Рассказы

Страшный пожар в «Квиллер Минт»

(Из дневников Финна Теодороса, обнаруженных и отредактированных Тэдом Уильямсом)

Когда я был еще совсем юнцом, только что прибывшим в этот великий город из дома моей матери у океанских утесов Хелмингси, у меня здесь не было ни друзей, ни родни, кто мог бы предоставить мне кров, поэтому я платил несколько медных монет в неделю за койку на старом постоялом дворе, известном как «Квиллер Минт». В ту пору заведением владел человек по имени Арвальд, хотя в наши дни хозяин там уже другой. Арвальд был типом угрюмым и скрытным, как и многие вутты, живущие в королевствах Пределов; он родился на островах, но в юности обошел весь свет на торговых судах, как и мой собственный отец, рожденный в Крейсе, но похороненный на туманных холмах Хелмингси. Странно было видеть вутта-трактирщика — так же диковинно, как расточительного сеттландца или целомудренного сианца, — и, как вы можете догадаться, словами он не разбрасывался. Думаю, не многие из тех, кто заглядывал на постоялый двор, питали к Арвальду особую симпатию или выбрали бы его заведение среди прочих, если бы не низкие цены.

Я спал почти под самой крышей, на три этажа выше Скрипучей Аллеи, в комнате с крошечным окном, выходящим на темный склад, стоявший так близко, что я мог бы дотянуться рукой до его бревенчатых стен. Скудно обставленную комнатушку делили со мной еще несколько человек, по большей части купцы, останавливавшиеся лишь на пару ночей; и даже вшивую кровать нельзя было назвать моей собственной, ибо Арвальд не страдал тем глупым великодушием, которое позволяет койке пустовать полдня. Я спал своим тревожным сном, когда мир погружался во тьму, а в дневные часы мое место занимал речник, работавший в ночную смену в доках за городскими стенами. Часто, возвращаясь вечером, я находил простыни еще сырыми от речной воды. Однажды я обнаружил в одеялах рыбешку и заподозрил, что она выпала из сапога моего сменщика, ибо другие жильцы говорили мне, что речник не снимает свою промокшую старую обувь даже в постели.

Прежде чем я получил место в королевской налоговой службе, я отбивал часть платы за жилье, помогая Арвальду обслуживать постояльцев, а народ это был странный и печальный. Даже сегодня, когда заведение пользуется чуть лучшей репутацией в плане гостеприимства, публика, занимающая скамьи в трактире «Квиллер Минт», представляет собой в лучшем случае пестрое сборище: рифмоплеты и прочие, менее законопослушные пустомели, доносчики, шулеры и крохоборы.

Для тех, кто там не бывал, поясню: трактир стоит внутри внешней стены главной башни, словно человек, который пятился от драки, да и уперся в тупик — между улицами Мастеровых и Оловянной, а Скрипучая Аллея протекает мимо его парадной двери, как узкая грязная речушка. На его вывеске изображена безликая женщина под вуалью и в черных одеждах, и никто не знает почему. Трактир расположен совсем недалеко от лагуны Скиммеров со стороны улицы Мастеровых, и хотя сами скиммеры сюда не заходят — у них есть свои заведения, где нам, остальным, не рады, — запах лагуны всегда витает в воздухе, особенно когда солнце стоит высоко или во время отлива; крики морских птиц служат здесь привычной музыкой, если их удается расслышать за ревом пьяниц и нерях. Здание это старое, и на самом деле задней своей частью оно встроено прямо в городскую внешнюю стену, будто это стену возвели вокруг дома, а не наоборот. Никто не берется утверждать, когда оно было построено и даже как глубоко простирается. Я и сам не мог бы вам сказать, несмотря на то что проработал там год. Под главным залом есть несколько помещений, кладовые и прочие места, которые я никогда не исследовал. Мне было не по себе спускаться туда в одиночку, потому что там было тихо, темно, а коридоры петляли самым запутанным образом, так что визиты мои были короткими. Когда Невин Хьюни — пожалуй, самый известный драматург Южного Предела и уж точно самый часто напивающийся драматург — находясь во хмелю, утверждает, что глубоко под нынешним трактиром лежит еще один, заброшенный, но сохранившийся, не мне называть его лжецом.

В любом случае, «Минт» (как многие называли его тогда и называют сейчас) в дни моей юности не сильно отличался от нынешнего. Большинство завсегдатаев, как это обычно водится у поэтов и преступников, бросались из крайности в крайность: от мрачного молчания до громкого хвастовства, часто подбивая друг друга на какое-нибудь опасное пари или устраивая ребяческие выходки. Помню один случай: молодому поэту, имевшему весьма требовательную любовницу, сказали, что ревень, растущий на заднем дворе «Минта», является вернейшим средством для пробуждения мужской силы. Этот глупый стихоплет съел несколько сырых стеблей и так занемог, что едва не умер, вызвав веселье у всех посетителей, кроме самых сердобольных.

В ночь пожара, насколько я помню, не происходило ничего необычного. Стояла промозглая поздняя осень, особенно у лагуны, где беспрепятственно гуляли ветра, и в камине развели огонь. Воздух был густым от дыма, и у меня щипало глаза. Невин Хьюни, который тогда был еще так молод, что на лице его не было бороды, а лишь желтый пушок, словно у одуванчика, хвастался тем, что закончил свою первую пьесу — вещь, как мы подозревали, сомнительного мастерства и еще более сомнительной добродетели, повествующую о любовнице знаменитого тригонарха. К нашему удивлению, год спустя эта пьеса, «Призрак Девониса», была поставлена в театре «Небесный свод» и стала весьма популярной, а Хьюни получил свое первое место в труппе герцога Рорика.

В другом углу троица незнакомцев, которые, несмотря на тепло в комнате, не сняли плащей с капюшонами, пили умеренно и большую часть вечера тихо беседовали между собой. В последующие дни я слышал толки, будто это были гвардейцы лорда-коменданта, но какая нужда привела их в таверну, я не знаю, да и в историю эту не верю. Ближе к цитадели есть места, где гвардейцы могут выпить, и в более пристойной обстановке, нежели «Квиллер Минт». Я даже слышал утверждения, будто одним из этих людей в капюшонах был переодетый юный принц — говорят, он любил сидеть с простыми мужчинами и женщинами, чтобы узнать что-то об их жизни, — но я подозреваю, что это ложь. Люди склонны видеть руку принцев и иерархов в любом судьбоносном событии, но в этом мире столько судьбоносных событий, что принцам и иерархам пришлось бы вовсе отказаться от сна, чтобы приложить руку к каждому из них.

В тот вечер в главном зале было еще несколько постоянных посетителей, в том числе поэт и случайный мошенник по имени Том Регин (хотя большинство знавших его сказали бы, что поэзия была делом случайным, а мошенничество — его полным призванием) и джеллонка по имени Дорас, о чьих добродетелях самое лестное, что можно сказать, — это то, что она не слишком торговалась о цене. Дорас, которая время от времени водила компанию с пузатым и громогласным Регином, когда тот был трезв, в этот вечер привела с собой незнакомца — темноволосого, бледного мужчину, которого представила как Джона Соммерля или Саммерли (я видел, как это имя пишут на разный манер), сказав, что он моряк. Сам Соммерль говорил мало.

Как я уже сказал, я мало что помню о той ночи странного или предосудительного. В какой-то момент Том Регин — которому, как мне показалось, не понравилось, что Дорас проводит время с другим мужчиной, хотя прямо он этого не сказал, — продекламировал стишок о человеке, который ложится в постель с эльфийской принцессой, а утром просыпается и обнаруживает, что сумеречное племя его околдовал, а его спутница — свинья. Соммерль почему-то оскорбился этим глупым стишком и пригрозил Регину кинжалом, хотя самого ножа так и не достал. Вмешался хозяин таверны Арвальд, и только слезные мольбы Дорас удержали его от того, чтобы сию же минуту не вышвырнуть Джона Соммерля из «Минта».

Трое в капюшонах, насколько я мог видеть, не проявили к этой ссоре никакого интереса.

Позже вечером, пока я был занят работой помощника и не видел, что произошло, Соммерль и женщина Дорас почему-то повздорили, и Соммерль покинул «Квиллер Минт». Он не вернулся, по крайней мере пока таверна была открыта.

Когда в храме Тригона прозвонил колокол и настал час закрытия, джеллонка и Том Регин, казалось, примирились. Она ласкала его лицо и любовно теребила его бороду, пока он читал ей какой-то вирш, на этот раз историю о женщинах, отдающих свои сердца эльфийским принцам. Поскольку он, похоже, сравнивал себя с таким бессмертным и магическим любовником, я подумал, что он несколько переоценивает себя — Регин был не самым представительным из мужчин. В любом случае, это был последний раз, когда я его видел. Арвальд велел присутствующим допить свои кружки. Он еще не запер двери, и несколько посетителей все еще оставались в таверне, когда он отправил меня спать. Это было первое, что показалось мне странным в тот вечер, поскольку обычно Арвальд держал меня за работой до тех пор, пока каждая кружка не была вымыта, а каждая скамья и стол не протерты.

Я проснулся посреди ночи от женского крика. Мои ноздри мгновенно наполнились едким запахом дыма. Спотыкаясь о других обитателей нашей общей комнаты, которые просыпались медленнее меня, я добрался до лестницы и начал спускаться. Между первым и вторым этажом я почти налетел на темную фигуру. Это была женщина Дорас, с растрепанными волосами и в сбившейся одежде; она выглядела так, словно ее только что вытащили из постели, хотя вопрос, спала ли она при этом, оставался открытым.

— Где мой Риггин? — спросила она; из-за ее джеллонского акцента мне было трудно разобрать слова. — Мой Риг, куда он делся?

Я протиснулся мимо нее и спустился в таверну. Огонь горел не в камине, а на соломенном полу в противоположной стороне главного зала. Рядом с этим новым пламенем, но не в самом огне, лежала темная фигура. Я наклонился и увидел поэта Регина: лоб его был вдавлен внутрь, как разбитая яичная скорлупа, а из носа и рта текла кровь. Он лежал возле одного из деревянных потолочных столбов зала. Полагаю, если бы он бежал через комнату, не глядя куда несется, он мог бы удариться о столб достаточно сильно, чтобы проломить себе череп. Не уверен, что верю в это, но не могу сказать, что это невозможно.

В любом случае, времени на раздумья у меня не было. Огонь уже распространялся по соломе, и еще мгновение — и я оказался бы окружен и зажат пламенем. Я попытался потащить труп поэта с собой, хотя знал, что он уже мертв, но он был слишком тяжел. Следует помнить, что в то время я был всего лишь юнцом, а Регин, должно быть, весил почти вдвое больше меня.

Тогда я выбежал из таверны и промчался через постоялый двор, крича и зовя Арвальда, вопя, что в доме пожар, пожар! Вскоре коридоры и лестничный пролет заполнились растерянными постояльцами и посетителями таверны — по-видимому, Арвальд разрешил игру в карты в своих личных покоях после закрытия главного зала. Я видел, как Арвальд пытался призвать на помощь некоторых из снующих картежников, чтобы сбегать к лагуне и наполнить ведра водой, но в дыму, криках и темноте, освещаемой лишь пляшущим пламенем, никто не обращал на него внимания. Один человек погиб в давке у парадной двери — его затоптали так, что сломанные ребра пронзили сердце, — а еще несколько получили переломы конечностей и другие травмы, пытаясь выбраться наружу. Поскольку огонь распространялся стремительно, некоторым пришлось выпрыгивать с верхних этажей прямо в нечистоты Скрипучей Аллеи. Я верю, что только милость Зории и Хонноса, покровителя путников, спасла остальных от гибели внутри таверны.

Но многие другие погибли, когда огонь перекинулся на соседние крыши и на многоквартирные дома на Оловянной улице, где в каждом трех- или четырехэтажном доме жили сотни людей. В общей сложности в страшном пожаре «Квиллер Минт» погибло более двух дюжин человек, и еще сотни лишились крова. Пожарище уничтожило бы гораздо большую часть города, если бы распространение огня не было заблокировано с двух сторон лагуной Скиммеров, а с одной стороны — самой городской стеной.

Как я уже говорил, в событиях того вечера было мало странного, но много странного случилось после.

Арвальд, владелец таверны, исчез через несколько дней после пожара. Одни говорили, что в Южном Пределе его больше ничего не удерживало, кроме дорогостоящего и бессмысленного разбора завалов, и потому он вернулся на Вуттские острова; другие предполагали, что его совесть была не совсем чиста. Зачем ему было поджигать собственную таверну — этого убедительно не объяснили даже те, кто настаивал на его виновности.

Когда тело Тома Регина извлекли из пепла, это были лишь черные кости и обугленное мясо, так что никакие мои слова ничего бы не изменили, поэтому я никому не рассказал о том, в каком виде я его нашел. Я был молод и не жаждал, чтобы око властей упало на меня в столь неприглядной ситуации. Я мог бы высказаться, если бы Джон Соммерль остался в городе, но и он исчез; его больше никогда не видели после того, как Арвальд выставил его за дверь «Квиллер Минт». От джеллонки Дорас было мало толку в ответах на вопросы. Она не могла говорить о том вечере, не заливаясь слезами, а год или два спустя ее в любом случае свела в могилу оспа.

Случайно ли сгорел «Минт»? Полагаю, это не так уж важно, потому что на пепелище старого трактира вскоре был построен новый, а самые старые части заведения в любом случае находятся под землей или в городских стенах и потому остались невредимы.

Все же кажется странным, что пожар начался в противоположной от камина стороне комнаты, в сырую ночь, и что я нашел труп Тома Регина на полу рядом с местом возгорания. Но если Джон Соммерль вернулся, чтобы убить Регина и устроить поджог, дабы скрыть свое злодеяние, почему он просто не вытащил труп поэта через одну из боковых дверей и не оставил его в переулке? Регина сочли бы лишь последним в длинной череде посетителей «Квиллер Минт», которые так и не добрались до дома по порой негостеприимным улицам района Лагуны.

Существуют и еще более дикие домыслы, большинство из которых основано на предполагаемом присутствии человека, которому суждено было однажды стать нашим королем Олином, но я еще не слышал ни одной из этих баек, которая не звучала бы как бред сумасшедшего. Мысль о том, что король, всегда проявлявший доброту даже к своим самым низшим и бедным подданным, мог приказать своим гвардейцам устроить смертельный пожар только для того, чтобы скрыть факт посещения таверны… что ж, в этом просто нет никакого смысла.

Вот такова история пожарища, уничтожившего старый «Квиллер Минт». На самом деле мне говорили, что даже это ужасное деяние или несчастный случай был лишь повторением более давней исторической традиции — что сгоревший «Минт» был как минимум четвертым или пятым зданием с таким названием на этом месте в Скрипучей Аллеи между улицами Мастеровых и Оловянной. Это самая неудовлетворительная из историй — правдивая. Что она значит и значит ли хоть что-нибудь, решать тебе, добрый читатель.

— Финн Теодорос, собственноручно, в девятый день одиннадцатого месяца 1314 года