o 6a55f949183d7569

возмутится какой-нибудь педант, - никакой Итальянской тогда и в помине не

было! Вот автор! Поленился даже в справочник заглянуть!». Знаю, знаю. Но,

согласитесь, что в этом ряду названий, звучащих как музыка, упомянуть улицу

Ракова - это почти как употребить нецензурное выражение), вдоль каналов и

набережных. Ведь в Петербурге — уж позвольте мне наконец назвать и сам

город более пристойным именем — заблудиться невозможно — отовсюду ей

светил то кораблик адмиралтейства, то купол Исаакия, то шпиль

Петропавловки. Она замирала перед картинами импрессионистов, просто

садилась на банкетку в этом маленьком зале и не сводила глаз с кувшинок. И,

конечно, ходила на все балетные спектакли в Кировский и Мусоргского. Была

весна, не ранняя, в районе мая: уже листочки вылезли, и все деревья в были

таких зеленых точечках, мазки появлялись позже, недели через две. А пока все

было такое воздушное, легкое: зелень, воздух, настроение. «Вот счастье, оно

такое и есть – думала она, бредя по Летнему — это не когда сбывается что-то:

сокровенное желание, мечта, а когда нет к тому никакого повода, просто вот эта

воздушность, легкость, и не думаешь ни о чем, ничего не планируешь, не

загадываешь, и ни о чем не мечтаешь, ничего не хочешь!» Словом, Ленинград

ее околдовал, и хотя в магазинах не было не только манго, папайи, кокосов, но

даже бананов, вернее, были, но редко и зеленые, а летом было так холодно, как

никогда не бывает на ее острове, она сразу решила остаться. Заметим в скобках,

что, возможно, околдовал ее и принц, потому что к тому времени она его уже

видела и в «Сильфиде», и в «Лебедином». От Летнего рукой подать до

института культуры на Марсовом. Если честно, я не знаю, как она туда

поступила, а поскольку история эта не вымышленная, то и про поступление

выдумывать не хочу. Она ведь ни слова по-русски на знала. Но поступила. На

хореографическое отделение. И было ей тогда 23 года. А в каком возрасте

начинают заниматься балетом? Правильно, в шесть-семь лет, в восемь - уже

поздновато.

Сейчас она танцует в одном из питерский театров. В том самом, где впервые

увидела принца..

Игорь танцевал с детства, можно сказать, с рождения, впрочем, даже до

рождения он уже танцевал в мамином животе, и врачи предсказывали ребенка-

непоседу, УЗИ тогда не существовала и мама все время беспокоилась, что что-

то не так, когда маленький Игорь, проделывая очередное фуэте и па ударял

пяточкой в бок. Возможно, он все равно стал бы танцором, родись он хоть в

Перми хоть в Сургуте. Возможно. Но он родился в Ленинграде, и жил в 20

троллейбусных минутах от улицы Росси, знаменитой не только своими

классическими пропорциями, но и классическим балетом. Так что он просто не

мог им не стать. Причем очень «убедительным» принцем: голубоглазым

блондином, статным, высоким. Конечно, он танцевал не только принцев, но и

отрицательных персонажей, например, в «Эсмеральде», а все же чаще всего —

принцев: в «Лебедином», «Жизели», «Сильфиде»... вообщем, и две другие

мечты девочки сбылись. Замуж за принца она тоже вышла. За принца из

“Золушки”, принца из “Лебединого”, словом, за солиста этого театра. Только

снег ей не нравится: слишком холодный и колючий.

Гости задумчиво слушали, и выуживали из глубины души каждый - свое. Этого-

то и ждал Майер. Когда гость отправлялся осматривать собор Св. Иоанна,

бастионы или музей современного искусства, хозяин, убрав тарелки и гауду,

пробежавшись с собаками вдоль канала, садился за компьютер, и записывал.

Впрочем, были и другие способы. В том числе и интернет. Хотя интернет он

недолюбливал и всегда тратил уйму времени, перепроверяя и сопоставляя, в то

время как устным рассказам своих постояльцев доверял бесконечно и

безусловно.

Глава пятая. Аня находит реестр.

Мы прожили у Майера всего три дня. Лично я не заметила в нем ни

заносчивости, ни высокомерия, наоборот, какую-то деликатность и смущение.

Да и вообще, мне он был интересен и симпатичен: за йогуртами для нас

побежал в дождь, где-то достал кроватку для Коли.. И никакого намека ни на

магию, ни на какую-либо корысть, все очень по-человечески, искренне.

В четверг утром мы зашли попрощаться. Уже постучавшись я поняла, что

Майер в зале не один. В сущности, это мало что меняло: попрощаться-то надо!!

К тому же я была уверена, что сильно мы не помешаем — это просто другие

постояльцы — Майер сдавал и второй этаж, и каждый день настойчиво

спрашивал нас, во сколько мы будем завтракать — видимо для того, чтобы

другие постояльцы могли спокойно поесть одни, а не в обществе шумной

итальянской семьи с непоседливыми и любопытными детьми. Мы вошли. На

грубоватом дубовом столе на двадцать пять персон, за которым мы ели, уже не

осатлось никаких следов завтрака, обшаривать комнату любопытным взглядом

прямо на глазах у Майера было неудобно. В то время как я собиралась обняться

(вот итальянская привычка — кидаться на шею даже малознакомому человеку!)

Майер протянул руку. Но чинно попрощаться и раскланяться не получилось:

Аня поднырнула под наше рукопожатие и оказалась около мольберта. Только

вместо холста с абстрактными сине-красными фигурами там стояла толстая

потрепанная книга или тетрадь... «Так... Хорошенькое дело» - подумала я -

«Именно в тот момент, когда все должно было благополучно закончиться, этот

реестр опять откуда-то вынырнул!» Как я могла не заметить его раньше — не

знаю. Могу объяснить это только тем, что вчера его там не было. Я хорошо

помню, что вчера там было что-то красно-синее, абстрактное. Слишком яркое,

чтобы спутать с этой засаленной, пожелтевшей тетрадью.

Вам, конечно, знакомо это чувство - когда одновременно хочется сделать две

противоположные вещи. Любопытство прожигало меня насквозь — это была

последняя возможность выяснить правду. Но благовоспитанность требовала

вмешаться и остановить Аню. Дети тонко чувствуют интонацию, поэтому я

использовала такой тон, по которому Аня должна была догадаться, что я журю

ее только для вида, для приличия, на самом деле я не возражаю, чтобы она

перевернула страницу. Достаточно нескольких страниц, чтобы узнать Тот ли это

РЕЕСТР. Ведь я могла ошибиться. Мало ли на свете старых, пожелтевших

тетрадей! Наверное, это мое обостренное воображение. Вот до чего доводит

сочинительство! Начнешь выдумывать какую-нибудь историю, и уже в жизни

если не случается, то уж точно мерещится на каждом шагу ее продолжение и

реальные люди на глазах обретают черты персонажей.. или это персонажи

перенимают черты реальных людей? Тьфу ты, совсем запуталась. Но если бы

Аня успела перелистнуть хоть несколько страниц, мы узнали бы по крайней

мере та ли эта тетрадь, что.... Наверное, даже если бы я заорала на Аню

зверским громовым голосом, она все равно ухитрилась бы пролистать

несколько страниц. Не зря мы прозвали ее тещей (а заодно и свекровью, ведь в

итальянском языке нет различий между этими степенями родства).

Не-глава. Автор берет слово.

Пришло время высказаться автору. Великие писатели умеют донести авторскую

позицию через героев. Вот Пушкин: то он Онегин, а то он — бац! - и Татьяна! Я

так не умею. Но мне надоело сидеть в суфлерской будке и подсказывать

персонажам их реплики, хочется, наконец, сказать свое мнение! Итак, в магию я

не верю, а в чудеса — да. Что касается исполнения желаний — по-моему,

многие наши желания исполняются, иногда благодаря нашим стараниям, иногда

вопреки им. Мы даже сами не отдаем себе отчет, как часто они сбываются, так

как разучились наблюдать и видеть связь между событиями. Они (события)

кажутся нам цепочкой случайностей, в то время как все взаимосвязано. И «Все

великие события тесно переплетаются с событиями незначительными». Перед

тем как закрыть скобки и перейти к объяснению того, свидетелями чего мы не

были, скажу еще что прежде чем взяться за дело, нужно помолиться. И если это

от Бога, то все получится, а если нет — «то нам и не надо такого». На этом

умолкну, заниматься миссионерской деятельностью пока не входит в мои

планы. Вернемся к Майеру и посмотрим, что произошло в зале во время нашего

отсутствия. Я хоть и не Пушкин, но тоже Автор, а всякий автор вездесущ!

Глава шестая. Изабель.

Итак, в то время как мы собирали чемоданы, и только собирались зайти

попрощаться, к Майеру пришла гостья. Чтобы понять цель ее прихода, я должна

немного о ней рассказать.

Ее первое детское воспоминание — колышущиеся над люлькой огромные

листья монстерры. Диковинные цветы, сладковатые запахи. Ее раннее детство

прошло в Мексике, где работал отец. Он был охотником за растениями и

работал на один крупный голландский питомник. До женитьбы он объездил всю

Южную Америку, а с матерью Изабель познакомился в Бразилии. Брак всех

удивил, всем было ясно, что они - «не пара», ссоры начались сразу после

рождения дочери, так как уже через неделю после этого события отец уехал в

очередные тропические леса. Из-за постоянных родительских ссор девочка

научилась приспосабливаться к обоим, говорить не то, что думала, а то что от

нее хотели услышать. Словом, она стала двуличной раньше, чем осознала себя.

Она научилась льстить и интриговать. Этому немало способствовала мать:

обида на отца, не уделявшего ей достаточно внимания, месяцами пропадавшего

в джунглях и восхищавшегося красотой очередной орхидеи больше, чем

красотой собственной женой (а она действительно была красавицей!),

прорывалась наружу в язвительных шутках, саркастических замечаниях,

формируя характер Изабель. Да, мать Изабель была красавицей, но на тех, кто

не был ослеплен ее красотой (поэтому чаще всего — на женщин) странное

подергивание век, нервное сжимание пальцев производили неприятное

впечатление. Отец Изабель приписал эти кривотолки женской зависти, но потом

и сам столкнулся с резкими перепадами настроения, слезами, приступами

маниакальной ревности. Через несколько недель после свадьбы он нашел в

прикроватной тумбочке сильные психотропные препараты, а через три месяца

пришел и первый счет от ее психоаналитика.

Ее обращение с дочерью тоже было непредсказуемым. Она баловала ее,

пытаясь скорее купить ее любовь, чем сделать девочке приятное, покупала

бриллианты, дорогую (и совершенно ненужную и неудобную) одежду. В восемь

лет она высветлила девочке волосы, а с 10 начала выщипывать ей брови. Когда

родители разошлись, Изабель стала жить у бабушки в Портланде с няней-

мексиканкой, проводя с родителями (поочереди) лишь выходные и каникулы.

Мать согласилась на это неохотно, она хотела забрать девочку к себе, но

разводивший их судья, приняв во внимание все обстоятельства, решил дело не в

ее пользу. И хотя теперь Изабель проводила с матерью гораздо меньше времени,

мать по-прежнему имела на нее огромное влияние, граничившее с полным

подчинением воли. Она рассказывала про отца ужасные вещи, пытаясь

отвратить Изабель от него, в приступе злобы или безумия, что, впрочем, почти

одно и то же, сжигала сшитую бабушкой одежду, не разрешала девочке снимать

трусы в доме отца — ее невозможно было уговорить переодеться, она

панически боялась ослушаться мать. Страх Изабель перед матерью лежал за

пределами здравого смысла, он был паническим, животным. Мать так запугала

ее, что Изабель позабыла свое умение подстраиваться и притворяться, утаить от

матери хоть что-то было невозможно. Можно только догадываться, что ожидало

Изабель в случае ослушания. Зато потом мать покупала ей колечко с

бриллиантом, которое однажды (когда Изабель с упоением возилась с грязью в

бабушкином саду) соскользнуло с тонкого детского пальчика... У девочки

началась истерика. К поиску колечка были подключены все соседи. Вот по

таким реакциям бабушка и догадывалась о воспитательных методах матери, и

неоднократно пыталась с ней поговорить. Та уклонялась от встречи, посылала

за ребенком няню, не отвечала на телефонные звонки, а сама звонила только на

телефон Изабель (последняя модель, корпус с драгоценными камнями) и только

с оскорблениями и угрозами. Несмотря на все умение хитрить, скрывать правду

и интриговать, ум Изабель был еще детским и наивным, часто она не могла

удержаться и с восторгом рассказывала матери, как они все вчетвером (бабушка,

отец, она и собака) спали в одной кровати. Мать звонила бабушке и устраивала

скандал, произнося такое, что бабушка стыдилась потом пересказывать сыну.

Обычно дети естественны и спонтанны. Изабель рано научилась

контролировать свое поведение, свои ответы, но от внимательного наблюдателя

не могло ускользнуть это постоянное напряжение: боязнь ошибиться, страх

сделать что-то не так. Она научилась скрывать многое, но не свой страх. Как бы

искусно она не скрывала промахи, она все время боялась что они обнаружатся.

Поэтому у нее часто был затравленный вид и надменные замашки — чтобы

скрыть свой страх, свое замешательство, свою неуверенность. Да, она была

очень неуверенным в себе ребенком, так как никак не могла понять, что же

правильно. Она была не просто лишена ориентиров: в таком случае она могла

бы выстроить собственную систему ценностей, но нет — в доме отца были

одни ценности, правила и порядки, одни запреты и наказания, в доме матери —

совершенно другие. Добавьте к этому бабушку и няню, и вы поймете какая

неразбериха была в голове у бедняжки. Она усвоила четко только одно: чтобы

выжить, надо подстраиваться и изворачиваться. Многие дети подстраиваются

под взрослых, но мало кому приходится подстраиваться под четыре разных

системы, четыре разных мировоззрения, четыре разных образа жизни. В

детстве Изабель не было деления на Добро и Зло, Можно и Нельзя, у нее было

четыре разных Добра, четыре Зла, и всего остального тоже было как минимум

две пары. Отец ходил с ней в церковь, мать над религией смеялась, бабушка

говорила, что всю жизнь прожила с дедушкой, мать меняла мужчин как

минимум раз в год. Бабушка говорила, что девушку украшает кротость и

смирение, мать была взбалмошной и упрямой, и была убеждена, что мужчинам

нравятся именно такие женщины. Мать бросала Изабель с няней и уезжала на

весь вечер, а то и на все выходные. Возвращалась не всегда в хорошем

настроении, но всегда с кучей дорогих подарков. Бабушка играла с ней в

«домики» и в «гости», но почти никогда ничего не дарила, читала перед сном в

кровати, но спать укладывала в девять вечера, не разрешала подолгу смотреть

телевизор, и плевалась, видя малоодетых танцующих девиц. В доме матери

телевизор не выключали вообще, а засыпала Изабель под звуки какой-нибудь

новомодной песенки прямо на диване, там же и просыпалась, мать и не думала

переносить ее в постель. Неудивительно, что как только Изабель вырвалась из-

под родительской опеки (бабушкиной опеки и материнского контроля), все

правила и ограничения разлетелись в дребезги. Спасло ее только то, что она

все-таки выстроила свой придуманный мир, в котором она помогала людям.

Откуда она это взяла, неизвестно, то ли вынесла из походов в церковь с отцом,

то ли из рассказов няни-мексиканки. Но, как часто бывает с непостоянными

натурами (да и откуда было взяться постоянству, если родители

перебрасывались ею как мячиком) и с не очень сильными желаниями: то одно,

то другое отвлекало, перехлестывало ее. Однажды она пригласила на свою

виллу в Майями мальчика-сироту из Болгарии, но выяснилось, что никаких

материнских чувств он у нее не вызывает, пришлось нанять еще одну

горничную для этого запуганного маленького болгарина. Точно так же ничего

не вышло из затеи с домом для детей-сирот: она приносила им шоколад,

фрукты. Не присылала, а именно приносила сама, потому что психолог сказал,

что так она быстрее почувствует эмоциональную связь с этими детьми,

почувствует, что они в ней нуждаются, а она — в них. Она пробовала читать им

книжки, забирала на выходные к себе. Но по прежнему ничего не чувствовала,

и потому вскоре приходить перестала, хотя игрушки и книги от ее имени по

прежнему отправлялись на адерс дома сирот. А еще она как-то пришла в

Гринпис и сказала: хочу помогать людям. На нее посмотрели искоса и сказали:

«Деточка, вообще-то мы здесь помогаем животным». «Ладно, пусть животным,

я готова помогать кому угодно». Тогда дядька с бородой и в рваном свитере

объяснил ей как работать с письмами: «К нам приходит сотня писем, твоя

задача просто вписать в готовый ответ имя и запечатать конверт», «И все? А не

могла бы я сама писать ответы? Как же можно всем отвечать одно и то же?»

«Какая разница? Они все равно не знакомы друг с другом, а чтобы ответить

каждому лично, у нас не хватит времени».

Если бы не смерть дяди, сделавшая ее наследницей небывалого состояния,

жизнь вытрясла бы из нее неуверенность и страхи, обтесала бы тщеславие и

гонор и она наверняка стала бы счастливой. Но к недостаткам воспитания

добавилось теперь богатство и к 35 годам не существовало прихоти, которую ей

хотелось бы удовлетворить: картины она уже собирала, как впрочем и

ювелирные украшения, и яхты, и антиквариат. В кино снималась, писала

сценарии и книги, покупала острова и мужей, открывала клубы и выпускала

свою линию женского белья, и на принудительном лечении от алкогольной

зависимости и булемии побывала неоднократно. Так что к господину Майеру

Изабель пошла как до этого ходила к психологу, аналитику, психотерапевту и

пр.: отчасти из любопытства, отчасти от нечего делать, отчасти со смутной

надеждой, что наконец что-то удастся изменить. Ведь в конце-концов, ей

хочется доставлять людям радость.

Как ни странно, Майер тоже искал с ней встречи. Дело в том, что после того,

как количество исполненных им (или исполнившихся при его участии) желаний

перевалило за две тысячи, ему стало ясно, что его собственных средств

недостаточно, во всяком случае для проекта такого масштаба. Пока речь шла

лишь о постояльцах, реализовывать их желания было достаточно просто,

заполняя бланки он просил у постояльцев паспорта, поэтому знал их адреса,

мог даже купить на их имя авиабилет или послать приглашение, или чек, или..

да мало ли желаний он исполнил за эти два года! Но как выполнить желания

сотен и тысяч людей, живущих за тысячи и десятки тысяч километров от ХБ? А

его амбиции были именно таковы! Поэтому он стал искать человека, который

помог бы ему осуществить этот грандиозный замысел. И после долгих

изысканий выбор его пал на Изабель. Но получилось так, что это она нашла его,

а не он — ее (зачем — он не знал), зато прекрасно знал, зачем сам собирался с

ней встретиться, оттого и нервничал все утро. Не каждый день приходится

просить деньги у женщины.

Его мнение о ней составилось на основании статей (а чаще - статеек), заметок (а

чаще заголовков) и репортажей: «Изабель покупает виллу в Тоскане для

футболиста Фьерентины», «Тщеславие Изабель выплескивается на остров в

Карибском море». Да, она уже дарила картины и виллы футболистам и актерам,

но это было не бескорыстно и не анонимно, поэтому и удовольствия от подарка

было мало. В большинстве случаев это был и не подарок даже, а подкуп,

покупка... Майер выяснил, что помимо драгоценностей, островов и мужчин,

Изабель пыталась придать своей жизни смысл, посещая приюты и богадельни,

но все это преподносилось журналистами как попытка улучшить свой имидж

или перещеголять в благотворительности других звезд.

Зная все это, а также любовь женщин ко всему таинственному, загадочному,

мистическому, Майер тщательно выстроил их встречу. Он выставил на

обозрение свой реестр и, подождав, пока она прочитает самые эффектные

истории, сказал: «Я предлагаю Вам совершать волшебство. Если в жизни

человека хотя бы один раз случится что-то светлое и хорошее, похожее на чудо,

его жизнь озарится этим чудом, и в самые беспросветные моменты он будет

знать, что чудеса случаются. Это не значит, что он усядется сложа руки на пузе

и скажет: «Хочу, чтобы...», нет, он воспрянет, начнет действовать, потому что

поверит в возможность чуда! Речь не идет о том, что Вы будете исцелять людей

или сможете превратить дурнушку в красавицу, или предотвратить катастрофу,

(хочу Вам заметить, что и фея не сделала Золушку красавицей: под рваным

платьем и сажей ее красоту не замечали, но она была. Крестная просто

подарила ей новое платье, вот и все. Остальное уже было в самой Золушке). Так

и Вы». Майер не сказал «Вместо того, чтобы разбрасывать деньги на

футболистов и актеров», может, это и пришло ему в голову, но вслух он так не

сказал. Он не собирался никого воспитывать или прорабатывать. Он собирался

сделать Изабель своей сторонницей, своим партнером, инвестором.

Но похоже, расчет Майера был неточен. Он думал о Изабель так, как писали

журналисты, то есть хуже, чем она была на самом деле. Он рассчитывал на ее

тщеславие, но она думала совсем о другом..... Она долго водила пальцем по

слову ИСПОЛНЕНИЯ, словно слепой, который учится читать по книге со

шрифтом Брайля, а потом сказала:

- Волшебство.. а мне показалось, что вы предлагаете мне исполнять прихоти, а

не желания.» - она слегка усмехнулась, говоря это, как будто разгадала расчет

Майера и подсмеивалась над ним. «А она вовсе не глупа» - подумал Майер, а

вслух сказал: «Конечно, самые страстные людские желания не материальны.

Чаще и горячее всего люди молят о исцелении или о взаимной любви...» Она

снова скривила губы в усмешке. Это могло означать как «Мне ли этого не

знать» так и «Как это банально». Он продолжал: «Но ведь это не в наших

силах».

- А зачем удовлетворять мелкие людские капризы, если мы все равно не сможем

дать им главного? И потом, знаете, ведь большинство действительно нужных .. -

она замешкалась, подбирая подходящее слово - сокровенных, настоящих

желаний люди все-таки осуществляют самостоятельно, а если они этого не

делают, то это не страстное желание, а всего лишь каприз.»

И уже во второй раз за вечер он поймал себя на мысли что был совсем другого

мнения об этой девушке в темных очках и шелковом бирюзовом шарфе с

элегантной небрежностью повязанном вокруг головы. Поэтому удивленно

молчал, готовясь то ли к обороне, то ли к атаке. Накануне, задумавшись о

встрече и о предстоящем разговоре, он впервые ощутил какую-то смутную

тревогу, словно бы все то, что он делал и что задумал сделать, было чем-то

дурным, нехорошим, опасным. Иногда мы по-настоящему задумываемся о чем-

то только когда собираемся оправдать себя перед другими или убедить другого в

своей правоте. Вот тут-то и вылезают на поверхность все узелки, которые

ускользали от взгляда, пока мы любовались собой. «Удивительно, думал он, как

иногда сущая мелочь, в нужный момент случившаяся, может резко изменить

жизнь человека. Если, конечно, он за эту мелочь ухватиться, а не пройдет мимо.

Вот и получается, что человек должен быть внутренне готов. Не слишком ли

много я на себя беру, исполняя случайные, мимолетные людские желания. Где

та граница, через которую нельзя переходить? Или я сам это пойму, когда

подойду слишком близко к запретной черте?» И вот теперь ее слова снова

вернули его к этим рассуждениям. И он в растерянности молчал, потом

вспомнил о долге гостеприимства и, чтобы на время уйти от разговора,

предложил каппучино.

«Спасибо, лучше чай.» «Знаете, мне нравится ваша идея, только я думаю, что

не деньги здесь главное. И я не уверена, что вдвоем мы сможем многое сделать.

Потому что иногда сущий пустяк, мелочь способны все изменить... Наверное,

странно, что говорю это я. Я-то ведь не смогла изменить ничего ни мелочью, ни

крупными банкнотами.. Но что-то в нас самих должно быть готово к этой

мелочи, должно воспринять этот пустяк, заметить его, а без этого никакие

внешние силы...»

«Так Вы отказываетесь?» В его голосе чувствовалось разочарование. Он сам

только что думал о том же, а теперь был готов защищать перед ней свою затею.

Только что почти сдался перед доводами собственной логики, и вот снова готов

отстаивать ее и находить аргументы для защиты в споре с другими. Не странно

ли?

И тут он сказал то, что ей хотелось услышать: «Важно дать человеку шанс.

Пусть это будет не волшебство и не чудо, а всего лишь шанс, счастливая

случайность, совпадение, называйте как хотите». Она улыбнулась и сказала:

«Знаете, я наконец поняла что меня во всем этом так смущало! Вот эта

самоуверенная нарочитость: «Реестр исполнения желаний». Это так

претенциозно, так громко звучит. Давайте назовем его Реестром исполненных

желаний и пусть это будут милые случайности, пустяки, совпадения. Ведь

добрые дела способны изменить участь и характер не только того, на кого они

направлены, но в первую очередь того, кто их совершает.»

Она взяла реестр, зачеркнула «исполнения» и ровными печатными буквами

написала ИСПОЛНЕННЫХ.

Вот и все. Остается написать эпилог.

Эпилог второй части.

Майер весь вечер пытался нарисовать ее портрет. Но как рисовать портрет, не

видя глаз? На портрете она получалась то птицей, то диковинной синей

орхидеей. А глаза у нее были авамаринового цвета, цвета морской волны. Не

любившие ее журналисты говорили про них «глаза-ледышки», но это ерунда!

ЭПИЛОГ ИСТОРИИ

Когда через год мы снова приехали в Сан Винченцо, Джулия и Джорджа уже

были там. Их мама должна была приехать через неделю. Но я не стала ее ждать,

я спросила прямо у Джулии, нашлась ли дедушкина тетрадка. «Какая

тетрадка?» - Джулия удивилась так искренне, что я не могла понять, в самом ли

деле реестр ее больше не интересует. «Ну, реестр». «А-а-а. Да, конечно. Его

просто убрал дедушка. Увидел, что я там всякую ерунду пишу и спрятал, но

никому ничего не сказал, даже маме моей, напридумывал про какого-то Майера,

а сам убрал ее к себе в портфель. Только мне она уже не нужна, у меня теперь

свой дневник. Хочешь, покажу?» Последнее, похоже, было адресовано уже не

мне, а Ане. «Мам, можно я пойду к Джулии?»

Ну все, хватит писать, пойду выполнять анино желание. Оно совсем простое:

«Мама, поиграй со мной в куклы!»

Да, и не спрашивайте, сколько же в самом деле было этих реестров! Я лишь

записала то, чему оказалась свидетелем, а расшифровывать произошедшее

предоставляю вам!