже находится в неустойчивом, критическом состоянии, и любой громкий звук может спровоцировать катастрофу.

А данные по «частицам При» я решил использовать как основной индикатор вероятности «пробоя». Если всплеск «аномальной энергии» — это та самая «лавина», то «частицы При», судя по всему, были теми самыми первыми камешками, которые начинают катиться со склона, предвещая беду. Их концентрация и динамика могли стать ключевым фактором в краткосрочном прогнозировании.

Модель становилась сложнее. Я добавил несколько новых слоев в нейронную сеть, ввел более сложные функции активации, написал несколько модулей для предварительной обработки данных с учетом новых поправок. Это была кропотливая, почти ювелирная работа, требующая полной концентрации. Я забыл обо всем на свете, погрузившись в мир алгоритмов, матриц и градиентных спусков.

Наконец, первая версия доработанной модели была готова. Теперь предстоял самый ответственный этап — тестирование на исторических данных. Это был момент истины. Либо мои гипотезы верны, и модель покажет хороший результат, либо я где-то ошибся, и все придется начинать сначала.

Я взял большой кусок данных из архива «Зоны-7М» за прошлый год, который я еще не использовал для обучения сети, и запустил тестовый прогон. Компьютер натужно загудел, все его «модифицированные» ресурсы были брошены на обработку гигантского массива информации. На экране замелькали строки логов, поползли графики. Я сидел, затаив дыхание, и смотрел, как предсказания моей модели накладываются на реальные данные о произошедших всплесках.

И… оно работало!

Результаты превзошли все мои самые смелые ожидания. Сходимость была поразительной. Модель не просто угадывала сам факт всплеска, она с довольно высокой точностью предсказывала его интенсивность и даже некоторые его характеристики. На графике предсказанные пики почти идеально совпадали с реальными. Конечно, были и ошибки, и погрешности, но в целом картина была невероятно убедительной.

Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как по телу разливается волна эйфории. Это был успех. Настоящий, неоспоримый успех. Я смог не просто найти какую-то статистическую корреляцию, я смог построить работающий инструмент! Инструмент, который, возможно, поможет людям из ОГАЗ и ХГ не только лучше понять природу «Зоны-7М», но и, может быть, даже предотвратить какие-то опасные события.

Я понимал, что это только начало. Модель еще нужно было дорабатывать, оптимизировать, проверять на других данных. Но первый, самый важный шаг был сделан. Я не просто «копался в цифрах», я создавал что-то новое, что-то, что могло принести реальную пользу в этом странном, но таком притягательном мире НИИ НАЧЯ.

В кабинете суетились коллеги, работали, обсуждали что-то, приходили и уходили. Но я их почти не замечал. Я сидел и смотрел на свои графики, и на моем лице, наверное, была самая счастливая и самая глупая улыбка на свете. Улыбка человека, который только что подтвердил, что нашел свое настоящее призвание.

Эйфория от первого успеха держала меня в тонусе весь день. Я с головой ушел в доработку и тестирование своей модели, забыв и про обед, и про ужин. Коллеги, заметив мое горящее лицо и то, с какой одержимостью я стучу по клавиатуре, кажется, решили меня не беспокоить. Лишь Людмила Аркадьевна, уходя домой, с материнской заботой оставила на моем столе пару бутербродов и термос с чаем, пробормотав что-то вроде «совсем себя не бережете, молодой человек».

За окном давно стемнело. Кабинет СИАП опустел, и только тусклый свет моей настольной лампы разгонял густеющие тени. Я в очередной раз запустил тестовый прогон на новом срезе данных, и модель снова показала отличный результат. Я чувствовал себя на вершине мира.

Внезапно дверь в «берлогу» Гены со скрипом приоткрылась, и в щели показалась его растрепанная голова.

— Лёх, ты еще тут? — его голос звучал тихо, почти заговорщицки. — Совсем в стахановца превратился. Не надоело на циферки пялиться?

Я оторвался от монитора.

— Привет, Ген. Да вот, увлекся немного. Кажется, что-то получается.

— Вижу, что получается, — он кивнул в сторону моего экрана, где красовались почти идеальные графики. — Потоки у тебя ровные идут, без сбоев. Сеть даже стабильнее работать стала в твоем секторе. Ты, видать, своей моделью не только аномалии предсказываешь, но и локальный эфир гармонизируешь. — Он усмехнулся. — Ладно, хватит на сегодня подвигов. Пошли ко мне, угощу тебя чашечкой чего-то бодрящего. Настоящего. Не тот суррогат, что в столовке.

Предложение было слишком заманчивым, чтобы отказываться. Голова действительно гудела, а глаза начали слипаться.

Я зашел в его «берлогу», которая, как всегда, представляла собой апофеоз творческого беспорядка. Но на этот раз Гена провел меня в дальний угол, где, к моему удивлению, был оборудован небольшой, почти уютный уголок. На низком столике стояла настоящая чайная доска, несколько маленьких пиал из темной глины, чайник и какие-то баночки с иероглифами.

— Присаживайся, — Гена указал на мягкую подушку на полу. — Сейчас будем восстанавливать ци.

Он достал из одной из баночек несколько темных, плотно скрученных листочков и начал совершать какой-то сложный ритуал. Прогревал посуду кипятком, засыпал чай, заливал водой, тут же сливая первую заварку. Все его движения были точными, выверенными, как будто он занимался этим всю жизнь. В воздухе разлился тонкий, терпкий аромат. Это был не тот чай, к которому я привык. Это было что-то совсем другое.

— Держи, — он протянул мне маленькую пиалу с золотистым, прозрачным настоем. — Это Да Хун Пао. «Большой красный халат». Один из старых мастеров привез с Востока. Говорят, растет на утесах, впитывая энергию скал и туманов. Отлично прочищает мозги и открывает… э-э-э… каналы.

Я сделал глоток. Вкус был невероятным — густой, маслянистый, с нотками орхидеи, шоколада и чего-то еще, неуловимо-дымного. По телу мгновенно разлилось приятное тепло, а усталость, накопившаяся за день, начала отступать.

Мы сидели в тишине, попивая этот волшебный чай. Гена, казалось, был полностью погружен в процесс заваривания, но я чувствовал, что он наблюдает за мной, оценивает.

— Молодец ты, Лёх, — сказал он наконец, нарушив молчание. — Быстро схватываешь. Не каждый так с ходу может «поймать волну» наших данных. Они ведь… живые. У них свой характер.

Он посмотрел на меня своим пронзительным взглядом.

— Я смотрю, ты уже понял, что та официальная наука, которую нам втирают в институтах, — это лишь верхушка айсберга? Просто набор правил для детской песочницы. А настоящая игра — она гораздо сложнее.

Я кивнул, не зная, что ответить.

— То, с чем мы здесь работаем, — продолжал он, наливая новую порцию чая, — люди знали и использовали за тысячи лет до нас. Только называли это по-другому. Были «старые мастера», которые умели управлять этими потоками и энергиями без всяких компьютеров и датчиков. Просто силой своей воли, своим сознанием. То, что мы тут пытаемся описать сложными формулами и измерить приборами, они чувствовали напрямую.

Он сделал глоток и посмотрел куда-то в сторону, сквозь заваленные проводами стены своей «берлоги».

— Вот эти твои всплески энергии… по-старому, это просто выброс маны. Спонтанный. А то, что вы называете «заклинаниями» или «вербальными командами» — это всего лишь специфические последовательности информационных воздействий, ключи, которые открывают нужные замки в коде реальности. Как эксплойт для уязвимости в операционке. А все эти левитирующие кристаллы, амулеты… мы зовем их артефактами. Просто концентраторы или преобразователи этой самой маны. Все просто, если понять основной принцип.

Я слушал, затаив дыхание. Мана, заклинания, артефакты… Гена говорил об этом так же просто и буднично, как Толик — о базах данных, а Степан Игнатьевич — об интерфейсах. Он не пытался меня удивить или шокировать. Он просто делился своей картиной мира. И эта картина, в отличие от высокопарных теорий Игнатьича, была на удивление стройной и логичной. Пугающе логичной.

— Ты думаешь, наш НИИ — это все, что есть? — усмехнулся он. — Ошибаешься. Это так, официальное прикрытие, витрина. Для государства, для отчетности. Чтобы всякие Косяченко могли писать свои «стратегии развития». А настоящая работа идет в других местах. В секретных подразделениях, о которых даже не все начальники отделов знают. Там, где не боятся называть вещи своими именами. Где изучают то, от чего у наших профессоров волосы бы дыбом встали.

Я понял, что Гена сейчас приоткрывает для меня дверь в совершенно новый, еще более глубокий и тайный слой НИИ НАЧЯ. Он был моим проводником. Неофициальным. Но, возможно, самым настоящим.

— А ты… ты как все это узнал? — спросил я шепотом.

— Я? — он снова усмехнулся. — Я просто люблю копаться там, куда другим вход воспрещен. Особенно в сетях. А в нашей сети, Лёх, можно найти много чего интересного, если знать, где искать и как обходить защиту. Стригунов думает, что контролирует все потоки, но он даже не представляет, какие тут есть «черные ходы».

Он подмигнул мне, и я понял, что этот растрепанный парень в футболке с драконом — не просто гениальный сисадмин. Он был кем-то гораздо большим.

Разговор затянулся далеко за полночь. Гена рассказывал мне о странных артефактах, хранящихся в подвалах НИИ, о блуждающих аномалиях, которые иногда «забредают» на территорию, о легендах, которые ходят среди «старожилов». Я слушал, и мой мир переворачивался с ног на голову.

— Ладно, Лёх, тебе, наверное, домой пора, — сказал он наконец, когда чай в чайнике закончился. — А я, пожалуй, останусь. Поработаю еще.

— Ты что, здесь ночуешь? — удивился я.

— Бывает, — он пожал плечами. — Дома все равно никого нет, скучно. А здесь… здесь всегда есть, чем заняться.

Я попрощался с ним, чувствуя себя так, будто прошел какой-то обряд посвящения. Мир НИИ НАЧЯ раскрывался передо мной слой за слоем, и каждый новый слой был еще более невероятным и загадочным, чем предыдущий.

Домой я снова ехал на такси.

Водитель, полноватый мужчина средних лет, всю дорогу молчал, слушая какое-то ностальгическое радио. Никаких откровений, никаких философских бесед. Просто тихая, обычная поездка по ночному городу.

И эта обыденность была сейчас как никогда кстати. Она помогала немного прийти в себя, не сойти с ума от того потока чудес и тайн, который обрушился на меня за последние дни.

Но я знал, что это затишье — временное. Завтра меня снова ждет НИИ.

Глава 18 Разрыв

Утро среды встретило меня неожиданной тишиной.

Дождь, который, казалось, стал постоянным спутником моей новой жизни, наконец-то прекратился. Сквозь неплотные облака пробивалось робкое солнце, и воздух был свежим и чистым. Настроение, несмотря на вчерашние ночные откровения Гены, было на удивление ровным и спокойным. Я чувствовал себя отдохнувшим и готовым к новым свершениям.

Разговор с Геной не прошел даром. Он не только дал мне новую, более глубокую картину мира НИИ НАЧЯ, но и как-то упорядочил тот хаос, который царил у меня в голове. Теперь все эти «эфиры», «проколы» и «частицы» не казались мне набором бессвязных фактов. Они начали складываться в единую, пусть и очень странную, но по-своему логичную систему. Мана, заклинания, артефакты… Если смотреть на все это как на специфические проявления единого энергоинформационного поля, то все становилось на свои места. И моя работа по анализу данных приобретала новый, еще более глубокий смысл. Я не просто искал корреляции в цифрах. Я пытался расшифровать язык самой реальности.

Я решил сегодня пройтись пешком. До метро, а потом и от метро до НИИ. Хотелось насладиться этой редкой для Питера хорошей погодой, проветрить голову перед рабочим днем, еще раз обдумать все, что я узнал от Гены.

Выходя из квартиры, я, как по расписанию, столкнулся на лестничной площадке с Татьяной Павловной и ее вечным спутником Артемоном. Пудель, как всегда, залился пронзительным лаем, приветствуя мое появление.

— Ой, Лёшенька, доброе утро! — просияла Татьяна Павловна, придерживая поводок. — А я вот смотрю, погода какая хорошая сегодня! Прямо душа радуется!

— Доброе утро, Татьяна Павловна, — улыбнулся я. — Да, погода действительно замечательная.

Она несколько секунд смотрела на меня с каким-то сочувственным выражением, потом вздохнула и сказала:

— Лёшенька, я это… я все слышала. Про вас с Машенькой. Так жаль, так жаль… Такая пара красивая была! Прямо как голубки. Ну что ж у вас там стряслось, а?

Я опешил. Откуда она могла узнать? Петрович? Вряд ли он стал бы делиться такими новостями с «божьим одуванчиком». Сама Маша? Тоже маловероятно. Видимо, у Татьяны Павловны, как у всякой уважающей себя соседки, была своя, очень эффективная «информационная сеть».

Я не стал ничего объяснять или оправдываться. Да и что тут скажешь?

— Да так, Татьяна Павловна, — пожал я плечами. — Бывает. Жизнь… она сложная штука.

— Ох, сложная, сложная, — снова вздохнула она, поглаживая своего Артемона. — Ну, ты это, Лёшенька, не переживай сильно. Все, что ни делается, — все к лучшему. Найдешь ты еще свое счастье. Такой парень видный, умный.

Она посмотрела на меня с такой искренней, материнской теплотой, что я невольно улыбнулся.

— Спасибо, Татьяна Павловна. Буду стараться.

Я попрощался с ней и пошел по улице, погруженный в свои мысли. Новость о том, что наш с Машей разрыв уже стал достоянием общественности в лице Татьяны Павловны, почему-то не вызвала у меня никакой реакции. Ни досады, ни смущения. Как будто это было что-то, случившееся очень давно и не со мной.

Я шел по тротуару, разглядывая спешащих по своим делам людей.

Вот серьезный мужчина в дорогом костюме, торопящийся, видимо, на какую-то важную деловую встречу.

Вот молодая мама с коляской, озабоченная тем, чтобы успеть в поликлинику.

Вот группа студентов, весело смеющихся над какой-то шуткой.

Все они жили в своем, понятном и предсказуемом мире. Мире, где самой большой проблемой был отчет для начальника, пробки на дорогах или капризы ребенка. Мире, где не было левитирующих кристаллов, разрывов в пространстве и сисадминов, которые заваривают волшебный чай и разговаривают с ноосферой.

И я вдруг поймал себя на мысли, что мне их… жаль.

Не свысока, не с презрением, нет. А с какой-то тихой, светлой грустью. Жаль, что они живут в таком маленьком, таком ограниченном, таком скучном мире. Что они никогда не увидят и сотой доли тех чудес, которые уже успел увидеть я за эту неполную неделю в НИИ НАЧЯ. Что они никогда не почувствуют этого пьянящего восторга от прикосновения к настоящей тайне, к изнанке реальности.

Их мир был как та квартира, из которой ушла Маша, — пустой и тихий. А мой… мой мир был полон звуков, красок, невероятных открытий и загадок, от которых захватывало дух.

Я шел, и на моем лице, наверное, снова была та самая дурацкая и счастливая улыбка.

И я точно знал, что ни за что на свете не променяю свой новый, странный и пугающий мир на ту спокойную и предсказуемую жизнь, которой живут все эти люди вокруг.

Потому что моя жизнь только-только начиналась по-настоящему.

Придя на работу, я с головой ушел в доработку своей модели.

Утренняя ясность и новый, более глубокий взгляд на вещи, который подарил мне вчерашний разговор с Геной, творили чудеса. Я работал с каким-то невероятным вдохновением, пальцы сами летали по клавиатуре, а в голове, как по щелчку, рождались новые идеи и решения.

Я больше не воспринимал данные как сухой набор чисел. Теперь я видел за ними живые, пульсирующие процессы — потоки маны, флуктуации эфира, рождение и аннигиляцию «частиц При». Я научился «чувствовать» эти данные, почти как Гена — свою сеть. Я добавил в модель новые нелинейные зависимости, ввел еще несколько скрытых слоев в нейросеть, которые должны были улавливать самые тонкие, почти интуитивные взаимосвязи между параметрами. Модель становилась все сложнее, все более громоздкой, но я чувствовал, что двигаюсь в правильном направлении. Время до обеда пролетело как одна минута.

В обеденный перерыв, когда Толик с Игнатьичем в очередной раз отправились в столовую «подкрепляться для новых трудовых свершений», я остался в кабинете. Аппетита не было, а прерывать работу на самом интересном месте совершенно не хотелось. Я просто сидел и смотрел на графики на своем мониторе, чувствуя, как где-то внутри растет уверенность в успехе.

И тут, в этой тишине, на меня вдруг накатила какая-то внезапная волна… ясности.

Я вспомнил утренний разговор с Татьяной Павловной, новость от Петровича о том, что Маша забрала свои вещи. И понял, что так больше продолжаться не может. Эта неопределенность, эта «пауза» — она тяготила меня, даже если я сам себе в этом не признавался. Нужно было расставить все точки над «i». Раз и навсегда.

Я достал телефон и, немного помедлив, набрал номер Маши. Она ответила почти сразу, ее голос звучал как-то по-особенному взволнованно и радостно.

— Привет, Маш, — сказал я ровным голосом. — Не отвлекаю?

— О, Лёша, привет! — прощебетала она. — Нет, не отвлекаешь, у нас как раз перерыв. Ты не представляешь, какой сегодня был потрясающий день! Мы с Василием на новом тренинге — «Квантовый скачок в личной эффективности»! Это что-то невероятное! Нас учат входить в состояние «потока», синхронизироваться с вибрациями Вселенной и материализовывать свои желания силой мысли! Я уже чувствую, как мои энергетические каналы очищаются!

Я слушал ее восторженный щебет, и мне было даже не смешно. Скорее, немного грустно. «Вибрации Вселенной», «энергетические каналы»… Мы действительно жили в разных вселенных. И мои «вибрации», кажется, никак не синхронизировались с ее.

— Маш, я звоню не просто так, — прервал я ее поток восторгов. — Я думаю, нам нужно поговорить. О нас. О нашей… паузе.

Она на секунду замолчала, и в ее голосе появилась холодная нотка.

— Поговорить? А о чем тут говорить, Лёш? Мне кажется, мы и так уже все сказали.

— Не все, — настоял я. — Маша, я нашел новую работу. По-настоящему новую. Здесь невероятно интересные, сложные задачи. Я занимаюсь тем, о чем всегда мечтал. Я чувствую, что я на своем месте, понимаешь? Что я наконец-то делаю что-то настоящее.

Я говорил это не для того, чтобы похвастаться или что-то ей доказать. Я просто хотел, чтобы она поняла. Чтобы она хотя бы попыталась разделить со мной эту радость, эту эйфорию открытия. Но ее реакция была предсказуемой.

— Опять твои скучные циферки, — резко оборвала она меня, и ее голос стал жестким. — Только теперь в другом месте. Лёша, ты не меняешься. Ты все так же сидишь в своем этом… мирке из формул и алгоритмов. Ты не видишь, что происходит вокруг, не хочешь развиваться, не хочешь расти! Вот Василий… — она сделала паузу, как бы смакуя это имя, — вот он — настоящий человек действия! Он помогает людям меняться, раскрывать свой потенциал, он живет полной жизнью! А ты… что ты?

В этот момент я понял. Окончательно и бесповоротно.

Нам действительно больше не о чем было говорить.

— Понятно, — сказал я тихо. — Значит, ты сделала свой выбор.

Я услышал, как она на том конце провода усмехнулась.

— Кажется, мы оба его сделали, Лёш.

— Тогда, может быть, тебе стоит переехать к Василию? — спросил я, и в моем голосе не было ни капли яда или иронии. Это было просто логичное предложение. — Думаю, он сможет лучше тебя «мотивировать» и «помогать раскрывать твой потенциал».

Она снова помолчала, видимо, не ожидая от меня такой прямоты.

— А знаешь, что? — сказала она наконец, и в ее голосе прозвучал вызов. — Пожалуй, так и сделаю! Думаю, он будет только рад! А твой ключ от квартиры, кстати, в почтовом ящике. Можешь забрать, когда будет время. Чтобы мне больше не приходилось тебя беспокоить.

— Хорошо, Маша, — сказал я так же спокойно. — Удачи тебе. С твоими «квантовыми скачками».

— И тебе. С твоими «циферками», — ответила она и повесила трубку.

Я сидел с телефоном в руке, глядя в окно на серые крыши соседних зданий. На душе была какая-то странная смесь легкой грусти и… огромного, всепоглощающего облегчения.

Грустно было от того, что несколько лет нашей общей жизни, наших общих воспоминаний — все это теперь официально стало прошлым. Как старый, досмотренный до конца сериал, который больше никогда не будут показывать.

А облегчение… облегчение было от того, что эта неопределенность, эта мучительная «пауза» наконец-то закончилась.

Все встало на свои места. Она пошла своей дорогой, к своим «коучам» и «вибрациям». А я — своей, к «аномалиям», «частицам При» и тайнам Вселенной.

И я почему-то был абсолютно уверен, что моя дорога гораздо, гораздо интереснее. Как минимум, для меня.

Разговор с Машей стал той самой точкой, той финальной чертой, которая отсекла прошлое и полностью высвободила меня для настоящего.

Легкая грусть быстро улетучилась, оставив после себя лишь звенящую пустоту, которую тут же начала заполнять работа. Она стала для меня всем — спасением, одержимостью, единственной реальностью.

Последующие дни слились в один длинный, монотонный, но невероятно насыщенный марафон. Я превратился в сомнамбулу, в биоробота, запрограммированного на одну-единственную цель — довести свою модель до совершенства. Мой мир сузился до экрана монитора, до строчек кода, до переплетающихся линий на графиках. Все остальное перестало существовать.

Утро начиналось с пронзительной трели будильника, которую я едва слышал. Не открывая глаз, я нащупывал телефон, вызывал такси. Мозг включался только тогда, когда я садился в машину. Дорога до НИИ была лишь коротким переходом из одной фазы сна в другую. Водители сменялись, что-то говорили, играла какая-то музыка, но я ничего этого не замечал.

В кабинете СИАП я садился за свой стол и мгновенно проваливался в мир данных. Я перестал чувствовать время. Солнце вставало, заливая кабинет утренним светом, потом двигалось по небу и садилось, уступая место искусственному освещению, но для меня менялись только цифры на экране и сложность алгоритмов в моей голове.

Обеденные перерывы проходили на автопилоте. Я спускался в столовую, брал какой-то поднос с едой, механически поглощал ее, не чувствуя вкуса, и тут же возвращался обратно. Все мои мысли были там, в «Зоне-7М», в хитросплетениях «эфирной напряженности» и лунных циклов.

Коллеги, кажется, быстро поняли мое состояние и перестали меня беспокоить. Толик лишь изредка бросал на меня короткие, изучающие взгляды, Игнатьич перестал пытаться вовлечь меня в свои философские рассуждения, а Людмила Аркадьевна молча оставляла на моем столе термос с чаем, как безмолвный знак поддержки. Даже Гена, заглядывая пару раз из своей «берлоги», видел мое отрешенное лицо, качал головой и, не говоря ни слова, исчезал обратно. Они видели, что я «поймал волну», что я нахожусь в том самом состоянии «потока», о котором так восторженно говорила Маша. Только мой «поток» был настоящим, и он вел меня к реальной, осязаемой цели.

Я дорабатывал модель, доводя ее до совершенства. Внес поправочные коэффициенты, учел динамику «частиц При», ввел сложные весовые функции. Я научил нейросеть не просто распознавать паттерны, а предвидеть их развитие.

Я перелопатил гигабайты архивных данных, проверяя и перепроверяя каждую гипотезу, оттачивая каждый параметр.

На третий день этого безумного марафона я понял, что близок к развязке.

Модель работала стабильно, показывая на исторических данных почти 90% точность предсказания. Оставался последний штрих — научить ее заглядывать в будущее. Не просто анализировать прошлое, а строить вероятностный прогноз на несколько дней вперед.

Я знал, что не смогу уйти домой, пока не закончу. Одержимость была сильнее усталости, сильнее голода, сильнее здравого смысла. Я остался на работе, погрузившись в финальную, самую сложную часть своей задачи.

Ночь прошла как в тумане. Я пил кружками остывший чай из термоса Людмилы Аркадьевны, не чувствуя ни вкуса, ни температуры. Пальцы летали по клавиатуре, мозг работал на пределе своих возможностей, генерируя все новые и новые алгоритмические решения. Я чувствовал себя магом, плетущим сложное заклинание, где каждая строчка кода, каждая формула была частью магической формулы, способной приоткрыть завесу будущего. Трели и переливы клавиатуры аккомпанировали мне.

К утру, когда первые серые лучи рассвета начали пробиваться сквозь жалюзи, я закончил.

Модель была готова. Она была сложной, многоуровневой, но, как мне казалось, невероятно элегантной в своей логике. Она не просто анализировала прошлое. Она могла, основываясь на текущих показателях, с высокой долей вероятности предсказать время, интенсивность и даже некоторые характеристики следующего всплеска «неизвестной энергии» в «Зоне-7М» на ближайшие трое-четверо суток.

Я затаил дыхание. Настал момент истины. Я загрузил в модель самые последние, актуальные данные, полученные с измерительного комплекса за последние несколько часов, и запустил финальный расчет — прогноз на будущее.

Компьютер натужно загудел. На экране побежали строки вычислений. Я сидел, вцепившись в подлокотники кресла, и ждал. Секунды тянулись, как часы. Я чувствовал, что стою на пороге чего-то важного. Не только для НИИ, но и для себя. Это был мой экзамен, моя диссертация, мое посвящение в настоящие «маги» этого странного мира.

Наконец, расчет был завершен. На экране появилась таблица с результатами. Прогноз.

«Вероятность возникновения аномального всплеска энергии в секторе 7М-Альфа в течение следующих 72 часов — 87,4%. Предполагаемое время пика активности — через 48 часов +/- 3 часа. Предполагаемая интенсивность…»

Я смотрел на эти цифры, и у меня перехватило дыхание. Я сделал это. Я создал работающую прогностическую модель. Усталость, которая копилась все эти дни, разом отступила, уступив место какому-то тихому, пьянящему триумфу.

Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, пытаясь осознать масштаб сделанного. Нужно было немедленно показать это Орлову! Он будет в восторге!

Я вскочил и оглядел кабинет. Пусто. Никого. Странно, уже утро, а ни Толика, ни Игнатьича, ни Людмилы Аркадьевны. Даже Гена не высовывается из своей «берлоги». Может, сегодня какой-то праздник, о котором я не знаю?

Я посмотрел на часы в углу монитора. Они показывали 8:30 утра.

Я достал телефон и, немного поколебавшись, набрал номер Орлова. Было немного неудобно беспокоить начальника уже с утра, но мне не терпелось поделиться своим результатом.

— Алло? — раздался в трубке его сонный, но узнаваемый голос.

— Игорь Валентинович, это Алексей Стаханов. Извините, что так рано… Я не хотел вас беспокоить, просто…

— Алексей? — он, кажется, проснулся окончательно. — Что-то случилось? Какая-то нештатная ситуация?

— Нет-нет, что вы! — поспешил я его успокоить. — Наоборот. У меня все получилось. Модель… она работает. Она может предсказывать всплески. Я только что закончил. Но никого нет в отделе. Сегодня какой-то праздник?

В трубке на несколько секунд повисла тишина.

— Алексей… — сказал он наконец, и в его голосе слышалась смесь удивления, восхищения и отцовской укоризны. — Сегодня суббота. Выходной!

— Суббота? — удивленно и немного смущенно повторил я. — Выходной?

Он усмехнулся.

— Я так и думал. Ну, вы даете, Стаханов. Это, конечно, похвально, но так и до нервного истощения недалеко. Ладно, я очень рад вашему успеху. Очень. Но давайте договоримся так: сегодня и завтра — никаких аномалий. Полный отдых. Отсыпайтесь, гуляйте, ешьте нормальную еду. А в понедельник утром жду вас у себя в кабинете с подробным отчетом. И мы все обсудим. Идет?

— Идет, Игорь Валентинович, — кивнул я, чувствуя, как накопившаяся усталость снова наваливается на меня. — Спасибо. И… извините еще раз за беспокойство. В выходной…

— Не извиняйтесь, Алексей. Вы сделали большое дело. А теперь — домой. Спать. Это приказ.

Он повесил трубку.

Я сидел в пустом, тихом кабинете, смотрел на свой прогноз на экране и улыбался. Приказ начальника надо выполнять. Тем более, такой приятный.

Пора было домой. Спать.

А в понедельник… начнется новый, не менее интересный этап моей новой жизни. Я был в этом абсолютно уверен.

Глава 19 Успех

Вся суббота прошла как в тумане.

Я проспал почти до вечера, вставая лишь для того, чтобы механически что-то съесть из остатков дачных гостинцев и снова рухнуть в постель. Организм, кажется, брал свое, восстанавливаясь после трехдневного марафона, который по уровню нервного и умственного напряжения мог сравниться с защитой диссертации и высадкой на Луну одновременно. Я проснулся в воскресенье утром с ощущением странной легкости в голове и непривычной тишины в квартире. Тишины, которая больше не казалась временной или случайной. Она стала постоянной.

За окном, на удивление, светило солнце. Редкий для Питера летний день, когда серую пелену туч разрывало, и город представал в ином, более четком и ярком свете. Мне не нужно было никуда спешить. Орлов дал мне два дня полной свободы, и я собирался использовать их, чтобы хоть немного привести мысли в порядок.

Сначала я, по старой привычке, запустил «Стелларис». Космическая 4Х-стратегия, мой вечный способ сбежать от реальности. Двигать флоты, колонизировать планеты, изучать аномалии на далеких звездах… Раньше это было отдушиной, возможностью почувствовать себя вершителем судеб в противовес моей роли мелкого «ремонтника» баз данных. Но сегодня что-то изменилось. Я смотрел на игровые иконки «аномалий», на строки текста, описывающие странные энергетические сигнатуры или остатки древних цивилизаций, и не мог отделаться от ощущения, что играю в упрощенную, почти детскую версию своей новой реальности. «Неизвестный энергетический всплеск нарушает работу сенсоров». Я хмыкнул. Да уж, если бы все ограничивалось сбоем сенсоров. Я теперь знал, что за подобными всплесками может стоять разрыв пространства, который Вадимы в серебристых скафандрах будут стабилизировать жестами и бормотанием, похожим на древние заклинания.

Игра больше не приносила того чувства эскапизма. Наоборот, она постоянно возвращала меня мыслями к работе, к загадкам «Зоны-7М», к собственным графикам.

Провозившись пару часов, я закрыл ее и потянулся к стопке книг.

Наверху лежала очередная серия про попаданца. Фэнтези, которое я начал читать еще пару недель назад и забросил. Главный герой, наш современник, инженер, проваливался в альтернативный мир меча и магии и пытался выжить, применяя свои земные знания. Раньше я читал такие книги отстраненно, как развлекательную жвачку для ума. Сегодня же я вдруг поймал себя на том, что читаю не как художественное произведение, а как… инструкцию по выживанию. Я читал про то, как герой пытался объяснить местным законы термодинамики, как он на пальцах выводил простейшие формулы, сталкиваясь с полным непониманием, но при этом видя, как мир вокруг него живет по другим, «магическим» законам.

Я чувствовал странное, почти пугающее родство с этим персонажем. Я тоже был таким «попаданцем». Меня не перебросило в другой мир, но мой собственный мир оказался совсем не таким, каким я его знал. И я, так же как этот герой, пытался нащупать его законы, применить свою математику и логику к тому, что Гена называл «маной», а Степан Игнатьевич — «информационным континуумом». Эта мысль была одновременно и абсурдной, и невероятно точной.

Ближе к вечеру желудок напомнил о себе.

Я по привычке заказал пиццу. «Четыре сыра», как всегда. Пока ждал доставку, поймал себя на мысли о Маше. Раньше заказ пиццы был целым ритуалом. Мы спорили, какую выбрать. Она настаивала на какой-нибудь вегетарианской, я — на максимально сырной. Потом мы ели ее, сидя на диване, и смотрели какой-нибудь сериал. Или, что бывало чаще в последнее время, спорили. О ее новом коуче, о моих «скучных циферках», о «вибрациях Вселенной».

Сейчас, в оглушающей тишине пустой квартиры, эти воспоминания казались какими-то далекими, выцветшими. Как будто из другой жизни. Я ел горячую, тягучую пиццу прямо из коробки, один. И не чувствовал ни тоски, ни горечи. Только странную, всепоглощающую ясность. Маша говорила о «вибрациях» и «потоках». А я теперь видел их на своих графиках. Я работал с ними. Я пытался их понять и предсказать. Ее мир эзотерических тренингов был игрой, фантазией. Мой мир неожиданно оказался настоящим.

Осознание этого было похоже на глоток ледяной воды в жаркий день. Оно отрезвляло и придавало сил. Я доел пиццу, скомкал коробку и выбросил. Глава под названием «Маша» была окончательно закрыта. Впереди была новая глава. И она обещала быть куда более захватывающей.

Я не помню, как проснулся.

Кажется, я и не спал вовсе, а просто провел ночь в состоянии лихорадочного, напряженного ожидания. Первая же мысль, четкая и ясная, ударила в голову: «Проверить».

Не было ни кофе, ни душа, ни обычного утреннего ритуала сползания с дивана. Я двигался на чистом адреналине. Оделся механически, схватил сумку с ноутбуком и выскочил из квартиры. На мысль о метро, о толкотне и ожидании у меня не было ни сил, ни терпения. Только такси.

Поездка прошла как в тумане. Я сидел на заднем сиденье, уставившись в окно, но не видел ни домов, ни людей, ни просыпающегося города. Вся моя реальность сузилась до одной точки, до одной задачи, которая ждала меня в кабинете СИАП. Перед глазами стояли графики и таблицы, в голове прокручивались алгоритмы и формулы. Я не запомнил ни лица водителя, ни марки машины, ни музыки, игравшей по радио. Это был просто функциональный отрезок пространства-времени, который отделял меня от момента истины.

Коридоры института были пустынны и гулки.

Раннее утро, большинство сотрудников еще только просыпались в своих квартирах. Но для меня время остановилось еще в пятницу, и сейчас должно было либо рвануть вперед, либо откатиться назад, обнулив все мои надежды. Я почти бегом преодолел знакомый маршрут до нашего крыла, открыл дверь кабинета и, не включая верхний свет, рухнул в кресло перед своим рабочим местом. Сердце колотилось так сильно, что казалось, его стук эхом разносится по пустому помещению.

Дрожащими руками я включил компьютер. Знакомый переливающийся логотип НИИ НАЧЯ, мелодичный перезвон клавиатуры при вводе пароля. Мой «модифицированный» зверь ожил. Минуты, пока система загружалась, пока Генин адаптер подключался к внутренней сети, показались вечностью.

Наконец, все было готово. Доступ к сети был.

Сначала я открыл файл со своей моделью, со своим прогнозом, который я закончил в ночь на субботу. Вот он, на экране. Таблица с четкими цифрами: «Вероятность возникновения аномального всплеска… в течение следующих 72 часов… Предполагаемое время пика активности — через 48 часов +/- 3 часа». Сорок восемь часов с момента создания прогноза… они истекли прошлой ночью. Значит, если я был прав, что-то должно было произойти.

С замиранием сердца я открыл доступ к оперативным данным с комплекса «Зона-7М». Это был непрерывный поток информации, сырые данные, которые поступали с датчиков в реальном времени и архивировались. Я запустил скрипт визуализации, отфильтровав данные за последние сутки.

На экране поползли графики. Сначала они были ровными, скучными, лишь с небольшими фоновыми колебаниями. Уровень «эфирной напряженности» был в пределах нормы, концентрация «частиц При» тоже. Минута, другая, третья… Ничего. Внутри все похолодело. Неужели я ошибся? Неужели это была лишь красивая статистическая иллюзия, артефакт, который я принял за закономерность?

И вдруг я увидел его.

Резкий, почти вертикальный пик, взметнувшийся над фоновым шумом, как небоскреб посреди поля. График «эфирной напряженности» скакнул до запредельных значений. Одновременно с ним взлетел и график концентрации «частиц При». Я быстро посмотрел на временную метку. Понедельник, 02:17 ночи. Точно в предсказанном мной временном окне.

Я запустил более детальный анализ самого всплеска. Его форма, длительность, соотношение параметров — все было пугающе близко к тому, что выдала моя модель. Расхождения были, но они укладывались в статистическую погрешность.

Это не случайность. Это не ошибка. Это… сработало.

Я откинулся на спинку кресла, и меня накрыла волна чистой, незамутненной эйфории. Такой я не испытывал никогда в жизни. Это было не просто удовлетворение от решенной сложной задачи. Это была гордость творца, который не просто описал фрагмент реальности, а заглянул в ее будущее. Я смог. Я, Леша Стаханов, программист, который еще пару недель назад чинил кривые базы данных, предсказал аномальный всплеск энергии, природу которой едва начал понимать. Тихий, личный триумф, который по значимости для меня перевешивал все Нобелевские премии мира.

Мне хотелось вскочить, закричать, побежать по коридору, поделиться этим с кем-нибудь. Я огляделся. Кабинет был пуст. За окном только-только начинало светать. Я был абсолютно один. И этот величайший момент в моей профессиональной жизни мне было не с кем разделить.

Я сидел посреди пустого гулкого зала, и волна первоначальной эйфории медленно схлынула, уступая место почти невыносимому, зудящему нетерпению.

Время тянулось с вязкостью патоки. Я снова и снова перепроверял каждый шаг своего анализа, каждый коэффициент в своей модели, пытаясь отыскать ту самую ошибку, тот самый изъян, который мог бы превратить мой триумф в пыль. Но его не было. Математика, чистая и холодная, была на моей стороне.

Ближе к девяти утра безмолвие кабинета было нарушено. Первой, словно призрак порядка, материализовалась Людмила Аркадьевна. Ее появление было как всегда бесшумным и безупречным. Она окинула меня взглядом, в котором, как мне показалось, промелькнула тень удивления от моего раннего присутствия, и с легкой, едва заметной улыбкой кивнула.

— Ранняя пташка, Алексей Петрович, — тихо прокомментировала она, располагаясь за своим столом, который уже выглядел так, будто она и не покидала его.

Почти сразу за ней в кабинет ввалились Толик и Игнатьич, уже погруженные в свой вечный спор, который, казалось, не прекращался даже во сне.

— … и я вам в сотый раз повторяю, Степан Игнатьевич, — гудел недовольный бас Толика, пока тот с грохотом ставил на стол свою любимую, покрытую сеточкой трещин кружку, — что вся ваша «информационная парадигма» — это чистой воды спекуляция! Она не объясняет конкретных аномалий в структуре самой базы данных. Здесь нужна эмпирика, а не метафизика!

— Анатолий Борисович, вы упорно пытаетесь измерить температуру Солнца бытовым термометром, — невозмутимо парировал Игнатьич, с хирургической точностью раскладывая на своем столе какие-то распечатки со сложными диаграммами. — Вы видите лишь отдельные байты, но отказываетесь признать существование всеобъемлющего Информационного Поля, в котором они существуют. Нужно мыслить глобальнее!

Я слушал их, и меня буквально распирало изнутри. Мне хотелось подскочить, размахивая своими распечатками, и закричать: «Вот оно! Вот ваше Поле, вот ваша эмпирика! Я поймал их за хвост!». Но я заставил себя сидеть смирно. Первое слово было за Орловым.

Словно по волшебству, на моем мониторе всплыло окно внутреннего мессенджера.

Короткое сообщение: «Алексей, зайдите ко мне. И. В.».

Сердце пропустило удар и забилось в два раза быстрее. Я собрал со стола распечатки, которые успел подготовить этим утром. Руки слегка подрагивали. Я сделал глубокий вдох и направился в кабинет начальника, чувствуя себя так, будто иду на самый важный экзамен в своей жизни.

Орлов сидел за своим столом, как и в прошлый раз, просматривая что-то на экране. Он поднял на меня взгляд, и в его глазах я прочитал спокойный, выжидающий интерес.

— Алексей. Присаживайтесь, — сказал он. — Прочитал ваше сообщение. Надеюсь, выходные прошли не зря?

В его голосе слышалась легкая ирония, но глаза смотрели серьезно.

— Более чем, Игорь Валентинович, — ответил я, стараясь придать своему голосу максимум уверенности. Я положил перед ним пачку листов. — Модель сработала. Прогноз, который я сделал в пятницу вечером, подтвердился с высокой точностью.

Орлов молча взял бумаги. Он не спешил. Он медленно, очень внимательно изучал каждую линию на графиках, вчитывался в каждую цифру в таблицах, в каждую строчку моих кратких пояснений. Тишина в кабинете стала почти физически осязаемой, прерываемая лишь мерным тиканьем старинных настенных часов. Я перестал дышать.

Наконец, он отложил распечатки и поднял на меня глаза. И в них по-настоящему пылал огонь. Огонь исследователя, который увидел перед собой не просто гипотезу, а подтвержденный факт.

— Я так и знал, Алексей, что вы справитесь! — в его голосе прозвучало неподдельное, почти мальчишеское восхищение. — Но я не ожидал, что настолько… Это не просто успех, это настоящий прорыв. Мы годами фиксировали эти всплески. Они были для нас как погода — непредсказуемы. Мы научились строить укрытия, но никогда не знали, когда и где ударит молния. Ваша модель… это первый в истории нашего института инструмент, который позволил нам не просто регистрировать, а предсказывать эти явления. Вы понимаете, что это значит?

Он не дожидался ответа. Вскочил из-за стола, прошелся по кабинету, явно взволнованный.

— Пойдемте, Алексей. Пойдемте немедленно. Ваши коллеги должны это видеть. И помочь нам с верификацией. Немедленно.

Мы вернулись в общий зал.

Я чувствовал себя так, будто вырос на метр. Орлов, не обращая внимания на удивленные взгляды, прошел прямо к моему столу.

— Коллеги! — его голос прозвучал так, что даже Толик оторвался от своего кода. — Прошу всех сюда. У нас нерядовое событие. Похоже, наш новый сотрудник, Алексей, совершил то, что без преувеличения можно назвать фундаментальным открытием.

Я вывел на свой большой монитор сравнительные графики. Реальные данные с «Зоны-7М» за последние сутки и кривая предсказаний моей модели. Они накладывались друг на друга с почти пугающей точностью.

Вокруг моего стола образовалась плотная группа. Первым, конечно, подошел Толик. Он сгорбился, почти упершись носом в экран, его пальцы нервно пробежались по воображаемой клавиатуре.

— Хм… корреляция высокая, тут не поспоришь, — наконец проворчал он, не отрывая взгляда. — Но это может быть и переобучение. Слишком много чистой математики и слишком мало здравого смысла. Ты уверен, что учел все калибровочные матрицы? Особенно температурные флуктуации сенсоров типа «Гамма»? Они дают похожие всплески.

— Конечно, есть куда стремиться, — тут же вмешался Игнатьич, сияя как начищенный самовар. — Но сама суть! Суть верна! Алексей интуитивно уловил гармоники Информационного Поля! Его модель — это не просто математический аппарат, это… это цифровой камертон, настроенный на музыку Вселенной! Это же блестяще подтверждает мою теорию о…

— Людмила Аркадьевна, — прервал их начинающийся спор Орлов, обращаясь к хранительнице порядка.

— Поздравляю, Алексей Петрович, — ее голос был как всегда ровным, но в глазах плясали смешинки, а на губах играла теплая, почти материнская улыбка. — С успешным выполнением особо важного государственного задания.

В этот самый момент дверь в «берлогу» распахнулась, и из нее вихрем вылетел Гена. Он несся через кабинет, держа в руках что-то похожее на автомобильный аккумулятор, к которому проводами был прикручен старый дисковод. Заметив толпу у моего стола, он на секунду затормозил, окинул взглядом экран, мгновенно оценил ситуацию, вскинул сжатый кулак в жесте, который был очень похож на знаменитый «¡No pasarán!», подмигнул мне и скрылся за дверью серверной, откуда тут же донесся его приглушенный крик: «Я же говорил, не трогайте роутер временной синхронизации!».

Орлов лишь усмехнулся и снова повернулся ко мне.

— Итак, Алексей. Расскажите подробнее об архитектуре вашей нейросети. Какие функции активации вы использовали в скрытых слоях?

— А вы проверяли данные на скрытую цикличность с периодом в семнадцать с половиной часов? — тут же встрял Толик. — Это известный артефакт от старых гравиметров.

— Нет-нет, — замахал руками Игнатьич. — Это не артефакт, это проявление так называемой «памяти пространства»! Алексей, вы должны ввести еще один параметр — коэффициент темпоральной вязкости!

Они обступили меня со всех сторон, засыпая вопросами, предлагая теории, оспаривая методики. Этот хаос идей, этот бурлящий котел из чистого прагматизма, высокой теории и гениального безумия был самым прекрасным, что я видел в своей жизни.

А в углу, невозмутимо и спокойно, сидела Людмила Аркадьевна. Она встала, подошла к нашему маленькому кухонному уголку, заварила себе чай и, вернувшись на место, с тихой, мудрой улыбкой наблюдала за нами, словно смотря очень интересное кино.

Я понял, что наконец-то на нужном месте.

Глава 20 Перспективы

Горячие дебаты у моего монитора продолжались еще около часа.

Толик, вооружившись блокнотом, строчил какие-то формулы, пытаясь найти слабое место в моей логике и, как мне казалось, с тайной надеждой этого не сделать. Игнатьич же, наоборот, рисовал на доске витиеватые схемы, демонстрируя, как мои результаты идеально ложатся в его концепцию «фрактального резонанса информационных полей». Это было похоже на сюрреалистическую научную конференцию, где физики-эмпирики спорили с философами-мистиками, а я оказался между ними своеобразным переводчиком, чьи математические выкладки они пытались интерпретировать каждый на свой лад.

Наконец, Орлов хлопнул в ладоши, прекращая разгоряченный спор.

— Коллеги, я думаю, на сегодня достаточно. Мы все увидели потенциал. Анатолий Борисович, Степан Игнатьевич, прошу вас подготовить свои соображения по дальнейшей верификации модели в письменном виде. Мы должны подойти к этому системно. Алексей, — он повернулся ко мне, — а вас я попрошу пройти со мной.

Я кивнул, чувствуя, как спадает напряжение.

Мы оставили коллег в их мире споров и снова направились в тихий и спокойный кабинет Орлова.

Он пропустил меня вперед, а сам подошел к небольшому шкафчику, откуда достал бутылку с темной жидкостью и две маленькие стопки.

— Думаю, такой результат заслуживает… чего-то покрепче кофе, — сказал он, разливая в стопки ароматный, густой коньяк. — Это из личных запасов. Трофейный. От одного благодарного… хм… объекта исследования. За ваше открытие, Алексей!

Мы молча выпили. Коньяк обжег горло и разлился по телу теплом, окончательно снимая остатки утреннего мандража. Я почувствовал себя частью чего-то важного, посвященным в какой-то внутренний, закрытый клуб.

— Итак, — начал Орлов, садясь в свое кресло и жестом предлагая мне сесть напротив. — Ваша модель — это огромный шаг вперед. Даже если она просто предсказывает всплески в «Зоне-7М», это уже колоссально. Но я думаю, ее потенциал гораздо шире. Как вы считаете, можно ли адаптировать ваш алгоритм для анализа других типов аномальной активности? Например, для флуктуаций в биополях, которые изучает отдел Кацнельбоген? Или для анализа темпоральных искажений, которыми занимаются в лаборатории хроногеометрии?

Я на мгновение задумался, прокручивая в голове архитектуру своей нейросети.

— Теоретически — да, — осторожно ответил я. — Основной принцип должен работать. Если мы сможем правильно определить ключевые входные параметры и получим достаточное количество исторических данных для обучения… то да, можно построить аналогичные модели. Понадобится серьезная адаптация, конечно, но ядро алгоритма универсально.

— Вот и я так думаю, — с удовлетворением кивнул Орлов. Он внимательно посмотрел на меня, словно оценивая мою готовность к следующему шагу. Его взгляд стал серьезнее. — Ну что ж, Алексей, разминка прошла успешно. Вы доказали не только свою компетентность, но и умение мыслить за рамками стандартных инструкций. А это именно то, что нам сейчас нужно. Потому что у нас тут назревает другая проблема. Гораздо сложнее, тоньше и, что самое неприятное, гораздо ближе к городу.

Он сделал паузу, давая мне осознать вес его слов. Я почувствовал, как по спине пробежал легкий холодок. Это было уже не про архивные данные и далекие, изолированные зоны.

— Мы это условно называем «блуждающей аномалией», — продолжил Орлов, понизив голос. — Последние несколько месяцев мы фиксируем по всему городу и в пригородах спорадические, на первый взгляд, никак не связанные между собой мелкие инциденты. Локальные искажения электромагнитных полей, которые выводят из строя чувствительную аппаратуру. Странное, нелогичное поведение техники, от внезапных отказов до спонтанного включения. Есть даже несколько десятков сообщений от граждан в полицию и МЧС о «необъяснимых явлениях» — люди видят странные огни, слышат звуки, которых не должно быть, жалуются на приступы необъяснимой тревоги или дезориентации.

Он снова замолчал, глядя на меня в упор.

— По отдельности каждый такой случай — мелочь, которую можно списать на технический сбой, галлюцинации или чью-то глупую шутку. Но когда мы собрали все это вместе, картина получилась… тревожная. Частота и интенсивность этих инцидентов медленно, но неуклонно нарастает. Они движутся хаотично, без всякой видимой логики. Сегодня это может быть сбой светофоров в Купчино, завтра — сообщения о «призраках» на Васильевском острове. Мы не можем найти источник. Мы не понимаем природу этого явления. Мы даже не знаем, одно ли это явление или целая серия разных.

Орлов откинулся на спинку кресла.

— Ваша задача, Алексей, будет заключаться в следующем. Я дам вам доступ ко всем собранным данным: отчеты наших выездных групп, полицейские сводки, данные с городских систем наблюдения, записи с датчиков наших стационарных постов, которые разбросаны по городу. Вам нужно проанализировать весь этот хаос и попытаться понять, есть ли в нем система. Найти корреляции, построить карту, выдвинуть гипотезу о том, что это такое и, самое главное, откуда оно берется. И сможем ли мы предсказать, где оно проявится в следующий раз. Это задача совсем другого уровня сложности. Готовы?

От такого вопроса перехватило дыхание. «Разминка прошла успешно».

Значит, все, чем я занимался последние дни, что казалось мне вершиной моих достижений, было лишь вступительным тестом. А настоящий экзамен начинался только сейчас. Задача, от которой веяло не просто сложностью, а реальной, осязаемой угрозой. Это было уже не про теоретические изыскания в изолированной «Зоне-7М». Это было про мой город. Про улицы, по которым я ходил каждый день.

— Готов, — ответил я, и голос прозвучал тверже, чем я ожидал. Внутри боролись два чувства: азарт исследователя, которому предложили самую невероятную загадку в его жизни, и легкий, холодящий укол страха.

Орлов удовлетворенно кивнул, словно и не сомневался в моем ответе.

— Отлично. Я сейчас дам распоряжение, и Гена откроет вам доступ к отдельному, защищенному сегменту нашей сети. Архив «Странник». Там собрано все, что касается «блуждающей аномалии».

Он снова повернулся к своему компьютеру и быстро набрал несколько команд. Через мгновение мой внутренний мессенджер пискнул, подтверждая получение новых прав доступа.

— Все данные там, Алексей, — сказал Орлов, не отрываясь от экрана. — Предупреждаю сразу, это не стройные таблицы из «Зоны-7М». Это настоящий хаос. Отчеты наших дежурных групп, написанные наспех, часто от руки. Официальные сводки из городских источников — мы получаем их по замаскированным каналам, под видом запросов от МЧС или экологических служб. Там много «мусора», который придется отсеивать. Данные с мобильных комплексов наблюдения, которые мы периодически разворачиваем на местах инцидентов. Показания очевидцев, часто путаные и противоречивые. Вам придется стать не только аналитиком, но и отчасти детективом, чтобы во всем этом разобраться.

Я мысленно представил себе этот массив разнородной, неструктурированной информации и почувствовал, как мой мозг уже начинает выстраивать первые стратегии анализа. Это был вызов иного рода. Здесь нужно было не просто найти сигнал в шуме, а сначала понять, что является сигналом, а что — шумом.

— И еще одно, — добавил Орлов, наконец повернувшись ко мне. Его взгляд снова стал серьезным и пронзительным. — Это задание, скорее всего, потребует не только кабинетной работы. Если вы найдете какую-то зацепку, какую-то закономерность, возможно, придется выезжать на места инцидентов. Либо с нашими дежурными группами, либо даже в одиночку, для рекогносцировки. Просто чтобы почувствовать… атмосферу. Иногда это дает больше, чем любые цифры.

При этих словах я невольно вспомнил раздел из устава НИИ про технику безопасности. Тот самый, что показался мне тогда абсурдной выдумкой. «При работе с аномальными энергиями…», «Несанкционированное открытие пространственно-временного континуума…», «Категорически запрещается вступать в вербальный контакт с сущностями класса „Эпсилон“».

Теперь это не казалось ни выдумкой, ни преувеличением. Орлов говорил о вещах, которые происходят не в далекой аномальной зоне, а здесь, рядом. «Блуждающая аномалия». Само название вызывало дрожь. Что-то непонятное, невидимое, перемещающееся по городу и оставляющее за собой следы из страха и сломанной техники.

Мой первоначальный энтузиазм начал смешиваться с отчетливым привкусом тревоги. Я понимал, что ступаю на совершенно новую территорию. Это был уже не безопасный анализ данных из-за толстых стен института. Это было погружение в самый центр тайны, в тот «дремучий лес», о котором говорил Толик. И я понятия не имел, какие «чудища» меня там ждут.

Я вспомнил предостережение Орлова во время нашего первого разговора: «То, чем мы здесь занимаемся… это не всегда безопасно». Тогда это звучало абстрактно. Сейчас эти слова обрели пугающе конкретный смысл. Цена знаний, цена прикосновения к этой скрытой реальности могла оказаться куда выше, чем я предполагал. Это уже была не игра. Это была работа, где ошибка могла стоить не просто проваленного проекта, а чего-то гораздо большего.

— Я понимаю, Игорь Валентинович, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно. — Я буду осторожен.

— Я на это надеюсь, Алексей. Очень надеюсь, — ответил Орлов, и в его голосе не было ни капли иронии. — Свободны. Приступайте. И держите меня в курсе любого, даже самого незначительного прогресса. В этом деле любая мелочь может оказаться ключом.

Я вышел из его кабинета с флешкой, на которую уже были скопированы ключи доступа к архиву «Странник», и с тяжелым, но в то же время волнующим ощущением на душе. Я получил то, о чем мечтал — настоящую, сложную, важную задачу. Но вместе с ней я получил и осознание риска. Я сделал еще один шаг вглубь этого мира, и с каждым шагом путь назад становился все более туманным и невозможным.

День катился к вечеру, но я этого не замечал.

Кабинет СИАП постепенно пустел.

Толик, недовольно проворчав что-то о «теоретиках, не уважающих конец рабочего дня», ушел ровно в шесть, не задержавшись ни на минуту. Игнатьич просидел дольше, с задумчивым видом раскладывая по идеальным стопкам свои диаграммы, и покинул рабочее место с видом человека, чей интеллектуальный труд на сегодня завершен.

Людмила Аркадьевна, оставив мне на столе термос с чаем и пару бутербродов с сыром — жест, который тронул меня до глубины души — тоже отправилась домой. Я остался один, наедине с гулом компьютеров и океаном данных, в котором я пытался разглядеть хоть какой-то остров, хоть какую-то землю.

Голова гудела. Информация из архива «Странник» была похожа на содержимое мусорного контейнера, в который много лет подряд скидывали обрывки самых разных историй. Сухие отчеты выездных групп перемежались с эмоциональными, полными ошибок показаниями очевидцев. Технические логи с мобильных комплексов соседствовали с полицейскими протоколами, в которых «необъяснимое свечение» было вежливо названо «отражением света фар в болотном газе». Это был не просто шум. Это был хор из сотен разных голосов, и мне нужно было научиться слышать в нем мелодию.

Чувствуя, что мой собственный процессор начинает перегреваться, я решил сделать перерыв. Мне нужен был кто-то, кто поможет мне не сойти с ума. Кто-то, кто живет в этом мире достаточно давно, чтобы воспринимать его как норму. И этот кто-то обитал за дверью с надписью «НЕ ВХОДИТЬ! УБЬЕТ!!!».

Я подошел к берлоге Гены, неся в руках кружку с уже остывшим чаем от Людмилы Аркадьевны. Я снова выполнил ритуал: три вежливых стука. Подождал ровно минуту, прислушиваясь. Тишина. Я уже собрался было уйти, но в последний момент дверь со скрипом приоткрылась.

— Чего тебе, Леш? Опять интегралы не сходятся? — раздался из полумрака знакомый хрипловатый голос.

Гена сидел все в том же кресле-троне, но на этот раз не кодил. Он, кажется, медитировал, медленно попивая из крошечной пиалы дымящийся чай. Атмосфера в его убежище была на удивление умиротворяющей.

— Привет, Ген. Нет, с интегралами все нормально, — сказал я, проходя вглубь его хаотичного царства. — Я по поводу «блуждающей аномалии». Орлов дал мне задание…

Я сел на подушку напротив него и вкратце пересказал суть своей новой задачи. Рассказал про выезды, про сводки.

— Знаешь, это все звучит как… как будто я в «Ночной Дозор» записываюсь, — закончил я, пытаясь облечь свое смятение в шутку. — Мне теперь тоже выдадут магический фонарик и удостоверение, чтобы по ночному Питеру за всякой нечистью гоняться?

Гена рассмеялся. Это был тихий, хриплый смех человека, который слышит эту шутку далеко не в первый раз.

— «Ночной Дозор»… красиво, конечно. Но в реальности все гораздо прозаичнее, Леш. Никаких плащей и заклинаний на латыни. У нас есть подведомственный отдел, называется ОРГ — Оперативная Реагирующая Группа. Но они больше похожи на аварийную службу, чем на Инквизицию. У них обычные фургоны, замаскированные под городскую аварийку или «Экологический мониторинг». Обычное оборудование: анализаторы полей, дозиметры, детекторы… Ну, может, не совсем обычное, — он усмехнулся. — Но внешне не отличишь. Так что не жди Людей в Черном или Охотников за Привидениями. Если поедешь на выезд, то, скорее всего, будешь сидеть в неприметном фургоне с парой угрюмых техников, которые будут жаловаться на маленькую зарплату и плохой кофе.

Его слова немного успокоили. Мир, казалось, снова обрел черты привычной, скучной реальности. Обычная работа, просто с необычной спецификой. Я сделал глоток чая, который он мне молча налил. Все тот же невероятный Да Хун Пао.

И в этот момент дверь в его берлогу снова распахнулась. На этот раз без стука. Она просто влетела внутрь, ударившись о стену.

На пороге стоял… Гена.

Он был растрепан, его глаза дико блестели, а на груди была футболка с логотипом Led Zeppelin, хотя я точно помнил, что на моем собеседнике была футболка с драконом.

— Твою ж мать! — закричал второй Гена, не обращая на меня никакого внимания. — Опять! Опять рассинхрон на подотчетном блоке Дельта-9! Резонансный каскад сейчас всю сеть положит! Я не могу стабилизировать поток!

Он сделал шаг внутрь, и только тут его безумный взгляд наткнулся на меня, сидящего с пиалой в руках. Он замер. Его глаза расширились от шока и… чего-то еще. Паники?

— Какого? — прошептал он.

И тут произошло самое невероятное. Он не исчез во вспышке света. Он не растворился. Его фигура… замерцала, как помехи на старом телевизоре. Она пошла рябью, на мгновение распалась на тысячи светящихся пикселей, словно плохой видеосигнал, и просто… пропала. В воздухе остался лишь легкий запах озона.

Я сидел с открытым ртом. Пиала выпала из моих рук и с глухим стуком упала на мягкую подушку, к счастью, не разбившись. Мой мозг отказывался обрабатывать то, что только что увидели глаза.

— Черт! Проклятье! — выругался «мой» Гена. Он вскочил, и на его лице было не удивление, а крайняя степень досады. Словно у него в очередной раз завис компьютер в самый ответственный момент. — Опять буфер синхронизации переполнился!

Он подскочил ко мне, схватил меня за локоть и буквально потащил к выходу. Его хватка была на удивление сильной.

— Леш, извини, но тебе пора. Срочно, — тараторил он, выталкивая меня в коридор. — Это… это очень, очень неподходящий момент. Просто… технический сбой. Временной парадокс. Я потом все объясню. Может быть. Если будет что объяснять. Сейчас мне не до тебя, совсем не до тебя!

Он выставил меня за дверь, и я услышал, как изнутри щелкнул тяжелый засов. Я остался один в тихом, тускло освещенном коридоре. В ушах звенело. В носу все еще стоял запах озона и того волшебного чая.

«Временной парадокс». «Технический сбой». Мой разум отчаянно цеплялся за эти слова, пытаясь найти хоть какое-то рациональное объяснение тому, что я только что видел. Но я понимал, что это самообман. Я видел это. Я видел второго Гену в другой футболке. Я видел, как он исчез. И я понимал, что этот «дремучий лес», в который я так рвался, оказался гораздо глубже, темнее и безумнее, чем я мог себе вообразить. И я уже стоял на самой его границе, и дороги назад, кажется, больше не было.

Глава 21 Анализ

Я вернулся за свой стол, но мир уже не был прежним.

Ощущение было такое, будто я всю жизнь смотрел на черно-белую фотографию, и только что кто-то показал мне цветной оригинал — тот же самый пейзаж, но бесконечно более глубокий, сложный и полный оттенков, о существовании которых я даже не подозревал. Инцидент со вторым Геной, который исчез, замерцав, как плохой видеосигнал, стер последнюю грань между «странной наукой» и чем-то совершенно иным.

Я открыл на своем «модифицированном» компьютере доступ к архиву «Странник». То, что я увидел, было именно тем, о чем предупреждал Орлов — хаосом. Это не имело ничего общего со структурированными, хотя и странными, данными из «Зоны-7М». Там была математика, пусть и запредельная. Здесь была жизнь. Грязная, путаная, иррациональная.

Передо мной был ворох файлов. Сканы полицейских рапортов с корявыми пометками на полях. Аудиозаписи звонков в службу спасения, где взволнованные голоса пытались описать то, для чего у них не было слов. Логи городских систем видеонаблюдения, в которых целые куски данных просто отсутствовали, помеченные как «сбой оборудования». Были даже вырезки из районных интернет-форумов и посты из социальных сетей, где люди делились историями о «странном гуле», «мигающих огнях в небе» или внезапных приступах паники, охвативших целый квартал.

Первый день, понедельник, я провел, пытаясь просто навести в этом хаосе хоть какой-то порядок. Я чувствовал себя цифровым археологом, просеивающим тонны информационного мусора в поисках крупиц смысла. Я создал систему тегов, пытаясь классифицировать инциденты. EM_FAILURE — для случаев массового отказа электроники, от мобильных телефонов до светофоров. GRAV_ANOMALY — для тех редких, но невероятных случаев, о которых очевидцы говорили шепотом: падающие с полок книги, взлетевшие на пару секунд над асфальтом крышки люков. ACOUSTIC_PHENOM — странные звуки, низкочастотный гул, который не фиксировался стандартными микрофонами, но сводил с ума собак. NEURO_IMPACT — самые частые и самые размытые случаи: необъяснимая тревога, дезориентация, внезапное чувство, что за тобой наблюдают.

Я развернул на одном из мониторов подробную карту Санкт-Петербурга и начал наносить инциденты. Каждый тип — своим цветом. К вечеру понедельника карта напоминала полотно абстракциониста, хаотично забрызганное краской. Никакой системы. Никакой логики. Всплеск гравитационной аномалии на Петроградке никак не коррелировал с массовым отключением света в Веселом Посёлке, случившимся неделей позже.

Я засиделся допоздна, уехав домой на такси, когда город уже почти спал. Поездка была до смешного обыденной. Водитель ворчал на дорожные работы, по радио играла надоевшая попса. И этот контраст между мирной, сонной реальностью за окном и тем безумием, которое я видел в своих файлах, был оглушающим. Я ехал домой, а в голове крутился образ второго Гены, его растерянное лицо и футболка с логотипом Led Zeppelin.

Вторник я посвятил поиску внешних корреляций.

Я перебрал все, что только мог придумать. Погода? Нет, инциденты случались и в ясные дни, и в проливной дождь. Время суток? Тоже нет, никакой видимой закономерности. Солнечная активность? Фазы Луны, которые так хорошо сработали в прошлый раз? Полный провал. Данные были абсолютно случайными по отношению к любым глобальным факторам. Я чувствовал, как меня засасывает в болото. Я снова и снова перебирал отчеты, вчитывался в показания очевидцев, пытаясь уловить хоть какую-то деталь, хоть что-то общее. «Ощущение холода», «запах озона», «тихий шепот, похожий на статический шум» — эти фразы повторялись в разных отчетах, но тоже без видимой системы.

Работа кипела. Стол был завален распечатками и исчерканными блокнотами. Термос от Людмилы Аркадьевны давно опустел. Коллеги ушли, бросая на меня сочувственные взгляды. Я снова ехал домой на такси, проваливаясь в дрему на заднем сиденье, и мне снились карты города, на которых хаотично вспыхивали и гасли разноцветные точки.

Прозрение пришло в среду, ближе к полудню. Я сидел, тупо уставившись на карту, и меня осенило. А что, если я ищу не там? Что, если инциденты не связаны с какими-то внешними причинами, а связаны… друг с другом? Что, если это не отдельные, разрозненные события, а звенья одной цепи?

«Блуждающая аномалия».

Я начал работать в новом направлении.

Я пересортировал все инциденты строго по времени. И начал искать последовательности. Вот. Понедельник, 14:32, район станции метро «Чернышевская». Несколько отчетов о резком сбое в работе офисной техники. Тег EM_FAILURE. А вот. Понедельник, 17:15, три квартала восточнее, Таврический сад. Несколько звонков в полицию с жалобами на «странный гул» и паническое поведение собак. Тег ACOUSTIC_PHENOM. А вот еще. Понедельник, 17:50, набережная Робеспьера. Камера городского наблюдения зафиксировала двухсекундную левитацию мусорного бака. GRAV_ANOMALY.

Я нанес эту последовательность на карту и соединил точки линией. Получилась плавная, извилистая кривая. Я взял другой набор инцидентов. Снова та же картина. Несколько событий, растянутых во времени, но связанных географически. Они образовывали путь. Маршрут.

Это была еще не разгадка, но это был след. Туманный, едва различимый, но след. Это «что-то» не просто появлялось в случайных местах. Оно двигалось. Оно перемещалось по городу, как невидимый хищник, и каждый инцидент был его следом на песке реальности.

Я почувствовал, как по коже пробежали мурашки. Одно дело — анализировать стационарную аномалию в далекой, изолированной зоне. И совсем другое — понимать, что прямо сейчас по улицам твоего города движется нечто, подчиняющееся своей, абсолютно чуждой логике. И моя задача — понять эту логику. Понять, куда оно пойдет дальше.

Четверг я встретил за рабочим столом, не уходя домой.

Ночь прошла в лихорадочной работе. Я брал одну цепочку инцидентов за другой, наносил их на карту, анализировал временные интервалы, типы аномалий. И чем больше я работал, тем четче проступала закономерность. Маршруты «блуждающей аномалии» не были хаотичными. Они напоминали пути миграции какого-то зверя. Она словно двигалась от одного источника «пищи» к другому. Иногда это были старые трансформаторные подстанции, иногда — узлы старых, еще советских подземных коммуникаций, а порой — места с необычной геологической структурой. Она «питалась» энергией, информацией, чем-то, что я еще не мог до конца определить.

Собрав все свои графики, карты маршрутов и предварительные выводы в единый отчет, я почувствовал, что достиг предела в кабинетных исследованиях. Чтобы двигаться дальше, нужно было выйти «в поле». С этой мыслью и с толстой папкой под мышкой я постучался в кабинет Орлова.

Он встретил меня так, будто ждал. Его стол был чист, если не считать единственной чашки кофе. Он молча указал на стул и взял у меня из рук папку. Я сел, наблюдая за ним. Орлов просматривал мои выкладки с той же неторопливой сосредоточенностью, что и в прошлый раз, но теперь в его взгляде была отчетливая напряженность. Он водил пальцем по нарисованным мной на карте маршрутам, хмурил брови, что-то помечал в своем блокноте.

— Маршруты… — наконец произнес он, подняв на меня взгляд. — Вы уверены, что это не просто совпадение, Алексей? Выглядит как попытка соединить случайные точки.

— Я тоже так думал сначала, Игорь Валентинович, — ответил я. — Но я провел статистический анализ. Вероятность случайного возникновения таких последовательных и географически связанных цепочек событий крайне мала. Меньше одной десятой процента. Кроме того, посмотрите на временные лаги между инцидентами в одной цепи. Они коррелируют с плотностью городской застройки и наличием крупных подземных коммуникаций. Как будто… как будто аномалия движется медленнее, когда ей приходится «продираться» через плотную техногенную среду.

Орлов побарабанил пальцами по столу, его взгляд был устремлен куда-то в точку за моей спиной. Он размышлял.

— Да… это логично. И это объясняет, почему мы не могли поймать ее нашими стационарными постами. Она слишком непредсказуема, слишком… юркая. Она избегает зон постоянного наблюдения.

Он резко встал и подошел к окну, заложив руки за спину.

— Вы правы, Алексей. Одних кабинетных исследований здесь недостаточно. Мы действуем вслепую. Мы регистрируем факты уже постфактум. Нам нужно попытаться перехватить ее. Организовать выездную группу, развернуть мобильный комплекс и провести замеры непосредственно на предполагаемом маршруте ее движения.

При этих словах мое сердце снова забилось быстрее.

Орлов вернулся к столу и нажал кнопку на селекторе.

— Людмила, вызовите ко мне Анатолия и Геннадия из СИАП и Александра Волкова из ОРГ. Срочно.

Через несколько минут дверь кабинета открылась.

Первым вошел высокий, крепко сложенный мужчина лет сорока, в простом сером свитере и тактических брюках. У него было спокойное, обветренное лицо человека, который проводит много времени на открытом воздухе, и внимательные, цепкие глаза. Это, очевидно, был Александр из Оперативной Реагирующей Группы — «полевик».

Следом за ним, с видом вечно занятого гения, которого оторвали от спасения мира, в кабинет ввалился Гена. Он тут же плюхнулся в свободное кресло, достав из кармана смартфон.

— Александр, — представил он меня, — это Алексей Стаханов, наш новый аналитик. Именно он размотал этот клубок с данными из «Зоны-7М» и сейчас занимается городской аномалией. Алексей, это Александр Волков, один из лучших наших полевых оперативников. С ним вы и поедете.

Александр молча кивнул мне, его взгляд был спокойным и оценивающим.

— Задача следующая, — продолжил Орлов. — Алексей, вы, основываясь на своей модели, должны дать прогноз наиболее вероятного маршрута движения аномалии на ближайшие часы. Александр, вы с Алексеем берете мобильный комплекс «Стриж» и выдвигаетесь в предполагаемый район. Ваша задача — развернуть оборудование и провести полный спектр замеров, если аномалия проявит себя.

Пока Орлов говорил, я заметил, что за его спиной появился Толик. Он не вошел, а просто прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди, и слушал с самым скептическим видом.

— А меня зачем в этот поход берут? — неожиданно подал он голос. — Мое дело — базы данных. Я с счетчиками не дружу.

— А вы, Анатолий Борисович, — ответил Орлов, не оборачиваясь, — поедете для работы с накопителями данных. Оборудование «Стрижа» пишет огромные объемы сырой информации. Нам нужен человек, который сможет на месте обеспечить их корректное сохранение, архивацию и передачу в НИИ. И вы в этом лучший.

Толик недовольно хмыкнул, но спорить не стал.

— Отлично, — вмешался Гена, не отрываясь от смартфона. — Какая команда собирается! Прям «Трипл Эй»-проект!

Шутка была тонкой, рассчитанной на геймерскую аудиторию. AAA-проект — блокбастер, крупнобюджетная игра. Тройка «А» — Алексей, Александр, Анатолий. Я невольно усмехнулся. Орлов и Александр посмотрели на Гену с недоумением. Толик просто закатил глаза.

— Я обеспечу связь, — продолжил Гена, наконец подняв голову. — Налажу вам прямой защищенный канал с серверами НИИ. Сможете в реальном времени скидывать данные и получать доступ к нашим вычислительным мощностям. Только не сломайте мне ничего, ладно? Наша сетка — штука капризная.

— Договорились, — подытожил Орлов. — Значит, команда сформирована. Алексей, от вас — точка на карте и временное окно. Александр, от вас — подготовка комплекса и группы. Анатолий — обеспечение сохранности данных. Гена — связь. Выдвигаетесь завтра с утра. Алексей, подготовь предварительные координаты на завтра. Вопросы есть?

Вопросов не было. Было только нарастающее чувство предвкушения большой, сложной и невероятно опасной работы. Наш маленький отряд охотников за привидениями был готов выйти на улицы города.

Остаток дня пролетел как один миг.

Атмосфера в СИАП неуловимо изменилась. Исчезла обычная рутинная сонливость, ее сменило деловитое, электрическое напряжение. Наш предстоящий выезд стал главным событием. Толик, продолжая ворчать на «авантюристов», с несвойственной ему педантичностью готовил какие-то резервные накопители и составлял списки необходимого программного обеспечения. Александр из ОРГ периодически заходил к нам, уточнял у меня детали по типам предполагаемых аномалий и тихо переговаривался с Толиком на их особом «полевом» жаргоне, полном непонятных мне аббревиатур. Даже Гена несколько раз вылезал из своей берлоги, чтобы убедиться, что я понимаю, как пользоваться защищенным каналом связи, который он для нас настраивал.

Я же с головой погрузился в свою главную задачу — построение маршрута. Это было похоже на игру в шахматы с невидимым и иррациональным противником. Я наложил карту инцидентов на десятки других карт: геологические разломы, схемы подземных рек, планы старых бомбоубежищ, расположение высоковольтных линий и даже на старые, еще дореволюционные карты города. Я искал паттерны, строил вероятностные модели. И постепенно из этого хаоса начала вырисовываться кривая наиболее вероятного движения аномалии. Она вела из промышленных зон на юге города, петляя, на северо-запад, в сторону старых фортов Кронштадта. Моя модель предсказывала следующий всплеск активности в районе Петроградки, в ближайшие 24 часа. Это и была наша цель.

Домой я добрался поздно вечером, выжатый как лимон, но в то же время переполненный странным, нервным возбуждением.

В такси, как и в прошлые дни, я почти не воспринимал реальность за окном. Моя жизнь теперь проходила там, в мире цифр, графиков и необъяснимых явлений.

Придя домой, я механически разогрел какую-то еду, но почти не чувствовал ее вкуса. Чтобы хоть как-то отвлечься, я снова взялся за книгу про инженера-попаданца. Сейчас я читал ее совсем другими глазами. Герой, оказавшийся в мире магии, пытался применить свои знания для создания пороха и паровой машины. А я, оказавшись в мире магии, применял свои знания для построения прогностических моделей. Мы были коллегами. Этот вымышленный мир давал мне странное чувство утешения и понимания.

Внезапно мой телефон зазвонил. На экране высветилось знакомое имя: «Света». Светлана. Моя бывшая одногруппница по ИТМО. Умная, целеустремленная, прагматичная. Мы когда-то на первом курсе попробовали встречаться, но роман быстро сошел на нет. Между нами не было той самой «химии», и мы, недолго думая, перевели все в дружеское русло, оставшись приятелями, которые могли изредка встретиться, выпить кофе и обсудить новые технологии.

— Леш, привет! Ты не поверишь, кого я сегодня встретила! — ее голос в трубке был энергичным и веселым. — Кира нашего! Он мне втирал что-то про свой новый гениальный стартап, кажется, про анализ собачьего лая. Я уж думала, он тебя к себе СТО захантил, а он говорит, ты пропал куда-то, занимаешься чем-то секретным. Заинтриговал! Рассказывай, где ты прячешься от мира?

Я усмехнулся. Мир был тесен.

— Привет, Свет. Да не прячусь я. Просто… новый проект, очень интенсивный. Много работы.

— Это я слышу, — в ее голосе прозвучали нотки сочувствия. — Сидишь небось, кранчишь сутками. Лёш, это не дело. У меня к тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Я сейчас тимлидом в одной крупной финтех-конторе, ты наверняка слышал, у нас очень крутые условия. И мы как раз ищем ведущего специалиста по анализу данных. Задачи интересные, коллектив что надо, зарплата… ну, в общем, очень хорошая зарплата. Давай встретимся, пообщаемся? Заодно перемоем косточки нашим одногруппникам, я тебе такое расскажу…

Ее предложение, такое привлекательное еще месяц назад, сейчас казалось мне чем-то бесконечно далеким и неинтересным. Финтех, анализ банковских транзакций… после «флуктуаций эфира» и «разрывов в пространстве» это звучало как предложение перейти с управления космическим кораблем на починку детского велосипеда.

— Свет, спасибо большое за предложение, это очень лестно, — начал я, подбирая слова. — Но я сейчас, правда, очень занят. Совершенно нет времени. Давай как-нибудь в другой раз?

— Ну вот, я так и знала, что ты начнешь отмазываться! — засмеялась она. — Вечно ты в своей раковине. Лёш, это неформальная встреча! Я же не в офис тебя зову. Слушай сюда. Мы в эти выходные, в субботу и воскресенье, идем в поход с нашей IT-тусовкой. Ну, ты знаешь, у нас народ активный, кто скалолаз, кто на байдарках. Идем на Ладожские шхеры. С палатками, костром, все как положено. Красота невероятная!

Она на секунду замолчала, словно давая мне переварить информацию.

— Так вот. Поехали с нами! Отдохнешь, проветришься. Это не работа. Это просто общение. Посидим у костра, поговорим. Никаких формальностей. С тебя только взять теплую одежду, запасные носки и термос с кофе. Все остальное — палатка, спальник, еда — мы организуем. У нас есть лишнее место в машине, заедем за тобой в субботу утром. Ты ведь ни разу в походе не был, я помню. Пора начинать!

Ее предложение застало меня врасплох. Поход. Палатки. Природа. Это было так далеко от моего нынешнего мира гудящих серверов и мерцающих графиков. И в то же время, в этом было что-то невероятно притягательное. Возможность вырваться, перезагрузиться. Просто посидеть у костра, посмотреть на звезды и ни о чем не думать.

— Я даже не знаю, Свет… — замялся я.

— Лёша, не раздумывай! — в ее голосе прозвучали командирские нотки тимлида. — Тебе это необходимо. Я же слышу, ты на последнем издыхании. Просто скажи «да». В субботу, 3-го августа, в восемь утра будем у тебя. Адрес я твой помню, я же заезжала к тебе в прошлом году, когда ты с гриппом лежал. Ничего не поменялось?

— Нет… не поменялось.

— Вот и отлично! Значит, договорились! Все, жди нас в субботу. И не вздумай отменять! — сказала она и, не дожидаясь моего ответа, повесила трубку.

Я сидел с телефоном в руке, ошарашенный этим напором. Поход. Света. Выходные.

Это было так… нормально. Так просто.

И на фоне всего безумия последних дней эта нормальность казалась самым большим чудом.

Глава 22 Полевые

Будильник зазвонил ровно в шесть утра.

Его трель пронзила тишину квартиры, но на этот раз она не была настырным врагом. Она была сигналом, стартовым пистолетом. Я вскочил мгновенно, словно и не спал, тело действовало на чистом, концентрированном адреналине. Никакой утренней хандры, никакой апатии. Была только цель.

Короткий, обжигающий душ, крепкий черный кофе, выпитый стоя у окна. Рассвет только начинался, окрашивая низкие питерские облака в нежные, перламутровые тона. Город еще спал, но я знал, что где-то в его артериях, в его невидимых нервных окончаниях уже движется «оно». Блуждающая аномалия. И мы сегодня собирались выйти ей навстречу.

Вызванное такси приехало на удивление быстро. Я молча сел на заднее сиденье, и мы поехали по пустынным утренним улицам. Водитель что-то говорил о футболе, но его слова были для меня лишь фоновым шумом. Я смотрел на проплывающие мимо дома, на редких прохожих, и чувствовал себя… чужим. Я видел то, чего не видели они. Я знал, что за привычным фасадом реальности скрывается нечто иное, и это знание одновременно и возвышало, и пугающе изолировало.

Внутренний двор НИИ НАЧЯ в половину седьмого утра выглядел совершенно иначе, чем днем.

Тихий, строгий, почти военный. У служебного входа уже стояла машина — темно-зеленый УАЗ «Патриот», без каких-либо опознавательных знаков, если не считать пары неприметных антенн на крыше. Рядом с машиной, прислонившись к стене и прихлебывая что-то из металлического термоса, стоял Анатолий Борисович. На нем был тот же помятый свитер, и вид у него был крайне недовольный.

— А, теоретик, — проворчал он вместо приветствия, когда я подошел. — Не проспал. Уже достижение.

— Доброе утро, Анатолий Борисович, — как можно бодрее ответил я. — Александр еще не подошел?

— Полевики ребята пунктуальные, — хмыкнул Толик, делая еще один глоток. — Не то что мы, офисный планктон, которому приходится ни свет ни заря тащиться в эту глушь ради сомнительных авантюр.

— Это не авантюра. Это работа, — осторожно возразил я.

— Работа… — передразнил он. — Знаешь, какая у нас будет работа? Мы приедем в какую-нибудь дыру, где вчера вечером у бабы Нюры телевизор забарахлил. Этот твой орел, — он кивнул в сторону УАЗа, имея в виду Александра, — развернет там свой «Стриж», кучу датчиков, похожих на метеозонды. Мы будем сидеть в этом корыте несколько часов, пялясь в мониторы и соблюдая тысячу и один протокол безопасности, самый главный из которых — не привлекать внимания. А если кто-то из местных любопытных сунется, будем делать умные лица и рассказывать про замеры осадков и направление ветра. Обычная метеостанция на выезде. А потом, когда ничего не произойдет, свернемся и поедем обратно, чтобы ты написал отчет о том, как твоя гениальная модель в очередной раз предсказала ровным счетом ничего. Я эту шарманку уже двадцать лет слушаю.

Его ворчание, на удивление, не раздражало. В нем была какая-то понятная, человеческая усталость. Он просто описывал рутину, которая скрывалась за ореолом тайны.

Примерно через двадцать минут из проходной вышел Александр.

Он двигался уверенно и спокойно. На нем была простая темная куртка, под ней — разгрузочный жилет с множеством карманов. Он подошел к нам, кивнул Толику и протянул руку мне. Рукопожатие у него было крепкое, уверенное.

— Готов? — коротко спросил он.

— Готов, — так же коротко ответил я.

— Отлично. Держи, — он протянул мне небольшую пластиковую карточку. Это было удостоверение. Моя фотография, под ней надпись: «Петров Алексей Игоревич, младший научный сотрудник, Северо-Западный Центр Гидрометеорологии и Мониторинга Окружающей Среды». Мой новый псевдоним. — Выучи. И поменьше говори с местными. За все вопросы отвечаю я. Анатолий, оборудование проверил?

— Как всегда, — буркнул Толик, убирая термос. — Накопители чистые, протоколы синхронизированы.

— Хорошо. Тогда грузимся, — скомандовал Александр и достал из кармана массивное устройство, похожее на старый спутниковый телефон. Он нажал кнопку, и через мгновение из динамика раздался до боли знакомый, жизнерадостный голос Гены, слегка искаженный помехами.

— Канал «Ястреб-1» на связи! Привет команде «Трипл Эй»! — весело прокричал он. — Связь чистая, как совесть младенца, шифрование тройное, с квантовым уплотнением. Можете хоть планы по захвату мира обсуждать, никто не подслушает. Сервера НИИ в вашем полном распоряжении. Данные будут литься рекой. Только, ребята, не уроните мне там ничего, ладно? Удаленной перезагрузкой основных вычислительных кластеров я еще не овладел. Пока что.

Александр коротко ответил: «Принял, Гена. Конец связи», — и убрал устройство. Он посмотрел на меня, потом на Толика.

— По машинам. У нас есть около часа, чтобы добраться до точки и развернуться. Поехали.

Наш «Патриот», который Александр ласково называл «ласточкой», оказался настоящим произведением инженерного искусства НИИ.

Внешне он был абсолютно стандартным, ничем не примечательным внедорожником, из тех, что сотнями ездят по городу. Но стоило заглянуть внутрь, и иллюзия пропадала. Переднее пассажирское сиденье было развернуто против хода движения. Весь задний отсек, где обычно располагался багажник, занимала сложная стойка с электронной начинкой. Мерцающие индикаторы, ряды тумблеров, несколько встроенных мониторов и пучки проводов, уходящие куда-то под обшивку. Это был мобильный командный пункт, замаскированный под гражданский автомобиль. Толик, заняв место оператора перед стойкой, привычно щелкнул несколькими переключателями, и оборудование ожило тихим, многоголосым гулом. Я сел рядом с ним, на специально установленное откидное сиденье, и подключил свой ноутбук к выделенному порту. Александр вел машину — спокойно, уверенно, абсолютно сливаясь с утренним потоком.

Мы ехали в Петроградский район. Моя модель указывала на то, что «блуждающая аномалия», судя по ее прошлой траектории, должна была пройти через этот район, двигаясь вдоль старых подземных коммуникаций и зеленых зон. Нашей задачей было проверить несколько ключевых точек на ее предполагаемом пути, провести замеры и, если повезет, поймать ее «хвост» или предвестников.

Первой нашей остановкой был Матвеевский сад, небольшой, уютный сквер, зажатый между старыми кварталами. Утро было прохладным и влажным, редкие прохожие — мамы с колясками, пенсионеры с собачками, спешащие на работу клерки — почти не обращали на нас внимания.

Мы припарковались у края сада.

— Итак, протокол «Зонд-3», — ровным голосом скомандовал Александр. — Алексей, ваша задача — мониторить фоновые показатели в реальном времени. Любые отклонения выше двух сигм — немедленно докладывать. Анатолий, идем со мной, поможете с выносными датчиками.

Он открыл боковую дверь машины и извлек из специального отсека несколько устройств, похожих на тонкие металлические стержни. Спокойно, не привлекая лишнего внимания, они прошли вглубь сада и начали устанавливать их, втыкая в землю под видом работ по анализу почвы. Несколько прохожих бросили на него любопытные взгляды, но никто не проявил особого интереса. Для них он был просто очередным городским рабочим.

Я уставился в свой ноутбук. На экране поползли графики. Электромагнитный фон, уровень «эфирной напряженности», гравитационные флуктуации… Все было в пределах нормы. Скучные, почти ровные линии. Толик рядом что-то ворчал, просматривая логи записи данных. Прошло минут сорок, полных напряженного ожидания. Ничего.

— Чисто, — констатировал Александр, возвращаясь к машине. — Сворачиваемся. Следующая точка.

Мы проехали несколько кварталов до Лопухинского сада, бывшего Дзержинского. Там сценарий повторился. Та же деловитая суета Александра, то же ворчание Толика, то же напряженное вглядывание в ровные линии на моем экране. И снова — ничего. Аномалия словно чувствовала нас и затаилась. Я начал ощущать укол разочарования. Теория — это одно, а полевая работа, как и говорил Толик, оказалась рутинной и полной бесплодного ожидания.

Третьей точкой был парк возле станции метро «Горьковская».

Это было более людное место. Студенты, туристы, спешащие по своим делам люди. Мы въехали прямо на территорию парка и припарковались недалеко от внутренних аллей. Александр с Анатолием отправились расставлять датчики. На этот раз они подошли к одному из объектов, которые я и раньше видел в парках, но никогда не придавал им значения. Это была массивная бетонная конструкция, высотой около метра, похожая на вентиляционную шахту метрополитена, с тяжелой металлической крышкой сверху.

— Наша стационарная лаборатория, узел «Петропавловка-2», — коротко пояснил Александр по рации, которую он мне выдал. — Подключаю к ней «Стриж» для расширения диапазона.

Он открыл специальным ключом серый щиток и подсоединил к разъему одно из своих устройств, оно тихо щелкнуло, примагнитившись к стенке.

Я снова уставился в монитор. И первые десять минут все было так же спокойно. Линии графиков лениво ползли по экрану. Я уже начал думать, что и здесь нас ждет неудача, как вдруг произошло то, чего я так ждал и одновременно боялся.

Первым отозвался график «эфирной напряженности». Ровная линия дрогнула, по ней пробежала мелкая рябь, а потом она резко, почти вертикально поползла вверх.

— Всплеск! — выкрикнул я, сам не узнавая свой голос. — Анатолий Борисович, у нас всплеск! Напряженность растет!

— Вижу, — раздался в наушнике напряженный голос Толика. — Показатели целостности данных падают. Идет сильная помеха.

— Есть фиксация! — доложил Александр по рации. — Основной датчик показывает отклонение в три сигмы и растет!

Атмосфера в машине мгновенно наэлектризовалась. Это было уже не учение. Это было оно. Я смотрел на свой ноутбук, и цифры перестали быть просто цифрами. Они стали живым, дышащим отражением чего-то невероятного. Следом за напряженностью подскочила и кривая концентрации «частиц При». Они появлялись из ниоткуда, заполняя собой пространство.

И тут мой ноутбук начал сходить с ума. На экране посыпались странные ошибки. Не стандартные сообщения операционной системы, а что-то другое. Строки из непонятных символов, похожих на те руны, что я видел на логотипе НИИ. Клавиатура перестала реагировать. Я чувствовал себя капитаном тонущего корабля, у которого отказали все приборы.

И в этот момент я ощутил это физически. Воздух в машине словно стал плотным, вязким. Потеплело. Появилось отчетливое, щекочущее ощущение статического электричества на коже, волосы на руках встали дыбом. А потом появился запах. Резкий, чистый запах озона, как после грозы.

Я оторвал взгляд от умирающего ноутбука и посмотрел на Толика, стоящего у аппаратуры. Его лицо было бледным, но сосредоточенным. Он лихорадочно стучал по клавиатуре своего терминала, пытаясь спасти данные.

— Оно прямо тут, — прошептал я, и слова застряли в горле.

Это было уже не просто набором данных. Это было реальное, физически осязаемое проявление «чего-то». И это «что-то» было здесь, сейчас, рядом с нами, невидимое, но абсолютно реальное. И оно было гораздо мощнее и огромнее того, что я мог себе представить, глядя на свои красивые графики в тишине кабинета.

Всплеск был коротким, но невероятно интенсивным.

Спустя пару минут, которые показались мне вечностью, напряжение в воздухе спало так же внезапно, как и появилось. Запах озона медленно рассеялся, оставив после себя лишь легкое головокружение. Графики на терминале Толика начали выравниваться.

— Стабилизируется, — глухо произнес он, не отрывая взгляда от экрана. — Фон возвращается к норме. Поток данных восстанавливается. Запись сохранена. Вроде бы… без критических потерь.

Александр, чье лицо все это время было абсолютно непроницаемым, вернулся к машине. Он двигался так же спокойно, но в его глазах я заметил новый, жесткий блеск.

— Отбой. Зафиксировали пик, — коротко бросил он в рацию.

Мой же ноутбук был мертв. Не просто завис, а полностью отключился и не реагировал на кнопку включения. «Модифицированная» техника Гены, казалось, не выдержала столкновения с настоящей, а не смоделированной аномалией.

— Гена, ты на связи? — спросил я в свой наушник. — Мой компьютер… он потух.

— Вижу, вижу, Леш, — раздался в ответ его голос, на этот раз лишенный обычной веселости. В нем слышались сосредоточенные нотки. — Отключился от сети. Не трогай его пока. Видимо, сработала система аварийной защиты. Перегрузка по информационному каналу. Я сейчас попробую запустить диагностику удаленно.

Несмотря на легкое замешательство от отказа техники, я чувствовал невероятный прилив сил. Мы поймали его. Мы были в нужном месте в нужное время. Теперь у нас были не просто архивные данные, а свежие, полученные в реальном времени.

— Мне нужен доступ, — сказал я, поворачиваясь к Толику. — Мне нужно немедленно начать обработку. Я могу использовать ваш терминал?

Толик посмотрел на меня с каким-то новым выражением. Скепсис в его взгляде уступил место неохотному, но явному уважению. Моя модель сработала. Он был свидетелем.

— Нельзя, — буркнул он, но уже без прежнего раздражения. — Протоколы. Этот терминал только для сбора и архивации. Но… — он на секунду задумался. — Гена же настроил тебе удаленный доступ. Подключайся к своему рабочему столу в СИАП через защищенный канал. Мощности твоего стационарника как раз хватает. Возьми планшет из сумки сидения.

Это была отличная идея. Я достал из кармашка небольшой, усиленный планшет — старенькую, но надежную модель, защищенную от воды, пыли и ударов. Подключившись к каналу Гены, я вошел в систему своего рабочего компьютера в НИИ. Все собранные «Стрижом» данные уже были там. Гена, очевидно, наладил мгновенную синхронизацию.

Я с головой ушел в анализ, забыв обо всем на свете.

Александр и Толик о чем-то тихо переговаривались, но я их не слышал. Я смотрел на цифры. И я видел в них драму, которая только что разыгралась вокруг нас.

Я наложил данные о работе нашего оборудования на график всплеска. И тут же заметил странную вещь. Аномалия не просто «прошла мимо». Ее поведение изменилось в тот самый момент, когда Александр подключил «Стриж» к стационарному узлу «Петропавловка-2». Пик активности пришелся ровно на тот момент, когда наши датчики начали работать на максимальной мощности.

— Не может быть… — пробормотал я себе под нос.

— Что там, теоретик? Нашел ошибку в своих расчетах? — тут же отозвался Толик.

— Нет. Хуже. Или лучше, не знаю, — я повернул к нему экран планшета. — Посмотрите. Вот график активности аномалии. А вот лог работы нашего оборудования. Видите? Она не просто случилась рядом с нами. Она… она как будто отреагировала на нас. На включение наших приборов.

Толик нахмурился, вглядываясь в экран. Александр, услышав наш разговор, припарковал машину в тихом переулке и повернулся к нам.

— Что значит «отреагировала»? — спросил он своим спокойным голосом, в котором, однако, чувствовался острый интерес.

— Я не знаю, как это описать, — я пытался подобрать слова. — Это не похоже на обычную помеху или наводку. Это больше похоже на… поведение. Как будто мы потревожили зверя, и он огрызнулся. Посмотрите, интенсивность всплеска прямо пропорциональна мощности наших датчиков. Мы увеличили «громкость» — и она «крикнула» в ответ.

— Бред, — отрезал Толик. — Это просто резонанс. Мы создали поле, оно вошло в резонанс с фоновыми флуктуациями и вызвало локальный каскад. Чистая физика. Никакого «поведения».

— А сбой техники? — возразил я. — А то, что мой ноутбук вырубился именно в пик активности? Это тоже «резонанс»?

— Это не бред, — неожиданно сказал Александр. — Я уже видел нечто подобное. Несколько лет назад, на выезде под Выборгом. Мы работали рядом со старыми военными бункерами. Тоже развернули комплекс. И каждый раз, когда мы включали активный сканер, в лесу начинали происходить странные вещи. Падали деревья, птицы замолкали. Было ощущение… что лес нас не пускает. Что он нас выталкивает.

— Это все субъективно, Саша, — проворчал Толик. — Ощущения к делу не пришьешь.

— Возможно, — согласился Александр, не сводя с меня взгляда. — Но отчеты по тем выездам тоже лежат в архиве «Странник». И графики там очень похожи на эти.

— Вот! — раздался из динамика планшета взволнованный голос Гены. — Я же говорил! Это не просто энергия, это информационная сущность! Она обладает… примитивным сознанием! Она реагирует на попытки ее измерить, потому что измерение — это тоже информационный обмен! Вы не просто наблюдатели, вы участники диалога!

В машине на несколько секунд повисла тишина. Каждый из нас пытался осмыслить происходящее через призму своей «картины мира».

— Это нечто, обладающее подобием поведения, — медленно сформулировал я, обращаясь скорее к себе, чем к остальным. — Первая рабочая гипотеза. Это не просто случайные всплески.

— Это активное противодействие, — поправил меня Александр. — Она защищает свою территорию. Или себя.

— Это предсказуемая реакция сложной системы на внешний раздражитель, — упрямо стоял на своем Толик. — Не нужно приписывать ей разум.

— Это она здоровается! — весело заключил Гена из динамика.

Несмотря на разногласия в интерпретациях, мы все понимали, что столкнулись с чем-то новым. Это было больше не пассивное наблюдение. Мы установили контакт.

Мы остались на Горьковской еще пару часов, но больше ничего не происходило.

Фон был абсолютно чистым. Затем мы объехали еще две точки на предполагаемом маршруте аномалии, разворачивали датчики, ждали. Но безрезультатно. «Зверь» либо ушел, либо затаился, почувствовав наше присутствие.

К вечеру, уставшие, но полные впечатлений, мы вернулись в НИИ. Сдав оборудование и коротко отчитавшись перед Орловым по защищенному каналу, мы разошлись.

— До понедельника, — бросил Александр, скрываясь в коридорах ОРГ.

— Увидимся, — буркнул Толик, направляясь к выходу.

Я шел к своей пустой квартире, но чувствовал себя не так одиноко, как раньше. У меня была команда. Разношерстная, вечно спорящая, но команда. И у нас была общая задача.

Глава 23 Поход

Субботнее утро встретило меня не гулом серверов, а настойчивым, почти паническим звонком будильника.

Шесть утра. В выходной.

На мгновение я забыл, зачем поставил его, и в голове промелькнула шальная мысль — аномалия, выезд, срочно. Но потом я вспомнил: поход, Света, «нормальная» жизнь.

Я стоял у подъезда ровно в восемь, чувствуя себя невероятно глупо. На мне были джинсы и теплая флисовая кофта, в руках — небольшой рюкзак, в котором лежали сменные носки, зубная щетка и термос с кофе, заботливо заваренным еще с вечера. Я ощущал себя школьником, которого впервые отправляют в летний лагерь — смесь неловкости, предвкушения и отчетливого желания сбежать обратно в свою привычную берлогу.

Ровно в назначенное время из-за угла с тихим рыком выкатились не одна, а целых три машины.

Это были большие, покрытые дорожной грязью джипы, выглядевшие так, будто они только что вернулись из экспедиции по непроходимой тайге. Они с какой-то хищной грацией заняли всю парковку перед домом. Из головной машины выскочила Света.

— Лёшка, привет! А мы уже думали, ты проспишь! — весело крикнула она.

На ней была удобная походная одежда, волосы собраны в хвост, на лице — ни грамма косметики, но при этом она выглядела энергичной и абсолютно счастливой. Я почувствовал себя еще более не в своей тарелке.

— Привет. Я же обещал, — пробормотал я.

— Отлично! Прыгай к нам! — скомандовала она, указывая на свою машину. — Знакомься, это Андрей, наш рулевой, — она кивнула на бородатого парня за рулем, который лишь коротко улыбнулся мне в зеркало заднего вида. — А это Миша, наш главный специалист по разведению костров и философским спорам у огня.

Миша, сидевший на переднем сиденье, обернулся и протянул мне руку через спинку кресла.

— Привет! Рад наконец-то познакомиться, Света про тебя все уши прожужжала. Говорит, гений, который зарывает свой талант в землю. Будем откапывать!

Я сел на заднее сиденье рядом со Светой. Машины тронулись. Атмосфера в салоне была невероятно оживленной. Ребята громко смеялись, переговаривались по рации с другими экипажами, спорили о том, по какой дороге лучше ехать. Они обсуждали какие-то свои общие истории, травили байки из прошлых походов, и я чувствовал себя зрителем на чужом празднике. Света, заметив мою молчаливость, старалась вовлечь меня в разговор.

— Леш, ты слышал, что «Яндекс» новый фреймворк для нейронок выкатил? Мишка уже успел потестить, говорит, сырой еще.

— Сырой, но перспективный! — тут же включился Миша. — Они там наконец-то нормальную работу с тензорами прикрутили, не то что в прошлой версии. Я считаю, это прорыв для обработки естественного языка!

— Прорыв будет, когда они перестанут нанимать некомпетентных менеджеров, которые требуют зарелизить фичу за неделю до дедлайна, — вставил водитель Андрей, не отрываясь от дороги.

Разговор потек по знакомому руслу IT-новостей, корпоративных войн и технологических споров. Это был мой мир. Точнее, мой бывший мир. Я слушал их оживленные дебаты о том, насколько этичен новый алгоритм распознавания лиц, и вспоминал инструкцию, запрещающую вступать в контакт с сущностями класса «Эпсилон». Они с жаром обсуждали сбой в работе крупного дата-центра, а у меня перед глазами стоял второй Гена, мерцающий и исчезающий после «рассинхрона временного буфера». Их реальность казалась мне теперь такой… простой. Понятной. И немного наивной. Я с удивлением осознал, насколько изменился я сам всего за пару недель.

Через несколько часов езды мы прибыли к началу маршрута — живописный берег Ладоги, поросший сосновым лесом.

Воздух был другим — густым, прохладным, наполненным запахом хвои, влажной земли и большой воды. Команда быстро и слаженно начала готовиться к выходу. Из багажников извлекались огромные рюкзаки, палатки, котелки. Это была хорошо отлаженная машина.

Андрей, как оказалось, отвечал за снаряжение, Миша — за провиант. А Света была штурманом. Я с удивлением смотрел, как она, разложив на капоте большую подробную карту, с компасом в руке уверенно прокладывала маршрут, отдавая короткие, четкие распоряжения. Та Света, которую я знал по институту — прилежная отличница, — и та, что работала в офисе — прагматичный тимлид, — здесь, на природе, раскрылась с совершенно новой стороны. Она была здесь абсолютно в своей стихии, лидером, за которым безропотно следовали эти бородатые и уверенные в себе айтишники.

Мне выдали рюкзак, предварительно настроив его под мой рост, и сунули в руки треккинговые палки. После короткого инструктажа («от группы не отставать, под ноги смотреть, медведей не кормить») мы тронулись.

Тропа вилась сквозь сосновый лес, то поднимаясь на скалистые выступы, откуда открывался захватывающий вид на седые воды Ладоги, то спускаясь к тихим, заросшим мхом заводям. Разговоры стали тише, общее возбуждение улеглось, сменившись мерным ритмом ходьбы. Люди разбились на небольшие группы, переговариваясь о чем-то своем. Я шел рядом со Светой, пытаясь настроиться на эту новую волну. Пытаясь отключить внутренний анализатор, который продолжал сканировать окружающий мир на предмет аномалий. Я сделал глубокий вдох, стараясь вместе с этим смолистым воздухом втянуть в себя и это спокойствие, эту простоту. Просто идти. Просто слушать. Просто быть здесь и сейчас, в этом лесу, с этими людьми, вдали от мира, где пространство можно порвать силой мысли, а время — сбоит, как старый компьютер.

К вечеру мы вышли на большую поляну на высоком берегу реки.

Место было невероятно красивым. Вековые сосны обступали ее со всех сторон, а внизу, под обрывом, шумела темная вода, перекатываясь на порогах. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в драматичные багровые и золотые тона.

— Привал! — громко скомандовала Света, скидывая свой рюкзак. — Здесь ночуем.

Команда ожила. Все действовали слаженно и быстро, как хорошо отлаженный механизм. Андрей и еще несколько парней принялись расчищать место под костер и заготавливать дрова. Миша с кем-то уже разворачивал полевую кухню, извлекая из рюкзаков котелки и пакеты с провиантом. Девушки начали ставить палатки, их движения были отточенными и уверенными.

Я стоял посреди этой суеты, чувствуя себя немного потерянным. Я не знал, за что хвататься. Попытался помочь с дровами, но едва не уронил себе на ногу тяжелое бревно. Попробовал помочь с установкой общей большой палатки-кухни, но запутался в стропах и чуть не повалил всю конструкцию. Каждый раз кто-то из ребят с дружелюбной усмешкой отстранял меня, говоря: «Лех, не парься, мы сами, ты лучше отдохни». Я чувствовал себя неуклюжим и бесполезным. В своем мире, мире кода и алгоритмов, я был экспертом. Здесь, в мире палаток и костров, я был беспомощным новичком.

Наконец, Света сжалилась надо мной.

— Лёш, вот, держи, — она протянула мне небольшой чехол. — Это твоя персональная однушка. Самая простая в установке. Давай покажу, как.

Она быстро и ловко, буквально за пару минут, показала мне, как собрать каркас и натянуть тент. Под ее руководством я кое-как справился со своей задачей. Моя маленькая оранжевая палатка стояла немного криво, но она стояла. Это была моя первая маленькая победа в этом новом для меня мире.

Когда стемнело, в центре поляны уже весело плясал большой костер. В котелке над огнем аппетитно булькало что-то похожее на гречневую кашу с тушенкой. Люди расселись вокруг огня на бревнах и походных ковриках, разливая по кружкам горячий чай. Атмосфера была невероятно теплой и дружеской.

Разговоры полились рекой. В основном, конечно, про работу. Ребята травили байки про неадекватных заказчиков, про эпические сбои в продакшене, про собеседования, на которых задавали абсурдные вопросы. Я слушал их и улыбался. Это было так знакомо, так… нормально. Это был тот самый язык, на котором я говорил всю свою сознательную жизнь.

— А ты, Лёш, так и не рассказал, где пропадаешь? — спросила Света, когда общая волна шуток немного улеглась. — Кирилл что-то говорил про какой-то секретный НИИ. Это что, серьезно?

Все взгляды обратились ко мне. Я на мгновение замялся, вспоминая подписку о неразглашении.

— Ну, вроде того, — уклончиво ответил я. — Государственная контора, старой закалки. Занимаемся анализом… специфических геофизических данных.

— Ого! Аномальные зоны, что ли? — с интересом подался вперед Миша. — Как в «Сталкере»?

— Что-то вроде того, — усмехнулся я. — Только без мутантов. В основном просто странные цифры и непонятные названия.

— А как ты их анализируешь? — спросил Андрей, водитель. — Это же, наверное, дико интересно, когда данные не подчиняются стандартной логике.

— Ну… пытаюсь найти эту нестандартную логику, — отшутился я. — Приходится много импровизировать. Это как отлаживать код, написанный инопланетянами. Интересно, но голова пухнет.

Я старался говорить легко и небрежно, но чувствовал, как внутри все напрягается. Я ходил по очень тонкому льду, пытаясь рассказать правду, не раскрыв при этом никаких секретов.

Потом разговор плавно перетек к воспоминаниям. Света начала вспоминать университетские годы, наши общие проекты, смешные случаи с преподавателями. Я смотрел на нее, освещенную пляшущими отблесками костра, и видел, как сильно она изменилась. Ушла юношеская неуверенность, появилась спокойная сила и независимость. Она нашла свое место в жизни, стала лидером, которого уважали. И я почувствовал укол легкой, светлой грусти по тому времени, когда мы все были просто студентами с большими надеждами.

Позже, когда большинство уже разбрелось по палаткам, я остался у догорающего костра с Андреем. Он оказался не просто водителем и специалистом по снаряжению, но и на удивление глубоким, вдумчивым человеком.

— Знаешь, а я тебе верю, — неожиданно сказал он, глядя на угли. — Про то, что данные не подчиняются логике.

— В смысле? — удивился я.

— Я давно увлекаюсь всякой… эзотерикой, философией Востока, — он усмехнулся. — Для ребят это просто хобби, а я серьезно копаю. И во многих древних текстах говорится, что реальность — это не то, чем кажется. Что есть другие уровни, другие законы. И то, что мы называем наукой, описывает лишь тонкий верхний слой. Как думаешь, где граница познания? Может ли математика описать то, что лежит за пределами материального мира?

Его вопрос застал меня врасплох. Я вспомнил объяснения Игнатьича про «Информационную Вселенную», рассказы Гены про «ману» и «заклинания». Я думал об этом последнюю неделю почти непрерывно.

— Я… я не знаю, — честно ответил я. — Но мне начинает казаться, что эта граница гораздо более размыта, чем я думал. Что, возможно, и эзотерика, и физика, и математика — это просто разные языки, которые пытаются описать одно и то же.

Мы проговорили еще около часа. О природе сознания, о квантовой неопределенности, о том, что древние мистики и современные физики-теоретики, по сути, говорят об одном и том же, просто используя разный понятийный аппарат. В этом бородатом айтишнике я неожиданно нашел родственную душу, человека, который, так же как и я, стоял на границе двух миров, пытаясь заглянуть за ее пределы. Это было невероятно.

Пора было спать. Света позаботилась обо мне: мне выделили не только палатку, но и теплый спальник с ковриком. Усталость навалилась мгновенно, как только я забрался внутрь. Я лежал, слушая, как потрескивают угли в костре и как шумит река, и чувствовал странное умиротворение. День, проведенный в «нормальном» мире, оказался на удивление полезным. Он не только дал мне отдохнуть, но и показал, что даже здесь, вдали от НИИ, есть люди, которые задаются теми же вопросами. И что, возможно, я не так уж и одинок в своих поисках.

Воскресный день прошел в неспешном возвращении.

Мы проснулись от пения птиц, позавтракали остатками вчерашней каши, быстро и слаженно собрали лагерь, не оставив после себя ни соринки, и отправились в обратный путь. Дорога назад всегда кажется короче. Мы шли почти молча, каждый погруженный в свои мысли, наслаждаясь последними часами, проведенными на природе. Я чувствовал приятную усталость во всем теле — мышцы, не привыкшие к таким нагрузкам, слегка гудели, но это была хорошая, правильная усталость, смывшая с меня остатки нервного напряжения последних недель.

К обеду мы вернулись к машинам. Группа шумно и весело грузила снаряжение, обмениваясь впечатлениями. Чувствовалось легкое сожаление от того, что выходные подходят к концу, и завтра всех снова ждет рутина офисов, дедлайнов и совещаний. Я подошел к Свете, которая проверяла, все ли вещи уложены.

— Свет, спасибо огромное, — искренне сказал я. — Это было… именно то, что нужно. Спасибо, что вытащила.

Она улыбнулась своей открытой, теплой улыбкой.

— Я же говорила. Рада, что тебе понравилось. Мы стараемся выбираться так почти каждые выходные. Так что, если надумаешь, ты всегда в нашей банде, вне зависимости от твоего решения по работе.

Дорога домой была более спокойной. Музыка играла тише, разговоры были менее громкими. Мы со Светой снова оказались на заднем сиденье.

— Так ты не передумал насчет работы? — спросила она. — У нас правда очень круто. И ты бы отлично вписался.

— Я подумаю, Свет, честно, — ответил я. — Просто мой текущий проект… он очень важный для меня. Я не могу его сейчас бросить.

Она кивнула с пониманием, не настаивая. Она была хорошим тимлидом и знала, что такое увлеченность проектом. Мы немного поговорили о ее работе, о сложностях управления командой, о новых задачах. Я слушал ее и видел перед собой не просто бывшую одногруппницу, а состоявшегося, уверенного в себе профессионала и интересного, глубокого человека. Она нашла свой путь. И я почувствовал укол легкого сожаления о том, что когда-то давно, на первом курсе, у нас с ней ничего не сложилось. Мы были слишком разными тогда, слишком юными. А сейчас… Сейчас было поздно.

— А твой парень почему с нами не ходит? — спросил я, пытаясь сделать так, чтобы вопрос прозвучал как можно более небрежно.

— А, Макс… — она вздохнула. — Он не любитель палаток и комаров. Ему больше нравятся комфортные отели и пляжный отдых. Мы разные в этом, да. Но как-то уживаемся.

Она сказала это легко, но я уловил в ее голосе нотку грусти. Ясно. Значит, мое ощущение, что между нами могли бы быть совершенно другие отношения, останется лишь моим ощущением. Путь был закрыт. Но, к моему удивлению, это не вызвало ни ревности, ни разочарования. Только легкую, философскую печаль.

В городе меня встретила суета воскресного вечера.

Мы попрощались со Светой и ее друзьями, договорившись оставаться на связи. Я ехал домой в метро, окруженный людьми, возвращающимися с дач, из гостей, с прогулок. Они все выглядели уставшими, готовясь к началу новой рабочей недели. А я, наоборот, чувствовал себя обновленным, отдохнувшим и полным сил.

Вернувшись домой, в свою тихую, пустую квартиру, я не чувствовал себя одиноким. Я принял душ, смывая с себя запахи костра и леса, и заварил себе крепкого чая. Выходные, проведенные в «нормальном» мире, не оттолкнули меня от моей новой жизни в НИИ, а, наоборот, придали ей новый смысл.

Я понял, насколько полезно было отвлечься, посмотреть на все со стороны. Разговоры с ребятами об IT-индустрии показали мне, как сильно я изменился. Их мир, когда-то бывший моим, теперь казался мне плоским, двухмерным. А мой разговор с Андреем у костра подтолкнул меня к новым, неожиданным идеям. Он говорил об эзотерике и древних текстах, а я думал о данных из «Зоны-7М». Он говорил о «едином поле сознания», а я вспоминал «информационный континуум» Игнатьича. Возможно, чтобы по-настоящему понять природу аномалий, мне не хватало именно этого — философского подхода. Мне нужно было не только применять алгоритмы, но и пытаться понять «душу» данных. Учиться видеть за цифрами не просто физические явления, а проявления каких-то более глубоких, фундаментальных законов, о которых говорили и мистики, и физики. Это была дерзкая, почти безумная мысль, но она казалась мне невероятно продуктивной.

А впереди меня ждала самая интересная работа в мире. Впереди меня ждали загадки, тайны и, возможно, ответы на самые главные вопросы.

Впереди был понедельник. И я ждал его с нетерпением.

Глава 24 Интерес

Понедельник начался с ощущения дежавю.

Снова шесть утра, снова звон будильника, который вырывает из короткого, поверхностного сна, полного мелькающих карт и цифр. Снова быстрое такси по пустынным улицам к серому зданию за высоким забором. Но в этот раз во всем этом была уже не нервная новизна, а привычная деловитость. Я был не гостем, не стажером. Я был частью команды, отправляющейся на задание.

Во внутреннем дворе меня уже ждали. Темно-зеленый «Патриот» тихо урчал двигателем. Рядом с ним стоял Анатолий, одетый в ту же самую видавшую виды теплую куртку, что и в прошлый раз. Вид у него был такой, словно его насильно оторвали от самого важного в жизни дела — утреннего чая и просмотра логов базы данных. Он молча кивнул мне и протянул свой огромный старый термос.

— Держи, теоретик. Полевой паек. Там кофе, крепкий, как моя вера в несовершенство этого мира.

— Спасибо, Анатолий Борисович, — я улыбнулся и сделал глоток. Кофе был действительно превосходным, горьким и обжигающим. — Думал, вы скажете, что он крепкий, как старый добрый SQL.

Толик на мгновение посмотрел на меня, и в уголке его рта дрогнула усмешка.

— SQL надежен, Алексей. А этот мир — нет. Поэтому и кофе должен быть крепче.

Через пару минут подошел Александр. Спокойный, собранный, он словно был высечен из камня. Он окинул нас быстрым взглядом, проверил что-то в своем планшете и коротко скомандовал: «По машинам. Маршрут прежний, точки контроля новые. Первая — Приморский парк Победы».

Мы выехали в город, который только начинал просыпаться.

Атмосфера в машине была рабочей. Александр сосредоточенно вел машину, Толик ворчал, перепроверяя калибровку накопителей на своем терминале, а я, подключив свой ноутбук, выводил на экран карты и вероятностные графики. Прогноз на сегодня был неутешительным для охотников за сенсациями: модель предсказывала лишь слабые, остаточные флуктуации. Никаких серьезных всплесков.

— Твои циферки сегодня обещают затишье, — буркнул Толик, заглянув на мой экран. — Значит, будем опять замеры воздуха делать для вида.

Так и вышло. Первый выезд в Приморском районе прошел абсолютно буднично. Мы развернули датчики в тихой аллее парка. Люди, гуляющие с собаками, и бегуны почти не обращали на нас внимания, принимая за очередную городскую службу. Полчаса напряженного ожидания — и ничего. Полная тишина в эфире.

А вот на второй точке нас ждал сюрприз.

Мы только начали устанавливать выносной датчик у кромки одного из прудов, как к нам неторопливо подошли двое сотрудников полиции. Молодые, скучающие, они, видимо, решили проверить, что за странная машина с антеннами стоит на парковке.

— Доброе утро, — нарочито бодро сказал один из них, козыряя. — Старший сержант Петренко. Что у вас тут происходит?

Александр шагнул вперед, мгновенно преграждая им путь к оборудованию. Его лицо было воплощением спокойствия и официальности.

— Доброе утро, старший сержант. Волков Александр Игоревич, Северо-Западный Центр Гидрометеорологии, — он протянул им свое удостоверение в красной корочке. — Проводим плановые замеры экологического фона. Вот разрешение.

Он протянул им какую-то бумагу с множеством печатей. Полицейский долго и недоверчиво изучал ее, потом так же долго смотрел на наше оборудование, на меня, прячущего свое фальшивое удостоверение в карман, на Толика, который делал вид, что он просто старый сварливый метеоролог.

— Гидрометеорология, значит… — протянул сержант. — А что, у нас тут ожидаются какие-то… аномальные осадки?

Я едва сдержал смешок. Александр даже бровью не повел.

— Ожидается прохождение локального атмосферного фронта. Ничего серьезного, плановая работа. Мы вам не мешаем?

— Нет, работайте, — вздохнул полицейский, возвращая документы. Видя, что все официально и скучно, он потерял всякий интерес. Они с напарником еще немного постояли, наблюдая за нами, и лениво побрели дальше по своим делам.

— Вот так всегда, — проворчал Толик, когда они отошли. — На самом интересном месте. Даже не попросили дыхнуть в трубку.

На следующий день, во вторник, мы работали в Выборгском районе.

Здесь город был другим — больше старых промышленных зданий, меньше ухоженных парков. Одна из точек, которую предсказала моя модель, находилась в небольшом, запущенном сквере, зажатом между панельными многоэтажками. В центре сквера стояла та самая бетонная «вентиляционная шахта» — стационарный узел НИИ. Но подойти к ней оказалось проблематично.

На скамейке рядом с ней расположилась компания из нескольких молодых людей в спортивных костюмах. Они громко слушали музыку с телефона, пили пиво из больших пластиковых бутылок и щедро заплевывали все вокруг шелухой от семечек. Вся площадка вокруг нашей «лаборатории» была усеяна окурками и пустыми баклажками.

— Тьфу, — сплюнул Толик, глядя на эту картину с нескрываемым отвращением. — Поколение… Ни стыда, ни совести. Все загадили. Вот в мое время, в Советском Союзе, чистота была! Порядок! Люди сознательнее были. Помню, автоматы с газировкой стояли, и стаканчики граненые, общие! И никто их не воровал, не бил! Помыл за собой, на место поставил, и все. А сейчас? Баклажки свои бросают, шелухой этой плюются, как верблюды. Дегенераты.

Он разразился целой тирадой о потерянных идеалах, о моральном разложении и о том, что раньше и трава была зеленее, и пломбир вкуснее. Александр терпеливо ждал, пока компания, допив свое пиво, нехотя поднимется и уйдет, оставив после себя горы мусора.

— Придется сначала уборку проводить, прежде чем замеры делать, — вздохнул он, доставая из машины пакет для мусора.

Несмотря на эти мелкие происшествия, работа шла своим чередом.

Аномалия вела себя точно так, как предсказывала моя модель. Слабые, едва заметные всплески, которые легко можно было принять за фоновый шум. Но они появлялись именно там и тогда, где я ожидал. Это было не яркое, эйфорическое открытие, как в первый раз. Это была методичная, уверенная работа. Мой инструмент работал. Я чувствовал глубокое профессиональное удовлетворение, видя, как хаос городских инцидентов подчиняется логике моих алгоритмов.

Мы медленно, но верно шли по следу.

Утро среды в кабинете СИАП началось с гула продуктивной работы, который я уже научился ценить.

Данные с двухдневных полевых выездов были загружены, отсортированы и ждали глубокого анализа. Карта «блуждающей аномалии» на моем мониторе перестала быть полотном абстракциониста — на ней четко проступала траектория, путь, проложенный через городскую ткань. Модель работала, и это придавало мне сил.

Орлов собрал нас всех — меня, Толика и Игнатьича — у большого экрана в центре зала. Александр из ОРГ тоже присутствовал, стоя чуть в стороне, скрестив руки на груди. Его спокойное, уверенное лицо выражало молчаливое одобрение. На экране были выведены мои сводные графики и карта с нанесенным прогнозируемым маршрутом и точками реальной фиксации аномалии.

— Итак, коллеги, подведем промежуточные итоги, — начал Орлов, указывая на экран. — Благодаря работе Алексея и нашей выездной группы мы впервые смогли не просто зафиксировать, а отследить перемещение «Странника». Мы подтвердили, что это не серия разрозненных событий, а единый, движущийся феномен.

— Феномен, который идеально реагирует на наличие под землей старых чугунных водопроводных труб, — проворчал Толик, вглядываясь в карту. — Я все еще считаю, что это сложная электромагнитная наводка. Вы посмотрите, его траектория почти полностью совпадает со схемой коммуникаций тысяча девятьсот двенадцатого года.

— Или же эти коммуникации служат для него своего рода проводником, информационным каналом! — тут же возразил Игнатьич, его глаза загорелись. — Он движется не по трубам, а по «памяти», которую они оставили в структуре пространства-времени! Это же очевидно!

— Очевидно тут только одно, — прервал их Орлов. — У нас есть рабочий инструмент прогнозирования. И это заслуга Алексея. Следующий наш шаг — попытаться понять природу самого явления, для этого…

Его речь была прервана.

Дверь в наш кабинет открылась без стука, и на пороге возникла фигура, которая, казалось, была из совершенно другого мира.

Это был Ефим Борисович Косяченко, начальник Отдела «Перспективных Инициатив и Связей с Общественностью». Я видел его пару раз в коридорах, и он всегда производил неизгладимое впечатление. Он был лощеным, одетым в дорогой, идеально сидящий костюм, от которого веяло запахом модного парфюма. Волосы были уложены в аккуратную прическу, бородка — идеально подстрижена. Он не шел, он плыл, источая ауру собственной значимости. За его спиной, словно тень, семенил молодой парень в таком же костюме, но рангом пониже, сжимая в руках планшет, как оруженосец — щит своего рыцаря.

Я вспомнил предупреждение Орлова, которое он сделал мне полчаса назад, вызвав в свой кабинет. «Лёша, тут такое дело… Наши с вами успехи, похоже, привлекли внимание. В частности, нашего уважаемого Ефима Борисовича. Он уже несколько раз звонил, интересовался деталями „инновационного проекта по мониторингу аномальных активностей“. Учуял запах перспективного отчета для высшего руководства. Просьба к вам: будьте осторожны. Не делитесь с ним сырыми данными и гипотезами. Этот человек умеет любую здравую идею превратить в бессмысленную презентацию, а любой успех — присвоить себе. Просто кивайте, улыбайтесь и говорите, что работа ведется в штатном режиме. Я разберусь».

Теперь я понимал, о чем он говорил. Косяченко окинул наш кабинет снисходительным взглядом, словно ревизор, прибывший в захудалую провинциальную контору.

— Игорь Валентинович, коллеги, доброе утро! — его голос был поставленным, бархатным, идеальным для мотивационных речей и зачитывания докладов. — Прошу прощения, что вторгаюсь в ваш… креативный процесс, но до меня дошли слухи о выдающихся результатах. Решил, так сказать, лично ознакомиться и, возможно, оказать методологическую поддержку.

Орлов, на лице которого не дрогнул ни один мускул, спокойно ответил:

— Ефим Борисович. Рады вас видеть. Да, у нас есть некоторый прогресс. Проводим рабочее совещание.

Косяченко проигнорировал намек. Он проплыл к главному экрану, бросив на мои графики беглый, ничего не выражающий взгляд.

— Так-так-так… Очень интересно. Вижу много… синергетического потенциала, — произнес он, явно наслаждаясь звучанием умных слов. — Я считаю, что этот проект требует нового, более комплексного подхода с точки зрения проектного менеджмента и внешних коммуникаций. Мы не должны зацикливаться на чисто технических аспектах. Нужно думать о масштабировании, о формировании правильного информационного поля вокруг проекта. Это же готовый кейс для демонстрации эффективности нашего института!

Он повернулся к своему секретарю.

— Семён, записывайте. Пункт первый: необходимо срочно разработать брендбук проекта «Странник». Логотип, слоган, ключевые месседжи. Пункт второй: подготовить презентацию для высшего руководства, акцентируя внимание на инновационности и межотраслевом взаимодействии. Пункт третий…

Толик, слушавший эту речь, издал звук, похожий на скрежет несмазанной телеги. Игнатьич смотрел на Косяченко с выражением вежливого отвращения, как на редкий, но неприятный вид насекомого. Александр просто молча наблюдал, его лицо было абсолютно каменным.

— Ефим Борисович, — мягко, но настойчиво прервал его Орлов. — Проект находится на самой ранней стадии. Мы еще даже не понимаем до конца природу явления. Говорить о презентациях и брендбуках, мягко говоря, преждевременно. Сейчас наша задача — сбор и анализ данных.

— Игорь Валентинович, в этом и заключается ваша системная ошибка! — с отеческим снисхождением возразил Косяченко. — Вы мыслите как технарь, а нужно мыслить как стратег! Упаковка не менее важна, чем содержание! А иногда и важнее! — он подмигнул, словно поделился великой тайной. — В общем, я беру этот проект под свой личный патронаж. Буду курировать его стратегическое развитие. А вы, — он обратил свой взор на меня, — вы, я так понимаю, тот самый молодой специалист, который и является генератором этих данных?

— Алексей Стаханов, наш аналитик, — представил меня Орлов, прежде чем я успел что-либо сказать.

— Очень приятно, Алексей. Очень, — Косяченко одарил меня своей самой лучезарной и абсолютно фальшивой улыбкой. — У вас большое будущее. Главное — работать в правильной парадигме. Под моим чутким руководством, я уверен, мы выведем этот проект на качественно новый уровень! Все, коллеги, не буду больше отвлекать. Работайте! Семён, жду вас у себя через час с драфтом стратегии.

С этими словами он так же величественно выплыл из кабинета, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и ощущение полного абсурда. На несколько секунд в комнате повисла тишина.

— Вот же… позёр, — наконец не выдержал Толик, нарушив молчание.

Орлов тяжело вздохнул и потер виски.

— Ладно, коллеги. Шоу закончилось. Возвращаемся к работе. У нас еще много дел. И, похоже, теперь нам придется работать вдвое быстрее, пока Ефим Борисович не обернул наши исследования в свои красивые, но абсолютно пустые фантики.

Не прошло и часа после пафосного «пришествия» Косяченко, смартфоне Орлова раздался звонок.

Это был Семён, тень-секретарь начальника отдела перспективных инициатив. Он вежливо, но настойчиво передал, что Ефим Борисович назначает срочное межведомственное совещание по «оптимизации рабочих процессов в рамках проекта „Странник“» и настоятельно просит присутствовать не только Игоря Валентиновича, но и меня, как «ключевого специалиста и носителя первичных данных».

Орлов посмотрел на меня с выражением, в котором смешались сочувствие и усталость.

— Что ж, Алексей. Добро пожаловать в высшую лигу бюрократии НИИ НАЧЯ, — сказал он, тяжело вздыхая. — Похоже, отвертеться не получится. Идемте, послушаем мудрые речи. Главное, помните мой совет: больше молчите и делайте умное лицо. Это лучшее средство защиты от подобного рода… инициатив.

Совещание проходило в конференц-зале отдела Косяченко.

Это помещение было полной противоположностью нашему функциональному, немного пыльному кабинету. Дизайнерский ремонт, панорамные окна, длинный овальный стол из темного полированного дерева, удобные кожаные кресла и огромный мультимедийный экран на стене. Все кричало о статусе, эффективности и больших бюджетах, которые, как я понимал, уходили в основном на поддержание этого внешнего лоска.

За столом, помимо нас с Орловым, уже сидели фигуры, которых я мог бы назвать «тяжелой артиллерией» института. Я узнал Ивана Ильича Иголкина из ОГАЗ и ХГ; он сидел, энергично побарабанивая пальцами по столу, и его взгляд был полон нетерпения. Рядом с ним, прямой и строгой, как изваяние, восседала профессор Изольда Марковна Кацнельбоген из отдела биофизики; ее тонкие губы были плотно сжаты, а взгляд из-под очков в массивной оправе выражал ледяное неодобрение. И, конечно же, присутствовал майор Стригунов из службы безопасности, неподвижный, с непроницаемым лицом, словно он был не человеком, а частью интерьера.

Во главе стола, в высоком кресле, восседал сам Ефим Борисович Косяченко. Он ждал, пока все соберутся, наслаждаясь своей ролью дирижера этого парада.

— Коллеги, благодарю, что нашли время в своих плотных графиках! — начал он своим бархатным голосом, когда мы с Орловым заняли свои места. — Я собрал вас здесь, на этой стратегической сессии, чтобы обсудить наш новый, прорывной проект. Проект, который, я уверен, станет визитной карточкой нашего института и продемонстрирует нашу способность оперативно реагировать на вызовы современности!

Он сделал драматическую паузу, обводя всех присутствующих значимым взглядом.

— Мы стоим на пороге великих открытий, друзья! Но чтобы сделать решительный шаг вперед, нам необходим комплексный, синергетический подход! Мы должны отойти от устаревших, узкоспециализированных методов и внедрить инновационные практики управления рисками и междисциплинарного взаимодействия!

Он говорил долго и пафосно, жонглируя модными терминами, как циркач.

Его речь была похожа на облако из сахарной ваты — объемная, красивая, но абсолютно пустая внутри. Он говорил о «дорожных картах», «ключевых показателях эффективности», «матрицах компетенций» и «парадигмальных сдвигах». Я смотрел на лица других участников. Иголкин откровенно скучал и посматривал на часы. Кацнельбоген выглядела так, будто у нее вот-вот начнется мигрень. Стригунов оставался бесстрастным. Только Орлов слушал с вежливой, непроницаемой маской на лице.

Наконец, перейдя от общих рассуждений к «конкретике», Косяченко вывел на большой экран какую-то схему, полную стрелочек, квадратиков и модных иконок.

— Итак, коллеги, перейдем к конструктиву! — провозгласил он. — Я наметил несколько ключевых векторов для оптимизации нашей работы. Первое! — он ткнул лазерной указкой в один из квадратиков. — Нам необходимо обеспечить полную прозрачность и подотчетность. Поэтому, Алексей, — он неожиданно обратился ко мне, — вам, как ключевому специалисту, поручается составление еженедельного отчета по «динамике аномальных проявлений» для предоставления вышестоящему руководству. Форму я вам пришлю. Ничего сложного, просто заполнять таблицы, графики, писать аналитические записки.

Я почувствовал, как Орлов рядом со мной едва заметно напрягся. Еженедельный отчет — это означало часы бессмысленной бумажной работы, которая отвлечет меня от главного — анализа.

— Второе! — продолжил Косяченко, не давая никому вставить ни слова. — Визуализация! Мы должны уметь «продать» наши результаты! Люди мыслят образами! Поэтому, Игорь Валентинович, поручаю вашему отделу к концу следующей недели подготовить подробную презентацию на пятьдесят-шестьдесят слайдов, отражающую текущий статус проекта и его блестящие перспективы. С инфографикой, анимацией, всем как положено!

Иголкин, до этого скучавший, хмыкнул так громко, что все обернулись.

— Прошу прощения, Ефим Борисович, — сказал он своим картавым голосом. — А что мы будем «визуализировать», если мы еще не понимаем, с чем имеем дело? Картинки с привидениями?

— Иван Ильич, не нужно утрировать! — обиделся Косяченко. — Визуализируйте данные! Графики, карты, трехмерные модели! Проявите креатив!

— Третье и главное! — он повысил голос, явно стремясь вернуть себе инициативу. — Междисциплинарность! Изольда Марковна, ваши специалисты должны быть вовлечены! Необходимо проверить, не оказывает ли «блуждающая аномалия» влияние на биосферу города! Предлагаю немедленно разработать план по отлову и анализу городских голубей в предполагаемых зонах активности.

При этих словах даже каменное лицо профессора Кацнельбоген дрогнуло.

— Ефим Борисович, — ледяным тоном произнесла она. — Мой отдел занимается изучением фундаментальных био-аномалий, а не орнитологией. У нас нет ни ресурсов, ни методик для отлова и анализа тысяч голубей. Это бессмысленно.

— Ничего не бывает бессмысленным, если это ведет к комплексному результату! — отрезал Косяченко. — Майор! А вам поручаю разработать новый, усиленный протокол безопасности для полевых выездов, учитывающий потенциальное психологическое воздействие аномалии на гражданское население.

Стригунов молча кивнул. Ему, похоже, было все равно, какие протоколы разрабатывать.

Это было шоу абсурда. Каждое «ценное указание» Косяченко было либо абсолютно бессмысленным, как ловля голубей, либо требовало огромного количества бюрократической работы, которая только мешала бы делу. Он не пытался помочь. Он пытался встроиться в проект, опутать его своими отчетами, презентациями и совещаниями, чтобы в итоге поставить свое имя на титульном листе.

Совещание длилось еще около получаса.

Когда мы наконец вышли из конференц-зала, у меня гудела голова.

— Теперь вы понимаете, Алексей? — тихо сказал Орлов, когда мы шли по коридору. — Это и есть наше главное «аномальное явление». Одно из. И оно, увы, абсолютно реально и не поддается никакому научному анализу.

Глава 25 Стычка

Абсурдное совещание у Косяченко оставило после себя гадкое послевкусие, как от дешевого растворимого кофе.

Мы вернулись в свой кабинет, и атмосфера в нем была гнетущей. Толик с ожесточением колотил по клавиатуре, вымещая свое раздражение на ни в чем не повинном коде. Игнатьич с мрачным видом чертил какие-то сложные мандалы, видимо, пытаясь «гармонизировать» возмущенное им информационное поле. Даже Орлов, обычно невозмутимый, выглядел уставшим. Он сидел, откинувшись в кресле и потирая переносицу, словно у него, как и у профессора Кацнельбоген, начиналась мигрень.

— Презентация на пятьдесят слайдов… — пробормотал Игнатьич, не отрываясь от своих чертежей. — Это же какой объем визуальной энтропии! Он может вызвать спонтанный коллапс локальной реальности…

— Он может вызвать спонтанный коллапс моего терпения, — огрызнулся Толик. — Еженедельные отчеты! Да я за неделю больше времени потрачу на эти его «аналитические записки», чем на реальную работу с базами!

Я молчал, но внутри все кипело. Ловля голубей! Брендбук проекта «Странник»! Это было не просто неэффективно, это было антинаучно. Вся эта бюрократическая мишура не просто мешала, она обесценивала нашу работу, превращая серьезное и опасное исследование в какой-то фарс, в очередной пункт в плане по «повышению показателей эффективности».

И, словно наших мрачных мыслей было недостаточно, чтобы материализовать его, он появился снова.

Дверь распахнулась, и на пороге возник Ефим Борисович Косяченко в сопровождении своей верной тени, Семёна. На этот раз его лицо выражало не отеческое снисхождение, а деловую озабоченность.

— Коллеги! — провозгласил он, не давая никому опомниться. — Я тут проанализировал текущую структуру оперативной группы и пришел к выводу, что она не сбалансирована. Отсутствует ключевой элемент — специалист по стратегическим коммуникациям и риск-менеджменту!

Он сделал паузу, ожидая, видимо, нашего восхищения его прозорливостью.

— Ефим Борисович, — спокойно, но с ледяными нотками в голосе начал Орлов. — В полевой группе нет места для «специалистов по коммуникациям». Там работают техники и аналитики. Их задача — сбор данных, а не общение с прессой, которой там, к слову, нет.

— Вот! Снова узкомыслие! — всплеснул руками Косяченко. — Вы не видите всей картины! А если группа столкнется с гражданскими? А если потребуется наладить оперативный контакт с представителями других ведомств? Ваш полевик Волков — отличный техник, я не спорю, но он совершенно не владеет искусством переговоров! А ваш молодой человек, — он кивнул на меня, — он аналитик, он должен думать о цифрах, а не о том, как правильно подать информацию!

Я почувствовал, как к горлу подкатывает раздражение.

— Поэтому я принял волевое решение реорганизовать и усилить группу! — торжественно объявил Косяченко. — Я выделяю вам своего лучшего сотрудника, специалиста из моего отдела, он присоединится к выездной команде. Он возьмет на себя все вопросы по связям с общественностью и будет координировать действия группы в соответствии с общей стратегией!

Это был уже перебор. Это было прямое вмешательство в нашу работу, которое грозило превратить и без того сложный выезд в цирк. Я не выдержал.

— Простите, Ефим Борисович, — я шагнул вперед. Орлов бросил на меня предостерегающий взгляд, но было уже поздно. — А можно уточнить, чем конкретно будет заниматься ваш специалист? Наш автомобиль и так загружен оборудованием под завязку, там просто нет лишнего места. И вместо кого он поедет? Вместо техника, который управляет датчиками? Или вместо специалиста по базам данных, который обеспечивает сохранность уникальной информации?

Я говорил максимально вежливо, апеллируя к логике и данным, к тем вещам, которые, как я наивно полагал, должны быть понятны в научном институте. Но я смотрел не на ученого. Я смотрел на чиновника.

Лицо Косяченко мгновенно изменилось. Улыбка сползла, а в глазах появился холодный, недобрый огонек.

— Молодой человек, — процедил он. — Вы, кажется, не совсем понимаете свое место. Ваша задача — анализировать цифры, а не ставить под сомнение решения руководства. Стратегические задачи, очевидно, находятся за пределами вашей компетенции.

Он повернулся к Орлову, его голос зазвенел от раздражения.

— Игорь Валентинович, я вижу здесь полное непонимание принципов командной работы! Неумение действовать в рамках вертикальной структуры! Я прихожу с конструктивным предложением, нацеленным на усиление проекта, а в ответ встречаю саботаж и узколобое сопротивление! Так мы далеко не уедем! Вы работаете под моим мудрым руководством, и я требую соответствующего отношения!

Орлов встал. Он смотрел на Косяченко спокойно, но я видел, как в его глазах пляшут саркастические искорки.

— Ефим Борисович, мы всецело ценим ваше мудрое руководство и ваш неоценимый вклад в наш проект, — произнес он медленно, и от этой вежливости веяло арктическим холодом. — Однако, выездная группа уже сформирована и работает по утвержденному протоколу, согласованному, в том числе, и со службой безопасности. Любые изменения в ее составе требуют новых согласований и могут привести к задержке в работе, что, как вы сами заметили, недопустимо в свете «оперативного реагирования на вызовы».

Косяченко понял, что его загнали в угол его же собственными формулировками. Он на мгновение растерялся, ища, к чему бы придраться. Я понял, что с этим человеком бесполезно спорить на языке логики. Его интересовал не результат, а только процесс, в центре которого должен был находиться он сам.

— Хорошо! — наконец выдавил он. — Пусть пока группа работает в прежнем составе. Но! Я требую полной и исчерпывающей отчетности по каждому выезду! Немедленно! Хочу видеть ежедневные сводки, аналитические записки по каждому инциденту, протоколы действий каждого члена группы! Чтобы я мог в любой момент оценить динамику и, при необходимости, внести коррективы в нашу общую стратегию. Семён, проконтролируйте!

С этими словами он резко развернулся и, не прощаясь, вышел из кабинета, оставив за собой звенящую тишину.

— Что ж, — тихо сказал Орлов, глядя на закрывшуюся дверь. — Могло быть и хуже. Он мог бы потребовать ежедневную презентацию на сто слайдов.

Толик издал звук, похожий на рычание. А я стоял и понимал, что моя работа в НИИ НАЧЯ будет требовать от меня не только гениальных алгоритмов, но и железных нервов, чтобы выдерживать столкновения с «аномалиями» подобного рода. И это, пожалуй, было самой сложной задачей из всех.

Уход Косяченко оставил после себя в кабинете тяжелую, гнетущую тишину, похожую на затишье после сильной, но бессмысленной грозы.

Все понимали, что буря миновала, но небо так и не прояснилось. Наоборот, на горизонте сгустились новые, бюрократические тучи.

— Ежедневные сводки… — наконец нарушил молчание Толик, глядя в свой монитор с таким выражением, будто там появился смертельный вирус. — Он хоть представляет, сколько времени это займет? Вместо того чтобы гонять запросы по базе, я теперь должен буду писать ему сочинение на тему «Как я провел день, глядя на циферки». Идиот.

— Не идиот, Анатолий Борисович, а стратег, — с тонкой, ядовитой усмешкой поправил его Игнатьич. — Он мыслит не данными, а документами. Чем больше бумаг, тем весомее его вклад в общее дело. Классическая энтропийная модель бюрократической системы.

Орлов тяжело опустился в свободное кресло у одного из пустующих столов и потер виски.

— Ладно, коллеги. Отставить панику. Ситуация неприятная, но не смертельная. Мы уже проходили это, и не раз. Главное — не дать ему затормозить реальную работу.

С этими словами он посмотрел на меня.

— Алексей, основная нагрузка по этим отчетам, к сожалению, ляжет на вас. Вы — автор модели, вам и описывать ее «динамику». Но я вас прошу, не тратьте на это слишком много сил. Составьте шаблон. Ключевые графики, пара стандартных абзацев «воды» про «позитивную динамику» и «необходимость дальнейших исследований». Этого для него будет достаточно. Он их все равно читать не будет. Ему важен сам факт наличия отчета.

Я кивнул, понимая, что моя увлекательная работа по разгадке тайн Вселенной теперь будет приправлена щедрой порцией канцелярщины.

— Я займусь отбиванием его новых «инициатив», — продолжил Орлов. — А вы… вы просто работайте. Сосредоточьтесь на главной задаче. На «Страннике». Это сейчас важнее всего.

Как ни странно, это вмешательство Косяченко, эта попытка навязать нам свою бессмысленную деятельность, не разобщила нас, а, наоборот, сплотила. Мы все оказались в одной лодке, противостоящей волнам бюрократического маразма. Появилось ощущение «мы против них», которое было куда сильнее наших внутренних научных разногласий.

Вечером, когда рабочий день уже подходил к концу, ко мне подошел Гена.

Он выглядел таинственно, как всегда, когда вылезал из своей берлоги.

— Леш, тут такое дело, — прошептал он, оглядываясь по сторонам. — Я тут немного… подкрутил сетевые фильтры. Все входящие запросы от отдела «Перспективных Инициатив» теперь будут проходить дополнительную проверку на «семантическую значимость».

— В смысле? — не понял я.

— Ну, — Гена подмигнул. — Скажем так, у меня есть специальная папка на сервере. Для особо «ценных» указаний. Называется «Спам». Некоторые письма имеют свойство случайно попадать туда. Защита от информационного перегруза, понимаешь?

Я не мог сдержать улыбки. Гений Гены проявлялся не только в починке сети с помощью заклинаний, но и в виртуозном саботаже бюрократической машины.

Позже, когда я уже собирался домой, меня догнал в коридоре Толик.

— Погоди, Алексей, — сказал он, поравнявшись со мной. Его лицо было непривычно серьезным. — Ты это… не бери в голову этого… Косяченко. Он не первый и не последний. Мы тут таких «стратегов» пережили… целое кладбище.

Мы вышли из здания и пошли в сторону метро. Вечерний город окутывал нас своей привычной суетой.

— Знаешь, в чем главный секрет выживания в этом институте? — продолжил Толик, закуривая сигарету. — Не в том, чтобы быть самым умным. И не в том, чтобы делать самые большие открытия. Главный секрет — научиться отличать настоящую работу от имитации. Научиться посылать всю эту шелуху куда подальше, не посылая при этом начальство. Это целое искусство.

Он помолчал, выпустив облако дыма.

— Орлов в этом мастер. Он как волнорез. Всю эту пену на себя принимает, чтобы мы могли спокойно работать. Поэтому и держимся за него. А этот Косяченко… он просто пена. Шумная, вонючая, но пустая. Ее смоет первым же серьезным штормом.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было привычного ворчания. Было что-то другое. Уважение.

— Ты сегодня молодец. Правильно ему ответил. Резко, конечно, для новичка, но по делу. Показал, что у тебя не только циферки в голове, но и… хребет есть. Это здесь ценят. По крайней мере, те, кто делом занимается.

Он выбросил окурок.

— Ладно, хватит философии. Слушай, Алексей… давай без отчества. Просто Анатолий. Или Толик, как все. Мы теперь в одной команде, можно сказать, в одном окопе. Тут пафос ни к чему.

С этими словами он протянул мне свою широкую, мозолистую ладонь. Я пожал ее, чувствуя, как внутри разливается тепло. Это было важнее любого официального приказа о зачислении в штат. Ворчливый, скептичный Толик, хранитель старых технологий, только что признал меня своим.

— Хорошо… Анатолий, — сказал я.

— Вот и договорились, — он хлопнул меня по плечу. — А отчеты этому позёру пиши. Но не сильно усердствуй. Главное — результат. А результат — это то, что на экране твоего компьютера, а не в его папке с презентациями.

Расставание с Анатолием у метро оставило у меня на душе странное, теплое чувство.

Его неожиданное признание, это простое «давай без отчества», значило для меня больше, чем все похвалы Орлова. Это был знак того, что я перестал быть для них просто «молодым теоретиком», чужаком. Я становился частью команды.

Я решил пройтись до дома пешком. Вечер был на удивление приятным. Летний питерский закат окрасил небо в нежные пастельные тона, и даже серые фасады старых домов казались мягче и уютнее. После напряженного дня, полного стычек с бюрократией и глубокого погружения в анализ, мне нужна была эта прогулка, чтобы проветрить голову.

Я шел, не спеша, по оживленным улицам, разглядывая людей. Вот парочка влюбленных, держась за руки, смеется над какой-то своей шуткой. Вот отец пытается догнать своего маленького сына, который с восторженным визгом улепетывает от него на самокате. Это был мир простых, понятных эмоций. Мир, который я, казалось, начал забывать за стенами НИИ.

Внезапно мой путь преградили две девушки.

Они появились словно из ниоткуда, вынырнув из толпы с сияющими улыбками.

— Молодой человек, извините! — бойко начала одна из них, темноволосая, с задорными искорками в глазах. — У вас такое задумчивое лицо! Наверное, о судьбах мира думаете?

Я опешил от такой прямоты и немного смутился.

— Мы тут с подругой собираем компанию в караоке, — продолжила она, указывая на свою спутницу. — Не хватает третьего для гармонии! Не хотите к нам присоединиться? С нас — первая песня и заряд позитива!

Я посмотрел на вторую девушку. Она была светловолосой, с большими, немного наивными глазами и чуть смущенной улыбкой. И в этот момент меня словно ударило током. Она была невероятно похожа на Машу. Не на ту Машу, с которой я расстался пару недель назад — уставшую, ищущую, вечно недовольную. А на ту, которую я встретил много лет назад на первом курсе института. Такую же светлую, немного неуверенную, полную надежд и веры в то, что впереди только самое лучшее.

На мгновение я застыл, потеряв дар речи. Воспоминания нахлынули разом — наш первый неловкий поцелуй в парке, ее смех, когда мы попали под дождь, ее восторженный взгляд, когда я объяснял ей какую-то сложную математическую концепцию. Это было так давно. Словно в прошлой жизни.

— Э-э… спасибо, но… я, пожалуй, откажусь, — пробормотал я, приходя в себя. — У меня… другие планы.

— Ну, как знаете! — ничуть не обиделась темноволосая. — Упускаете свой шанс стать звездой! Пойдем, Кать, поищем кого-нибудь посмелее!

Они весело рассмеялись и так же стремительно растворились в толпе, оставив меня одного со своими мыслями. Я продолжил путь домой, но легкость прогулки исчезла. Встреча всколыхнула то, что, как мне казалось, уже улеглось на дно.

Подойдя к своему дому, я по привычке проверил почтовый ящик. И среди рекламных листовок нащупал что-то твердое и холодное. Ключ. Тот самый ключ от моей квартиры, который Маша обещала оставить. Вот он. Последний материальный артефакт наших отношений. Я сжал его в кулаке. Он больше не вызывал никаких эмоций. Это был просто кусок металла. Я сунул его в карман. Все было кончено. Окончательно.

Поднявшись в свою пустую квартиру, я долго стоял у окна, глядя на огни ночного города.

Тишина давила. И мне вдруг отчаянно захотелось услышать родной голос.

Я достал телефон и набрал маме.

— Лёшенька! Привет, дорогой! Как ты? — ее голос был, как всегда, полон тепла и беспокойства.

— Привет, мам. Все нормально. Просто… хотел сказать, что, возможно, на этих выходных снова приеду к вам. Если получится с работой.

— Ой, как хорошо! Конечно, приезжай! Мы с папой будем только рады! Пирогов напечем! А что, работа такая тяжелая? Не устаешь?

— Тяжелая, но интересная. Мам… я хотел тебе сказать. Мы с Машей… мы расстались.

В трубке на несколько секунд повисла тишина. Я уже приготовился к потоку утешений, советов и переживаний. Но реакция мамы была неожиданной.

— Лёшенька… — сказала она тихо и как-то очень спокойно. — Ну что ж. Значит, так должно было случиться.

— Ты… ты не расстроилась? — удивился я.

— Милый, конечно, мне жаль. Вы были вместе долго. Но, если честно… мы с папой об этом недавно говорили. И мы оба понимали, что к этому, скорее всего, все и идет. Вы же… вы стали очень разными, сынок. Она смотрит в одну сторону, а ты — совсем в другую. Нельзя всю жизнь идти в разные стороны, держась за руки. Рано или поздно приходится кого-то отпустить.

Ее слова были полны простой, житейской мудрости. Она видела то, что я сам до конца не хотел признавать.

— Ты главное сам не переживай сильно, — продолжила она. — Все, что ни делается, все к лучшему. Закончилось одно, значит, начнется что-то другое. Что-то твое. Настоящее.

Я слушал ее, и на душе становилось легче. Этот разговор был мне сейчас необходим. Он расставил все по своим местам.

— Спасибо, мам.

— Да за что, глупый. Мы тебя любим. Приезжай. Отдохнешь. Ждем.

Я положил трубку. И почувствовал, как последний узелок, связывавший меня с прошлым, развязался.

Мама была права. Закончилось одно. И началось другое. И это «другое», со всеми его аномалиями, разрывами в пространстве и бюрократическими войнами, было моим. Настоящим.

Глава 26 След

Следующее утро началось не с полевой суеты, а с тихого, густого напряжения кабинетной работы.

После нашего вчерашнего выезда Орлов объявил невыездной день.

— «Странник» затаился, — сказал он на утренней летучке, которую провел прямо в нашем зале, словно опасаясь, что стены его кабинета до сих пор прослушивает Косяченко. — Наши действия его спугнули или, наоборот, заставили перейти в пассивную фазу. Это дает нам передышку. Алексей, ваша главная задача — интегрировать новые полевые данные в модель. Мы получили бесценную информацию о реакции аномалии на наше оборудование. Это нужно учесть. Остальные — оказываем Алексею всяческое содействие и… занимаемся составлением отчетов для Ефима Борисовича.

Последнюю фразу он произнес с таким выражением, будто поручал нам чистить авгиевы конюшни. Но команда, кажется, уже адаптировалась. Этот внешний враг в лице отдела перспективных инициатив только укрепил наш шаткий союз.

Я с головой погрузился в работу.

Это был совершенно новый уровень. Раньше я имел дело с огромными, но однородными массивами цифр из «Зоны-7М». Теперь же передо мной был конгломерат данных самого разного толка: сухие логи датчиков «Стрижа», субъективные отчеты очевидцев, сканы полицейских протоколов, графики городских энергосетей. Это было похоже на попытку собрать единую картину из фрагментов сотен разных мозаик.

Мозг кипел. Я гонял сложнейшие алгоритмы машинного обучения, пытаясь найти нелинейные, скрытые зависимости. Я больше не искал простые корреляции. Я искал «поведенческие» паттерны. Как реагирует аномалия на близость линий метро? Влияет ли на нее время суток не напрямую, а через плотность человеческой активности? Я чувствовал себя криптографом, пытающимся взломать не просто шифр, а язык целой цивилизации, которая мыслит совершенно иначе.

И, конечно, была вторая, невидимая часть моей работы. Каждый час всплывало напоминание: «Подготовить еженедельную сводку для ОПИСО». Я открывал шаблон, который мы разработали вместе с Орловым, вставлял туда пару красивых, но ничего не значащих графиков, писал несколько абзацев канцелярского бреда про «продемонстрированную высокую эффективность междисциплинарного подхода» и «необходимость дальнейшего углубленного анализа для выработки стратегических решений», и с чувством выполненного долга отправлял этот мусор в бездонную почтовую папку Косяченко. Это была наша плата за возможность спокойно заниматься настоящим делом.

Время летело незаметно. Я очнулся только тогда, когда в кабинете появился Гена.

— Леш, хорош реальность кодировать. Пошли обедать, — сказал он. — А то твой собственный биореактор скоро выдаст критическую ошибку по нехватке топлива.

Я с удивлением посмотрел на часы. Действительно, было уже далеко за полдень. Желудок согласно заурчал.

— Иду, — я сохранил свою работу и встал.

Мы направились в столовую.

На входе я невольно затормозил. Из дверей как раз выходила группа людей, и на мгновение мне показалось, что я увидел его… другого Гену. В той самой футболке с Led Zeppelin. Он был в толпе, смеялся над какой-то шуткой и не смотрел в нашу сторону. Это была доля секунды, мимолетное видение, которое тут же растворилось в потоке людей. Я замер, пытаясь понять, было ли это на самом деле или это просто мой перегруженный мозг начал генерировать галлюцинации.

— Чего застыл? Призрака увидел? — весело хмыкнул Гена, который был рядом со мной. Он проследил за моим взглядом, но, кажется, ничего необычного не заметил. — А, это наши из отдела ксенолингвистики. Ребята веселые, но со странностями. Пошли, пока все котлеты не съели.

Я тряхнул головой. Наверное, просто показалось. Переутомление.

За обедом, когда мы устроились за столиком с подносами, я решил поделиться с Геной мыслями, которые не давали мне покоя со времен похода.

— Ген, слушай, а ты никогда не думал, что мы подходим к этому всему не с той стороны? — начал я, ковыряя вилкой котлету.

— В смысле? — он поднял на меня свои живые, умные глаза.

— Ну, вот мы все — Толик, Игнатьич, я… Мы пытаемся применить к этим данным наши методы. Математику, статистику, физику, информатику. Мы ищем закономерности, строим модели. А что, если это… как пытаться описать картину Моне с помощью химического анализа красок? Мы получим точные данные о составе, но упустим главное — саму картину, то, что хотел сказать художник.

Гена перестал жевать. Он смотрел на меня с новым, острым интересом.

— Продолжай, — сказал он тихо.

— Я в походе был на выходных, — продолжил я, воодушевленный его вниманием. — Там парень один был, айтишник, но увлекается философией, эзотерикой. И он говорил о том, что реальность — это не просто набор физических законов, что есть другие уровни, которые наука пока не может измерить. И я подумал… а что, если «блуждающая аномалия» — это не просто физический феномен? Что, если у нее есть… ну, скажем так, своя «философия»? Свое «намерение»? И чтобы ее понять, нужно не просто анализировать цифры, а пытаться понять это намерение. Пытаться думать, как она.

Я закончил и почувствовал себя немного глупо, ожидая, что Гена рассмеется.

Но он не смеялся. Он отложил вилку и подался вперед.

— Леха… — сказал он серьезно. — Ты только что сформулировал основной принцип работы с маной, о котором пишут в древнейших гримуарах. Ты начинаешь «чувствовать поток». Ты перестал быть просто оператором, ты становишься… ну, скажем так, оператором-магом.

Он усмехнулся своей обычной хитрой усмешкой.

— Толик видит в этом сбой оборудования. Игнатьич — проявление Информационной Вселенной. А ты увидел в этом… личность. Или, по крайней мере, ее тень. Ты пытаешься понять ее логику. И это, дружище, самый правильный путь. Потому что все эти аномалии, все эти «Странники», всплески и проколы — у них есть характер. Они капризные, как старые сервера. Иногда им нужно просто вежливое обращение, а иногда — хороший пинок. Иногда они реагируют на заклинание, а иногда — на правильно подобранный алгоритм. Ты просто нащупал еще один инструмент. Философию. Поздравляю, ты перешел на новый уровень. Теперь будет еще интереснее. И сложнее.

Разговор с Геной за обедом оставил меня в состоянии глубокой задумчивости.

«Ты начинаешь чувствовать поток».

Его слова, произнесенные с такой обыденной легкостью, эхом отдавались в моей голове. Магия, философия, намерение… То, что еще месяц назад показалось бы мне бредом сумасшедшего, теперь обретало пугающе реальный смысл. Я возвращался в кабинет не просто с сытым желудком, а с новой, революционной идеей. Если аномалия обладает поведением, если у нее есть намерение, значит, ее действия могут быть спровоцированы не только внешними физическими факторами, но и чем-то другим. Чем-то, что происходит внутри самого НИИ.

Я сел за свой компьютер, и привычный мир цифр и графиков предстал передо мной в новом свете. Я больше не был просто аналитиком. Я был профайлером, пытающимся понять мотивы неуловимого и невидимого существа.

Моя первая мысль была проста и очевидна: если «Странник» реагирует на активность нашего оборудования в поле, может ли он реагировать и на активность внутри самого института? НИИ НАЧЯ, с его десятками лабораторий, постоянно генерирующих самые невероятные виды энергии, должен был быть для него гигантским, сияющим «маяком».

Я открыл данные по «Зоне-7М», которые анализировал в самом начале. Затем загрузил результаты своей первой прогностической модели. Это были два огромных, не связанных с текущей задачей массива данных. Но моя интуиция, мой новый «философский» подход подсказывали, что я должен искать связи там, где их, по идее, быть не должно. Что, если городские инциденты и всплески в далекой аномальной зоне — это не два разных явления, а симптомы одной и той же «болезни»?

Чтобы проверить эту безумную гипотезу, мне нужно было еще больше данных. Мне нужны были логи работы других отделов НИИ. Я написал Гене короткое сообщение во внутреннем мессенджере:

«Ген, мне нужна помощь. Можешь достать оперативные логи по работе экспериментальных установок других отделов за последние пару месяцев? Хотя бы несекретные. Хочу проверить одну теорию».

Ответ пришел почти мгновенно: «Ого, наш теоретик разошелся. Хочешь заглянуть в чужие песочницы? Это требует санкции сверху. Сейчас спрошу у Орлова. Не отключайся».

Я ждал, нервно постукивая пальцами по столу. Прошло минут десять, которые показались вечностью. Я понимал, что моя просьба была наглой. Просить доступ к данным других отделов, будучи всего лишь на испытательном сроке… Но азарт исследователя перевешивал все соображения осторожности.

Наконец, пришел ответ от Гены: «Орлов дал добро. Сказал, цитирую: „Пусть копает. Иногда самый неожиданный инструмент оказывается самым точным“. Лови доступ к общей архивной шине. Но учти, Леха, там только деперсонализированные данные и логи без грифа. В настоящие секреты тебя пока никто не пустит. Удачи в твоих раскопках».

На моем экране появилась ссылка на новый сетевой ресурс. Это был клондайк. Обезличенные, лишенные контекста, но реальные данные о работе всего института. Графики энергопотребления, протоколы экспериментов, отчеты о калибровке… Сотни гигабайт информации.

Я почувствовал себя ребенком, которого пустили в самый большой в мире магазин игрушек.

Следующий час прошел как в бреду.

Я забыл про время, про усталость, про необходимость писать отчеты Косяченко. Я скармливал своей нейросети все новые и новые потоки данных, обучая ее видеть не только «свои», но и «чужие» аномалии. Я добавил в модель десятки новых параметров: пики энергопотребления в разных корпусах, расписание запусков крупных экспериментальных установок, даже данные о фоновом уровне «маны» внутри самого НИИ, которые, как оказалось, тоже методично фиксировались.

Мой «модифицированный» компьютер гудел, как взлетающий истребитель. Его кулеры работали на пределе, пытаясь охладить процессор, который перемалывал терабайты информации. Коллеги давно ушли домой. Кабинет погрузился в полумрак, освещаемый лишь светом моего монитора.

Я запустил финальный прогон. Нейросеть, переобученная, усиленная, перегруженная новыми знаниями, начала сопоставлять данные. На экране замелькали строки логов, поползли графики корреляций. Это было похоже на наблюдение за рождением новой вселенной. Я сидел, затаив дыхание, и ждал.

И вот, уже ближе к вечеру, когда я уже был готов сдаться, на экране появилось окно с результатами. Оно было не таким, как я ожидал. Оно было невероятным.

Нейросеть нашла его. Паттерн. Четкий, статистически значимый, с вероятностью корреляции выше девяноста восьми процентов.

Паттерн активности «блуждающей аномалии» в городе с высочайшей степенью точности совпадал с… графиком работы одной из экспериментальных установок в самом НИИ НАЧЯ.

Я проследил по логам, какому отделу принадлежит эта установка.

Отдел Квантовой Химии и Алхимических Трансформаций. ОКХ и АТ.

По спине пробежал ледяной холод. Та самая лаборатория, где я видел рыжеволосую девушку, склонившуюся над левитирующим зеленым кристаллом. Та самая, где, по словам Орлова, «экспериментируют с трансмутацией».

Получалось, что «блуждающая аномалия» была не природным феноменом. Это был побочный эффект. Выхлоп. Эхо от их экспериментов. Они проводили свои опыты, а по всему городу шли волны, вызывая сбои, страх и панику.

Я откинулся на спинку кресла, чувствуя, как реальность снова трещит по швам. Это открытие было гораздо более масштабным и потенциально более опасным, чем все, с чем я сталкивался до сих пор. Это была уже не просто загадка природы. Это была тайна, которая могла стоить кому-то карьеры. А может быть, и чего-то большего.

Я смотрел на экран, и мозг отказывался верить тому, что видели глаза.

На графике две кривые — хаотичная, пульсирующая линия активности «Странника» в городе и строгий, циклический график работы какой-то установки — накладывались друг на друга с почти идеальной, пугающей синхронностью. Это было слишком просто. Слишком очевидно, чтобы быть правдой. В нашем мире, полном сложных нелинейных зависимостей и квантовых неопределенностей, такие прямые корреляции выглядели как грубая подделка, как ошибка новичка.

«Не может быть», — первой пронеслась мысль. — «Это артефакт. Я где-то ошибся».

Я не мог так просто принять этот результат. Он был слишком… скандальным. Одно дело — изучать загадочный природный феномен. И совсем другое — обнаружить, что этот феномен, сеющий хаос по всему городу, является побочным продуктом деятельности одного из отделов твоего же института. Это пахло не просто научной ошибкой, а халатностью. А возможно, и чем-то похуже.

Я отбросил первоначальные выводы и начал все заново. С методичностью сапера, проверяющего минное поле, я шаг за шагом прошелся по всему своему анализу. Я перепроверил исходные данные по «Страннику», ища в них возможные системные ошибки или пропущенные значения, которые могли бы исказить картину. Я запустил диагностику собственного алгоритма, пытаясь найти в нем логические уязвимости, которые могли бы привести к ложноположительному результату. Я перебирал разные методы статистического анализа, прогонял тесты на устойчивость модели, пытаясь «сломать» эту корреляцию. Но она стояла намертво. Как бы я ни менял параметры, какие бы фильтры ни применял, связь между «Странником» и работой установки в ОКХ и АТ оставалась незыблемой, как гранитная скала.

Прошло около часа лихорадочной, напряженной работы.

Результат оставался прежним. Тогда оставался последний рубеж обороны здравого смысла — данные, которые мне предоставил Гена. Может быть, ошибка была в них? Может, логи работы институтских установок, к которым он дал мне доступ, были неточными или неполными?

Я снова написал ему во внутреннем мессенджере.

«Ген, нужен твой совет как главного по железу и сетям. Я тут копаю данные, которые ты мне скинул. Насколько они точны? Особенно логи энергопотребления и активности экспериментальных комплексов. Могут ли там быть задержки, ошибки, пропуски?»

Я смотрел на мигающий курсор, ожидая ответа, который мог бы все опровергнуть и вернуть меня в более простую и понятную реальность. Ответ пришел через несколько минут.

«Леха, ты в чем-то сомневаешься? В моих данных? ;) Ладно, шучу. Слушай, логи по энергопотреблению снимаются напрямую с центральных подстанций каждого корпуса. Точность до миллисекунды. Задержек нет, канал прямой. Что касается активности установок, там сложнее. Некоторые комплексы пишут логи сами, некоторые данные мы снимаем опосредованно, через полевые датчики внутри лабораторий. Но та установка, на которую ты, я так понимаю, смотришь… из ОКХ и АТ… она под особым контролем».

Внутри у меня все похолодело.

«В смысле?» — напечатал я.

«В прямом. Это одна из самых мощных и нестабильных штук в нашем НИИ. Называется 'Кристаллический Резонатор ‚Гелиос»«. Та самая штука с огромным зеленым камнем, которую ты видел. После пары инцидентов в прошлом году, Стригунов настоял на установке прямого, неразрывного мониторинга. Так что данные по ней — железобетонные. Каждый ватт энергии, каждая флуктуация поля фиксируется и архивируется в трех разных местах, включая мой защищенный сервер. Если твой алгоритм видит там связь, значит, она там есть. А что, нашел что-то интересное?»

Я откинулся на спинку кресла. Последний бастион сомнений рухнул. Это не была ошибка. Это была правда.

Я снова посмотрел на свой экран. Две линии — одна рваная, хаотичная, другая — строгая, цикличная, — танцевали свой жуткий, синхронный танец.

Я снова вызвал Гену: «Ген, а можешь подтвердить… ее рабочий цикл действительно так странно совпадает с пиками „блуждающей аномалии“, о которых все говорят?»

Ответ Гены был коротким и убийственно точным: «Не просто совпадает, Леха. Они почти идентичны. Не думаю, что просто забавное совпадение. А ты, похоже, нашел истоки! Поздравляю, теоретик. Ты только что вляпался в очень большую и очень интересную кучу проблем».

Глава 27 Союзники

Подтверждение Гены ударило как разряд тока.

«Ты только что наступил в очень большую и очень интересную кучу проблем».

Я смотрел на его сообщение на экране, и у меня потемнело в глазах. Это был уже не научный прорыв. Это было обвинение. Косвенное, основанное на анализе данных, но от этого не менее серьезное.

Одно дело, когда аномалии — это некая внешняя, непознанная сила природы. С этим можно бороться, это можно изучать. И совсем другое, когда эта сила, сеющая хаос в городе, имеет рукотворное происхождение и конкретный адрес: НИИ НАЧЯ, корпус «Гамма», Отдел Квантовой Химии и Алхимических Трансформаций.

Я понял, что не могу больше сидеть на этом знании в одиночку. Это было выше моих сил и уж точно выше моих полномочий. Я собрал все свои выкладки: сравнительные графики, статистические расчеты, лог-файлы, даже переписку с Геной, и, не дожидаясь приглашения, направился прямо в кабинет Орлова. Мое сердце колотилось, но это был уже не азарт исследователя, а тревога человека, который несет плохие, но очень важные вести.

Я постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. Орлов поднял на меня взгляд, и, увидев выражение моего лица, тут же отложил все свои бумаги.

— Алексей? Что случилось? — спросил он, его голос был настороженным.

— Игорь Валентинович, — сказал я, стараясь говорить как можно ровнее. — Я нашел его. Источник «Странника».

Я положил перед ним распечатки. Орлов молча взял их и начал изучать. По мере того, как он вчитывался, его лицо становилось все более мрачным. Спокойная уверенность исчезла, уступив место глубокой, серьезной обеспокоенности. Он несколько раз переводил взгляд с графиков на меня и обратно, словно не веря своим глазам.

— ОКХ и АТ… — наконец произнес он глухо. — «Гелиос»… Черт.

Он откинулся на спинку кресла, глядя в потолок.

— Вы уверены в своих выводах, Алексей? Здесь не может быть ошибки? Статистической погрешности? Совпадения?

— Я перепроверил трижды, — твердо сказал я. — Использовал разные методы анализа. Корреляция устойчивая. Вероятность совпадения ничтожна. Я… я говорил с Геной. Он подтвердил точность лог-файлов по работе этой установки.

Орлов на мгновение прикрыл глаза рукой. Было видно, что эта новость стала для него настоящим ударом.

— Понятно, — он нажал кнопку на селекторе. — Гена, зайди ко мне. Срочно. И принеси свои независимые логи по «Гелиосу» за последние три месяца.

Через пару минут в кабинете появился Гена. Он выглядел серьезным и собранным. Молча положил на стол перед Орловым свой планшет, на котором были выведены какие-то сложные диаграммы энергопотребления.

— Вот, — коротко сказал он. — Прямой доступ к логам подстанции корпуса «Гамма» и внутренним датчикам лаборатории ОКХ. Данные Алексея подтверждаются. Рабочие циклы «Гелиоса» и пики городской аномальной активности синхронизированы с точностью до нескольких секунд.

Орлов долго смотрел на экран планшета, потом на мои распечатки.

В кабинете повисла тяжелая тишина.

— Что это значит, по-вашему? — наконец спросил он, обращаясь скорее к себе, чем к нам.

— Вариантов несколько, и все плохие, — ответил Гена, нарушая молчание. — Вариант первый: серьезная халатность. Коллеги-алхимики в погоне за своим философским камнем настолько увлеклись, что не заметили или проигнорировали побочные эффекты своей установки. Они просто «сбрасывают пар» в город, не задумываясь о последствиях.

Орлов мрачно кивнул.

— Вариант второй: несанкционированный эксперимент. Они проводят опыты, которые выходят далеко за рамки утвержденных протоколов. Работают на запредельных мощностях, тестируют что-то новое, о чем не доложили ни службе безопасности, ни научному совету.

— И вариант третий, — добавил я, и мой собственный голос показался мне чужим. — Саботаж. Кто-то в ОКХ и АТ намеренно использует «Гелиос», чтобы дестабилизировать обстановку в городе.

При слове «саботаж» Орлов резко поднял на меня взгляд. В его глазах промелькнуло что-то холодное и жесткое.

— До этого, я надеюсь, не дошло, — сказал он медленно. — Но исключать нельзя ничего. В любом случае… это катастрофа. Одно дело — бороться с внешними, природными аномалиями. Мы для этого и созданы. И совсем другое — когда источник проблем находится внутри самого нашего института. Это подрывает все основы. Это ставит под угрозу не только безопасность города, но и само существование НИИ НАЧЯ. Если эта информация выйдет наружу…

Он не закончил, но мы все прекрасно понимали, что он хотел сказать. Последствия были бы чудовищными.

Он встал и прошелся по кабинету. Было видно, что он принимает какое-то очень трудное решение.

— Алексей, Гена, — наконец сказал он, остановившись. — Я хочу поблагодарить вас обоих. Вы проделали блестящую работу. Особенно вы, Алексей. Вы за несколько дней сделали то, что мы не могли сделать несколько месяцев. Вы оправдали все мои ожидания и даже превзошли их.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде была искренняя благодарность.

— Но сейчас я должен попросить вас о другом. Это расследование… оно требует предельной деликатности. Ни одно слово не должно выйти за пределы этого кабинета. Никакой информации вовне. Никаких упоминаний в отчетах. И уж тем более, — он сделал особое ударение на последнем слове, — ни слова Косяченко. Если он узнает об этом, он превратит это в такой скандал и такую охоту на ведьм, что похоронит под обломками не только отдел химии, но и весь институт, лишь бы выслужиться перед начальством.

— Я понимаю, — кивнул я.

— Я тоже. Мои сетевые фильтры станут еще… избирательнее, — подтвердил Гена.

— Хорошо, — сказал Орлов. — Это теперь наше внутреннее, неофициальное расследование. С этого момента вы оба работаете непосредственно под моим началом. Начиная с завтрашнего утра: Гена, ваша задача — продолжать скрытый мониторинг активности «Гелиоса» и всех коммуникаций ОКХ; Алексей, ваша — анализировать и сопоставлять; а я постараюсь найти союзника в самом ОКХ. Нам нужно понять, что именно они делают. И кто за этим стоит. И будьте предельно осторожны. Мы вступили на очень опасную территорию.

Мы вышли из кабинета Орлова и молча дошли до нашего общего зала.

Воздух вокруг, казалось, звенел от напряжения. Толик и Игнатьич бросили на нас вопросительные взгляды, почувствовав изменение в атмосфере, но мы ничего не сказали. Я сел за свой стол, но работать не мог. Мысли метались в голове, как пойманные птицы. Саботаж. Несанкционированный эксперимент. Халатность. Любой из этих вариантов был по-своему ужасен.

Через несколько минут ко мне подошел Гена. Его обычная бесшабашная усмешка исчезла. Лицо было серьезным и сосредоточенным.

— Пошли, — коротко бросил он. — Здесь стены уши имеют. Особенно электронные.

Он повел меня в свою «берлогу».

Пройдя через привычный хаос из проводов и разобранных компьютеров, он провел меня в дальнюю часть своего убежища, за стеллаж с серверным оборудованием. Там, как оказалось, была еще одна, совсем крошечная комнатка, о существовании которой я и не подозревал. Это был его личный командный центр. Несколько мощных, самосборных компьютеров тихо гудели, на мониторах бежали строки кода, а на стенах висели подробные схемы внутренней сети НИИ.

— Здесь нас никто не услышит, — сказал Гена, закрывая за нами дверь. Он указал на старое, потрепанное кресло. — Садись, надо все обсудить.

Он сел за свою консоль и вывел на один из экранов сложную диаграмму, похожую на нейронную сеть.

— Это схема энергопотоков корпуса «Гамма», — пояснил он. — Твоя гипотеза верна на все сто. Вот смотри, — он ткнул пальцем в точку на экране, — каждый раз, когда «Гелиос» выходит на пиковую мощность, вот здесь, на внешнем контуре института, мы получаем исходящий всплеск аномальной энергии. Они как будто используют весь город в качестве гигантского радиатора, чтобы сбрасывать излишки… чего-то. Маны, энтропии, называй как хочешь.

— Но кто «они»? — спросил я. — Кто за это отвечает?

— Вот это самый интересный вопрос, — Гена откинулся в кресле. — ОКХ и АТ — это целый отдел. Там работает человек тридцать. Возглавляет его профессор Меньшиков, Григорий Афанасьевич. Хоть и немного эксцентричный тип, но он далеко не безумен и не является «злобным гением». Кроме него там есть и старая гвардия, и молодые аспиранты.

— Ты думаешь, это саботаж? — спросил я шепотом.

Гена нахмурился, задумался.

— Если честно, маловероятно. Прямой саботаж в НИИ — это почти нереально. У Стригунова, при всей его педантичности, служба безопасности работает как часы. Да и смысл? Дестабилизировать обстановку в городе? Зачем? Это не наш профиль. Мы изучаем, а не разрушаем. Хотя… — он криво усмехнулся. — В этом дурдоме бывает всякое.

Он снова повернулся к консоли.

— Давай посмотрим, что у нас в официальных логах. Если это несанкционированный эксперимент, должны остаться следы. Кто-то должен был запрашивать дополнительную энергию, обходить протоколы безопасности…

Следующий час мы провели, погрузившись в изучение журналов доступа и протоколов работы. Это было похоже на поиск иголки в стоге сена, но Гена ориентировался во внутренних системах НИИ с легкостью рыбы в воде. Он вскрывал один защищенный архив за другим, вытаскивая на свет данные, которые, я был уверен, не предназначались для моих глаз второго уровня доступа.

Но чем глубже мы копали, тем более странной становилась картина.

— Ничего, — наконец произнес Гена, откинувшись от монитора. — Абсолютно ничего.

— В смысле? — не понял я.

— В прямом. Судя по всем журналам, все эксперименты на «Гелиосе» проводятся в строгом соответствии с планом. Никаких превышений мощности. Никаких обходов систем безопасности. Каждый запуск запротоколирован. Подписан дежурным оператором, завизирован начальником лаборатории, подтвержден автоматической системой. Вот смотри: за последнюю неделю с установкой работали пять разных операторов, включая самого Меньшикова. И каждый раз, после их работы, мы фиксировали всплеск в городе.

Он вывел на экран сравнительную таблицу. Имена, даты, время, параметры запуска — и рядом данные по городским инцидентам. Все сходилось.

— То есть… — я пытался осмыслить это. — В этом замешаны все? Или они все действуют по чьему-то приказу? Но тогда почему это не отражено в протоколах?

— Вот именно, — кивнул Гена. — На поверхности все чисто. Все задокументировано, все по правилам. Никаких махинаций. Как будто так и должно быть. Как будто эти выбросы в город — это не побочный эффект, а штатная часть их эксперимента.

Эта мысль была еще более жуткой, чем предположение о саботаже. Это могло означать, что проблема гораздо глубже. Не в конкретном человеке, а в самой системе, в методике их работы.

Мы молчали, глядя на экран.

Хаос обретал логику, но эта логика была безумной.

— Ладно, — сказал наконец Гена, протирая уставшие глаза. — На сегодня хватит. Мозги уже не варят. Мы нашли след, но он ведет в какое-то болото. Дальше в одиночку лезть опасно.

— Что ты предлагаешь? — спросил я.

— Я предлагаю отложить это до завтра, — ответил он. — И нам нужны союзники. Орлов на нашей стороне, это хорошо. И он прав — нам нужен кто-то «изнутри». Кто-то, кто понимает, как на самом деле работает эта их «алхимия». Кто-то, кто сможет посмотреть на их протоколы не как сисадмин, а как физик.

Он посмотрел на меня с хитрым прищуром.

— Нам нужен кто-то из ОКХ и АТ.

— Ты думаешь, кто-то из них согласится с нами говорить? Они же все в этом замешаны.

— Не все, — усмехнулся Гена. — Поверь, даже в самом дружном террариуме всегда найдется кто-то, кто недоволен текущим положением дел. Нам просто нужно найти этого человека. Но это уже задача на завтра. А сейчас — домой. Отдыхать. И не думать об этом. Если получится.

Я вышел из НИИ в состоянии полного умственного истощения.

Голова гудела, словно внутри нее продолжали работать все серверы института разом. Мысли о «Гелиосе», Меньшикове и общей безумной логике происходящего крутились в голове, не давая ни секунды покоя. Мне нужно было срочно переключиться, иначе я рисковал просто сгореть.

В этот раз я решил не вызывать такси. Мне нужно было пройтись, почувствовать под ногами твердый асфальт, окунуться в обычную городскую жизнь, которая казалась теперь таким надежным и успокаивающим якорем. Я брел по вечерним улицам, не разбирая дороги, просто глядя на витрины магазинов, на спешащих прохожих, на огни машин. И в какой-то момент, пытаясь придумать, чем бы занять свой кипящий мозг, я вспомнил о своем недавнем «литературном коллеге» — инженере-попаданце.

В той книге, которую я читал на выходных, был забавный эпизод. Главный герой, пытаясь произвести впечатление на местную принцессу, решил приготовить для нее блюдо из своего мира — запеченную курицу. Он, как и я, был типичным технарем, абсолютно далеким от кулинарии, и действовал строго по рецепту, который смутно помнил из какого-то кулинарного шоу. Эта сцена, полная комичных ошибок и нелепых ситуаций, показалась мне тогда очень смешной. А сейчас она подкинула мне идею.

А что, если?

Идея была совершенно идиотской, но от этого еще более привлекательной. Я, Алексей Стаханов, аналитик аномальных явлений, сейчас пойду и приготовлю что-нибудь сложное и абсолютно земное. Просто чтобы доказать себе, что я еще способен на действия, подчиняющиеся нормальной, человеческой логике, а не только законам «эфирной турбулентности». Я решил воспроизвести подвиг попаданца. Курица, фаршированная картофелем и грибами. Звучало солидно и абсолютно невыполнимо.

Свернув в ближайшую «Пятерочку», я почувствовал себя шпионом на вражеской территории. Я бродил между рядами с овощами и полками с бакалеей, сверяясь с рецептом, который нагуглил в телефоне. Курица-бройлер — есть. Картофель — вроде этот, не зеленый. Грибы шампиньоны — выглядят прилично. Лук, чеснок, сметана, специи… Список был длинным. Я с серьезным видом взвешивал картошку, выбирал самую симпатичную курицу, пытался понять разницу между разными видами соли. Люди вокруг меня скупались на неделю, а я выполнял стратегическую миссию по добыче провианта.

Вернувшись домой, я разложил свои трофеи на кухонном столе и почувствовал прилив энтузиазма.

План был прост и логичен, как алгоритм. Всего лишь последовательность четких инструкций.

Что может пойти не так?

Оказалось, всё.

Первый пункт инструкции гласил: «Тщательно промойте и обсушите курицу». Я засунул несчастную тушку под струю воды. Она оказалась на удивление скользкой и вертлявой. Через минуту и я, и вся раковина, и пол вокруг были в воде и каких-то куриных ошметках. «Обсушите». Я попытался вытереть ее бумажными полотенцами, но они мгновенно размокли и остались на липкой коже.

Дальше — начинка. «Нарежьте картофель мелкими кубиками». Я взялся за нож. Мои кубики больше походили на многогранники неопределенной формы. «Нашинкуйте лук и грибы». Лук заставил меня рыдать так, как я не рыдал даже после разрыва с Машей. Грибы крошились и ломались.

«Обжарьте лук до золотистого цвета, добавьте грибы». Сковородка, разогретая, как мне показалось, до нужной температуры, встретила лук яростным шипением и плевками масла. Через пару минут часть лука превратилась в черные угольки, а часть осталась сырой. Золотистой середины я так и не достиг.

«Начините курицу полученной смесью». Этот процесс превратился в настоящую битву. Я пытался запихнуть горячую, жирную начинку внутрь скользкой тушки, но она упорно вываливалась обратно. В итоге половина картошки и грибов оказалась на столе.

Но апофеозом провала стал пункт: «Аккуратно зашейте разрез на брюшке курицы нитками». Обыскав всю квартиру, я не нашел кулинарных ниток. Зато нашел катушку обычных, белых, швейных ниток и самую большую иголку. То, что последовало дальше, было похоже на сцену из фильма про неуклюжего хирурга-любителя. Я пытался проткнуть толстую куриную кожу, иголка гнулась, нитка рвалась. Я уколол себе все пальцы. Наконец, с десятой попытки, мне удалось сделать несколько кривых, грубых стежков, которые больше напоминали шрам на лице Франкенштейна, чем аккуратный шов.

Я поставил это произведение кулинарного искусства в духовку, выставил температуру, как в рецепте, и с чувством выполненного долга сел ждать.

Через сорок минут из кухни повалил дым и потянуло запахом гари.

Я вытащил противень. Картина была эпической. Моя курица напоминала жертву извержения вулкана. Бок, который был ближе к стенке духовки, обуглился дочерна. Шов, который я так героически накладывал, лопнул. Из образовавшейся дыры на противень вывалилась начинка, которая тоже превратилась в черную, прилипшую к металлу массу. Вся моя кухня была забрызгана жиром и покрыта тонким слоем едкого дыма.

Я взял вилку и с опаской ткнул в уцелевший бок курицы. Мясо внутри было безнадежно сырым. Я попробовал картофелину из той части начинки, что не успела превратиться в уголь. Она хрустела на зубах.

Я посмотрел на этот кулинарный Армагеддон. На гору грязной посуды в раковине. На свои перепачканные руки. И вдруг меня разобрал смех. Я смеялся долго, до слез, до колик в животе. Это было так глупо, так абсурдно, так… по-человечески. Я, человек, который строил модели, предсказывающие аномалии в структуре реальности, не смог справиться с обычной курицей.

Этот провал был лучшим, что могло со мной случиться в тот вечер. Он сбил с меня всю спесь, всю серьезность, весь груз ответственности. Он вернул меня на землю. В мир, где самой большой проблемой может стать подгоревшая курица. И это было прекрасно.

Я выбросил свой «шедевр» в мусорное ведро, заказал еще одну пиццу и, дожидаясь доставки, с улыбкой принялся отмывать кухню.

Глава 28 Алиса

Утро пятницы началось с вызова в кабинет Орлова.

От него я вышел с новым, еще более сложным и деликатным заданием, замаскированным под рутинную консультацию.

— Алексей, тут такое дело, — начал Орлов, наливая мне кофе, что уже стало своеобразным ритуалом перед постановкой невыполнимых задач. — Нам нужно понять, что именно происходит в ОКХ и АТ во время работы «Гелиоса». Просто вломиться туда с проверкой мы не можем. Это вызовет скандал, Косяченко тут же вцепится в эту историю, и вместо тихого расследования мы получим публичную порку с непредсказуемыми последствиями. Нам нужен подход тоньше.

Он сделал глоток кофе и внимательно посмотрел на меня.

— Я договорился с профессором Меньшиковым, главой их отдела. Официальный предлог — вам, как ведущему аналитику по информационным полям, требуется консультация по специфике их воздействия на трансмутирующие вещества с нестабильной квантовой структурой.

Он произнес эту фразу на одном дыхании, и она прозвучала настолько наукообразно и одновременно бессмысленно, что я невольно восхитился его талантом к бюрократической мимикрии.

— Я договорился, чтобы консультировала вас не старая гвардия, а их ведущий молодой специалист, Алиса Грановская. Она — мозг и сердце «Гелиоса». Если кто-то и знает, что там происходит на самом деле, то это она. Но учтите, — его голос стал серьезнее, — девушка она резкая, фанатично преданная своей работе. Ненавидит теоретиков, которых считает болтунами. Пустыми рассуждениями вы ее не впечатлите. Ваша задача — не обвинять и не допрашивать. Ваша задача — заинтересовать. Показать, что вы говорите с ней на одном языке, что вы понимаете суть проблемы. И, возможно, она сама проговорится. Или, по крайней мере, вы сможете составить о ней свое впечатление. Действуйте осторожно, Алексей. Вы идете в логово льва.

С этими напутствиями я отправился в корпус «Гамма». Путь был уже знаком, но сегодня я шел по этим гулким коридорам с совершенно иным чувством. Я был не просто исследователем. Я был разведчиком.

Отдел Квантовой Химии и Алхимических Трансформаций встретил меня стерильной чистотой и тихим гулом сложного оборудования.

Воздух здесь был другим — пахло озоном, какими-то летучими химикатами и едва уловимым сладковато-металлическим ароматом, который я теперь ассоциировал с работой «Гелиоса». Лаборатории были отделены друг от друга толстыми стеклянными перегородками, за которыми люди в белых халатах совершали какие-то таинственные манипуляции с колбами, из которых шел разноцветный дым, и сложными установками, мерцающими сотнями индикаторов.

Меня направили в последнюю лабораторию по коридору. Дверь была открыта. Внутри, в центре просторного помещения, заставленного невероятным оборудованием, стояла она. Алиса Грановская. Яркая, энергичная, с копной огненно-рыжих волос, собранных в небрежный пучок, из которого выбивалось несколько прядей. Она была в простом лабораторном халате, надетом поверх джинсов и темной футболки. Она стояла, склонившись над каким-то пультом, и яростно что-то выстукивала на клавиатуре, что-то тихо бормоча себе под нос. Она была полностью поглощена своей работой и, казалось, не замечала ничего вокруг.

Я вежливо кашлянул. Она не отреагировала. Я кашлянул громче.

Она резко обернулась, и я встретился с ее взглядом. Глаза у нее были ярко-зеленые, и в них горел живой, нетерпеливый ум.

— Да? — коротко бросила она. Ее голос был чистым и звонким, но с резкими, повелительными нотками.

— Здравствуйте. Я Алексей Стаханов, из СИАП. У нас назначена консультация… по поводу взаимодействия полей.

— А, теоретик, — в ее голосе прозвучало откровенное разочарование. Она окинула меня быстрым, оценивающим взглядом с головы до ног. — Орлов предупредил. У меня десять минут, потом запуск цикла калибровки. Что у вас?

Я прошел в лабораторию. Такого скепсиса и плохо скрываемого пренебрежения я не встречал даже у Толика в его худшие дни. Я понял, что прямой подход, который советовал Орлов, — единственный возможный.

— У меня не совсем теория, — начал я как можно спокойнее. — Скорее, практический вопрос, связанный с моделированием. Я строю модель рассеивания избыточной информационной энтропии при фазовых переходах…

— Информационной энтропии? — она пренебрежительно хмыкнула. — Опять игрушки Игнатьича? Если вы пришли поговорить со мной о «сознании информации», то вы ошиблись дверью. Я химик, а не философ.

— Я тоже не философ. Я математик, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — И я говорю о конкретных побочных эффектах. Когда ваш «Гелиос» генерирует трансмутирующий импульс, он создает мощнейшее локальное возмущение в эфирном поле. Это факт, а не философия. Моя модель показывает, что это возмущение не может рассеяться бесследно. Оно должно генерировать вторичные гармоники, своего рода эхо, которое распространяется за пределы лаборатории.

При слове «эхо» она на мгновение замерла. Я попал. Я использовал терминологию из их внутренних отчетов, которую нашел в архивах Гены.

— Откуда вы знаете об «эфирном эхе»? — спросила она уже другим, более холодным и настороженным тоном. — Эти данные относятся к третьему уровню допуска.

— Моя модель его предсказывает, — уклонился я от прямого ответа. — Она экстраполирует его существование из открытых данных по энергопотреблению и фоновым флуктуациям. Вопрос в другом. Меня интересует не сам факт его существования, а его характеристики. Это эхо… оно стабильно? Или его структура зависит от параметров первичного импульса? Например, от чистоты исходного вещества или от мощности самого резонатора?

Я задавал вопросы быстро, четко, используя термины, которые мог знать только человек «в теме».

Я видел, как меняется выражение ее лица. Скепсис и пренебрежение уступали место удивлению, а затем — профессиональному интересу. Она поняла, что перед ней не очередной «стратег» из отдела Косяченко, а специалист, который говорит с ней на одном языке.

— Это… нетривиальный вопрос, — сказала она медленно, подходя ко мне ближе. Она больше не смотрела на меня как на досадную помеху. Она смотрела как на равного. — Официально, вся избыточная энергия гасится внутри демпфирующего контура. Система считается полностью замкнутой.

— Но мы оба знаем, что в реальности не бывает полностью замкнутых систем, — мягко возразил я. — Особенно когда речь идет о процессах такой мощности. Всегда есть утечки. Побочные эффекты. Баги, если хотите.

Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. В ее зеленых глазах я увидел не только ум и энергию, но и тень какой-то застарелой усталости.

— Хорошо, аналитик из СИАП, — сказала она, и в ее голосе прозвучала легкая усмешка. — Вы меня заинтересовали. Присылайте мне свои расчеты и параметры вашей модели на внутреннюю почту. Я посмотрю, когда будет время. Возможно, в ваших «циферках» и правда есть что-то стоящее. А теперь, извините, у меня действительно запуск цикла.

Она повернулась и вернулась к своему пульту. Это было вежливое, но недвусмысленное выпроваживание. Но я уходил из ее лаборатории с чувством победы. Я не получил ответов. Но я посеял сомнение. И, что самое главное, я нашел дверь, которая до этого была наглухо закрыта. И теперь у меня был шанс, что она откроется.

Консультация с Алисой, хоть и была короткой, зарядила меня энергией на весь остаток дня.

Я вернулся в СИАП и с удвоенным усердием принялся за работу. Я не ждал, что она сразу выложит мне все карты. Но сам факт того, что она согласилась посмотреть мои расчеты, был огромным шагом вперед. Я подготовил для нее специальную, обезличенную версию своей модели — только математика, без прямых обвинений и выводов о связи с городскими аномалиями — и отправил на ее внутреннюю почту. Это был заброшенный в воду крючок. Оставалось только ждать, клюнет ли рыба.

К обеду я был совершенно измотан, но доволен. Как раз в тот момент, когда я собирался пойти в столовую в одиночестве, из своей берлоги снова материализовался Гена.

— Ну что, теоретик, как прошел поход в логово алхимиков? — спросил он с хитрой усмешкой. — Наша огненная леди тебя не испепелила своим взглядом?

— Почти, — усмехнулся я в ответ. — Но, кажется, я выжил. И даже вызвал некоторый интерес.

— Это уже победа. Алиса — девушка с характером. Если ты смог заставить ее слушать, а не спорить, значит, ты точно нащупал что-то важное. Пошли, отпразднуем это дело столовскими котлетами.

Мы пришли в столовую.

Она, как обычно в обеденное время, была полна народу и гудела, как растревоженный улей. Мы взяли подносы, и как только устроились за свободным столиком в углу, к нам решительным шагом подошла Алиса. Она с грохотом поставила свой поднос, на котором был только стакан кефира и яблоко, и плюхнулась на стул рядом с Геной.

— Гена, привет! Ты мне нужен! Срочно! — заявила она без предисловий, полностью игнорируя мое присутствие.

— Алиса, привет. Я тоже рад тебя видеть. И я сейчас ем. Это священный ритуал, — невозмутимо ответил Гена, отправляя в рот большую ложку пюре.

— Не до ритуалов! — отмахнулась она. — Нам опять урезали квоту на энергопотребление! Ты представляешь? Меньшиков согласовал с руководством новый цикл экспериментов, а Косяченко, этот ходячий брендбук, тут же выпустил директиву о «необходимости оптимизации расходов» и срезал нам половину мощности! Мы не можем провести нормальную калибровку «Гелиоса»! У нас все расчеты летят к чертям!

Было видно, что она в ярости. Ее зеленые глаза метали молнии.

— Ты можешь что-нибудь сделать? — взмолилась она, ее тон мгновенно сменился с требовательного на умоляющий. — Ну, ты же можешь… Я не знаю… перенаправить нам немного мощности с какого-нибудь другого отдела? С этих биофизиков, например? Они все равно целыми днями своих амеб под микроскопом разглядывают, им столько не нужно!

Гена тяжело вздохнул и отложил вилку.

— Алиса, ты же знаешь, я не могу просто так «перенаправить» энергию. Учет строгий, Стригунов за каждый киловатт голову открутит. И если у вас скачок напряжения выбьет серверы Толика, он меня самого на атомы расщепит. Я посмотрю, что можно сделать. Может, получится выбить для вас дополнительный лимит из резервного фонда. Но ничего не обещаю.

Он говорил как усталый бог, к которому пришли смертные с очередной невыполнимой просьбой.

— Кстати, познакомься еще раз, — он кивнул в мою сторону. — Это Алексей. Тот самый «теоретик», который приходил к тебе утром.

Только теперь Алиса, кажется, заметила меня. Ее лицо на мгновение стало смущенным, но она быстро взяла себя в руки.

— А, да. Привет еще раз, — сказала она уже более спокойным тоном. — Извини за это представление. Накипело.

— Ничего страшного, — ответил я. — Понимаю.

— Он не просто теоретик, — продолжил Гена с хитрой улыбкой. — Он тот парень, который в одиночку построил рабочую прогностическую модель для «Зоны-7М». Ту самую, над которой бился весь ваш отдел почти год. А потом он за два дня нашел источник «Странника». И сейчас мы с ним работаем над еще более интересным заданием.

Гена говорил это небрежно, но каждое его слово было нацелено на то, чтобы заинтриговать Алису. И это сработало. Она посмотрела на меня совершенно другими глазами. В них промелькнуло удивление, недоверие, а затем — неподдельный, острый интерес.

— «Странника»? — переспросила она, понизив голос. — Ты хочешь сказать…

— Именно, — загадочно улыбнулся Гена. — Но это не для столовой разговор.

Алиса уставилась на меня, и я почувствовал себя как под микроскопом. Она явно сопоставляла факты: мой странный утренний визит, мои вопросы про «эхо», слова Гены. Ее острый ум работал на полную мощность.

Она была уже готова засыпать меня вопросами, но в этот момент у нашего столика выросла высокая, худая тень.

Это был профессор Меньшиков. Суровый, прямой, как палка, он напоминал старого аристократа или белогвардейского генерала в изгнании. Его взгляд, холодный и пронзительный, остановился на Алисе.

— Алиса Игоревна, — его голос был сухим и скрипучим, как несмазанные петли. — Прошу вас немедленно пройти в лабораторию. Возникли некоторые… осложнения с подготовкой к вечернему запуску. Ваше присутствие необходимо.

Он говорил вежливо, но это был приказ, который не терпел возражений.

Алиса тяжело вздохнула, бросив на меня последний интригующий взгляд.

— Уже иду, Григорий Афанасьевич.

Она быстро допила свой кефир, схватила яблоко и, кивнув нам, поспешила за своим начальником. Я смотрел им вслед. Чувство было такое, будто я почти получил ключ к главной загадке, но в последний момент его вырвали у меня из рук. Но я знал одно. Крючок был заглочен. И теперь это был лишь вопрос времени.

После обеда я вернулся к своему столу с ощущением, что нахожусь в самом центре сложной многоходовой партии.

Фигуры были расставлены, и теперь ход был за Алисой. Я не питал особых надежд, что она придет сегодня. Скорее всего, она сначала перепроверит мои расчеты, прогонит их через свои системы, попытается найти ошибку. Это могло занять дни.

Поэтому я с удвоенной силой погрузился в анализ данных по «Страннику», пытаясь найти еще какие-нибудь зацепки, которые могли бы подтвердить или опровергнуть мою гипотезу. Я работал так увлеченно, что не заметил, как прошло несколько часов.

Я очнулся от знакомого голоса.

— Алексей Петрович? К вам гость.

Я поднял голову. У моего стола стояла Людмила Аркадьевна, и на ее лице была теплая, почти материнская улыбка. А за ее спиной стояла Алиса Грановская.

— Алисочка, здравствуй, дорогая! — проговорила Людмила. — Сто лет тебя у нас не видела! Как родители? Мама твоя звонила на днях, просила рецепт своего любимого яблочного пирога.

— Здравствуйте, тетя Люда, — улыбнулась Алиса в ответ, и ее лицо мгновенно преобразилось. Резкость и напряженность исчезли, уступив место искренней теплоте. — Все хорошо, спасибо. Мама вам большой привет передавала.

Оказалось, что они давно и хорошо знают друг друга. Мир НИИ был теснее, чем казалось. Эта маленькая сцена мгновенно растопила лед.

— Я… к Алексею, — сказала Алиса, снова становясь серьезной, но уже без прежней враждебности. — По поводу той консультации.

— Конечно-конечно, работайте, детки, не буду мешать, — кивнула Людмила Аркадьевна и вернулась на свое место, с довольным видом погрузившись в свои бумаги.

Алиса подошла к моему столу и без приглашения села на стул для посетителей.

Она положила на стол свой планшет.

— Я посмотрела ваши расчеты, — начала она без предисловий. — Впечатляет. Ваша модель… она элегантна. И выводы, которые из нее следуют, тоже.

— Спасибо, — сказал я, чувствуя, как внутри разливается тепло. Похвала от нее, фанатичного практика, стоила десяти комплиментов от теоретиков.

— Я прогнала ваши данные через наш симулятор, — продолжила она, выводя на экран своего планшета какие-то сложные трехмерные графики. — И получила интересные результаты. Ваша гипотеза об «эфирном эхе» подтверждается. Теоретически. Но есть одно «но». Чтобы генерировать эхо такой структуры, которую вы описали, первичный импульс должен обладать совершенно определенными, очень специфическими характеристиками. И быть гораздо мощнее, чем все, что мы официально регистрируем во время стандартных циклов «Гелиоса».

Она посмотрела на меня в упор. Это был пас. Она не обвиняла меня, она предлагала мне поделиться информацией.

Я понял, что это мой шанс. Я открыл на своем мониторе несколько самых показательных, но обезличенных графиков по «блуждающей аномалии».

— Вот, посмотрите, — сказал я, стараясь говорить максимально нейтрально. — Это данные по нескольким спорадическим всплескам аномальной активности, зафиксированным в городе в последнее время. Никакой привязки к месту или источнику. Просто сырые данные.

Я намеренно убрал всю географическую информацию, оставив только временные метки и структуру самих всплесков.

Алиса наклонилась к моему экрану. Она всматривалась в кривые, и я видел, как в ее зеленых глазах разгорается огонь узнавания.

— Странно… — прошептала она. — Этот паттерн… гармонический распад в пост-импульсной фазе… он очень похож на то, что мы получали пару раз у себя.

— Вот как? — как можно более невинно спросил я. — А что это были за случаи?

Она на мгновение замялась, словно решая, сколько она может мне рассказать.

— Это… это были нештатные режимы работы, — наконец сказала она, понизив голос. — Мы в последнее время тестируем новый тип фокусирующих линз для «Гелиоса». Иногда, при выходе на пиковую мощность, система ведет себя нестабильно. Происходит кратковременный, неконтролируемый скачок энергии. Мы списывали это на дефекты оборудования, на перегрузку. Меньшиков приказал заносить эти случаи в отдельный журнал как «технические сбои» и не придавать им особого значения. Но ваши графики… они почти один в один повторяют структуру этих «сбоев».

Она снова посмотрела на меня, и на этот раз в ее взгляде было не просто любопытство, а что-то большее. Уважение. И азарт.

— Значит, это не сбои, — тихо сказал я. — Это те самые выбросы. Ваша установка работает нестабильно, и ее «выхлоп» проявляется по всему городу.

Алиса откинулась на спинку стула. Было видно, что эта мысль ее потрясла.

— Черт… — прошептала она. — Если это правда… Если Меньшиков знает об этом и скрывает…

Мы молчали, глядя друг на друга.

В этот момент между нами рухнула последняя стена недоверия. Мы больше не были «теоретиком» и «практиком» из разных отделов. Мы были двумя исследователями, которые столкнулись с одной и той же загадкой, пусть и с разных сторон. У нас была общая цель — докопаться до истины.

— Мне нужно больше данных, Алиса, — сказал я. — Мне нужны точные логи этих «нештатных режимов». Время, мощность, параметры импульса. Без этого я не смогу построить точную модель и предсказать, где и когда это случится в следующий раз.

— Я не могу дать вам официальный доступ, — покачала она головой. — Меньшиков меня убьет. Но… — она хитро улыбнулась, и в ее глазах снова заплясали знакомые мне по Гене чертики. — Я могу «случайно» сохранить рабочие логи на одном из общедоступных сетевых дисков. В папке с какой-нибудь старой документацией. А вам «случайно» прислать на нее ссылку. Скажем так, для «ознакомления с историей проекта».

Это было больше, чем я смел надеяться. У меня появился союзник. Ценный, информированный и, что самое главное, находящийся в самом сердце проблемы.

— Спасибо, — просто сказал я.

— Не за что, — ответила она, вставая. — Мне самой интересно, что за чертовщина у нас творится. И мне не нравится, когда от меня что-то скрывают. Особенно когда это касается моей работы.

Она кивнула мне и так же решительно вышла из кабинета. Я смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри разгорается новая надежда. Расследование сдвинулось с мертвой точки.

Глава 29 Догадки

Сон в ночь на субботу был коротким и беспокойным, полным мелькающих формул и диаграмм.

Я проснулся ни свет ни заря с одной-единственной, навязчивой идеей в голове. Она была четкой, ясной и абсолютно логичной. Она требовала немедленной проверки. Мысль о том, чтобы ждать до понедельника, была невыносимой. Азарт исследователя, который нащупал горячий след, был сильнее любой усталости.

Поэтому в половину восьмого утра я уже ехал в такси по пустынным субботним улицам в сторону НИИ. Я чувствовал себя нарушителем, тайком пробирающимся в свой собственный дом. На проходной дежурил незнакомый мне охранник, который с откровенным удивлением изучал мое удостоверение, но, увидев второй уровень допуска, молча пропустил.

Кабинет СИАП встретил меня гулкой тишиной и полумраком. Он казался огромным и пустынным без своих обычных обитателей. Это было идеальное место для работы — никто не отвлекает, никто не ворчит, никакие «стратегические инициативы» не спускаются сверху.

Я включил свой компьютер. Та самая идея, что разбудила меня, заключалась в том, чтобы построить новую, комплексную модель, объединив все три имеющихся у меня массива данных в единую систему: исторические данные по «Зоне-7М», оперативные сводки по «блуждающей аномалии» и, самое главное, официальные логи работы «Гелиоса», которые «случайно» оказались у меня благодаря Алисе. Я хотел проверить, не является ли «Странник» просто побочным эффектом работы установки.

Я запустил анализ, открыв дверь кабинета в коридор, чтобы не пропустить, если кто-то придет. Я планировал только убедиться, что алгоритм работает корректно, и уйти, оставив машину перемалывать цифры. Но моим планам не суждено было сбыться.

Не прошло и получаса, как в дверном проеме показалась знакомая фигура с копной огненных волос. Алиса. Она замерла на пороге, явно не ожидая увидеть здесь кого-то.

— Алексей? — в ее голосе прозвучало неподдельное удивление. — Что вы здесь делаете в субботу?

— Могу задать вам тот же вопрос, — улыбнулся я. — Пришел проверить одну гипотезу. Не спалось.

— Знакомое чувство, — она вошла в кабинет, и я заметил, что она тоже выглядит уставшей, но ее глаза горели энергией. — Я тоже не думала, что вы будете здесь. Просто проходила мимо, шла проверить результаты ночного цикла калибровки. И увидела свет.

Она подошла к моему столу и посмотрела на экран, где как раз строились первые графики корреляции.

— Это… — она мгновенно узнала свои данные. — Это то, о чем мы говорили?

— Именно, — кивнул я. — Пытаюсь найти прямую связь.

Алиса нахмурилась, всматриваясь в экран.

— Ваш подход слишком прямолинейный, — наконец сказала она. — Вы берете только общую выходную мощность. Но это неверно. «Гелиос» — не чайник, который просто кипятит воду. Это сложная резонансная система. Эффект зависит не столько от мощности, сколько от десятков других параметров: чистоты исходного изотопа, частоты модуляции фокусирующих линз, стабильности магнитного поля удержания…

Она говорила быстро, увлеченно, и я видел перед собой не просто химика, а настоящего творца, который знает свое создание до последнего винтика.

— Если хотите найти реальную связь, то нужно учитывать все это, — закончила она. — Давайте попробуем. У вас есть доступ к полным логам?

— Только к обезличенным, — признался я.

Она на секунду задумалась, а потом решительно кивнула.

— Ладно. Давайте сюда. — Она придвинула к моему столу стул и села рядом. — Диктуйте, какие параметры вам нужны, я введу поправки прямо из своей головы. Я помню почти все ключевые эксперименты за последний месяц.

То, что началось потом, было похоже на какой-то невероятный джазовый дуэт. Я выступал со стороны алгоритмов, а Алиса — со стороны чистого знания физико-химических процессов. Я говорил: «Модель показывает слабую корреляцию с частотой модуляции». Она отвечала: «Конечно, слабую! Вы не учли коэффициент нелинейного затухания в плазме! Поставьте здесь поправочный множитель 1.73 и запустите еще раз». Я строил график, она смотрела на него и говорила: «Вот этот пик — это не аномалия, это мы перезапускали систему охлаждения кристалла, его можно игнорировать. А вот этот провал, видите? Вот он важен. Это момент, когда мы вводили стабилизирующий реагент».

Мы работали бок о бок, уставившись в мониторы с графиками и таблицами. Формальности исчезли сами собой. В какой-то момент, после особенно удачной итерации, когда график предсказаний почти идеально лег на кривую реальных данных, она не выдержала.

— Да! Вот оно! Смотри же, ты поймал его! — воскликнула она, ткнув пальцем в экран. Этот переход на «ты» был таким естественным, что мы оба его почти не заметили.

Именно в этот момент модель выдала финальный результат. Это было не просто подтверждение. Это был приговор. Нелинейная многофакторная модель показала со стопроцентной вероятностью: каждый случай проявления «блуждающей аномалии» в городе был прямым следствием выхода установки «Гелиос» на определенный, сверхкритический режим работы. Не просто работы, а работы с конкретными, повторяющимися параметрами.

— Но этого не может быть, — прошептала Алиса, глядя на экран. Ее лицо было бледным.

— Почему? — спросил я.

— Потому что эти режимы… они нештатные. Они вызывают микрофлуктуации в самом кристалле. Система безопасности должна их блокировать. Конструкция установки… она в принципе не предусматривает такого побочного излучения. Контеймент, в котором находится кристалл, имеет три слоя защиты именно для того, чтобы полностью гасить любые внешние полевые эффекты.

— Значит… — начал я, и мы посмотрели друг на друга, одновременно осознавая страшный вывод.

— Значит, кто-то намеренно обходит систему безопасности, — закончила она за меня шепотом. — Или… или в самой конструкции есть какая-то фундаментальная, неучтенная уязвимость. Что-то, чего не знали даже ее разработчики.

Мы молчали. Тишину нарушал лишь тихий гул моего компьютера. Загадка «блуждающей аномалии» перестала быть загадкой природы. Она стала загадкой человеческих действий. И это было гораздо страшнее.

Открытие было настолько ошеломляющим, что на несколько минут в кабинете повисла тяжелая тишина. Мы сидели рядом, глядя на экран, где пульсировали графики, теперь уже не просто показывающие корреляцию, а кричащие об этом. Эта молчаливая сцена была куда красноречивее любых слов. Мы оба понимали, что только что перешли невидимую черту, за которой расследование перестало быть просто работой и превратилось во что-то личное и потенциально очень опасное.

— То есть… — наконец нарушила молчание Алиса, ее голос был тихим и растерянным. — Каждый раз, когда мы запускаем цикл в этом режиме… где-то в городе происходит… это.

— Да, — коротко ответил я. — Похоже на то. Как выхлоп от двигателя. Только вместо углекислого газа ваша установка выбрасывает в реальность… что-то другое.

— Но этого не должно быть! — она вскочила и начала мерить шагами наш небольшой кабинет. Энергия, которую она обычно направляла на работу, теперь выплескивалась в гневных, резких движениях. — «Гелиос» спроектирован как абсолютно замкнутая система! Там пять контуров защиты! Шесть! Если считать полевой стабилизатор, который Грановская выбила у руководства в прошлом году! Чтобы обойти их все, нужно иметь доступ администратора самого высокого уровня и физический ключ, который хранится только у Меньшикова! Это невозможно!

— Если только это не предусмотрено самой конструкцией, — тихо предположил я. — Или если кто-то нашел уязвимость, о которой не знают даже создатели.

Алиса резко остановилась и посмотрела на меня. В ее зеленых глазах плескалась буря.

— Нужно все перепроверить. Мне нужны логи с физических датчиков внутри самого контеймента. Их нет в общей сети.

— Хорошо. Но не сейчас, — я решительно закрыл ноутбук. — У меня мозг уже плавится. И, судя по всему, у тебя тоже. А на голодный желудок и с кипящей головой мы ничего толкового не придумаем.

Она хотела было возразить, но в этот момент ее собственный желудок издал громкое, требовательное урчание, что прозвучало в тишине кабинета как выстрел. Она смутилась и даже немного покраснела.

— Столовая по выходным не работает, — констатировал я. — Но я знаю одно место тут недалеко, на Черной Речке. Простое кафе, без изысков, но кормят прилично. Пойдем? Нам нужно отвлечься. Хотя бы на час.

Она колебалась всего секунду, а потом решительно кивнула.

— Пойдем. Ты прав. Нужно перезагрузиться.

Пока мы шли по пустым коридорам НИИ, я вспомнил о своем утреннем обещании. Достал телефон и набрал маме.

— Мам, привет. Это я, — начал я, чувствуя себя немного виноватым. — Слушай, я, наверное, не смогу сегодня приехать. Прости, пожалуйста.

— Лёшенька? А что случилось? — в ее голосе тут же проснулась тревога. — Ты же на работе! У вас что, аврал в субботу?

— Да, что-то вроде того, — я старался, чтобы мой голос звучал как можно более обыденно. — Появились новые, срочные данные. Нужно проанализировать, пока они не остыли. Ничего серьезного, просто… такая работа. Я на следующих выходных точно приеду, обещаю.

— Ну смотри у меня, трудоголик, — проворчала она, но я слышал, что она успокоилась. — Не перерабатывай там. Работай, раз надо. Целую.

— И я тебя. Пока.

Я положил трубку. Алиса, шедшая рядом, бросила на меня понимающий взгляд.

— Родители? — спросила она.

— Да. Обещал приехать на дачу.

— Знакомая история, — усмехнулась она. — Мои тоже думают, что я в своей лаборатории просто «смешиваю реактивы в колбочках». Они бы упали в обморок, если бы узнали, чем я занимаюсь на самом деле.

Это простое признание создало между нами еще одну невидимую нить. Мы оба жили в двух мирах, и оба вынуждены были оберегать своих близких от правды о том, что происходит во втором.

Кафе оказалось небольшим, почти домашним заведением с простой деревянной мебелью и запахом свежей выпечки. Мы сели за столик у окна и сделали заказ. И, словно по негласному уговору, мы ни слова не говорили о работе. Разговор потек в совершенно иное русло.

Оказалось, что мы оба любим старую научную фантастику. Я рассказывал ей про «Понедельник начинается в субботу» Стругацких, сравнивая наш НИИ с НИИЧАВО. Она в ответ с жаром рассказывала о романах Лема и о том, как «Солярис» повлиял на ее решение стать ученым.

На обратном пути мы решили не возвращаться сразу в институт, а немного пройтись вдоль набережной Черной речки. Прохладный речной воздух приятно освежал лицо и приводил мысли в порядок.

— Знаешь, я ведь не должна была здесь оказаться, — неожиданно сказала Алиса, глядя на темную воду. — Я должна была после химфака уехать по распределению на какой-нибудь скучный фармацевтический завод.

— Что же случилось? — спросил я.

— Мой научный руководитель, — она улыбнулась своим воспоминаниям. — Профессор старой закалки, гениальный химик. Он оказался одним из тех, кого НИИ изредка привлекал в качестве внешнего консультанта. Он увидел во мне… не знаю… какой-то потенциал, «огонь», как он говорил. И когда появилась вакансия в ОКХ и АТ, он просто позвонил Меньшикову и сказал: «Григорий Афанасьевич, у меня есть для вас девушка. Она, конечно, дерзкая и с характером, но голова у нее варит как самый современный реактор. Берите, не пожалеете». Так я и попала сюда. По протекции.

— Похоже, у нас много общего, — усмехнулся я. — Меня сюда тоже практически за руку привел человек, который в меня поверил. Мой нынешний начальник, Орлов.

Я рассказал ей пару забавных и нелепых историй со своей старой работы в «ДатаСтрим Солюшнс» — про клиента, который уронил базу данных, пытаясь «оптимизировать» ее с помощью удаления «лишних» таблиц; про Влада и его бесконечные попытки продать «воздух» под видом сложных IT-решений. Алиса смеялась — искренне, заразительно. В этом смехе не было ни тени того холодного специалиста, которого я встретил вчера в лаборатории.

Мы шли по набережной, и я чувствовал, как напряжение последних дней отступает.

Эта прогулка, этот простой человеческий разговор, оказались для меня не менее важными, чем все мои алгоритмы и расчеты.

Вернувшись в кабинет, мы снова погрузились в работу, но атмосфера изменилась.

Эйфория от прорыва улетучилась, сменившись тяжелым, вязким ощущением тупика. Мы стояли перед запертой дверью, зная, что за ней находится ответ, но не имея ключа. Мы пробовали все. Я гонял один симуляционный прогон за другим, меняя параметры, вводя новые коэффициенты, пытаясь смоделировать условия, при которых система безопасности «Гелиоса» могла бы дать сбой. Алиса сидела рядом, испепеляя взглядом диаграммы на своем планшете и что-то быстро строча в блокноте — формулы, которые для меня выглядели как клинопись.

Мы просидели так до самого вечера. Солнце давно село, и наш кабинет в пустом, тихом крыле института превратился в островок света, освещаемый лишь холодным свечением мониторов. За окном простиралась безмолвная темнота.

— Бесполезно, — наконец сказала Алиса, откидываясь на спинку стула и с силой потирая виски. Ее обычная энергия иссякла, оставив после себя лишь глухую усталость. — Мы бегаем по кругу. Твои модели безупречны, Алексей, они показывают что происходит. Но ни одна из них не может объяснить почему. Почему излучение вообще возникает? Теория конструкции «Гелиоса» этого не допускает. Это как если бы вода начала течь вверх. Мы можем измерить скорость потока, но это не объяснит, почему она нарушает закон гравитации.

Она была права. Мы достигли предела наших методов. Мои алгоритмы, какими бы сложными они ни были, работали только с имеющимися данными, с известными переменными. А здесь, очевидно, в игру вступало что-то еще. Что-то фундаментальное, неучтенное, выходящее за рамки спецификаций и инструкций.

— Нам не хватает знаний, — сказал я, глядя на застывший график на экране. — Мы видим симптомы, но не понимаем причину болезни. Нам нужен… не знаю… другой взгляд. Кто-то, кто знает не только как эта установка была построена, но и почему она была построена именно так. Кто-то, кто понимает не только официальную физику, но и ту, другую…

Я не закончил, но Алиса поняла меня. Она сидела несколько мгновений неподвижно, глядя в одну точку, а потом ее глаза вдруг расширились.

— Вундерлих… — прошептала она, словно произнося забытое заклинание. — Амалия Фридриховна Вундерлих.

— Кто это? — спросил я.

— «Старая школа», — сказала Алиса, и в ее голосе звучала смесь трепета и уважения. — В самом прямом смысле. Она работала в НИИ еще тогда, когда большинства этих корпусов не было и в проекте. Она стояла у истоков… всего. Занималась теоретическим обоснованием первых полевых экспериментов, когда еще не было ни компьютеров, ни «Гелиоса». Говорят, она работала над похожими проблемами, изучала именно побочные эффекты резонансных полей. Потом ее отдел расформировали, исследования свернули как «неперспективные», и она ушла на пенсию. Но она до сих пор числится в НИИ как почетный консультант.

Она встала и начала ходить по кабинету, явно взволнованная своей идеей.

— Она обладает совершенно уникальными, почти мифическими знаниями. Меньшиков ее боится как огня, а Орлов отзывается о ней с огромным уважением. Она одна из немногих, кто может говорить на равных с ними обоими.

— Так почему бы нам не поговорить с ней? — предложил я.

— Потому что это почти невозможно, — усмехнулась Алиса. — Амалия Фридриховна — дама с очень, очень сложным характером. Она ненавидит дилетантов, пустую болтовню и современных «эффективных менеджеров» вроде Косяченко. Она может просто выставить за дверь, даже не дослушав. Но… — она остановилась и посмотрела на меня. — Если ее заинтересовать… если показать ей что-то действительно новое, что-то, что выходит за рамки стандартных моделей… она может оказаться бесценным источником информации. Она может знать то, чего не знают даже создатели «Гелиоса».

Эта идея казалась безумной, но в нашем положении это был единственный шанс.

— Думаю, стоит попробовать, — сказал я.

Алиса решительно кивнула. Она достала свой телефон, нашла какой-то номер в записной книжке и на мгновение замерла, собираясь с духом. Потом нажала кнопку вызова.

Я слышал только ее сторону разговора.

— Амалия Фридриховна? Здравствуйте, это Алиса Грановская. Простите, что беспокою вас в субботу вечером… Да, да, именно по этому поводу. У нас возникла… крайне нетипичная ситуация. Нет, это не связано с калибровкой. Это… сложнее. Мы зафиксировали побочное поле очень странной структуры, с нелинейными гармониками, которые не описываются стандартной теорией…

Она надолго замолчала, слушая ответ. Ее лицо было напряженным.

— Да, я понимаю, что ваше время… Но это действительно важно. У меня есть новые данные. Результаты анализа, которые показывают… очень тревожную картину, — она посмотрела на меня, и я понял, что она говорит и обо мне. — Нет, я не одна. Со мной работает новый аналитик из СИАП. Да, от Орлова. Он… он мыслит очень нестандартно.

Снова пауза.

— Да? Прямо завтра? — в голосе Алисы прозвучало неподдельное удивление. — У вас дома? Да, конечно, мы можем. В час дня? Да, спасибо. Огромное спасибо, Амалия Фридриховна. Мы будем.

Она положила трубку и выдохнула, словно только что сдала сложнейший экзамен.

— Она согласилась, — сказала она, глядя на меня с изумлением. — Я не могу в это поверить. Она согласилась встретиться с нами завтра. У себя дома.

— Это хорошо? — спросил я.

— Это невероятно, — ответила она. — Она почти никого не принимает. Значит, ты ее действительно заинтриговал своей «нестандартной» моделью. Итак, завтра, в час дня. Встречаемся в полпервого у выхода из метро «Петроградская», чтобы не опоздать.

Она начала быстро собирать свои вещи, ее снова переполняла энергия.

— Мне нужно вернуться к себе в отдел, забрать кое-какие распечатки. Увидимся завтра, Алексей. И… будь готов. Это будет непростой разговор.

С этими словами она вышла, оставив меня одного в тихом, гудящем кабинете. Я тоже начал собираться. Голова была пуста, все мысли вытеснило предвкушение завтрашней встречи. Домой я доехал на метро, погруженный в свои думы. Путь к разгадке становился все более странным и извилистым. Он вел меня от сложных алгоритмов к древним теориям, от полевых выездов к тихим квартирам на Петроградке.

Глава 30 Эксперт

Воскресный день был пасмурным и прохладным, типично питерским.

Я стоял у выхода из метро «Петроградская», чувствуя себя так, будто иду не на встречу с ученым-пенсионером, а на аудиенцию к королеве. Я приехал заранее, без десяти час, чтобы не опоздать и немного собраться с мыслями. В моем рюкзаке лежал ноутбук с самыми последними расчетами — мое единственное оружие и главный аргумент в предстоящем разговоре.

Буквально через минуту я увидел Алису. Она шла со стороны Каменноостровского проспекта, и даже в простой, неброской одежде — темных джинсах и длинном плаще — она выделялась из толпы своей энергичной походкой и гордой осанкой.

— Не опоздал, — улыбнулась она, подойдя ко мне. — Это уже хороший знак. Амалия Фридриховна не терпит непунктуальности.

— Я решил, что в логово дракона лучше приходить вовремя, — ответил я. — Готов к инструктажу. Как мы ведем переговоры?

— План простой, — сказала она, когда мы пошли по Большому проспекту в сторону улицы Рентгена. — Сначала говорю я. Я кратко изложу суть проблемы с технической точки зрения, опуская наши подозрения. Просто как «необъяснимый побочный эффект». Твоя задача — внимательно слушать и молчать. Она должна убедиться, что проблема достойна ее внимания. Потом, когда я дам тебе знак, ты показываешь свои модели. Никакой философии, никакой «маны» и «потоков». Только чистая математика. Пусть цифры говорят за тебя. Она должна увидеть, что ты не просто фантазер, а серьезный аналитик. Если мы сможем ее заинтересовать, она начнет задавать вопросы. И вот тогда — главное не врать и не пытаться казаться умнее, чем ты есть. Она видит людей насквозь. Понял?

— Понял. Говорю мало, показываю графики, не умничаю.

— Именно. И еще одно. Не трогай ничего в ее квартире без разрешения. Даже книги.

Дом, к которому мы подошли, был настоящим произведением искусства. Старый, дореволюционный доходный дом с величественным фасадом, лепниной и коваными балконами. Он выделялся на фоне остальных зданий своей ухоженностью. Было видно, что за ним следят с любовью и уважением к прошлому.

Мы вошли в парадную, и я ахнул. Это был не типичный питерский подъезд с облупившейся краской и запахом сырости. Это был портал в другую эпоху. Идеально отреставрированная метлахская плитка на полу, широкая мраморная лестница с резными дубовыми перилами, высокие потолки с сохранившейся лепниной, старинный, но работающий лифт с кованой решеткой.

— Ничего себе, — вырвалось у меня.

— Она всю жизнь прожила здесь, — тихо сказала Алиса, пока мы поднимались по лестнице на второй этаж. — Говорят, эта квартира принадлежала еще ее деду, профессору, который сотрудничал с какими-то тайными обществами до революции. Весь этот дом — своего рода памятник старой науке.

Мы остановились перед массивной дубовой дверью с медной табличкой, на которой витиеватым шрифтом было выгравировано: «Д-р А. Ф. Вундерлих».

Алиса сделала глубокий вдох и нажала на старинный латунный звонок.

Дверь открыла она сама. Амалия Фридриховна. Она выглядела в точности так, как я ее себе представлял, основываясь на рассказах Алисы, и в то же время совершенно иначе. Это была сухонькая, элегантная пожилая дама, абсолютно седая, с волосами, уложенными в строгую, старомодную прическу. На ней было простое темное платье с белоснежным воротничком. Но главной в ее внешности была не элегантность, а взгляд. Острый, пронзительный, из-под тонких бровей, он, казалось, сканировал, анализировал и делал выводы еще до того, как ты успевал сказать первое слово.

— Грановская, и Стаханов, я полагаю, — ее голос был сухим, но четким, с легким, едва уловимым немецким акцентом. — Проходите. Не стойте на пороге.

Она провела нас не в гостиную, а прямо в свой кабинет. И я снова замер, пораженный. Это была не комната, это была библиотека. Огромные, от пола до потолка, стеллажи из темного дуба были сплошь заставлены книгами. Старинные фолианты в кожаных переплетах, научные монографии, сборники статей, пыльные папки с рукописями. В воздухе стоял густой, ни с чем не сравнимый запах старой бумаги, воска и дерева. Единственными современными предметами в этом царстве книг были удобное кожаное кресло и большой письменный стол, на котором, впрочем, тоже царил идеальный порядок.

— Садитесь, — она указала на два стула перед столом. Сама она осталась стоять, прислонившись к одному из стеллажей. — Итак, Алиса Игоревна, я вас слушаю. Вы упомянули о нетипичных гармониках. Излагайте.

Алиса, следуя нашему плану, начала свой рассказ. Она говорила четко, по-деловому, оперируя сухими техническими терминами. О нестабильности плазмы в резонаторе, о спонтанных скачках мощности, о зафиксированных полевых возмущениях, которые не укладывались в расчетную модель. Она ни словом не упомянула ни о «Страннике», ни о городских инцидентах.

Амалия Фридриховна слушала ее молча, ее лицо было абсолютно непроницаемым. Она смотрела на Алису, но я чувствовал, что ее острый взгляд направлен и на меня, оценивая мою реакцию.

— … таким образом, — закончила Алиса, — мы имеем дело с побочным эффектом, природа которого нам до конца не ясна. И мой коллега, Алексей, полагает, что ему удалось построить математическую модель, описывающую это явление.

Это был знак. Я достал свой ноутбук, открыл его и развернул экран в сторону доктора Вундерлих. На нем были самые главные графики — те, что показывали почти идеальную корреляцию.

— Это… — начал я, но она жестом остановила меня.

Она молча подошла, надела очки с тонкой золотой оправой, которые висели у нее на цепочке, и наклонилась над экраном. Она долго, несколько минут, изучала графики, потом пролистала мои расчеты, ее губы были плотно сжаты. Я видел, как она вчитывается в формулы, как ее взгляд цепляется за ключевые коэффициенты. В ее глазах не было ни удивления, ни скепсиса. Была лишь холодная, отстраненная концентрация настоящего эксперта.

Наконец, она выпрямилась.

— Любопытно, — произнесла она. — Ваша модель, молодой человек, нетривиальна. Вы использовали аппарат нелинейной динамики для описания процесса, который мы всегда считали стохастическим. Смело. Очень смело.

Она снова посмотрела на экран, а потом перевела свой взгляд на меня. И в этот момент я увидел, как в глубине ее строгих, почти бесцветных глаз загорается огонек. Тот самый, который я уже видел у Орлова и Гены. Огонь подлинного, научного интереса.

— А теперь, — сказала она, и ее голос стал чуть теплее. — Расскажите мне все. Не ту официальную версию, которую вы подготовили для меня, а то, что вы обнаружили на самом деле. Расскажите мне о вашем «блуждающем призраке».

Ее слова прозвучали не как вопрос, а как констатация факта.

Она знала. Или, по крайней мере, догадывалась.

И весь наш маскарад с «техническими сбоями» был для нее лишь формальной прелюдией.

Я посмотрел на Алису. Она едва заметно кивнула. Маски были сброшены.

И я начал рассказывать. Я рассказал ей все. О хаосе городских инцидентов, о своей гипотезе, о полевых выездах, о том, как аномалия реагировала на наше присутствие, о корреляции с работой «Гелиоса». Я говорил честно, без утайки, оперируя фактами и своими выводами. Я чувствовал себя так, будто защищаю диссертацию перед главным научным авторитетом в своей области.

Амалия Фридриховна слушала меня молча, не перебивая. Ее лицо оставалось непроницаемым, но я видел, как в ее глазах растет интерес. Когда я закончил, она не сказала ни слова. Она молча развернулась, подошла к одному из огромных книжных стеллажей, выдвинула тяжелый ящик в его основании и начала в нем копаться.

Мы с Алисой переглянулись. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом старых бумаг. Амалия Фридриховна извлекала на свет пожелтевшие папки, потрепанные блокноты с записями, сделанными готическим шрифтом, старинные научные журналы на немецком языке. Казалось, она ищет что-то, что видела очень давно.

Наконец, она нашла то, что искала. Это была толстая, переплетенная в темную кожу тетрадь, вся исписанная бисерным, убористым почерком. Она вернулась к столу, положила тетрадь перед собой и, аккуратно перелистывая хрупкие страницы, нашла нужную.

— Вот, — сказала она, указывая на сложный чертеж и ряды формул. — Я так и думала.

Мы с Алисой наклонились над столом.

— Это… записи моего научного руководителя, профессора Штайнера, — пояснила она. — Берлин, тысяча девятьсот двенадцатый год. Они тогда проводили серию экспериментов с так называемыми «эфирными резонаторами». Пытались доказать существование мировой среды-переносчика света. Конечно, официально их опыты провалились. Но неофициальные результаты… они были очень интересными.

Она указала на график на пожелтевшей странице. Он был пугающе похож на мои собственные графики всплесков «Странника».

— Они столкнулись с тем же самым феноменом, — продолжила Амалия Фридриховна. — Неконтролируемые выбросы энергии, которые влияли на электроприборы и даже на самочувствие людей в радиусе нескольких сотен метров от лаборатории. Они тоже сначала думали, что это сбой, помехи. Но Штайнер был гений. Он понял, что дело не в установке, а в среде.

Она посмотрела на нас своим пронзительным взглядом.

— То, с чем вы столкнулись, молодой человек, — она обратилась ко мне, — это не «поведение» и не «намерение». И уж точно не чья-то злая воля. Забудьте эту конспирологическую чепуху. Меньшиков, при всей его чопорности, никогда бы не допустил сознательного саботажа или халатности, которая могла бы навредить городу. Он из старой гвардии, для него честь мундира и безопасность — не пустые слова.

Она снова указала на формулы в тетради.

— Вы столкнулись с классическим явлением резонансного усиления слабого поля в гетерогенной среде.

— В гетерогенной среде? — переспросила Алиса. — Вы имеете в виду городскую застройку?

— Именно, — кивнула Амалия Фридриховна. — Ваш «Гелиос» генерирует не только основной, мощный трансмутирующий импульс. Он создает и побочное поле. Очень слабое, почти на уровне фонового шума. В условиях вакуума или однородной среды оно рассеивается без следа. Но город… город — это не однородная среда. Это сложнейшая гетерогенная структура. Металл, бетон, подземные реки, линии электропередач, пустоты старых коммуникаций… Все это создает невероятное количество резонансных контуров. И когда ваше слабое побочное поле попадает в такой контур, параметры которого случайно совпадают с его собственной частотой, происходит лавинообразное усиление. Резонанс. Оно «накачивается» энергией из окружающей среды, из самого «эфира», и проявляется как тот самый всплеск, который вы фиксируете.

Она взяла карандаш и на чистом листе бумаги написала несколько коротких формул. Это были дифференциальные уравнения, но они выглядели иначе, чем те, к которым я привык. В них были учтены параметры, которые современная физика просто игнорировала.

— Ваши модели не работают, потому что вы не учитываете эти принципы, — объяснила она. — Вы пытаетесь описать поведение волны в океане, игнорируя наличие берега, подводных течений и рельефа дна. Вот, — она пододвинула листок ко мне. — Это базовые формулы, которые вывел еще Штайнер. Добавьте их в свои алгоритмы. Они должны учесть влияние среды.

Я смотрел на эти элегантные, почти изящные формулы, и чувствовал, как в моей голове разрозненные куски мозаики начинают складываться в единую, стройную картину. Это был тот самый недостающий элемент. Ключ.

— Но… — я все еще не мог отделаться от одной мысли. — Его действия… они казались такими… осмысленными. Он реагировал на нас.

Амалия Фридриховна посмотрела на меня, и в ее глазах промелькнула тень усмешки.

— А разве поведение любой сложной системы, будь то муравейник, финансовый рынок или грозовая туча, не кажется нам осмысленным? Она стремится к равновесию, избегает угроз, реагирует на внешние раздражители. Это просто фундаментальный закон природы, а не проявление разума. Как и все в этом мире, молодой человек, как и все в этом мире.

Ее ответ был одновременно и исчерпывающим, и оставляющим огромное поле для размышлений. Она не опровергла мое ощущение. Она просто поместила его в другой, гораздо более масштабный контекст.

— Спасибо, — искренне сказал я. — Огромное спасибо, Амалия Фридриховна. Это… это бесценно.

— Не за что, — ответила она, закрывая старую тетрадь. — Мне было любопытно посмотреть, что молодежь из СИАП наконец-то перестала заниматься только составлением отчетов и вспомнила о настоящей науке.

Она кивнула в сторону гостиной, из которой была видна ее небольшая, но идеально чистая кухня.

— А теперь, я полагаю, после таких умственных усилий, вам не помешает чашка хорошего чая. Не думаю, что в вашей институтской столовой подают настоящий цейлонский. Прошу вас.

Мы с Алисой, немного опешив от такого неожиданного гостеприимства, последовали за ней. Гостиная была обставлена так же, как и кабинет — старинная мебель из темного дерева, тяжелые бархатные портьеры на окнах, картины в массивных рамах. Все дышало историей и достоинством.

Амалия Фридриховна двигалась с грацией, не соответствующей ее возрасту. Она сама заварила чай в старинном фарфоровом чайнике, достала из буфета тонкостенные чашки и блюдце с домашним печеньем. Мы сидели за небольшим круглым столом, и атмосфера из официальной консультации превратилась в неспешную, почти семейную беседу.

— Вы сейчас жалуетесь на бюрократию, на Косяченко, — начала она, разливая по чашкам ароматный, янтарный напиток. — А вы не представляете, что здесь творилось в восьмидесятые. Расцвет застоя. У нас был План. С большой буквы П. Пятилетний план по изучению аномальных явлений.

Она усмехнулась своим воспоминаниям.

— Каждое первое число каждого месяца мы собирались на планерку, и Меньшиков, тогда еще совсем молодой и полный энтузиазма, зачитывал нам задачи от Партии. «К концу квартала — повысить коэффициент стабильности гравитационных полей на пятнадцать процентов!». «Обеспечить досрочное выполнение плана по синтезу транс-урановых элементов с повышенной магической проводимостью!». Мы писали тонны отчетов. Мы рисовали графики, которые никто не понимал, но которые должны были демонстрировать неуклонный рост и успехи. Однажды мы потратили неделю, чтобы теоретически обосновать возможность использования «эфирного резонанса» для ускорения созревания кукурузы в Нечерноземье. Это была вершина абсурда. Но мы были молоды, полны энергии, и даже в этом маразме умудрялись находить лазейки для настоящей науки. Финансирование было колоссальным, оборудование — лучшим в мире. Мы чувствовали себя частью чего-то огромного, пусть и нелепого.

Она сделала глоток чая и вздохнула.

— А потом пришли девяностые. И все рухнуло.

Ее лицо стало серьезным.

— Финансирование прекратилось практически полностью. Институт выживал, как мог. Мы месяцами не получали зарплату. Многие ушли — кто в бизнес, кто за границу. Остались только самые упертые. Фанатики. Мы сами паяли приборы из деталей со свалки. Сами таскали мешки с цементом, чтобы укрепить стены старых лабораторий. У нас не было денег даже на реактивы. Алиса, твоя научная руководительница, гениальная химик, в то время варила в лаборатории мыло на продажу, чтобы у отдела были хоть какие-то деньги на пробирки. А я, доктор наук, ночами подрабатывала переводами технической документации с немецкого. Днем мы пытались заглянуть за грань Вселенной, а вечером думали, как дотянуть до следующей зарплаты, которой все не было.

Она говорила об этом спокойно, без горечи, как о давно прошедшем, но важном этапе своей жизни.

— Знаете, это было страшное, но в то же время удивительное время. Ушла вся эта шелуха, все эти планы и отчеты. Осталась только чистая наука. Остались только люди, которые были преданы ей по-настоящему. Мы тогда сделали самые важные свои открытия. Не потому что нам приказали, а потому что не могли иначе. Потому что это было единственное, что имело смысл в том рушащемся мире.

Мы с Алисой слушали ее, затаив дыхание. Это была не просто история. Это был урок. Урок стойкости, преданности своему делу и понимания того, что настоящая наука не зависит ни от финансирования, ни от приказов начальства.

— Так что, дорогие мои, — Амалия Фридриховна поставила чашку на блюдце. — Все ваши Косяченко — это просто пыль. Мелкая рябь на воде. Она мешает, раздражает, но не может остановить глубокое течение. Если вы знаете, куда плывете.

Она посмотрела на нас своим пронзительным, мудрым взглядом.

— А вы, как мне кажется, знаете.

Эта встреча, этот разговор за чашкой чая в старой профессорской квартире, дали мне гораздо больше, чем просто формулы и подсказки. Они дали мне перспективу. Понимание того, частью какой долгой и сложной истории я стал. И я чувствовал огромную благодарность этой строгой, элегантной даме, которая поделилась с нами не только своими знаниями, но и частичкой своей души.

Глава 31 Прорыв

Прощаясь с Алисой в воскресенье вечером у дома Амалии Фридриховны, мы оба понимали, что возвращаться сегодня в НИИ было бы бессмысленно.

Наши головы гудели от информации, полученной от старейшего сотрудника института. Мы были переполнены идеями, но вымотаны до предела. Любая попытка продолжить работу сейчас привела бы только к ошибкам.

— До понедельника, Леш, — сказала она, и в ее голосе звучала новая, теплая нотка. — Нам обоим нужно это… переварить.

— До понедельника, Алиса, — ответил я. — Спасибо за этот день.

Дорога домой прошла как во сне. Но это был не тревожный сон последних недель, а спокойный, светлый. Я чувствовал себя так, будто мне вручили ключ от всех дверей. Я знал, что теперь мы на правильном пути.

В понедельник я вошел в кабинет СИАП раньше всех, но уже не с тревогой, а с ясным, холодным чувством цели.

Я был не просто аналитиком, столкнувшимся с загадкой. Я был инженером, у которого на руках были чертежи решения.

Я включил компьютер и, не теряя ни минуты, начал переписывать свою прогностическую модель. Те элегантные, почти архаичные формулы, которые дала нам доктор Вундерлих, легли в основу нового алгоритма. Я вводил в код понятия, которые еще вчера показались бы мне бредом: «коэффициент гетерогенности среды», «частота резонансного затухания», «индекс полевой проницаемости». Это была совершенно иная математика. Она описывала не просто энергию, она описывала взаимодействие энергии и пространства, в котором она распространялась.

Не успел я толком погрузиться в код, как во внутреннем мессенджере пришло сообщение от Алисы.

«Привет, теоретик. Не спится?:)»

Я улыбнулся.

«Привет, алхимик. Уже работаю. Пытаюсь научить свою нейросеть говорить по-немецки, на языке формул начала двадцатого века».

«Отлично, — тут же пришел ответ. — А я всю ночь думала не над тем, почему это происходит, а над тем, как это прекратить. Пока ты будешь строить модель, я попробую набросать решение».

Наш рабочий процесс превратился в стремительный, идеально синхронизированный пинг-понг идей. Мы не сидели рядом, но были на связи каждую секунду. Я скидывал ей предварительные результаты симуляции, она в ответ присылала поправки и новые технические данные по «Гелиосу», которые «случайно находила» в старых архивах.

— Модель показывает, что ключевым фактором является не сама мощность импульса, а скорость ее нарастания, — писал я ей. — Чем резче фронт импульса, тем сильнее возникает «эхо».

— Логично, — отвечала она через минуту. — Это как удар колокола. Важна не сила, а резкость. Значит, нам нужно не снижать мощность, а сглаживать импульс.

— Но это же снизит эффективность трансмутации?

— Снизит. Но не критично. А если мы добавим в систему охлаждения кристалла дополнительный контур с суспензией на основе иттрия, это может сработать как… как демпфер. Он будет поглощать избыточные гармоники прямо в момент их возникновения.

Ее знание физико-химических процессов установки было феноменальным. Она чувствовала «Гелиос», как я чувствовал код. Она предлагала решения, которые казались мне скорее интуитивными, алхимическими, чем научно обоснованными, но когда я закладывал их в свою модель, графики сходились с пугающей точностью.

К обеду у нас было нечто большее, чем просто подтверждение.

У нас был результат.

Во-первых, мы окончательно и неопровержимо доказали, что «блуждающая аномалия» является прямым и предсказуемым побочным эффектом работы «Гелиоса» в определенном, нештатном режиме, вызванном резонансным усилением в городской среде.

Во-вторых, мы поняли механизм этого явления. Уязвимость была не в системе безопасности, а в самой физике процесса, которую не до конца понимали даже создатели установки. Они построили гоночный болид, но не учли, что на улицах города есть перекрестки и лежачие полицейские.

И в-третьих, самое главное, у нас было решение.

— Смотри, — написала мне Алиса, прикрепив к сообщению какую-то сложную схему. — Я смоделировала это на нашем симуляторе. Если мы модифицируем протокол запуска, добавив несколько предварительных низкочастотных импульсов, это «прогреет» среду, снизит ее резонансные свойства. А затем, если в саму систему мы интегрируем вот этот небольшой гасящий контур… — она прислала чертеж устройства, похожего на сложную антенну, — он будет работать как фильтр, поглощая то самое «эхо» еще до того, как оно выйдет за пределы лаборатории. По твоей модели, это должно сработать?

Я быстро ввел предложенные ею изменения в свою симуляцию. Новые поправочные коэффициенты, измененные входные параметры. Я затаил дыхание и нажал «Enter».

Компьютер на несколько секунд задумался, пересчитывая вероятности. А потом выдал результат. На всех графиках, где раньше бушевали пики аномальной активности, теперь была почти ровная линия. Уровень побочного излучения падал на 99,8%.

Мы сделали это. Мы не просто нашли проблему. Мы нашли способ ее безопасной нейтрализации. И это решение было плодом нашего странного союза — союза строгой математики и почти интуитивной «алхимии».

Я откинулся в кресле, чувствуя невероятную легкость и опустошение.

«Алиса, — напечатал я. — У нас получилось. Модель показывает полное подавление аномалии».

Я откинулся в кресле, чувствуя невероятную легкость и опустошение.

Мозг, работавший последние часы на пределе, казался опустевшим.

Мы сделали это!

Я смотрел на ровные линии графиков на своем мониторе, и они были самым прекрасным, что я когда-либо видел.

«Алиса, — напечатал я в мессенджер. — У нас получилось. Модель показывает полное подавление аномалии».

Ответ пришел через пару секунд, но он был неожиданным.

«Я знаю. Пойдем в кафе, обсудим, как мы будем подавать это Орлову».

Идея была правильной. Врываться к Орлову прямо сейчас, размахивая графиками, было бы ошибкой. Наш триумф был хрупким. Одно дело — доказать что-то самим себе в тишине кабинета, и совсем другое — представить это так, чтобы это было принято, понято и, что самое главное, реализовано в условиях институтской бюрократии и амбиций Косяченко.

Институтское кафе было полной противоположностью совдеповской столовой. Современный дизайн, мягкие диванчики, тихая лаунж-музыка и аромат хорошего кофе. Здесь обычно собирались сотрудники помоложе или те, кому нужно было провести неформальную встречу. Мы взяли по большому капучино и устроились за столиком в самом дальнем углу.

Но, сев за стол, мы почему-то начали говорить не об «аномальных полях». Словно наши перегруженные мозги объявили забастовку.

— Ты вообще спишь когда-нибудь? — спросила Алиса, делая большой глоток кофе и с наслаждением прикрывая глаза.

— Последние пару недель не очень, — признался я. — В основном читаю.

— О, а что читаешь? — ее интерес был искренним.

— Всякую фантастику. Сейчас вот подсел на цикл про инженера, который попал в мир магии. Очень… актуально, — я усмехнулся.

— Понимаю, — кивнула она. — А я на сериалы подсела. Старые. «Секретные материалы» пересматриваю. Знаешь, сейчас они выглядят не как фантастика, а скорее как документальный фильм о работе соседнего отдела.

Мы рассмеялись. Лед окончательно тронулся. Мы говорили о книгах, о музыке, спорили о том, какой финал у «Игры Престолов» был бы правильным. Это был легкий, простой разговор двух обычных людей, и в нем было что-то невероятно правильное и успокаивающее.

— А твоя девушка не ревнует, что ты пропадаешь на работе даже по выходным? — как бы невзначай спросила она.

— У меня нет девушки, — ответил я, и это прозвучало на удивление легко. — Мы расстались. Недавно.

— Ой. Прости, — она смутилась.

— Да нет, все нормально, — я пожал плечами. — Это было правильное решение. Мы стали слишком разными. Она увлеклась тренингами, «поисками себя», а я… ну, а я нашел НИИ. Наши вселенные перестали пересекаться.

— Понимаю, — кивнула она снова, задумчиво глядя в свою чашку.

— А у тебя? — осмелел я. — У такого гения, как ты, наверное, очередь из поклонников стоит?

Она рассмеялась, но смех был немного грустным.

— У меня? Нет. Последние три года я, можно сказать, «замужем за работой». Мой главный и единственный роман — с «Гелиосом». Он, конечно, красивый, мощный и полный тайн, но иногда бывает таким капризным, — она улыбнулась. — На что-то другое просто не остается ни времени, ни сил.

Мы помолчали. В этой тишине было не неловкость, а какое-то новое, странное чувство взаимопонимания. Мы оба были одиноки. Мы оба были женаты на своей странной, невероятной работе. И я с удивлением осознал, что мне интересно с ней не только работать. Мне интересно с ней просто говорить, спорить о сериалах, пить кофе. Я смотрел на нее — на ее растрепанные рыжие волосы, на то, как она смешно морщит нос, когда смеется, на огонь, который горел в ее зеленых глазах, — и понимал, что она не просто умная. Она была живая. Настоящая.

— Слушай, — вдруг сказала она, словно очнувшись. — Мы же совсем отклонились от темы. План. Нам нужен план.

Она мгновенно преобразилась, снова став тем собранным, целеустремленным специалистом, которого я встретил в лаборатории.

— Хорошо. У нас есть решение, — начала она, загибая пальцы. — Технически оно реализуемо. Я могу подготовить все чертежи и расчеты по «гасящему контуру». Гена, я уверена, нам поможет с его интеграцией в систему. Но просто прийти с этим к Орлову — это полдела.

— Ты про Косяченко, — догадался я.

— Именно, — кивнула она. — Как только он узнает, что мы нашли не просто проблему, а ее решение, он тут же превратит это в свой личный триумф. Он соберет двадцать совещаний, создаст три рабочие группы, напишет стратегию «внедрения инновационного демпфирующего протокола» на сто страниц и будет полгода согласовывать каждую запятую. А все это время «Странник» будет продолжать гулять по городу. Нам нужно действовать так, чтобы Косяченко… — она на мгновение задумалась, подбирая слово.

— Не накосячил? — подсказал я.

Она рассмеялась.

— Точно! Идеальная формулировка. Нам нужно подготовить все так, чтобы у Орлова были на руках не просто наши идеи, а уже готовый, почти реализованный проект. Чтобы он мог прийти к руководству и сказать: «Вот проблема, а вот уже работающее решение, протестированное и готовое к внедрению». Это лишит Косяченко пространства для маневра.

— Ты предлагаешь… провести несанкционированную модификацию «Гелиоса»? — от такой дерзости у меня перехватило дух.

— Я предлагаю подготовить все для ее проведения, — хитро улыбнулась она. — Создать прототип «гасящего контура». Просчитать все протоколы. Подготовить программное обеспечение. Чтобы, когда мы получим «добро», мы смогли реализовать все не за месяцы, а за дни. Или даже часы. Для этого нам нужно твое полное математическое обоснование и моя техническая документация. И помощь Гены.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах снова горел азарт.

— Ну что, теоретик? Готов к еще одной маленькой технической революции?

Кофе в кафе взбодрил, но главное — наш план не давал мне покоя.

Он был дерзким, рискованным и абсолютно правильным. Я вернулся в СИАП и снова сел за свой компьютер. Если мы собирались совершить «маленькую революцию», то моя часть работы должна была быть безупречной.

Алисе предстояло разработать концепцию прототипа «гасящего контура». Для этого ей были нужны не просто мои выводы, а все сырые данные, которые легли в их основу, но структурированные и аннотированные с точки зрения моей модели. Я поставил себе задачу: подготовить для нее идеальный пакет информации, чтобы ей осталось только творить, не отвлекаясь на рутинную обработку.

Часы на мониторе сменяли друг друга, но я их не замечал. Мир за окном погрузился в густую, беззвездную темноту. В институте наступила та особенная ночная тишина, когда гул серверов за стеной становится похожим на дыхание спящего гиганта. Я работал с одержимостью, которой никогда раньше в себе не знал. Я чистил данные, писал скрипты для их визуализации, добавлял комментарии к каждому аномальному всплеску, связывая его с параметрами из логов «Гелиоса». Это была кропотливая, почти ювелирная работа. Я чувствовал себя картографом, который наносит на карту неизведанные земли, прокладывая для другого путешественника безопасный маршрут. Алиса тоже не писала, видимо так же как и я была погружена в прототип.

Наконец, далеко за полночь, я закончил.

На флешке был полный, исчерпывающий пакет данных. Теперь ход был за Алисой.

Я встал из-за кресла, разминая затекшие мышцы. Кофе, который я периодически заваривал себе в нашем уголке, давно закончился. Нужно было передать флешку Алисе. Я не был уверен, что она все еще на работе, но что-то подсказывало мне, что такой фанатик своего дела, как она, не уйдет домой, не закончив предварительные расчеты.

Коридоры НИИ ночью были совершенно другими. Днем они были полны суеты и деловитых разговоров. Сейчас же они были пустынны, безмолвны и залиты тусклым, неровным светом дежурных ламп. Мои шаги гулко отдавались от стен, и это эхо создавало жутковатое ощущение, будто я иду по заброшенному кораблю-призраку.

Я шел по длинному переходу, ведущему в корпус «Гамма». И вдруг я замер.

Впереди, метрах в двадцати, из-за угла медленно и бесшумно вышел кот.

Но это был не обычный кот. Он был огромным, размером с мейн-куна, и абсолютно черным, словно был соткан из самой темноты коридора. Он двигался с ленивой, царственной грацией, его длинный хвост плавно покачивался из стороны в сторону. Он остановился посреди коридора и посмотрел на меня. И это был не взгляд животного. В его больших, фосфоресцирующих зеленым светом глазах читался явный, нечеловеческий интеллект. Он не просто смотрел, он изучал. Оценивал.

Я стоял как вкопанный. Сердце пропустило удар. Мысли о системах безопасности, о сущностях класса «Эпсилон» и предупреждениях Стригунова вихрем пронеслись в голове.

Кот издал тихий, гортанный звук, не похожий на обычное мяуканье. Это было скорее вопросительное урчание. А потом он медленно, не сводя с меня своих гипнотических глаз, пошел в мою сторону. Когда он проходил мимо, я почувствовал легкое дуновение холодного воздуха и едва уловимый запах… озона и старых книг. Он не обратил на меня больше никакого внимания и так же бесшумно и грациозно пошел дальше по коридору, в том же направлении, куда шел и я.

Я, как завороженный, пошел за ним. Кот шел впереди, держа дистанцию, его черная фигура почти сливалась с тенями. Он вел меня. Я был в этом абсолютно уверен. Мы дошли до лаборатории ОКХ и АТ. Дверь была приоткрыта, из щели пробивался свет. Кот подошел к двери, на секунду обернулся, еще раз посмотрел на меня своим умным, всепонимающим взглядом, а затем просто шагнул в тень у косяка и исчез. Просто растворился в темноте коридора, словно его никогда и не было.

Я потряс головой и, сделав глубокий вдох, вошел в лабораторию. Алиса сидела за своим столом, склонившись над распечатками и что-то быстро вычисляя. Она была так поглощена работой, что даже не заметила, как я вошел.

— Привет, — сказал я, и мой голос прозвучал немного хрипло.

Она вздрогнула и подняла голову.

— Леш! Напугал! Я тебя не слышала.

— Извини. Я тут… кота встретил в коридоре. Черного. Огромного.

Алиса посмотрела на меня с удивлением.

— Кота? Леш, ты уверен, что тебе не пора поспать? В НИИ нет никаких котов. Стригунов бы этого никогда не допустил. Аллергия у него. Страшная.

Она сказала это так обыденно, что я начал сомневаться в собственной адекватности. Может, мне и правда все это привиделось?

— Наверное, ты права. Переутомился, — сказал я, протягивая ей флешку. — Вот. Тут все, что у меня есть. Все данные, все модели. Все структурировано и прокомментировано.

Она взяла флешку и тут же вставила ее в свой терминал. Следующие несколько часов мы снова работали вместе. Это было невероятно. Мы спорили до хрипоты, доказывая друг другу свою правоту, чертили формулы на случайных листах бумаги, перебивали друг друга, договаривали фразы. Я объяснял ей тонкости работы нейронной сети, она мне — нюансы квантовой химии.

В какой-то момент, пытаясь показать ей особенно сложный участок кода, я наклонился над ее плечом. Наши руки случайно соприкоснулись. Я почувствовал тепло ее кожи, и нас обоих словно ударило током. Мы одновременно отдернули руки и на мгновение замолчали, не глядя друг на друга. В воздухе повисла неловкость, плотная и почти осязаемая.

— Так… — прокашлялся я, возвращаясь к экрану. — Вот этот цикл… он отвечает за обработку нелинейных гармоник.

— Я… я поняла, — тихо ответила она, тоже не поднимая глаз.

Мы продолжили работать, но что-то изменилось. Невидимое пространство между нами наполнилось новым, незнакомым напряжением. Позже, когда мы, наконец, нащупали правильное техническое решение для «гасящего контура», мы одновременно откинулись на спинки стульев. Усталые, но довольные. Наши взгляды встретились, и мы оба улыбнулись. Не просто как коллеги, довольные результатом. А как-то иначе. Взгляд задержался на долю секунды дольше, чем положено. Я увидел в ее глазах отражение огней монитора и что-то еще — усталость, интерес и… теплоту. Мне отчаянно захотелось сказать что-то, не связанное с работой, но я не находил слов.

— Кажется, у нас получилось, — наконец произнесла она, нарушив тишину.

— Да, — ответил я. — Кажется, получилось.

Мы снова замолчали. Эта ночная совместная работа, эти споры и озарения, это общее дело, которое было важнее всего остального, сблизили нас больше, чем месяцы обычного общения. И от этой мысли становилось одновременно и радостно, и немного страшно.

Глава 32 Нейтрализация

Вторник начался для меня не со звонка будильника, а с осознания того, что я провел почти всю ночь в лаборатории Алисы, склонившись над расчетами.

Мы разошлись только под утро, когда первые серые лучи рассвета начали пробиваться сквозь высокие окна НИИ. Мы не спали, но усталости не было — только звенящее в ушах возбуждение от проделанной работы и выпитого в неимоверных количествах чая из термоса Алисы. Мы были готовы.

В девять утра, как по уговору, мы встретились у дверей кабинета Орлова. Алиса принесла толстую папку с техническими чертежами и расчетами, я — свой ноутбук с работающей, отлаженной моделью. Мы были похожи на двух заговорщиков, идущих представлять свой план по свержению тирании.

— Готов? — тихо спросила она, когда мы стояли перед дверью.

— С тобой — хоть в пекло, — ответил я, и это прозвучало гораздо искреннее, чем я намеревался. Она улыбнулась, и я снова почувствовал то самое теплое, неловкое напряжение между нами.

Орлов был у себя.

Он оторвался от каких-то бумаг и с удивлением посмотрел на нашу пару.

— Алексей, Алиса? Чем обязан такому раннему совместному визиту? — в его голосе прозвучало плохо скрываемое любопытство. Он уже знал, что я «консультировался» с ней, но явно не ожидал увидеть нас вместе так скоро.

— Игорь Валентинович, — начал я, ставя ноутбук на его стол. — У нас есть решение проблемы «Странника».

Следующие полчаса мы проводили презентацию. Это был идеально слаженный дуэт. Я выводил на экран графики и данные своей модели, демонстрируя, как она теперь, с учетом поправок Вундерлих, не просто предсказывает, а объясняет механизм возникновения аномалии. Я говорил о резонансном усилении, о влиянии гетерогенной среды, о математической стороне вопроса.

Затем слово брала Алиса. Она раскладывала на столе свои чертежи и на понятном, но технически безупречном языке объясняла, как именно работает «Гелиос», где находится та самая уязвимость в его конструкции и как ее можно нейтрализовать. Она говорила о сглаживании фронта импульса, о модификации протоколов запуска и о «гасящем контуре», который она спроектировала.

Орлов слушал нас, не перебивая. Его лицо было непроницаемым, но я видел, как по мере нашего рассказа в его глазах разгорается тот самый огонек. Он смотрел то на мои графики, то на чертежи Алисы, и я видел, как в его голове разрозненные факты складываются в единую картину. Когда мы закончили, он несколько минут молчал, барабаня пальцами по столу.

— Значит, Вундерлих… — наконец произнес он задумчиво. — Я должен был догадаться, что без нее здесь не обошлось. Эти формулы… я видел их в старых архивах ее отдела. Тогда никто не смог их правильно применить.

Он посмотрел на нас, и на его лице появилась улыбка. Искренняя, полная уважения и восхищения.

— Блестяще, — сказал он. — Просто блестяще. Вы оба проделали колоссальную работу. Вы не просто нашли источник проблемы. Вы нашли ее решение. Изящное, умное, основанное на синтезе совершенно разных подходов.

Я почувствовал, как по телу разливается волна гордости. Это была высшая похвала, которую я мог себе представить.

— Я даю добро, — твердо сказал Орлов. — Полное добро на реализацию вашего плана.

— Но, Игорь Валентинович… — начала Алиса. — Это требует несанкционированной модификации установки. Меньшиков никогда…

— Профессора Меньшикова я беру на себя, — прервал ее Орлов. — Я представлю ему это как «плановую модернизацию системы безопасности для предотвращения потенциальных энергопотерь», рекомендованную нашей службой. Он не будет возражать против усиления безопасности. А в технические детали он вдаваться не станет, доверяя вам.

Он снова стал серьезным.

— Но есть другая проблема. Косяченко. Если он узнает, что мы нашли не только проблему, но и готовое решение без его «стратегического руководства», он поднимет бурю. Он сделает все, чтобы затормозить процесс, обложить его комиссиями, совещаниями и презентациями.

Он посмотрел на нас в упор.

— Поэтому действовать нужно быстро, тихо и аккуратно. Никакой официальной документации, пока прототип не будет готов и протестирован. Никаких лишних разговоров. Это будет наша с вами… неофициальная спецоперация.

— Нам понадобится помощь Гены, — сказала Алиса. — Для интеграции контура в систему управления и для настройки каналов связи.

— Гена уже в курсе и готов оказать всяческое содействие, — ответил Орлов, и я понял, что он доверяет нам гораздо больше, чем показывает. — Он обеспечит вам «зеленый коридор» в системах. А я прикрою вас со стороны администрации. Ваша задача — реализовать все это в кратчайшие сроки. Сколько вам нужно времени?

Мы с Алисой переглянулись.

— Если мы начнем прямо сейчас, думаю, к концу недели мы можем провести первый тест, — уверенно сказала она.

Орлов посмотрел на нас, потом на часы на стене, и его лицо приняло строгое, почти отеческое выражение.

— Блестяще. Я даю добро. Полное добро, — повторил он. — Но есть одно условие.

Мы с Алисой замерли в ожидании.

— Вы оба, — он обвел нас пронзительным взглядом, — прямо сейчас отправляетесь по домам. И спите.

— Но, Игорь Валентинович! — возмущенно воскликнула Алиса. — У нас нет времени! Нужно начинать прямо сейчас, пока…

— Приказ, Алиса Игоревна, — мягко, но непреклонно прервал ее Орлов. — Посмотрите на себя. Вы оба на ногах почти двое суток. Вы держитесь на чистом адреналине и кофе. Для той работы, которую вам предстоит сделать, нужны свежие головы и твердые руки. Любая ошибка может стоит нам слишком дорого. Поэтому, сегодня — полный отдых. Никаких расчетов, никаких моделей. Спите, гуляйте, ешьте нормальную еду.

Он сделал паузу.

— А ваша «спецоперация» начнется сегодня ночью. Когда институт опустеет. Так мы не привлечем никакого лишнего внимания. Никаких вопросов от Косяченко, никаких любопытных взглядов от коллег. Гена подготовит вам ночной доступ в лабораторию ОКХ. Жду вас здесь в десять вечера. Свежими, отдохнувшими и готовыми к работе. Это понятно?

Спорить было бессмысленно. Да и, если честно, он был прав. Мои веки были тяжелыми, как свинец, а в голове стоял туман, который я до этого момента просто игнорировал.

— Да, сэр, — кивнула Алиса с видом солдата, получившего приказ.

— Есть, — сказал я.

Я вернулся домой, едва передвигая ноги. Я не помню, как разделся. Голова коснулась подушки, и я провалился в глубокий, вязкий сон без сновидений. Я проспал десять часов подряд, как убитый.

Проснулся я вечером, когда за окном уже сгущались сумерки. Тело гудело от непривычно долгого отдыха, но голова была на удивление ясной. Первым делом я потянулся к телефону. Там было несколько сообщений от Алисы.

«Спишь, теоретик?:)» — первое.

«Я тут набросала схему подключения демпфера. Посмотри, когда проснешься. Кажется, нашла элегантное решение для интерфейса с основной системой управления», — второе, с прикрепленным файлом.

«Кстати, я выяснила, где в НИИ лучший кофе. Не в столовой и не в кафе. Нужно знать, кого просить. Секретная информация ;)», — третье.

Я улыбнулся. Мы переписывались около часа. Сначала о работе — я просмотрел ее схему, она была действительно гениальна в своей простоте, внес пару предложений по программной части. Потом разговор плавно перетек на личные темы. Мы снова обсуждали книги, спорили о том, кто круче — Азимов или Кларк, делились любимыми музыкальными группами. С ней было невероятно легко общаться. У нас было гораздо больше общего, чем я мог себе представить. В конце переписки она прислала: «Не опаздывай. Нас ждут великие дела. И котлеты в столовой, которые я для нас оставила».

Я собрался и снова поехал в НИИ. Ночной институт был совсем другим. Тихим, таинственным, полным теней и приглушенных звуков работающего оборудования. Я прошел через пустую проходную, приложил свой пропуск к турникету, и когда створки открылись, я снова его увидел.

Он сидел прямо передо мной. Огромный черный кот. Он сидел неподвижно, как изваяние, и его зеленые глаза горели в полумраке холла. Он смотрел прямо на меня, и в его взгляде не было ничего животного. Только спокойное, мудрое ожидание.

В этот раз я не испугался. Я просто остановился и посмотрел на него в ответ.

Кот медленно встал, грациозно потянулся, а затем издал тихий, гортанный звук, словно приглашая меня следовать за ним. Он развернулся и медленно пошел по коридору. Но не в сторону нашего корпуса СИАП, и не в сторону корпуса «Гамма», где находилась лаборатория Алисы. Он свернул в один из боковых, редко используемых флигелей — в восточное крыло, о котором я почти ничего не знал.

Необъяснимое любопытство пересилило все. Я забыл про Алису, про «Гелиос», про нашу спецоперацию. Я пошел за котом. Он шел впереди, не оглядываясь, но я чувствовал, что он знает, что я иду за ним. Его черный силуэт почти растворялся в длинных тенях коридора.

В этот момент мой телефон в кармане завибрировал. Звонок по внутреннему каналу. Это был Гена.

— Леха! Ты где⁈ — его голос был встревоженным. — Я вижу тебя по камерам! Ты какого черта поперся в восточное крыло⁈ Алиса тебя уже полчаса ждет в лаборатории! У нас все готово к началу! Срочно дуй сюда, пока нас всех не накрыла служба безопасности! Туда сейчас нельзя!

Я замер. Посмотрел вперед. Кот тоже остановился и обернулся. Он посмотрел на меня, потом на телефон в моей руке. В его зеленых глазах промелькнуло что-то похожее на… разочарование. Он тихо мяукнул, словно прощаясь, и беззвучно шагнул в тень под одной из дверей, мгновенно исчезнув.

— Уже бегу! — ответил я Гене и, бросив последний взгляд на то место, где только что был кот, развернулся и почти бегом помчался в сторону корпуса «Гамма». В голове билась только одна мысль: «Что там, в восточном крыле? И куда он меня вел?».

Я влетел в лабораторию ОКХ и АТ, запыхавшись, чувствуя себя школьником, опоздавшим на самый важный урок.

Алиса уже была там, и не одна.

Рядом с ней, у пульта управления «Гелиосом», стояли два молодых парня в таких же белых халатах. Я узнал их — это были Вадимы, молчаливые ассистенты, которых я видел на демонстрации у Ивана Ильича. Они работали быстро и слаженно, их движения были точными и экономичными. На одном из мониторов висело окно видеосвязи, откуда на нас смотрело сосредоточенное лицо Гены.

— Наконец-то! — воскликнула Алиса, увидев меня. В ее голосе не было упрека, только нетерпение. — Я уж думала, тебя «Странник» по дороге перехватил. Садись, теоретик, сейчас начнется самое интересное.

Атмосфера в лаборатории была пропитана напряжением, но это было напряжение иного рода, чем во время полевых выездов. Это было концентрированное, творческое напряжение людей, которые готовятся провести сложнейшую хирургическую операцию.

— Гена, ты нас слышишь? — спросила Алиса, обращаясь к монитору.

— Слышу и вижу, огненная леди, — отозвался он. — Все системы под моим контролем. Я повесил «заглушку» на внешние логи. Для всех, включая Стригунова и Косяченко, ваша установка сейчас находится в режиме штатного простоя. Можете начинать свое колдовство.

— Отлично. Вадимы, приступаем к монтажу демпфирующего контура, — скомандовала Алиса.

То, что происходило дальше, было похоже на фантастический балет.

Вадимы, действуя как единый организм, начали монтировать на корпусе «Гелиоса» то самое устройство, чертежи которого разработала Алиса. Это была сложная конструкция из полированных металлических колец и тончайших проводов, напоминающая одновременно и музыкальный инструмент, и деталь космического корабля. Алиса стояла у пульта, отдавая короткие, четкие команды, и одновременно переговаривалась со мной и Геной.

— Леш, мне нужен расчет поляризации для сглаживающего импульса! — кричала она мне. — Учти последние данные по гетерогенности среды в районе Адмиралтейства!

Я лихорадочно стучал по клавиатуре, запуская свою модель.

— Готово! Коэффициент 0.87, фазовый сдвиг — 12 градусов!

— Принято! Гена, вноси поправки в протокол запуска! Модуль «Гамма-3»!

— Уже вношу. Держитесь, сейчас будет небольшой скачок по питанию.

Вся наша разношерстная команда работала как единый, идеально отлаженный механизм. Я — мозг операции, поставляющий данные и прогнозы. Алиса и ее Вадимы — руки, производящие тончайшую настройку на физическом уровне. А Гена — нервная система, связывающая все воедино и обеспечивающая прикрытие. В эти часы я чувствовал себя не просто частью команды, я чувствовал себя частью чего-то гораздо большего.

Ночь летела незаметно.

Мы пили крепкий черный кофе, который кто-то из Вадимов принес в большом термосе, спорили, смеялись, снова спорили. Ближе к утру монтаж «гасящего контура» и модификация программного обеспечения были завершены.

— Ну что, с богом, — сказала Алиса, ее лицо было бледным, но решительным. — Запускаем тестовый цикл. Минимальная мощность, полный протокол безопасности.

Она нажала несколько клавиш на пульте. В центре лаборатории ожил огромный зеленый кристалл. Он засветился своим неземным, изумрудным светом, но на этот раз сияние было другим. Более мягким, ровным, без тех едва заметных пульсаций, которые я видел раньше. Установка тихо загудела.

— Гена, что по датчикам? — спросила Алиса.

— Чисто, — раздался его голос из динамиков. — Внешний контур молчит как партизан. Никакого «эха». Похоже, ваш демпфер работает. Поздравляю, алхимики, вы только что изобрели глушитель для магии.

Напряжение в лаборатории спало. Алиса с облегчением откинулась на спинку стула. Вадимы впервые за всю ночь позволили себе улыбнуться и обменялись усталыми, но довольными взглядами.

— Теперь твой выход, Леш, — сказала Алиса, поворачиваясь ко мне. — Основная работа сделана. Теперь нужно подтверждение.

Я кивнул. Моя часть работы только начиналась. Я попрощался с ними, чувствуя странную смесь опустошения и гордости, и вернулся в свой кабинет в СИАП.

Я сел за свое рабочее место и снова погрузился в мир данных. Но теперь я был не слепым котенком, а охотником, который знал повадки своей дичи. Моя модель, запущенная в режиме реального времени, начала отслеживать ситуацию. На карте города мигала точка — место, где, по моим старым расчетам, «Странник» должен был проявить себя этим утром. Я смотрел на графики фоновой активности в этом районе. Они были ровными. Абсолютно ровными.

Прошел час.

Другой. Третий. Ничего.

Ни одного всплеска. Ни одного сбоя. Ни одной жалобы.

Карта оставалась чистой.

В этот момент дверь в мою импровизированную ночную ставку открылась, и на пороге появился растрепанный, но довольный Гена. Он зевнул, потянулся и подошел к моему столу.

— Ну что? Тишина?

— Абсолютная, — ответил я, не отрывая взгляда от идеальных прямых линий на графиках.

— Отлично. Значит, сработало, — он удовлетворенно кивнул.

Тут же на моем мониторе всплыло окно видеочата. Это была Алиса, она тоже выглядела уставшей, но в ее глазах плясали триумфальные искорки.

— Леш, Гена, вы видите? — спросила она. — Чисто. Абсолютно чисто. Ни малейшего фонового возмущения.

— Мы видим. Мы видим, — ответил Гена с усмешкой. — Похоже, наш маленький бунт увенчался успехом.

— Это еще не успех, — возразила Алиса, хотя ее голос дрожал от волнения. — Это только первый тест. Нам нужно продолжать мониторинг. Минимум сутки. Убедиться, что эффект стабилен и нет никаких отложенных последствий.

— Согласен, — сказал я. — Нужно еще день помониторить данные в городе.

Молчание данных было громче любого подтверждения. Мы сделали это. Мы не просто нашли и объяснили аномалию. Мы ее остановили. Мы, небольшая группа энтузиастов, действуя втайне, на свой страх и риск, сделали то, чего не мог сделать весь институт. Мы починили маленький кусочек реальности.

Гена вернулся к себе.

Я сидел в тишине пустого утреннего кабинета и смотрел на спокойные, ровные линии на своем мониторе. Солнце поднималось над городом, заливая комнату теплым светом. И я чувствовал не эйфорию, не триумф, а глубокое, чистое и всепоглощающее чувство удовлетворения от хорошо сделанной работы. Наверное, это и было настоящее счастье.

Глава 33 Триумф

Среда стала днем великого ожидания.

Наш маленький заговор перешел в пассивную, но от этого не менее напряженную фазу.

В отделе ОКХ и АТ, по согласованию с Меньшиковым, начался цикл интенсивных тестов под официальным предлогом «проверки стабильности системы после плановой калибровки». Это означало, что «Гелиос» работал почти без перерыва. Я знал, что там, в лаборатории корпуса «Гамма», Алиса неотлучно находится у пульта, контролируя каждый параметр, каждую флуктуацию, каждую долю процента мощности.

Наша полевая группа — Александр и Толик — тоже была на выезде. Без меня. Моя задача теперь была здесь, в сердце сети, в СИАП. Они курсировали по городу, по тем самым точкам, где раньше бушевали всплески «Странника», и молча снимали фоновые показания. Они были нашими глазами и ушами «в поле».

А я и Гена превратились в нервный центр всей операции. Мы заперлись в его «берлоге», которая на время стала нашим штабом. Гена обеспечивал стабильность защищенного канала связи, по которому данные с мобильного комплекса «Стриж» и из лаборатории Алисы стекались на наши серверы. Я же, в свою очередь, в режиме реального времени прогонял эти данные через свою модифицированную модель.

Мониторы в берлоге Гены были похожи на пульт управления полетами. На одном — карта города с маршрутом «Стрижа». На втором — телеметрия «Гелиоса», которую транслировала Алиса. На третьем, моем, — бесконечные графики и вероятностные прогнозы.

— Ну что, Лех? Как полет? — периодически спрашивал Гена, не отрываясь от своих консолей.

— Все системы в норме, — отвечал я. — Графики ровные. Ни малейшего отклонения. Предсказание стабильное: вероятность появления аномалии — ноль целых, ноль десятых.

Это было странное, почти сюрреалистическое чувство. Мы ждали, когда ничего не произойдет. И каждый час этой «тишины» был подтверждением нашего успеха. Каждый ровный график был маленькой победой. Демпфирующий контур Алисы работал. Наш «глушитель для магии» справлялся со своей задачей. «Гелиос» ревел на полной мощности, а город спал спокойно, даже не подозревая о той буре, которую мы смогли удержать в стенах лаборатории.

Игнатьич несколько раз заглядывал к нам, с любопытством глядя на наши экраны, но ничего не спрашивал. Толик присылал с выезда короткие, ворчливые сообщения: «Тут чисто. Скука смертная. Только голуби срут на датчики». Но даже в его ворчании я чувствовал нотки удовлетворения.

Вечером, когда рабочий день в НИИ уже давно закончился, а «Гелиос» был переведен в спящий режим, я понял, что все.

Мы победили. Двадцать четыре часа интенсивной работы установки не вызвали ни одного, даже самого слабого всплеска.

Дело было сделано.

Я позвонил Орлову. Его не было в институте весь день, и я догадывался, что он решал какие-то важные административные вопросы, возможно, связанные с прикрытием нашей самодеятельности.

— Игорь Валентинович, это Алексей.

— Слушаю, Алексей. Есть новости? — его голос в телефоне был спокойным, но я уловил в нем нотки напряжения.

— Новости хорошие, — сказал я, и не смог сдержать улыбки. — Модернизация прошла успешно. Полные сутки тестов на разных режимах мощности. Внешний фон абсолютно чистый. Выбросов нет. Модель показывает нулевую вероятность возникновения аномалий.

В трубке на несколько секунд повисла тишина. Я слышал только его дыхание.

— Я понял, — наконец сказал он, и в его голосе прозвучало нескрываемое облегчение. — Отличная работа, Алексей. Отличная работа, вся команда. Вы справились. Отдыхайте. Завтра будем решать, что делать с этим открытием дальше.

Я положил трубку, чувствуя, как с плеч спадает огромный груз. Я вышел из берлоги Гены, попрощался с ним и направился к выходу. На душе было светло и пусто.

В коридоре я столкнулся с Алисой. Она тоже как раз уходила. Она выглядела уставшей, под глазами залегли тени, но сами глаза сияли.

— Все, — просто сказала она.

— Все, — кивнул я.

Мы молча вышли из здания. Вечер был прохладным и свежим. Мы не сговариваясь пошли в сторону метро.

— Знаешь, а я почти ничего не ел сегодня, — вдруг сказал я, нарушив молчание.

— Я тоже, — улыбнулась она. — Только кофе и адреналин.

Разговор завязался сам собой. Легкий, неторопливый. Мы больше не говорили о работе. Мы говорили о какой-то ерунде: о дурацком фильме, который она посмотрела на прошлой неделе, о книге, которую я читал. Мы шли вдоль набережной Черной речки, и огни фонарей отражались в темной воде. Город жил своей обычной жизнью, и впервые за долгое время я чувствовал себя не сторонним наблюдателем, а его частью.

— Устала? — спросил я.

— Безумно, — призналась она. — Но это хорошая усталость.

Мы дошли до метро. Пора было прощаться. Мы стояли у входа, и вокруг нас бурлил поток людей, но мне казалось, что мы находимся в каком-то своем, тихом пузыре.

— Спасибо, Леш, — сказала она, глядя мне прямо в глаза. — Без тебя… без твоей модели, мы бы еще долго топтались на месте.

— А без твоего «глушителя» моя модель так и осталась бы просто красивой теорией, — ответил я. — Это наша общая победа.

Возникла неловкая пауза. Мне совсем не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался.

— Слушай, — сказал я, решившись. — Может, отметим нашу победу? Где-нибудь в кафе. Прямо сейчас.

Она на мгновение замялась, а потом на ее лице появилась теплая, немного застенчивая улыбка.

— Знаешь, а это отличная идея. Пойдем.

Кафе, которое мы выбрали, было полной противоположностью и институтской столовой, и шумному крафтовому бару, где я встречался с Кириллом.

Это было маленькое, почти крошечное заведение в одном из тихих переулков Петроградки, всего на несколько столиков. Внутри царил полумрак, играла тихая, ненавязчивая джазовая музыка, а в воздухе витал аромат кофе, корицы и чего-то неуловимо домашнего. Идеальное место, чтобы спрятаться от всего мира.

Мы сели за столик у окна. Заказали по огромной чашке какао с зефирками и по куску яблочного штруделя. Это было детское, совершенно несерьезное меню, но оно идеально соответствовало нашему настроению — мы чувствовали себя победителями, которым можно позволить себе маленькие глупости.

Первые несколько минут мы молчали, просто наслаждаясь тишиной, теплом и ощущением завершенности. Груз, который давил на нас последние дни, спал. Не нужно было больше анализировать, вычислять, строить гипотезы. Можно было просто быть.

— Знаешь, а я до сих пор не могу поверить, — наконец сказала Алиса, помешивая ложечкой пенку в своей чашке. — Что у нас получилось. Что все это безумие сработало.

— А я не могу поверить, что все это было на самом деле, — признался я. — Разрывы в пространстве, черные коты, которые ведут тебя по коридорам, вторые Гены, появляющиеся из ниоткуда… Если бы мне кто-то рассказал об этом месяц назад, я бы покрутил пальцем у виска.

— Добро пожаловать в НИИ НАЧЯ, — усмехнулась она. — Здесь такое — просто обычный четверг.

Мы рассмеялись. И этот смех окончательно разрушил последние барьеры. Мы говорили обо всем, что произошло за эту безумную неделю. О моем шоке от первого визита в ее лабораторию. О ее недоверии к «теоретику из СИАП». О нашем ночном бдении над расчетами. О том, как в ее голосе звучало отчаяние, когда она жаловалась Гене на нехватку мощностей. О том, как я чуть не сошел с ума, пытаясь понять, откуда в данных эти «эфиры» и «проколы».

Это был не просто обмен впечатлениями. Это была синхронизация. Мы сверяли наши «картины мира», и оказалось, что, несмотря на всю разницу в подходах, мы видели одно и то же. Мы оба чувствовали, что стоим на пороге чего-то огромного и неизведанного.

— А тот кот… — спросил я, решившись. — Ты серьезно никогда его не видела?

— Серьезно, — ответила она, ее лицо стало серьезным. — Животных в институте нет, это строжайше запрещено. Но… — она на мгновение замялась. — Среди старожилов ходят легенды. Про так называемых «хранителей». Существ, которые не принадлежат ни к одному из известных нам миров, но которые иногда появляются в НИИ. Они не опасны. Скорее, наблюдатели. Иногда… они помогают. Указывают путь. Говорят, они появляются только перед теми, кто действительно ищет.

Я слушал ее, и по спине пробежали мурашки. Может, мне не показалось?

— И что теперь? — спросил я, возвращаясь к реальности. — Что мы будем делать дальше?

— Дальше? — она пожала плечами. — Дальше мы напишем подробный отчет для Орлова. С графиками, формулами и технической документацией. Он представит его научному совету. Меньшикова, скорее всего, включат в состав группы локализировавшей и устранившей проблему. Наш «гасящий контур», скорее всего, примут как штатную модификацию. А потом… — она улыбнулась. — А потом появится новая загадка. Новый «Странник». И все начнется сначала.

В ее словах не было усталости. Только азарт. И я понимал ее, как никто другой.

Мы просидели в кафе почти до закрытия. Через пару часов, когда какао было выпито, а штрудель съеден, мы вышли на пустую, тихую улицу. Ночной город дышал прохладой.

— Спасибо за вечер, Леш, — сказала она, когда мы стояли на перекрестке.

— И тебе спасибо, Алис, — ответил я.

Возникла та самая неловкая пауза, когда говорить больше не о чем, а расходиться не хочется. Я смотрел на нее и думал о том, какой невероятный путь мы прошли за эти несколько дней — от полного недоверия до абсолютного взаимопонимания.

— Я вызову такси, — сказал я, доставая телефон.

— Я тоже, — кивнула она.

Мы молча стояли рядом, пока ждали свои машины, которые, по иронии судьбы, приехали почти одновременно.

— До завтра? — спросила она, садясь в свой автомобиль.

— До завтра, — ответил я.

Машины разъехались в разные стороны. Я ехал домой, под звучавшие из динамиков «Крылья» в симфоническом исполнении, глядя на проплывающие мимо огни ночного города, и чувствовал странную смесь спокойствия и легкой грусти.

Мы не держались за руки. Не было никаких объятий на прощание. Ничего такого.

Но я знал, что сегодня вечером между нами произошло что-то важное. Что-то, что было гораздо глубже и тоньше любой банальной романтики. У нас появилась общая тайна. Общая победа. И это связывало нас крепче любых слов.

Четверг начался с оглушительной тишины.

Не было экстренных совещаний, не было полевых выездов.

Графики на моем мониторе показывали идеальную, скучную норму. Наша «спецоперация» увенчалась полным успехом. Мы с Алисой и Геной утром сдали Орлову подробный, исчерпывающий отчет. Не тот, что для Косяченко, а настоящий, со всеми техническими деталями, расчетами и графиками. Орлов внимательно его изучил, задал несколько уточняющих вопросов и, удовлетворенно кивнув, спрятал в свой личный сейф.

— Отличная работа, — сказал он. — Я представлю это на научном совете как плановую модернизацию, инициированную СИАП совместно с ОКХ. Думаю, вопросов не возникнет. А пока… наслаждайтесь затишьем. Вы его заслужили.

Но затишье было недолгим. Ближе к обеду по всему институту пронесся слух, а затем пришло и официальное уведомление по внутренней почте: Ефим Борисович Косяченко созывает экстренное общее собрание в главном конференц-зале. Тема: «Об успешном завершении оперативных мероприятий по локализации и нейтрализации аномальной активности в городской среде».

Мы с Алисой, Геной и Орловым переглянулись. Шоу начиналось.

Главный конференц-зал был полон.

Косяченко удалось собрать представителей почти всех ключевых отделов. Я снова увидел и суровую профессора Кацнельбоген, и энергичного Ивана Ильича, и бесстрастного майора Стригунова. Было много незнакомых мне лиц — серьезные, умные люди, настоящие ученые, оторванные от своих дел ради этого спектакля. Мы вчетвером сели в последнем ряду, стараясь не привлекать к себе внимания.

На сцену, к большой трибуне, вышел Ефим Борисович. Он сиял. Он был похож на полководца, вернувшегося с великой победой.

— Дорогие коллеги! Друзья! — начал он своим бархатным, поставленным голосом, который, казалось, заполнил все пространство. — Я собрал вас сегодня по поистине знаменательному поводу! По поводу триумфа нашего общего дела!

Он сделал драматическую паузу, обводя зал победоносным взглядом.

— Как вы знаете, в последнее время над нашим городом, над нашим институтом нависала тень… тень непредсказуемого и потенциально опасного явления. Так называемая «блуждающая аномалия». Она вносила хаос, создавала риски, мешала нашей планомерной научной работе. Но сегодня я с гордостью могу заявить: угроза ликвидирована!

По залу пронесся удивленный гул.

— Да, друзья! — Косяченко повысил голос, перекрывая шум. — Благодаря нашему новому, комплексному подходу, благодаря моему мудрому руководству, четко поставленным стратегическим задачам и своевременно принятым оперативным мерам, нам удалось в кратчайшие сроки не только локализовать, но и полностью нейтрализовать это негативное явление!

Я посмотрел на Алису. Она прикрыла рот рукой, чтобы не рассмеяться. Гена, сидевший рядом, с невозмутимым видом играл во что-то на своем телефоне. Орлов смотрел на сцену с выражением вежливого и немного усталого интереса, как смотрят на плохую, но очень пафосную театральную постановку.

— Это была сложная, многоуровневая задача! — вещал со сцены Косяченко, выводя на большой экран какую-то сложную схему со стрелочками, которая не имела никакого отношения к реальности. — Мой отдел, Отдел Перспективных Инициатив, выступил в роли системообразующего центра, координируя действия разных подразделений! Мы применили инновационные методы риск-менеджмента! Мы создали синергию!

Он говорил долго. Он благодарил «всех причастных», ни разу не назвав ни одного имени, кроме своего. Он рассказывал о «бессонных ночах», проведенных им в «стратегическом планировании». Он намекал, что именно его гениальная идея о «междисциплинарном взаимодействии» стала ключом к победе.

— И я с гордостью представлю этот случай на ближайшем заседании у вышестоящего руководства! — заключил он свою речь. — Как блестящий пример эффективности работы нашего отдела! Как доказательство того, что правильная стратегия и мудрое руководство способны творить настоящие чудеса! Спасибо за внимание!

Он сошел со сцены под жидкие, вежливые аплодисменты. Люди начали расходиться, тихо переговариваясь. Кто-то выглядел озадаченным, кто-то — откровенно насмешливым.

— Это было… сильно, — сказал я, когда мы вчетвером выходили из зала.

— Сильно пахло враньем, — буркнул Гена, не отрываясь от телефона.

— Невероятно, — покачала головой Алиса. — Он ни разу не упомянул ни «Гелиос», ни наши разработки. Он просто описал какой-то вымышленный управленческий подвиг.

— А чего вы ожидали? — усмехнулся Орлов. — Он сделал то, что умеет лучше всего: создал красивую обертку. Он взял нашу сложную, рискованную работу и упаковал ее в блестящий фантик «успешного проекта», на который теперь повесит свой собственный ярлык.

— Но это же… нечестно! — возмутился я. — Мы сделали всю работу!

Орлов остановился и посмотрел на меня своим мудрым, немного усталым взглядом.

— Алексей, запомните. В нашем мире есть два типа людей. Те, кто делает дело. И те, кто вешает на это дело табличку со своим именем. Косяченко из вторых. И, как ни странно, они тоже нужны. Он сейчас возьмет на себя всю славу, но он же примет на себя и все возможные удары, если что-то пойдет не так. Он создал вокруг нашего открытия «информационный щит». Теперь никто не будет копать глубже, разбираться в деталях. Для всех наверху проблема решена, и решил ее «эффективный менеджер» Косяченко. А это значит… — он улыбнулся. — Что мы с вами можем спокойно работать дальше. Над настоящими проблемами.

Мы переглянулись. Я, Алиса и Гена.

И на наших лицах тоже появились ироничные улыбки. Мы-то знали истинную подоплеку событий. Мы знали цену этой победы. И нам не нужны были ни презентации, ни аплодисменты. Нашей главной наградой было то, что на графиках моего монитора теперь была ровная, спокойная линия. Это был наш тихий, незаметный для других триумф. И он был гораздо ценнее любых пафосных речей.

Вечер четверга опустился на НИИ, но в кабинете СИАП, вопреки обыкновению, горел свет и слышались приглушенные голоса.

После «триумфального» совещания Косяченко Орлов обвел нас заговорщицким взглядом и сказал: «А вот теперь, коллеги, я думаю, нам нужно отметить нашу настоящую победу. В моем кабинете. Через час. Приглашаются все, кто умеет отличать реальность от презентации в PowerPoint».

К семи вечера в кабинете Орлова собралась наша небольшая, но сплоченная команда. Был я, была Алиса со своими верными Вадимами, которые впервые выглядели не как безмолвные ассистенты, а как обычные молодые парни, смущенно улыбаясь. Был Гена, который притащил из своей берлоги упаковку какого-то экзотического китайского чая. Был Толик, который, ворча, достал из своего портфеля термос и банку домашних маринованных огурцов. И, конечно, сам Орлов, который выставил на стол коробку с пирожными из лучшей кондитерской города.

Это было самое странное и самое теплое празднование в моей жизни. Мы сидели на стульях, на подлокотниках кресел, кто-то даже на полу. Мы пили чай, ели пирожные и говорили.

— Ну что, товарищи, — поднял свою чашку Орлов. — Предлагаю первый тост. За синергию, комплексный подход и инновационные методы управления рисками!

Все дружно рассмеялись. Атмосфера была невероятно легкой и свободной. Мы, наконец, могли говорить открыто. Толик в красках рассказывал, как ему пришлось объяснять полицейским, что такое «мониторинг атмосферных фронтов». Алиса делилась, как Меньшиков принял ее отчет о «плановой модернизации», не вникнув ни в одну деталь, но удовлетворенно отметив «повышение отказоустойчивости системы». Гена травил байки о том, как он создавал виртуальную «дымовую завесу» в сетевых логах, чтобы скрыть нашу ночную активность от службы безопасности.

В какой-то момент я поймал на себе взгляд Орлова.

Он подозвал меня в угол кабинета.

— Алексей, — сказал он тихо, чтобы не слышали остальные. — Я думаю, формальности можно считать улаженными. Ваш испытательный срок закончился. С результатом, который превзошел все мои самые смелые ожидания. Я готов предложить вам постоянную ставку. Младший научный сотрудник Сектора Интеллектуального Анализа и Прогнозирования. С соответствующим уровнем допуска, зарплатой и… головной болью. Вы согласны?

Я смотрел на него, потом на нашу смеющуюся, спорящую, абсолютно безумную, но такую родную команду. На Алису, которая что-то горячо доказывала Толику, размахивая пирожным. На Гену, который пытался объяснить Вадимам принцип работы какой-то своей новой «примочки». Это был не просто ответ на предложение о работе. Это был ответ на самый главный вопрос моей жизни.

— Согласен, — ответил я, и это было самое легкое и самое правильное решение, которое я когда-либо принимал.

— Отлично, — улыбнулся Орлов. — Завтра с утра заходите ко мне, оформим все необходимые документы. Добро пожаловать в команду. По-настоящему.

Он по-отечески хлопнул меня по плечу, и мы вернулись к остальным.

Вечеринка закончилась поздно. Мы все вместе вышли из института. Ночь была теплой и тихой. Мы с Алисой отделились от остальных и пошли в сторону метро.

Мы шли по ночным, почти пустынным улицам, и молчали. Но это было комфортное, понимающее молчание. Слова были не нужны. Мы просто наслаждались моментом, тишиной вечернего города и обществом друг друга. Огни фонарей отбрасывали длинные тени, где-то вдалеке гудела машина, но для нас существовал только этот короткий отрезок пути, это общее чувство завершенности и победы.

Мы дошли до вестибюля метро. Пора было прощаться.

— Ну… пока, — сказал я, чувствуя себя неловко, как подросток на первом свидании.

— Пока, Леш, — ответила она, и в ее голосе звучала улыбка.

Она на мгновение замялась, словно принимая какое-то решение. А потом сделала шаг вперед, быстро, почти невесомо коснулась губами моей щеки и, не говоря больше ни слова, развернулась и сбежала вниз по эскалатору, оставив меня одного наедине с гулом турникетов и оглушительным стуком собственного сердца.

Я коснулся щеки. Она горела.

Я возвращался домой, и мне было абсолютно все равно, что я еду в последнем, полупустом вагоне метро. Мне было все равно на усталых, хмурых пассажиров. На душе у меня было солнце. Яркое, теплое, огромное.

Я был счастлив. Абсолютно, безоговорочно счастлив. Я нашел работу своей мечты. Я стал частью настоящей команды. И, кажется… кажется, я был на пороге чего-то еще. Чего-то нового, пугающего и невероятно прекрасного. Впереди было столько загадок, столько тайн, столько нерешенных уравнений.

И я был готов встретить их все.