Барабанщик

Содержание его снов резко и неожиданно изменилось. Очаровательная девушка, которую он преследовал по залитому лучами солнца саду, бесследно исчезла. Он искал ее всюду и, так и не найдя, впал в отчаяние, поскольку лишь во сне мог наслаждаться обществом молоденьких стройных девушек. Он уже собирался было выследить одну из ее призрачных сестер, когда впервые заметил, что небо сильно потемнело. Перед глазами поплыла странная, почти неуловимая для взгляда дымка, которая стала медленно, но неумолимо опускаться на окружавший его игривый и беззаботный мир. Солнце превратилось в едва различимое, маслянисто-багровое пятно, в мгновение ока придав веселому ландшафту непривычный и даже зловещий оттенок.

В последнее время подобные перемены происходили с ним все чаще. Безмятежная и счастливая в ярком свечении Земли Снов, к нему приходила его давно забытая юность, и он забавлялся, наслаждаясь притоком божественных сил и ничем не сдерживаемой свободы, что было достижимо теперь, увы, лишь в сновидениях. Однако постепенно — сначала лишь изредка, а в последнее время все чаще — в этом упоительном, пьянящем плавании в ночи стали происходить внезапные перемены настроения, превращавшие его переживания в сплошную пытку.

Вот и сейчас его со всех сторон окружали порожденные сном миниатюрные, а то и просто крохотные создания, разбегавшиеся в разные стороны подобно муравьям в струе ядовитого аэрозоля; уносясь на своих бесшумных ножках, они оглушали пространство сливавшимися воедино воплями страха, хором призывая спасителя: «Барабанщик! Барабанщик!»

Барабанщик! Он в очередной раз вспомнил его, а вспомнив, опять испугался. До него с отчетливой и безрадостной ясностью наконец дошло, что теперь он сам стал объектом преследования, оказался низверженным со своего величественного пьедестала, делавшего его повелителем царства снов, в бездонную пропасть выматывающего душу страха. Вместо того, чтобы своенравно управлять окружавшими его со всех сторон крохотными существами, он сам куда-то мчался, едва ли не летел, скрываясь от неведомого ему преследователя, который не был простой смертью, но именно от своей загадочной сущности становился еще более страшным и кошмарным.

Как и в прошлые разы, он куда-то бежал, выматываясь до такой степени, что все его тело превращалось в единый комок полыхающей, агонизирующей плоти; ему приходилось, задыхаясь и захлебываясь рыданиями, укрываться от таинственного врага, устремляясь к спасительному покрову родного дома. В самое последнее мгновение он каким-то чудом успевал заскочить в него, захлопнуть за собой дверь и… проснуться. Он лежал, насквозь промокший от липкого, холодного пота, с дико бьющимся сердцем, но уже бодрствуя — о, как радовался он этому пробуждению! — и чувствуя себя в безопасном окружении собственной постели.

Некоторое время он продолжал находиться в состоянии полной неопределенности, расходуя драгоценные секунды на то, чтобы разобраться, что же за существо гналось за ним. Оглушенный и одновременно изумленный отравленными воспоминаниями, он оглядывался вокруг себя, боясь устремить взор прямо перед собой и вместе с тем холодея при одной лишь мысли о том, что ему и в самом деле удастся разглядеть то, что доселе было столь тщательно от него сокрыто.

Там, на дальнем краю подернутой дымкой, воображаемой территории, таилось громадное красное существо, волосатое и зловеще-неуклюжее, с яростной одержимостью пытавшееся сокрушить его порожденное сном жалкое убежище. Громадные передние лапы диковинного зверя были устремлены ввысь, а все тело раскачивалось из стороны в сторону, пока оно преследовало свою жертву.

Словно погруженный в клейкую массу собственного страха, он видел, как сужается окружавшая его зона безопасности.

Какой-то шанс на спасение у него, однако, все же сохранялся. Ему надо было спрятаться. Вон за тем деревом — откуда оно появилось? — с толстым стволом. Он проворно юркнул за него и, задыхаясь, обнял его спасительную, покрытую шершавой корой древесную плоть. На какое-то мгновение он почувствовал себя в безопасности, но тут же заметил, что кора начала терять свою былую жесткость, становясь все более гладкой и прохладной. Дерево стало чуть поблескивать, преображаясь у него на глазах, а потом сделалось почти прозрачным, будто отлитым из слегка дымчатого стекла. И теперь Барабанщик отчетливо видел его…

Согбенная, напряженная фигура чудовища выпрямлялась во весь рост, лапы триумфально взметались ввысь — спящий тоже словно сбрасывал с себя охватившее его мимолетное оцепенение и судорожно извивался, всей душой желая в такие мгновения взмыть ввысь.

И в тот же миг у него за спиной вновь раздавался хриплый рев. Гонка продолжалась…

На какие-то секунды возможная лишь во сне легкость движений вселила в него надежду на спасение. Он с размаха бросился вперед, уверенно перелетал над канавами, заборами, стволами деревьев и реками, без малейшего усилия проносился над испещренными препятствиями холмами, склоны которых вздымались перед ним почти вертикальной стеной. Его ноги отыскивали спасительную тропу в непостижимом хитросплетении колючего кустарника, и он гигантскими прыжками преодолевал уходящие в небо барьеры, возникавшие буквально из ничего и преграждавшие ему путь. Никто не мог бы сравниться с ним по легкости и гибкости движений, он был готов потягаться с самим солнцем, плавно скользившим по небу, отталкивая летящими ногами весь мир; в такие мгновения он был подобен самому богу Меркурию…

Но вскоре омерзительные хрипы Барабанщика вновь стали доноситься до его ушей, а нежные зыбучие пески, заполонившие Землю Снов, все сильнее замедляли его отчаянный бег. Каждый шаг теперь давался ценой громадного напряжения сердечной мышцы, пока он пересекал поросшие мокрой травой луга, опустевшие улицы, захламленные комнаты, по которым никогда не ступала нога человека, длинные-длинные коридоры, за изгибами которых притаились застывшие в готовности к прыжку кошмарные чудовища.

Он продолжал борьбу, подстегиваемый страхом неминуемой гибели, пересекал громадный подвал — черный и промозглый, осклизлый пол которого загромождали проржавевшие части невообразимых механизмов.

И постоянно ощущал непосредственно у себя за спиной глухой топот косолапого Барабанщика, преследовавшего его с неумолимой настойчивостью.

Спящий внезапно принял решение — совсем простое, но ранее почему-то ускользавшее от его внимания. Там, впереди, прямо у него по курсу, находилась отвесная скала, с которой он сможет броситься вниз и нырнуть в воду, оставив своего преследователя с носом.

Задыхаясь, он принялся карабкаться по каменистому склону, со все большим трудом извлекая ноги из сырой, вязкой грязи. Добравшись до вершины, он издал торжествующий крик, символизируя этим вызов, который он бросал Барабанщику, и в следующее мгновение с ликованием в сердце кинулся в бездну, в глубине которой меж стенами узкого ущелья бесновался пенящийся матово-черный поток.

Несколько часов длился этот тошнотворно убыстряющийся полет, пронзительный свист в ушах попросту сводил его с ума, но наконец дикая река взметнулась ему навстречу и приняла его в свое чрево. Наконец-то он понял, что это свершилось. Он словно свалился в тесную и все более сужавшуюся расщелину между страницами своей любимой и давно забытой книги — «Сказки братьев Гримм» — и весь напрягся, ожидая встречи с обжигающим пламенем ледяной воды.

Но получилось почему-то так, что он оказался по пояс в затхлом болоте, тогда как его усталый мозг продолжали терзать булькающие вопли Барабанщика.

А потом он увидел впереди себя железнодорожное полотно, по которому стремительно несся вытянутый, длинный, обтекаемый предмет, весело искрящийся огнями и грохочущий по стыкам рельс. Вот промелькнули окна пассажирского вагона, похожего на фоне неба на яркую цветную вспышку жгучего пламени. Вагон был заполнен изысканно одетыми людьми, которые беззаботно отхлебывали из своих стаканов какие-то напитки и весело болтали. При виде этого зрелища его сердце наполнилось безотчетной, щемящей тоской.

Если его спасут, то он сможет присоединиться к безопасной и счастливой массе пассажиров, а нет — тогда погибнет под громадными грохочущими колесами. В следующее мгновение он увидел себя лежащим на шпалах, съежившегося между рельсами и ожидающего того момента, когда пыхтящий локомотив сокрушит его своей немыслимой, убийственной массой.

Однако состав неожиданно заскрежетал проржавевшим, старомодным стальным скотосбрасывателем и остановился в нескольких ярдах от его лица. Все огни тотчас погасли, а сам он резко вскочил на ноги и побежал вдоль темных вагонов, колотя во все двери и крича: «Помогите! Впустите меня! Пожалуйста, пожалуйста, ради Бога, впустите меня!» В ответ не послышалось ни звука — разве что доносились глухие, монотонные шлепки подтекающего масла, едва различимое шипение вырывающегося наружу пара, да ехидное, злобное похохатывание клапанов.

И снова этот неумолимый, странно-ритмичный топот когтистых лап: Луб-ДУП! Луб-ДУБ! Прекратив свои тщетные мольбы, он снова сорвался с места и уже не глядел на поезд, который, словно по дразнящей иронии судьбы, вспыхнул всеми своими огнями и вновь устремился вперед — в мир безопасности и света.

Где-то в глубине его сознания зловещий голос повторял бессмысленную фразу, которая эхом вторила топоту ног Барабанщика: «Систола! Диастола! Систола! Диастола!» Неведомый голос презрительно насмехался над ним, пока спящий человек летел вперед, следуя непостижимым даже ему самому курсом.

Он уже почти выхолостил все скудные запасы своих сил, и в этот момент, как, впрочем, и всегда, впереди показались знакомые огни родного дома, радостные и дружелюбные — там его поджидало спасительное убежище надежных каменных стен.

Он вскарабкался по ступеням крыльца, чувствуя на спине разгоряченное хриплое дыхание преследовавшего его попятам Барабанщика. Мохнатая когтистая лапа скользнула по его обнаженной шее, разрывая воротник рубахи, и от этого внезапного прикосновения он почувствовал, как сердце вновь переполняется ощущением дикой, леденящей паники. Но вот дверь захлопнулась, отсекая путь его грозному преследователю, и он побрел по длинному, темному коридору к своей спальне. Вот закрылась очередная тяжелая дверь, щелкнула задвижка, и он, сотрясаясь от раздиравших грудь отчаянных рыданий, рухнул на кровать, застыв в неподвижной позе.

Еще никогда враг не подбирался к нему столь близко, и пока он лежал, тихо вздрагивая от обессиленного плача и едва различимых, бессвязных фраз благодарности и признательности судьбе, в приближающемся рассвете чудесного утра постепенно стали проступать то четче вырисовывавшиеся, то снова расплывавшиеся очертания знакомых предметов. Вся его одежда промокла от пота; сердце нестройно подрагивало, но снаружи, из сада, доносилось все более громкое чириканье вьюрков, хотя теперь он уже не спал — и был в безопасности.

Едва осознав это, он почувствовал, как его захлестнула мучительная от своей безудержной мощи волна облегчения, и он позволил себе безмятежно разметаться на смятых простынях.

— Это все вчерашняя проклятая жирная пища, — пробормотал он себе под нос. — Не надо было даже прикасаться к ней…

И тут же замер, отказываясь верить в чудовищный кошмар. Что это? Чьи тяжелые шаги ступают там, в холле?

Что-то шло по коридору, приближаясь к дверям спальни, и сердце его вдруг забилось в унисон звукам чуть поскрипывающих половиц.

В следующее мгновение раздался оглушительный треск, и массивная дверь разлетелась прямо по центру, словно была сделана не из дерева, а из мокрой картонки. Волосатая лапа, на которой отчетливо прорисовывались тугие мускулы, яростно протиснулась в проломанное отверстие и принялась ощупывать пространство перед собой.

Он закрыл глаза. Грохот сердцебиения нарастал в безумном крещендо. Забравшись под одеяла, съежившись подними и цепенея от страха, он почувствовал, хотя, разумеется, ничего не мог видеть, прыжок Барабанщика, опустившего свое грузное тело на его слабо вздымавшуюся грудь.

От этого внезапного соприкосновения с грубым и лохматым существом биение его сердца замерло, словно подчинившись повелительному взмаху руки невидимого регулировщика жизненного движения. Какое-то бесконечно долгое мгновение он чувствовал усевшееся у него на груди существо и ощущал теплое зловоние его дыхания, вырывавшегося из угрожающе подрагивающих ноздрей.

Из этого второго сна, который, казалось, обманным путем перенес чудовище в его реальный мир, спасения уже не было. Две пучины — одна черная и холодная, а другая пурпурная и теплая — внезапно нахлынули на него, словно вступив между собой в безмолвную и бесполезную тяжбу. Он осознал — правда, уже слишком поздно — что именно уселось ему на грудь, но знание это пришло вместе с окончательным воцарением торжества темноты, ввергнувшей его в ночь, конца которой не было и никогда не будет.

Обнаружили его в то же самое утро. На груди его, аккуратно вобрав когти и мягко урча, покоился большой персидский кот Белшазар, который мирно дремал в теплых лучах солнца, освещавшего перекосившееся от невыносимой боли лицо его хозяина.

Врач поставил диагноз — тромбоз сердечной мышцы. Это действительно означало смерть.

Перевод: О. Коняева

Загрузка...