Растревоженная степь. Донские писатели за рубежом и в Отечестве

Доктор Келин на чужбине

Один за другим, в 2020 и 2021 гг., вышли в свет двухтомники уроженцев Усть-Медведицкого округа области Войска Донского: П.С. Полякова (1902, хутор Разуваев – 1991, Фрайзинг, ФРГ) и Н.А. Келина (1896, станица Клетская – 1970, Желив, Чехословакия). Видные представители казачьего литературного зарубежья были знакомы друг с другом и, движимые общими воспоминаниями и чувствами, порой сочиняли стихи на схожие темы, но писали по-разному. Наследие Павла Полякова, включая незавершённый, хотя исторически ценный роман «Смерть Тихого Дона», вызывает интерес, однако его стихи и проза чрезмерно политизированы, их настроение преимущественно агрессивно, проникнуто сепаратистским духом и острой, никогда не исчезнувшей неприязнью к «лапотникам», к «кацапам», к пришельцам из центральной России, принесшими с собой разорение, гибель и изгнание коренных насельников Донского края. Мне ближе Николай Келин – в его сопротивлении и противостоянии нет ожесточения. Он остался верен единой исторической России и не поддался сепаратизму, овладевшему сознанием части его земляков.

Имя Келина останется в отечественной культурной памяти. Оно стало возвращаться на родину во времена перестройки: появились упоминания о нём в газетах, были изданы некоторые стихи и под названием «Казачья исповедь» публиковались воспоминания. Но «Исповедь» – это сокращённая часть воспоминаний, а стихов у него больше, чем мы представляли. В первый том полного собрания его сочинений целиком вошли записи, охватывающие период с детства автора по 1945 год, во второй – дальнейшие мемуарные главы (по 1968 г.) и все сохранившиеся стихотворения. Произведения Келина выверены и изданы по рукописям, предоставленным младшим сыном поэта Алексеем Келиным (атаманом Союза донских казаков за рубежом), проживающим в Чехии.

Воспоминания охватывают значительный временной промежуток; они содержательны и изложены хорошим слогом. Доверительная, неподдельная интонация рассказчика по-настоящему увлекает. Российский период жизни включает в себя годы детства, отрочества и юности, проведенные автором в древней, существующей со времён Ивана Грозного верхнедонской станице Клетской, в семье его деда Иосифа Фёдоровича Кузнецова, организовавшего пошив фуражек (картузов) для казаков и тем обеспечившего семье небольшой достаток. Автор также учился в реальном училище станицы Усть-Медведицкой (ныне город Серафимович). По окончанию училища обучался в Петербурге – в Лесном институте, в Военно-медицинской академии и в Константиновском артиллерийском училище. В самом начале 1917 года он ушёл офицером в действующую Российскую армию.

Свой первый и самый суровый изгнаннический год автор (в Первую мировую и в гражданскую войну сотник-артиллерист) провёл на неприспособленном для проживания скалистом острове Лемнос и в бурлящем как котёл Константинополе, чудом оказавшись зачисленным на медицинский факультет Карлова университета в Праге. В его жизни случилось несколько чудесных моментов, спасших его от плена, расстрельной пули и голодной смерти. Ощутив вмешательство Провидения, молодой человек стал задумываться над феноменом судьбы, и это слово писал в более поздних стихах с большой буквы. Чудеса случались с автором и на Северном фронте Германской войны, где он в 1917 году, при развале армии, командовал артиллерийской батареей, и в Клетской, где он в апреле 1918 года примкнул к донским повстанцам, и в Крыму, который он в составе войск П.Н. Врангеля (в корпусе К.К. Мамантова) оборонял от наседавших красноармейцев, и в беженском Константинополе, и в Чехии, где он много лет работал участковым (многопрофильным) врачом, сам совершая медицинские чудеса и оставив по себе благодарную память у многих чехов (вплоть до католических монахов, установивших в местном монастыре мемориальную доску лечившему и помогавшего им доктору Келину).

Несмотря на то, что литература не доставляла Келину средств к существованию и не являлась его основным занятием, он упорно трудился над стихотворениями, лучшие из которых музыкальны и обаятельны, и за ними стоит трудная судьба, без присутствия которой никакой поэт состояться не может. Он входил в зарубежные литературные объединения, печатался в периодике, подчёркивая тематику растревоженной войной степи: ковыль у него поёт песни о Свободе, и образы полынной и ковыльной степи вписываются в картину оставшейся за горизонтом русской земли…

Задевает вынесенный из военных бурь тревожный образ косматых звёзд, проткнувших небосклон и дрожащих, как в сухой лихорадке.

В Чехословакии у Келина вышло два сборника под названием «Стихи» – в 1937 и 1939 гг. Он сильно печалился и тосковал об оставленной родине, но и в минуты душевного мрака Дон у него славный и милый, хотя на деле бывал таким:

К моменту подготовки второго стихотворного сборника в 1939 году на сознание возмужавшего юноши с Дона, ставшего чешским доктором, наплывают клубы раздумий Достоевского – такова уж, видно, русская Судьба.

Настроения у здешних казаков в период немецкой оккупации Чехии и вскоре начавшейся интервенции гитлеровской Германии против России были разными, по-разному вели себя и оказавшиеся в Праге русские врачи, да и литераторы тоже. Некоторые шли на сотрудничество с немцами. Доктор Келин такой путь отвергал и предпочитал лечить людей. Он не поддерживал Германию против Советов и не был донским самостийником, не разделял позицию атамана П.Н. Краснова и других генералов. Обращаясь к редактору одного из эмигрантских журналов Келин писал в 1938 году: «Я не самостийник, а посему самостийного пафоса Вы в моих стихах не найдёте. Я член “Казачьей литературной семьи”, которая по существу своему должна стоять, да и стоит, вне всякой политики. Не моего ума это дело. Но всё же и у меня свой взгляд на вещи есть. Вот он, если хотите: самостоятельного казачьего государства себе не представляю, ибо это, по-моему, не только что не осуществимо, но просто не рационально <…> Думаю, что мирное сожительство в составе государства Российского (как имперского союза) будет куда спокойнее и разумнее, чем противоестественное отделение с обязательным протекторатом какого-нибудь иностранного дядюшки, который, оставив лампасы и чуб, высосет все природные соки страны».

Когда в Чехию вошли советские войска и вместе с ними группы так называемого Смерша, Келина всячески «просвечивали», искали его публикации, допрашивали, сажали в кутузку и не отправили в «штаб Духонина» или на Колыму лишь только потому, что его сынишка, когда семья ожидала неизбежного визита смершевцев, сунул в руки матери внешне ничем не примечательный журнал «Казачий голос» (основную часть имеющейся у них печатной продукции Келины успели уничтожить до появления советских оперативников). Жена доктора, увидев в номере статью и письмо мужа, заинтересовалась тем, что муж, оказывается, пишет ещё и прозу, и положила журнал на библиотечный шкаф с мыслью, что прочтёт статью позже. Обыскивающий дом смершевец попросил стул, поставил его близ шкафа, встал на этот стул, достал экземпляр журнала и, словно бы по какому-то наитию, открыл его на страницах Келина, что сняло с того подозрения в измене родины и в сотрудничестве с немцами. «Статья … реабилитировала меня в глазах высших представителей Смерша», – пишет мемуарист. Это ли не чудо. А ведь за попавшую в руки смершевцев книгу стихов 1937 года издания автор мог поплатиться свободой и жизнью. Следователь методично отчёркивал красным карандашом строки поэта-воина…

Один из смершевцев оказался донским казаком. Это обстоятельство сыграло ключевую роль: от Келина отстали – редкий случай в практике неутомимого советского сыска.

После окончания Второй мировой войны чешский подданный Николай Келин не испытывал чувств европейской солидарности – он не забыл о малодушии Франции и своекорыстии Англии, отдавших Чехию в 1938 году на растерзанию Гитлеру.

Страницы, охватывающие чешский период жизни автора, дающие представление о его профессиональных занятиях и взглядах на текущую действительность, любопытны описанием местной обстановки, характеристиками чехов, другими подробностями. Автор рос и развивался как думающая свободная личность, получил образование в известном университете, женился на чешке, стал гражданином молодой славянской республики, занимался не только медициной, но коллекционированием живописи, много путешествовал по Европе, несмотря на то, что проживал в глубокой чешской провинции. У человека, происходившего из простой казачьей семьи, не знавшего, как он говорил, «западноевропейских политико-экономических трактатов», выработался художественный вкус, сложился продуманный взгляд на Европу и на Россию. «Мы ведь Евразия – смесь пышной Византии и нищего Славянства, рязанско-монгольская амальгама совершенно особого типа, а потому к нам не применимы ни теории Руссо, ни Оуэна или изящного Монтескье. У нас Ломоносов и Распутин. Мы полярны. У нас уживается аскетика скитов и необузданная ярость Кудеяров…»

Келина смолоду отличала тяга к образованию, к культуре, трезвая рассудительность, но трудно было сохранить спокойствие в страшной междоусобной бойне, и он однажды сорвался, ударив плёткой вышестоящего офицера (окружного атамана), за что поплатился пребыванием в аду новочеркасской психушки (освободившись, снова ушёл на фронт), а иначе, по законам военного времени, ему бы грозил расстрел. В зарубежном изгнании он не озлобился, не утратил сочувствия к людям, остался человеком не ангажированным, чуравшимся партийной узости. Поэзия— это минус политика. Поэт Келин— не кадет, не социалист, не самостийник, даже не евразиец, а сочувственник и друг жизни. И своё участие в белом движении он объясняет не политическими, а этическими соображениями – он не мог принять поругания родной земли, её традиций и навыков.

«Я не хочу быть апологетом так называемого Белого движения – оно в нём не будет нуждаться, скажем, по прошествии ещё 25–50 лет, и из учебников моей Великой Родины навсегда исчезнут ставшие хрестоматийными белогвардейцы или хуже – белобандиты.