Реинкарнация архимага. Тетралогия (СИ)

Глава 1 Как же хочется порой «обычной жизни»…

Отряд двигался к заставе в гнетущем молчании. Степь вокруг снова казалась пустой и безжизненной, но теперь эта пустота была обманчивой. Мы шли, зная, что за ней скрывается нечто бесконечно более сложное и чуждое, чем дикие твари.

Мы столкнулись с чем-то таким, чему на Земле не место.

Удалов шел впереди, среди офицеров, сжимая в кармане кулак, в котором был зажат тот самый обломок. Обломок отдавал холодком, не физическим, а каким-то внутренним, пронизывающим душу.

— Итак, жду ваши версии, господа офицеры, — его голос, привыкший командовать, прозвучал, тем не менее, слишком резко, нарушая тишину. — Выкладывайте, что думаете. Карлович, начнём с вас.

Карлович, как обычно погруженный в свои схемы и расчеты, вздрогнул и подстроился под шаг ко всем.

— Техногенная цивилизация, несомненно, — заговорил он, запинаясь. — Уровень развития… Я даже не берусь оценить. Эти глифы… это не магия в нашем понимании. Это высокая инженерия на непонятных и недоступных для нас принципах, воплощенная в материи! Они не призывают энергию, они… формируют реальность. А тот лес… Искусственная зона обитания. Парник, созданный для поддержания жизни их механизмов. Или наоборот — механизмы созданы для поддержания жизни леса и фауны. Возможно, мы встретились с другими формами биологической жизни. Я… я пока ни в чём не уверен.

Карлович просто задыхался и ему явно не хватало слов, чтобы полноценно изложить свои мысли и догадки. Оно и понятно. Полноценных терминов для выражения ещё нет в языке этого мира.

— Лес был побочным продуктом, — мрачно вставил Львов, не отрывая глаз от горизонта. — Отходы производства. Или упаковка. Как стружка в ящике с хрупким грузом. А мы нашли ящик. И тот обломок… — Он хмыкнул. — Значит, были те, кто попытался его вскрыть. И ящик их… утилизировал.

— Слишком просто, — покачал головой я, чувствуя, как отголоски тех глифов все еще звенели в моем сознании. — Это не просто ящик. Это… командный пункт. Панель управления чудовищной сложности. И она не просто работает. Она словно кого-то ждет.

— Ждет? — Удалов вопросительно повернулся ко мне, и в его глазах мелькнула тревога.

Я в ответ кивнул.

— Представьте себе место управления паровозом, — попытался я подобрать сравнение. — Рычаги, манометры, клапаны. Все исправно, гудит, готово к работе. Но машиниста нет. Купол без давления, стабилизация фона, исчезновение тварей… Это система перешла в автономный режим. Она поддерживает себя в рабочем состоянии, ожидая, когда вернется хозяин и нажмет на нужную кнопку или повернёт какой-то рычажок.

— А обломок? — спросил Васильков, понизив голос. — Что он такое?

— Вор, — без обиняков высказался Львов. — Пытался угнать паровоз. Не справился. Или… посыльный. Который принес весть, что машинист больше не придет. И система осталась одна. Может быть, навсегда.

Мы шли еще несколько минут, переваривая эту мысль. Одинокая, исправно работающая машина, ждущая хозяина, который, возможно, погиб пару лет назад. В этом была своя, леденящая душу, тоска.

— Есть и другая версия, — тихо сказал я. — А если это не машинист? Если это… кочегар? Или палач? Мы видели лишь малую, наружную часть этого сооружения. Мы не знаем, для чего оно. А что, если его цель — не созидание, а уничтожение? Стабилизация, о которой я говорил… А что, если она предназначена не для этого мира, а для чего-то другого? Что, если Купола — это не щит, а фильтр? Или… дуло орудия? Непривычного нам, но от того, не менее опасного.

Васильков сглотнул.

— То есть мы стояли не в топке паровоза, как сказал Львов, а… на прицеле?

— Возможно, — вздохнул я. — Обломок доказывает, что кто-то пытался вмешаться в работу системы. Возможно, чтобы остановить её, или наоборот, запустить. И он потерпел неудачу. Наша задача теперь — понять, были ли они жертвами… или диверсантами.

Впереди показались огни заставы. Обычный, скучный мир, с нарядами по распорядку, кашей из котла и отчетами. Но теперь он казался хрупким карточным домиком, поставленным на спину спящего дракона.

Удалов остановился, прежде чем мы вышли на освещенный плац и подозвал к себе офицеров. Он вынул руку из кармана, разжал кулак. На его ладони лежал тот самый обломок, холодный и безмолвный.

— Ни слова о нем штабу, — его приказ прозвучал тихо, но с железной убеждённостью. — Отчет — стандартный: аномалия стабилизировалась, угрозы нет. Про лес и сооружение… скажем, что видели странные геологические образования и сильные миражи. Глифы не упоминаем.

— Сокрытие данных? — поднял бровь Карлович.

— Не данных, — поправил Удалов. — Доказательств. Пока мы не поймем, с чем имеем дело, эта штука — наша тайна. И наша ответственность. Потому что если это и вправду прицел… то кто-то должен решить, стоит ли будить того, кто за ним стоит на другой стороне. Или искать способ его обезвредить. Думаю, что никому из вас не хочется, чтобы мы стали заложниками чужих амбиций. К нам запросто могут прислать какого-то умника, и тот, чтобы доказать свою значимость, начнёт вытворять лютую дичь.

Он снова спрятал обломок в карман. Его лицо в свете восходящей луны было похоже на маску из твердого, старого камня.

— А пока что, — он посмотрел на каждого из нас, — Мы просто пограничники, которые вернулись с рутинной проверки. Понятно?

Мы молча кивнули в ответ. Понятно. Мы больше не были просто офицерами. Мы стали хранителями ключа от двери, за которой мог скрываться либо рай, либо ад. И первый шаг к ответу был не в том, чтобы ломиться в эту дверь, а в том, чтобы тщательно скрыть все следы ее существования.

Попади часть найденного ключа в руки тех же учёных, и они не удержатся. Начнут, как тот лемминг, тыкать обломком куда попало. Понятно, что из лучших побуждений и «ради науки». А полыхнуть может так, что на тысячу вёрст вокруг мы все станем мутантами.

Вот во что мы вляпались. В тайну, которая могла стоить жизни не только нам, но и всему, что мы знали, и что ценим. Оттого тишина, в которой мы шли к воротам заставы, была теперь не просто отсутствием звуков. Она была заговором. Заговором молчания.

Погранзастава встретила нас привычным сонным гулом. Запах дегтя, конского пота, дыма из печных труб и вечерней каши. Дежурный у ворот браво вскинулся, докладывая Удалову об отсутствии происшествий. Все было так, как всегда. Но для нас — уже нет.

Разошлись по своим углам, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Удалов ушел в штабную комнату писать тот самый «отчет».

Карлович, бледный и рассеянный, пробормотал что-то о необходимости проверить приборы и заперся в своей лаборатории — крохотной каморке, заваленной книгами, линзами и прочими непонятными приборами. Львов, не говоря ни слова, направился в оружейную — чистить свой любимый карабин, его плечи были напряжены, как у зверя, готовящегося отразить нападение.

Я же, чувствуя себя так, будто принес с собой чуму, отправился в казарму. Солдаты нашего отряда, уже сдавшие оружие и боеприпасы, сидели на нарах, чистили сапоги, подшивали подворотнички или тихо переговаривались. Увидев меня, они замолчали, в их глазах читался немой вопрос. Не о тварях или аномалиях, а о нас, офицерах. О нашей неестественной, гробовой тишине.

— Все в порядке, ребята, — сказал я, и голос мой прозвучал хрипло и фальшиво. — Аномалия затухает. Угрозы нет. Отдыхайте. И главное — поменьше говорите. Последнее — важно!

Они кивнули, но не успокоились. Они были ветеранами, они чуяли ложь за версту. Но меня поняли. Раз я ничего не смог им сказать — значит нельзя.

Я прошел в свой дом, запер дверь и прислонился лбом к прохладной бревенчатой стене. За закрытыми веками у меня стояли те самые пульсирующие глифы. Они жгли изнутри. Это была не магия, которую можно было понять и подчинить. Это был язык, на котором говорили сами законы мироздания. И не мне, со своим знанием таблиц умножения, пытаться прочесть этот трактат по высшей математике.

Видимо, замер я надолго…

Стук в дверь заставил вздрогнуть.

— Войдите.

Вошел Васильков. Он с трудом удерживал в руках два алюминиевых котелка с ещё парящей ухой и две жестяные кружки с чаем.

— Думал, ты не ужинал еще, — коротко бросил он, ставя еду на стол.

Мы ели молча. Уха казалось мне безвкусной, чай — чересчур горьким. Вполне обычная пища. Но сегодня она казалась пеплом.

— Не выходит из головы, — наконец, тихо сказал Васильков, отодвигая котелок. — Этот обломок. Он же… живой почти. Штабс, а что, если Львов прав? Что если мы теперь… на крючке? Как те, первые? Которые туда с этим Ключом шли?

— Не знаю, Иван Васильевич. Не знаю. Система заметила их вмешательство и уничтожила всю ту группу. Нашу — нет. Может, мы слишком мелкие. Или наш способ взаимодействия был иной. Мы же не ломали, мы… просто смотрели, ничего не трогая.

— А до каких пор будем просто смотреть? — в его голосе прозвучала несвойственная ему надтреснутость. — Удалов говорит — скрыть. А если завтра там что-то щелкнет? Если этот «паровоз» вдруг поедет? Мы одни, Владимир. Совсем одни.

Он был прав. Мы оказались в ловушке собственного открытия. Доложить — значит, запустить непредсказуемую цепь событий. Привести к заставе толпы ученых, военных, авантюристов и просто искателей славы, из сынков — мажоров. Тем на наши жизни плевать. Они ради славы и собственных амбиций любую дичь исполнят.

Молчать — значит, сидеть на бочке с порохом с горящим фитилем, не зная его длины.

— Сначала надо понять, — сказал я, больше для самого себя. — Хотя бы чуть-чуть. Карлович с его схемами, я с глифами… Может, мы найдем что-то, что подскажет, как продвигаться дальше.

Васильков тяжело вздохнул.

— Ладно. Я со своими ребятами поговорю. Чтобы языки на замок. Скажу, что видели мы там такое, что с ума свести может, вот начальство и бережет нас от лишних тревог.

Он ушел, оставив меня наедине с гулом в ушах и холодком страха внутри. Я подошел к окну. Застава уже перешла в ночной режим. Тихо перекликались часовые, где-то ржала лошадь, чуть слышно доносилась гармонь из дальней казармы. Обычная жизнь. Хрупкая, как лед на утренней луже.

И под этим льдом, в темной воде, лежал тот самый обломок. Ключ. Искушение. Или приговор.

Мы стали хранителями тайны. И первым испытанием для нас стала не аномалия, а возвращение к этой «обычной» жизни. К жизни, в которой каждый звук, каждый взгляд сослуживца, каждый вопрос из штаба мог стать проверкой на прочность нашего молчаливого заговора.

Заговор только начинался.

— Ваше благородие, — поймал меня Федот, когда я уже было направился в спальню, — Дуняша ваша интересовалась. Спрашивала, можно ли ей завтра прямо с утра подойти?

— Можно, — кивнул я, и отвернулся, чтобы он не увидел, как я расплываюсь в улыбке, отбрасывая перед сном прочь все тяжёлые думы.

Хорошая девка мне досталась. Простая и в чём-то наивная. Искренне умеющая радоваться любому подарку, в меру жадная до любви и, спешащая успеть взять от своей молодости всё, чтобы потом ни о чём не сожалеть.

Кстати, чисто для себя на контрасте отметил: грудь у Дуняши пообъёмней и потяжелей будет, чем у дворянок Янковских, а крепкая-то какая…

Следующие два дня я занимался обычными рутинными делами и Дуняшей. Выход в рейд, всего лишь вдоль берега реки, у меня состоялся на третий день, и он тоже вышел вполне обыденным.

Признаться, никогда я ещё так не радовался тому, что ничего необычного вокруг меня не происходит.

Когда вернулся, просто с удовольствием принялся за «полировку» своих каналов, приводя их нынешнее состояние почти что к идеалу. Никогда раньше я за собой такой перфекционизм не отмечал. Просто не был готов к тому, чтобы тратить сколько угодно времени и сил, но сделать всё идеально. К моему глубочайшему удивлению «полировка» сказалась больше, чем я мог предположить. Навскидку, этак процента три мне добавила к силе заклинаний и скорости восстановления резерва.

Если что — это много. В моём мире маги за один процент усиления готовы кинуться во все тяжкие, а тут… Два вечера — и такой подарок!

Обязательно возьму на вооружение. С каналами мне ещё не раз предстоит работать, по мере совершенствования моего магического конструкта, но чисто «полировкой» я никогда не занимался. Считал, что ширина и эластичность — параметры достаточные, чтобы про остальное не беспокоиться.

— Ваше благородие, — заявился ко мне утром следующего дня Самойлов, стоило мне вернуться с завтрака в офицерской столовой, и принять из рук Федота кружку свежезаваренного крепчайшего кофе.

Нет, я не маньяк этого напитка. Но утро у меня просто обязано начинаться с кофейного ритуала.

— Чай будешь? — спросил я у своего десятника, кивая на лавку напротив себя, чтобы он сел за стол.

Знаю, что кофе он не жалует. А вот чай, да с сахаром вприкуску…

— Не откажусь, — с достоинством ответил Самойлов, — Но я с разговором, — предупредил он.

— Никуда не спешу. Говори, — подбодрил я его, кивнув Федоту.

— Зима на носу. А с трофеями, как я вижу, всё так себе. Изрядно измельчала Булухта после Гона, не так ли? — хитро прищурился фельдфебель, принимая от Федота кружку с крепким чаем.

— Угадал. И что с того?

— Бойцы у меня спрашивают, чего вы в этот раз придумаете, а я не знаю, что ответить, — со всей посконной прямотой дал мне десятник понять, что авторитет не вечен, и старыми заслугами никто долго не живёт.

— Ты хочешь сказать, что все они к левым заработкам нашего десятка уже привыкли? — попытался я смутить Самойлова.

— Так оно и есть, — подтвердил тот, не моргнув глазом, — И не мне их судить. Ещё ни один десяток так в учениях не выкладывался, как эти. А у меня их за годы службы уже три было, — сделал он глоток, — Опять же, парни лично за вас любого порвут, — добавил он совсем негромко, и чуть подумав, уточнил, — Мы порвём.

Хорошее дополнение. Дорогого стоит.

Причём, в буквальном смысле этих слов.

Бойцы моего десятка привыкли к весьма приличным деньгам, перепадающим им с трофеев, но не только одни деньги рулят. Авторитет мало завоевать, его нужно поддерживать. Как я понимаю, этим и вызван ранний утренний визит десятника ко мне в дом.

— Илья Васильевич, — обратился я к своему собеседнику вполне неофициально, отчего тот вздрогнул и чуть чай не выплеснул, — А отпуск, хотя бы ненадолго, вы всем десятком можете получить?

— Так-то мы все уже на контракте, а не на обязаловке, — поставил фельдфебель кружку на стол, — Но весь десяток… Тут от ромист… от майора всё будет зависеть. Отпуск у нас оговорён, но сроки на его усмотрение. А зачем он нам?

— Есть у меня имение Петровское, на правом берегу. Недавно появилось. Признаюсь, «на шпагу» его взял, — начал я задумчиво, — Было бы неплохо, чтобы там наш десяток побывал. Мне там верные люди не помешают, опять же, пусть и они посмотрят и присмотрятся. Если выйдет сколотить отряд Охотников, которые по аномалиям специалистами окажутся, то их заработки, сам понимаешь, как высоко взлетят. А домов и баб мы на всех бойцов найдём, не вопрос.

— Хм-м… Неожиданно. Некоторые из нас к местному селу прикипели, — сказал Самойлов первое, что ему на ум пришло.

Не удивительно. Он тут практически семейный человек. И в селе в авторитете.

— Дом и землю я им дам, не хуже, чем здесь. Но… там же безопасней. По крайней мере, для семьи, — очень жирно намекнул я на то, что жить рядом с погранзаставой, или в селе на другом берегу Волги, где Тварей ни разу не видели — это вовсе не равные вещи.

— Допустим. И что дальше? — ничуть не повёлся на жирную подачку въедливый десятник.

— Ну, не знаю, как ты, а я бы по стране поездил, — состроил я скучающую морду лица, — У нас в училище говорили, что Булухтинская аномалия одна из самых мелких и незначительных во всей Империи, — чуть принизил я её значение, — Оттого и ожидать с неё дорогих трофеев вряд ли стоит.

— В одного мага куда-то сложней соваться опасно! — выдал мне десятник ответ, думая долго и выпивая почти весь налитый ему чай.

— Я уже с Васильковым переговоры начал, — признался я Самойлову, в ответ на что он лишь довольно хрюкнул, сделав вид, что подавился, — Хочу его в командирах будущего отряда видеть. Ты уж присмотри, кто из его десятка нормальный, а кто нет. Он же их наверняка за собой потащит.

— Хороший у него десяток, — буркнул Самойлов, скребя себя пальцами по щеке, — Уже год, как хотят лучшими стать, но я этот момент на своих использую. Мы уже проигрывать им было начали, а тут вы появились, ваше благородие. Тут-то мы от них и оторвались!

Ой, ё-ё-ё… Оказывается, сколько таинственных течений во внутренней жизни заставы прошли мимо меня незамеченными…

— Вот только запрос на отпуск сразу всего десятка я сам к Удалову не понесу, — «обрадовал» меня десятник, — Он, сгоряча, дюже резкий случается.

— Мне неси, передам, — принял я его ответ.

Оно и понятно — моё решение, моя и ответственность.

Глава 2 Конный рейд

— Кстати, ваше благородие, а траву куда нести? — остановился Самойлов уже в дверях.

— Какую траву? — не понял я его.

— Ну, обычную, то есть нет, необычную, — запутался он, — Пока вы там, вокруг этой страхолюды, что внутре располо́жилась, с господами офицерами хороводы водили, парни целый вещмешок Гринёву натрамбовали. Говорят, много растений на те похожи, что вы их по лету заставляли собирать.

Вот это новость — так новость! Всем новостям новость!

— Представляю, какая там мешанина… — вздохнул я, не представляя, как можно будет это всё рассортировать.

— Нешто мы без понятия, — похоже, даже обиделся десятник, — Я перед выходом всем по два комплекта сукна для портянок выдал. В него и заворачивали.

Услышав такое, я лишь глаза закатил и пошёл к себе в комнату:

— Дождись меня, — бросил я Самойлову через плечо.

К счастью, в портмоне нашлось нужное количество подходящих купюр.

— Всем по десять рублей выдашь, себе двадцать заберёшь, — всунул я ассигнации Самойлову в руку.

— Вы же эти лютики — цветочки ещё даже не видели, — удивился он.

— Это премия не за травы, а за инициативу и отношение. Скажи, чтоб мешок сюда быстрей несли. Не все цветы любят долго без воды находиться, — решительно выпроводил я десятника за двери, чтобы он не вздумал от денег отказываться.

Хотя, вроде он таких попыток и не делал.

— Федот, освобождай стол! Точи ножи, готовь посуду и Дуняшу зови. Нам предстоит изрядно потрудиться! — потирая руки, отправился я переодеваться, соображая на ходу, сколько бутылок коньяка мне предстоит у нашего алхимика обменять на спирт.

А там и Гринёв с вещмешком примчался. Я прикинул его вес на руку — больше полпуда точно, но на пуд вроде не тянет.

Да даже если и полпуда… Это же растения из самого сердца аномалии!

На обед я в тот день не пошёл… Не до него было.

После похода к центру аномалии прошла неделя.

Рапорт Удалова никакого отклика из штаба не получил, и мы, слегка успокоившись, начали планировать тот конный рейд, про который много говорили, но отложили идею до лучших времён.

Сейчас самое время. Если затянем, то может выпасть снег, и тогда про дальние переходы можно будет забыть на весь зимний период.

Пойдём на северо-запад, почти к самому озеру Боткуль. Это уже земли дружественного Младшего Жуза, но даже там есть наши пограничные заставы, пусть и небольшие. Но одной из них мы и остановимся.

Изначально Удалов собирался отправить со мной Василькова, но тот со дня на день ожидает вызова в Царицын. Он представлен на ротмистра, и судя по письмам, полученным майором, вопрос будет решён в самое ближайшее время.

Кому как, а мне будет крайне обидно, если вместе со званием Васильков и новую должность получит. Я уже начал свыкаться с мыслью, что он, и пяток бойцов из его десятка со временем войдут в мой будущий наёмный отряд, с которым мы посетим не одну аномалию. Кто знает, не передумает ли Василий Иванович, если присядет в кресло начальника какой-нибудь не слишком напряжённой заставы.

В итоге, со мной поедет Карлович. А так, как он поручик, то и вопрос, кто же будет командовать отрядом, снимается сам по себе. Иначе мне бы чисто любопытно было — какую причину Васильков выдумает, чтобы на меня командование скинуть. В званиях-то мы с ним равны.

В рейд выехали, едва начало светать. Четыре подводы и шестеро конных, включая нас с поручиком. Из них две подводы, запряжённые сразу парой коней — это работа над ошибками. В подводах дюжина бойцов и четверо ветеранов — хозяйственников. Из тех, что и пострелять горазды, и с лошадьми управятся.

Цель этой вылазки проста и понятна — зайти пару — тройку раз под Купол, чтобы попытаться отыскать там следы постороннего вмешательства.

— Владимир Васильевич, как вы считаете — зря едем? — не стал рассусоливать поручик с долгими прелюдиями.

Всё дело в том, что раньше те же приборы у поручика могли показать, откуда и куда идёт поток магического фона. Пусть они у него и примитивны, но если с близкого расстояния, вполне могли сработать.

Я понимал его сомнения. Его приборы, эти хитроумные компасы и резонаторы, во время остановок показывали ровный, почти мертвый фон. Аномалия затаилась, как хищник перед прыжком. Или как исправный механизм, перешедший в режим энергосбережения.

Я же, ощущал движение магического потока примерно так же хорошо, как мы чувствуем по утрам дуновения лёгкого ветерка. Без всяких приборов. Но, похоже, кроме Удалова об этом никто не догадывался, а тот никогда не спрашивал у меня об этом напрямую. У него самого есть тайны — то же ощущение напряжённости Купола. Спроси он у меня про мои таланты, так я и отвечу вопросом на вопрос. Как я понимаю, ни ему, ни мне свои тайны раскрывать не захочется.

Вот только сейчас никаких движений-то и не было. Абсолютный штиль, в его магическом плане.

— Сказать честно, я не представляю, как в нынешних условиях мы что-то сможем найти. Одна надежда на традиционные методы.

— Что именно вы имеете в виду? — озадачился поручик.

— Будем активно общаться с местным населением. Для кочевников степь — как открытая книга. Иной раз полмесяца пройдёт, а степняк по оставшимся следам очень многое узнает.

— Пф-ф-ф, вы хотите посещать их становища? — поморщился Карлович, и на его лице отразилось все легкомысленное пренебрежение столичного интеллигента к «дикому» народу.

— Я хочу добросовестно выполнить поставленную передо мной задачу, — довольно жёстко сформулировал я свой ответ, — И мне плевать, какими средствами и методами это будет достигнуто, если они не касаются потерь личного состава. Говорю сразу — кумыс я не люблю, как и их кухню, если вы вдруг подозреваете меня в каких-то пристрастиях к местной гастрономии. Так что удовольствия от таких визитов я не получу, а вот информацию — вполне возможно.

Карлович промолчал, но по его сжатым губам я понял, что аргумент он если и не принял, то хотя бы учел.

Мы двигались на северо-запад, к озеру Боткуль. Степь постепенно меняла свой характер, появлялось больше холмов, редких перелесков. Потеплело. Воздух стал влажнее. На второй день пути мы наткнулись на первое кочевье. Небольшой аул, человек на пятьдесят, раскинул свои юрты у подножия невысокого кряжа.

Нас встретили настороженно, но без вражды. Старый аксакал, лицо которого было похоже на высохшую кору дерева, вышел вперед. Я, зная немного их язык, объяснил, что мы — пограничники, проверяем степь на предмет «дурных мест» и «злых духов» — так здесь называли аномалии и тварей.

Аксакал, которого звали Ербол, пригласил нас в свою юрту. Он говорил на русском почти свободно. Карлович с нескрываемым отвращением смотрел на грубый войлок, на дымящийся котел с бараниной, но молчал, следуя моему примеру. Мы сидели на кошмах, пили солоноватый чай с молоком, и я вел неторопливую беседу.

— Да, ветер в степи стал другим, — кивнул старик на мой осторожный вопрос. — Раньше он пел одну песню, теперь — другую. Тише. Будто притаился.

— А звери? Птицы?

— Ушли. Или спрятались. Даже волки обходят эти места стороной. Говорят, ближе к Горящим Горам, видели огни в небе. Не как молнии, а ровные, как свечи. И земля иногда гудит, будто под ней просыпается великан.

«Горящие Горы» — так степняки называли район, где располагалась наша аномалия. «Огни в небе» и «гул земли» — это было уже что-то новое. Я обратил на это внимание поручика. Тот нахмурился, достал свой блокнот и начал что-то быстро записывать, забыв о своей брезгливости.

— Спрашивай про металл, — тихо сказал он мне. — Про странный металл.

Я кивнул и, выбрав момент, описал Ерболу наш обломок — тяжелый, нецарапающийся, с ровными отверстиями.

Лицо старика стало непроницаемым. Он долго молчал, попивая чай.

— Такие вещи… не для людей, — наконец сказал он. — Их иногда находят в старых курганах. Говорят, это знаки тех, кто был здесь до нас. До людей. Трогать их — накликать беду. Выбрось свою находку, русский офицер. Она принесет тебе только смерть.

В его голосе не было угрозы, лишь холодная, вековая уверенность. Мы поблагодарили за угощение и гостеприимство, оставили в подарок пару пачек хорошего чая, брикет прессованного табака, и двинулись дальше.

— Суеверия дикарей, — отмахнулся Карлович, когда мы отъехали на безопасное расстояние. — «Знаки тех, кто был до нас». Мифология.

— А что такое глифы на той стене, как не знак? — резко парировал я. — Он не сказал, что это боги или духи. Он сказал — «те, кто был до нас». И он прав. Эта цивилизация старше человеческой. И их артефакты опасны. Он это знает инстинктивно. А мы — лишь начинаем догадываться.

Карлович замолчал, вновь уткнувшись в свои приборы, два из которых он нацепил на руку, как часы. Но теперь его скепсис был поколеблен. Слова старого кочевника, этого «дикаря», легли на ту же почву тревоги, что зрела в нас с момента этой вылазки.

Мы ехали дальше, и теперь цель нашего рейда обрела новый, зловещий смысл. Мы искали не просто следы. Мы искали подтверждение тому, что находимся на земле, которая нам не принадлежит. И что хозяева, пусть и отсутствующие, уже однажды предупредили: не трогайте наше имущество. Следующее предупреждение может стать последним.

В этот раз ночевали мы на погранзаставе. Совсем небольшой.

Обитало здесь два с половиной десятка пограничников, во главе с довольно пожилым штабс-ротмистром. Звали его незатейливо — Иванов Иван Иванович. Вот жеж подкузьмили ему родители. Но самое смешное он нам позже раскрыл, угощая мутноватым самогоном собственного изготовления, которым он очень сильно гордился. Он ещё и своего сына Иваном назвал… Типа — традиция у них, Ивановых, такая — первого сына Иваном называть.

Я лишь руки развёл. Кто я такой, чтобы идти против традиций.

Ничего полезного для нас Иванов не рассказал, а когда узнал, что мы, не так далеко от его заставы собираемся организовать Пробой и под Купол зайти, даже руками замахал, и лишь потом начал нас отговаривать.

Угомонился лишь тогда, когда я сослался на приказ командования по этому поводу. Субординация ему была не чужда и оказалась превыше всего.

— А как у вас обстоят дела со степняками? Есть ли стойбища вблизи? — положил я на кусок хлеба ломтик сала, чтобы закусывать.

— Есть одно стойбище, но ходить к нему я вам не советую, — занюхал Иванов ломтём хлеба очередную стопочку своего самогона.

— А что так? — повторил я его приём и жестикуляцию, замахнув свою стопку мутноватого пойла.

— Гон почти всех их мужиков в степи застал, — хохотнул Иван, — Так что нынче в становище бабье царство. И до свежей крови их девки край, как охочи, а уж если узнают, что вы ещё и маги… — лишь покрутил штабс-ротмистр давно нестриженной головой, показывая, как же он нам не позавидует.

— Какие-то бабы русского офицера не испугают! — гордо выпятил охмелевший Карлович свою впалую грудь.

— Ну-ну, — лишь хмыкнул Иванов в ответ на его браваду, но отчего-то вдруг загрустил и личным опытом делиться не стал.

Странно.

— Начнём мы всё равно с Купола, — прочувствовал я, что самогон и меня догнал, — Ну, а девушки, а девушки потом, — лихо махнул я рукой, отчего меня слегка повело в сторону.

Зато пришла ясность — пить хватит, пора на боковую.

На следующее утро мы с Карловичем, страдая от жестокого похмелья, чувствовали себя последними идиотами. Голова раскалывалась, во рту словно кошки ночевали, а нам предстояло идти под Купол. Бравурного настроения прошлого вечера как не бывало.

Где же мой Опохмелятор, который сейчас нужен, как никогда!

Иванов, свежий и бодрый, проводил нас до околицы, с едва скрываемой усмешкой.

— С Богом, господа офицеры. Если что, сигнальную ракету кинете, вышлю подмогу. Или… врача.

Мы молча побрели в сторону аномалии. Солдаты, благоразумно ограничившиеся накануне чаем, смотрели на нас с немым сочувствием.

Внешний Купол встретил нас все той же зловещей тишиной. Пробой дался тяжелее обычного — магия требовала ясности ума, а у нас в головах был туман и тяжесть. Подождали немного, а когда из-под Купола никто не появился, мы, проклиная себя, Иванова и его самогон, шагнули внутрь.

И снова — ничего.

Тот же самый, вымерший до стерильности ландшафт. Ни шелеста, ни ветерка. Только потрескавшаяся земля да обгоревшие корни деревьев, торчащие костями неведомого чудовища. Даже магический фон, который я с таким трудом ощущал сквозь похмелье, был плоским и безжизненным, как поверхность стоячей воды. Болото.

Карлович, бледный и осунувшийся, тыкал своими приборами в воздух.

— Ничего, — хрипел он. — Абсолютный ноль. Никаких следов, никаких выбросов. Как будто все здесь… выключили.

Мы прошли несколько верст, методично осматривая местность. Ни следа костров, ни обрывков ткани, ни осколков, похожих на наш обломок. Ничего, что указывало бы на присутствие других людей. Лишь однажды мы наткнулись на глубокую трещину в земле, но и она оказалась старой, ее края уже успели оплыть и осыпаться.

— Бесполезно, — мрачно констатировал я, останавливаясь и опираясь руками о колени. Голова гудела. — Здесь пусто. Как в погребе, из которого все вынесли.

— Может, поискать ближе к внутреннему Куполу? — без особой надежды предложил Карлович.

— Нет смысла. Там фон другой, структурированный. Он как раз все и маскирует. Если кто и был, следы давно уже стерты этой… системой.

Мы простояли еще с полчаса, чувствуя себя абсолютно подавленными. Весь этот путь, все приготовления — и вот он, результат. Пустота. Осознание полной бесполезности этой вылазки било по самолюбию больнее, чем любая Тварь.

— Ладно, — вздохнул я, выпрямляясь. — Констатируем факт. На данном участке следов постороннего проникновения не обнаружено. Аномалия стабильна и… неактивна. Возвращаемся.

Обратный путь к заставе Иванова показался втрое длиннее. Мы шли, уткнувшись взглядом в землю, и молчали. Бравурные планы насчет «бабьего царства» испарились без следа. Единственным желанием было добраться до кровати и умереть там на несколько часов.

Когда мы вышли к воротам, нас снова встретил Иванов.

— Ну что, как там? Нашли своих дикарей? — поинтересовался он.

— Никого, Иван Иванович, — устало ответил я. — Там сейчас никого нет. И не было, похоже.

Штабс-ротмистр понимающе кивнул.

— Оно и к лучшему. А то девки-то те еще… Гляньте-ка.

Он указал рукой в сторону степи. В отдалении, у подножия холма, виднелись контуры юрт. Оттуда доносился смех и какие-то возгласы. А на поляне наблюдалось движение. Весьма яркое и разноцветное.

— Вам еще до своей заставы добираться, — с легкой насмешкой в голосе сказал Иванов. — Нет мыслей задержаться хотя бы на денек? Отдохнуть, людей подкормить…

Карлович, бледный как полотно, лишь покачал головой.

— Нет уж. Лучше мы в дороге. Спасибо за гостеприимство.

Мы поторопились с отъездом. Идея столкнуться с кем бы то ни было, особенно с «охочими до свежей крови» девками-степнячками, сейчас вызывала только тошноту.

Весь обратный путь мы молчали. Рейд оказался пустой формальностью. Мы не нашли никаких следов, не получили никаких новых данных. Лишь подтвердили то, что уже знали: аномалия — это исправный, но безжизненный механизм. И наше присутствие в нем было так же незаметно и бессмысленно, как полет мошки рядом с величавым дворцом, чьи хозяева давно умерли.

Единственным результатом этой поездки стало тяжелое, давящее осознание нашего полнейшего ничтожества перед лицом того, с чем мы столкнулись. И это было куда страшней любой встречи с Тварью.

— А я бы остался на денёк, — бодро заметил Гринёв, — У степняков ведь как, если девка веса барана достигла, значит заневестилась. А там таких, чуть ли не полсотни успели себя показать, — шумно вздохнул он, кивком указывая на становище.

— Это когда же ты успел? — вызверился на него Самойлов.

— Так я же полночи в карауле стоял. Вот и увидел.

— Вот просто так — взял и увидел, — очень ласково, почти приторно, поинтересовался фельдфебель.

— Ну, сначала их немного было. Сразу, как светать начало. Молодые, в основном. Стали меня дразнить по-всякому. То одно покажут, то другое… Ну, я им в ответ своё показал… Четверти часа не прошло, а их там столько набежало! И все руками машут — типа, иди к нам. Вот же дуры! Не понимают, что я на посту стою… — поделился боец своими предрассветными приключениями, — А что, может сходим к ним? Их там всего-то полсотни, может чуть больше. На полдня делов.

И это был единственный миг, когда я слегка запаниковал.

Когда под Купол шли, или снег месили — там всё было ясно и понятно.

А тут полсотни неудовлетворённых молодых девок и баб моих бойцов разума лишают…

И кто у них командир? Я командир.

Отдай только команду: — Вперёд! — и мы отсюда неделю не выберемся, погрязнув в распутстве.

А там степнячки скачут, многие оголившись по пояс, а другие машут кожаными передниками, а то и задниками, под которыми ничего нет.

— Боже, страшненькие-то они какие, — передёрнул я плечами, — То ли дело у нас в селе девки, да? — спросил я у своего десятка.

Вроде бы и ничего особенного не сказал, а у бойцов, как морок с глаз спал.

— Поди ещё и бараньим жиром воняют, — сплюнул на землю Гринёв.

— Фельдфебель, проследите за погрузкой! Я пойду командировочные документы отмечу, — окончательно привёл я вояк в сознание, перейдя на привычные им реалии.

Хотя, если честно…

Скакала там пара сестёр-близняшек, предлагающих себя. Будь они годика на два постарше, я бы ими от души впечатлился. Наверняка, полукровки, если вспомнить размер их глаз. Нет, чертовски хороши! Обидно будет, если такие красотки в итоге старпёру Иванову достанутся. Что скорей всего и выйдет.

Существует поверье, что обратная дорога порой случается гораздо короче.

У нас так и вышло. Обратно все неслись с такой скоростью, что уже в лимит конской тяги стали упираться. Лошадки оказались не готовы к пониманию, и вовсе не представляли себе, как порой страдает мужская душа, оторванная от женской ласки. Но торопились все!

За сутки дошли! Спасибо Полнолунию и ясному небу!

Пусть и поздно ночью, но до своей заставы мы добрались.

Глава 3 Трава бывает разная

Джонатан Уэбстер, один из сильнейших магов — наёмников, понемногу сходил с ума. Он сам себе поставил этот диагноз, и чем дальше, тем более был в нём уверен.

Кошмары. Они начались после того, как он потерял сундук с частицей сущности ифрита. Редчайший трофей был добыт в самом сердце Аравийской пустыни и доверен ему, как и артефакт управления этой сущностью. Этого ему наниматель не простит. Джонатан тогда ещё не знал, что замок одного знатного лорда неделю назад выгорел напрочь, да так, что даже массивные гранитные блоки, из которых он был выложен, и те оплавились.

Но всё пошло не так. Мало того, что он потерял своего выпестованного питомца — Огненную Сколопендру, отчего его накрыло мощным откатом, так он ещё и не смог выпустить сущность ифрита, даже больше того, не смог уничтожить его хранилище, пребывая на тот момент почти без сил из-за отката.

Попытка перехвата хранилища сущности на реке чуть было не закончилась печально. Он столкнулся с противником, который хоть и был связан защитой своего отряда и баржи, но умудрился нанести сильнейший удар незнакомой магией, заставив Джонатана отступить, пока ещё у него была такая возможность и его Щит чудом держался.

Самое обидное, что ему противостоял совсем молодой парень, на которого никто бы из его коллег и внимания не обратил. Хотя бы потому, что не бывает сильных магов в таком юном возрасте. Даже у самых знатных Кланов Англии для Джонатана вряд ли найдётся достойный соперник моложе тридцати лет. А тут…

Кошмары начались не сразу. Сначала они лишь беспокоили сон мага, но чем дальше, тем они становились явственней и сильней. Сейчас дело к тому, что он и часа поспать не может, чтобы не проснуться в холодном поту, ощущая, что сердце вот-вот готово выскочить из груди. Первое время помогал алкоголь. Потом опиум. Позже, сразу алкоголь и опиум, причём дозы всё время увеличивались.

— Посмертное проклятие на тебе, — перевёл магу приставленный переводчик, когда он решил обратиться к сильному шаману, сговорившись на десяток двойных соверенов в качестве оплаты, — Очень сильное, сменившее владельца. Я такое первый раз вижу. Пожалуй, у меня есть средство, которое может тебе помочь, иноземец, — высказался в конце концов шаман, перед этим долго скребя свою реденькую бороду заскорузлым пальцем.

Он долго чем-то гремел в отдалённой части юрты, но что-то всё-таки нашёл и притащился со склянкой из толстого стекла. Стеклянная пробка этого пузырька была залита смолой, которая уже окаменела за время хранения.

— Выпей разом, не останавливаясь, — перелил старик маслянистое содержимое пузырька в кружку с ещё тёплым чаем, благо там оставалось почти половина напитка, которым мага угощали при разговоре.

— А если не поможет? — недоверчиво поинтересовался Джонатан.

Посмертное проклятие? Нет, такого не было. Не было же ничего такого! Разве что-то в голову ударило, когда они уходили от русских пограничников. Но, опять же, тех уже даже видно не было.

— Пей! — почти приказал шаман, указывая на кружку, — Тебе уже нечего терять.

Глядя шаману в глаза, Джонатан сделал первый глоток. Чай чуть горчил и добавился вкус сельдерея.

— Вроде, ничего опасного, — подумал про себя англичанин, допив и собираясь поставить пустую чашку обратно, но вдруг почувствовал головокружение.

Попытка скастовать на себя лечение не прошла. Его парализовало. Последнее, что Джонатан увидел — это были холодные глаза шамана и его побелевшая от напряжения рука, держащая бронзовый ритуальный нож за ручку.

— Что с ним? — испуганно вскочил переводчик, неловко опрокидывая поднос с посудой полой своего халата.

— Умер, — облегчённо выдохнул шаман, — Яд из корня цикуты ещё никогда меня не подводил.

— Ты его убил⁈

— А ты хотел бы, чтобы я позволил обезумевшему магу уничтожить всё моё становище? — бесстрастно ответил шаман, а потом одним лишь жестом руки отправил придурка вон из своей юрты.

Жаль, что про все эти события штабс-ротмистр Энгельгардт своевременно узнать не мог. Лишь полгода спустя он услышит почти что фантастическую историю, многократно перевранную, про шефа британской разведки, странным образом дотла сгоревшего в своём собственном замке.

Можете назвать это предчувствием, или чем-то ещё, но мне недавно изрядно полегчало.

До этого прямо-таки скреблись какие-то мысли, заставляя постоянно быть настороже, а тут вдруг раз — и отпустило. Не иначе — в лесу кто-то крупный подох…

На заставе у нас скукота. Снег ещё толком не выпал, но даже пороши нашим следопытам хватает, чтобы подтвердить в очередной раз очевидное — Тварей нет. Следы от них они ни с какими другими не спутают.

Не вышли они и из-под Купола, когда мы с моим десятком сами напросились сбегать в рейд к Яме.

Вот так, просто простояли, а потом ещё и сами под Купол залезли, а там — тишина. Магического фона почти нет — хоть без артефактов-фильтров стой, ничего тебе за это не будет.

Впрочем, я без претензий. Бойцы наломали мне три вещмешка трав. Высохшие ковыль, астрагал и тысячелистник… Казалось бы — кому они нужны? Но эти травы выросли под Куполом, поэтому нужны мне.

Опять же, не с пустыми же руками из рейда возвращаться? Мои бойцы к такому не привыкли!

Пусть и высохших растений, но наломали мне будь здоров сколько! Замучились уминать, а вещмешки всё равно чуть ли не в половину роста бойца вышли и горловина едва-едва завязана.

Не знаю, кому как, а для меня неожиданный переход Булухтинской аномалии в состояние сна — одно сплошное разочарование.

Одно могу точно сказать — надо бы все Камни, что из тварюшек достаны, скупить, пока не поздно.

Нет, у меня стратегический запас собран, и не маленький, но и надолго его не хватит, если я начну все свои планы в жизнь воплощать.

Вот кто бы знал, что я начну про отсутствие Тварей так сильно переживать…

Вернувшись на заставу с тремя туго набитыми вещмешками сушеных трав, я с головой погрузился в работу. Скука и бессобытийность сыграли мне на руку. Теперь никто не отвлекал меня на бессмысленные рейды и построения. Моя казенная квартира превратилась в филиал алхимической лаборатории. Повсюду стояли банки, реторты, сушильные шкафы, сколоченные умельцами-солдатами по моим чертежам. Воздух был густым и терпким, пахнущим озоном, пыльцой и дымом магической горелки.

Эти травы… они были другими. Даже высохшие, они сохраняли вполне себе уловимый магический отклик. Словно эхо от того упорядоченного, структурированного фона, что царил внутри Внутреннего Купола. Ковыль, астрагал, тысячелистник… Обычные степные растения, пропущенные через фильтр чуждой технологии выращивания. Они впитывали не хаос аномалии, а ее стройный, непостижимый ритм.

Я начал с простого — с дистилляции эфирных масел.

Выдавить их с засохшей травы — тот ещё фокус! Мы с Федотом мололи сухие стебли, до состояния кофейного порошка. Обдавали их перегретым паром и лишь потом помещали в ёмкость со спиртом, благо мне успели доставить из Саратова четыре ведёрные бутыли. Две недели на растворение. Отжим остатков под прессом, а потом нагрев на водной бане. Ничего сложного!

Но даже этот базовый процесс дал невероятный результат. Масло из-под купольного тысячелистника обладало не просто усиленными целебными свойствами. Оно, черт побери, структурировало магический поток вокруг себя, временно стабилизируя его. Капля такого масла, нанесенная на оберег, увеличивала его эффективность в разы. Да, ненадолго. Почти на сутки. Но и битвы не идут месяцами.

Львов, наш вечный скептик, зашел как-то меня проведать, поморщился от запаха и, глядя на пробирку с изумрудной жидкостью, пробормотал:

— Опять ты свои зелья варишь, травник. И много этого снадобья надо, чтобы угробить всю заставу?

Не, я же понимаю, что это он не со зла. Просто таким образом он пытается меня раскачать на дополнительную информацию. Быдловатый заход, как по мне, но и он не гений.

— Это не зелье, Львов, — ответил я, не отрываясь от колбы. — Это… ноты. Ноты из симфонии, которую мы не в состоянии услышать целиком. Я просто пытаюсь воспроизвести один-единственный аккорд.

Он хмыкнул, но в его глазах мелькнул не знакомый скепсис, а что-то другое — настороженное уважение.

Следующим этапом стали настойки. Я использовал не спирт, а очищенную магией воду, настоянную на осколках нейтральных кристаллов с периметра аномалии. Растения, погруженные в такую среду, отдавали ей свою силу полностью. Получалась субстанция, которую я в шутку назвал «эликсиром тишины». Выпивший несколько капель на короткое время полностью выпадал из магического поля. Для мага это было сродни временной слепоте и глухоте, но для обычного солдата… Я провел эксперимент на одном из бойцов, с его согласия, разумеется. Васильков, присутствовавший при этом, скептически наблюдал, как его подчиненный, выпив эликсир, прошел в метре от спящей тварюшки. Одной из двух, которые сидели у нас в клетках, ожидая покупателей. Чудище его не заметило. Совсем.

Васильков, обычно невозмутимый, присвистнул.

— Штабс, да это же… Это прорыв!

— Это костыль, Василий Иванович, — поправил я его. — Временный и ненадежный. Мы не понимаем принципа, мы лишь используем побочный эффект. Абсолютно не изученный.

Но даже «костыль» был мощным оружием. Я начал экспериментировать с составами для усиления щитов, для мгновенного восстановления сил, для обострения чувств. Каждый успех был омрачен мыслью: это лишь жалкое подражание. Мы ведём себя, как дикари, использующие шестеренки от часов в качестве бус.

Как-то вечером ко мне зашел Удалов. Он молча постоял, наблюдая, как я с помощью пинцета и лупы наношу микроскопическую гравировку на кристаллическую линзу, пропитанную экстрактом из-под купольного астрагала.

— Ну что, барон? Уже готовите великое открытие? — спросил он беззлобно.

— Готовлю выживание, господин майор, — ответил я, не глядя на него. — На случай, если тот «паровоз» все-таки поедет. Или если кто-то другой захочет на него сесть. Хотите — успокойте меня. Хотя бы намекните, что за этим кто-то из наших вышестоящих следит.

Удалов тяжело вздохнул. Видимо, нет.

— Камни… Вы были правы. Цены на них уже поползли вверх в городе. Слухи о затишье дошли до купцов. Я распорядился покупать все, что есть, через подставных лиц. Но надолго запасов и денег не хватит.

— Знаю, — кивнул я. — Поэтому и ищу альтернативу. Эти растения… они как батарейки, заряженные от иной энергии. Их сила иная. Более… управляемая.

Я закончил работу и поднял линзу. Внутри нее, в толще кристалла, замерла сложная паутинка магических контуров, подсвеченная изнутри мягким зеленоватым светом.

— Смотрите.

Я направил линзу на обычную свечу. Пламя не погасло, но… замерло. Оно перестало колебаться, превратившись в идеально ровный, статичный язычок света. Даже воздух вокруг пламени перестал двигаться.

— Локальная стабилизация пространства, — пояснил я. — В радиусе полуметра. Пока всего лишь на несколько секунд. Ни один выброс дикой магии не пройдет. Ни одна тварь не сможет использовать свою силу внутри этой зоны.

Удалов смотрел на застывшее пламя, и в его глазах читалось то же самое, что я чувствовал сам: смесь восторга и ужаса. Восторга от открывшихся возможностей. И ужаса от осознания, что мы, как дети, играем с неизвестным оружием, доставшимся нам из арсенала титанов.

— Продолжайте, Владимир Васильевич, — тихо сказал майор и вышел, оставив меня наедине с моими тихо потрескивающими остывающими ретортами и мыслями о том, что я, сам того не желая, становлюсь первым магом новой, чужой магии. Магии, рожденной не в хаосе, а в порядке. И я пока до конца не понимаю, что страшнее. Дожидаться активизации аномалии или предъявить этому миру принципиально новый вид магии.

Если бы не травы, я бы точно у майора в Саратов отпросился.

А пока они держат меня почище любого поводка.

Следующим логичным, пусть и абсолютно аморальным шагом, стали испытания на людях. Не на солдатах — их жизнь была ценных ресурсом. И не на себе — я тоже был сам себе нужен в живом и вменяемом виде. Для этих целей идеально подходило село, вернее, его жители. Отношения с ними у заставы были налажены: мы покупали у них молоко, яйца, иногда мясо, а они обращались к нам за медицинской помощью и защитой от редких теперь набегов тварей. Я стал для них тем самым «барином-целителем», что лечит за стопку самогона или пару медных монет.

Испытания я проводил под видом новых снадобий:

*1. «Эликсир бодрости» (на основе ковыля).*

* **Испытуемый:** Пожилой крестьянин, жаловавшийся на хроническую усталость и боли в спине.

* **Эффект:** Не просто прилив сил. Испытуемый, Михаил, не только проработал в поле целый день без устали, но и вечером, по словам его жены, «вспомнил молодость». Однако ночью его начало бить такой озноб, что стучали зубы, а наутро он был разбит и подавлен, жаловался на «пустоту внутри». Эликсир не давал энергию, а выжимал все резервы тела, оставляя после себя истощение. *Вывод: требует доработки. Нужен стабилизатор, возможно, корень дягиля.*

*2. «Мазь для суставов» (на основе астрагала и масла тысячелистника).*

**Испытуемая:** Молодая женщина с вывихнутым запястьем.

* **Эффект:** Отек сошел за несколько часов, синяк рассосался к утру. Но был побочный эффект — кожа вокруг обработанного участка на сутки стала абсолютно нечувствительной. Женщина случайно обожгла ее у печи и не почувствовала боли. *Вывод: мощный регенеративный эффект, но блокирует нервные окончания. Опасно. Нужно снижать концентрацию.*

*3. «Успокоительные капли» (сложная настойка на основе тысячелистника).*

**Испытуемый:** Деревенский парень, страдавший от бессонницы после того, как чудом избежал нападения твари.

* **Эффект:** Он проспал ровно шесть часов и проснулся абсолютно свежим. Но его жена позже шепотом рассказала фельдшеру, что всю ночь парень не шевелился и не дышал. Она несколько раз подносила ему к носу зеркальце, чтобы убедиться, что он жив. Сон был настолько глубоким, что граничил с летаргией. *Вывод: не снотворное, а временное отключение сознания. Потенциально полезно для транспортировки тяжелораненых, но смертельно опасно без присмотра.*

*4. «Капли для ясности зрения» (легкий дистиллят с кристаллической пылью).*

**Испытуемый:** Старик-охотник, жаловавшийся на возрастную дальнозоркость.

* **Эффект:** Зрение его действительно стало острее, чем в молодости. Он начал различать мельчайшие детали на огромном расстоянии. Но эффект был избирательным — все движущиеся объекты он почти не видел, они для него смазывались в сплошные полосы. Охотник вернулся с испытаний расстроенный — он не мог прицелиться в бегущего зайца. *Вывод: состав не «улучшает» зрение, а настраивает его на статичное восприятие реальности, подобно тому, как работала моя линза со свечой. Бесполезно в бою.*

*5. «Отвар для пищеварения» (слабый чай из смеси трав).*

**Испытуемый:** Практически все село, во время небольшой эпидемии желудочного расстройства.

* **Эффект:** Самый интересный и пугающий. Расстройство прошло у всех за несколько часов. Но в течение следующих двух суток люди практически ничего не ели, не испытывая голода. Их организм, судя по всему, перешел на автономное энергоснабжение за счет усвоенного магического фона зелья. *Вывод: потенциальный источник питания в экстремальных условиях. Но что будет при длительном применении? Не превратятся ли люди в подобие тех самых растений, питающихся структурированной магией?*

Каждое такое «исцеление» приносило мне новые данные и новую порцию тяжести на душу. Я чувствовал себя чудовищем, играющим с судьбами людей. Но останавливаться было нельзя. В моих пробирках и склянках вызревало нечто, что могло бы уравнять наши возможности, если, или когда — проснутся хозяева «паровоза». Я создавал арсенал из обломков их же технологий, не понимая до конца ни принципов, ни последствий.

И самое страшное было в том, что это работало.

Были и «побочные эффекты». Если что, вполне ожидаемые, и их я испытал на себе, и не только.

К примеру — тысячелистник улучшает кровообращение. Казалось бы — и что тут такого?

Хм… Всё дело в физиологии.

Как бы помягче объяснить…

Некое пещеристое тело у мужчин, наливаясь кровью, превращается в тот самый «нефритовый жезл», которым так принято гордиться.

Короче, знала бы Дуняша, отчего ей выспаться в ту ночь не вышло, она бы под утро тот ковыль точно бы прокляла, а может, и под икону его поместила. Кто их, женщин, знает.

И кстати, зря. Отличный же рецепт получился! У нас этим ковылём целые поля усеяны. Собирай — не хочу.

Магический фон? Так я и искусственно его способен создать, если потребуется.

Тут просто в силу очень сложная дилемма вступает: Опохмелятор Энгельгардта или… э-э-э, как бы назвать-то, чтобы новое средство прилично звучало и било своим названием так же точно в цель?

«Нефритовый жезл»?

Короче — есть целых два рецепта, которые просто обречены на успех. Один для опохмелки, а второй обеспечивает такой стояк, что двумя руками не согнуть.

И с какого же начать? Да так, чтобы сразу и много, а не то жалкие кустари начнут свои подделки, и завалят мне репутацию.

Впрочем, есть у меня мысли на счёт быстрого и очень массового старта продукции.

И пока всё идёт к тому, что со службы мне раньше придётся увольняться, чем было в планах.

Кто же знал, что аномалия «заснёт».

Нежданчик, однако…

Глава 4 Нежданный вызов

Начало декабря ничего хорошего с собой не принесло. Стало ещё холодней, особенно по ночам, а Волга понемногу начала покрываться льдом, забереги уже шагов по тридцать — сорок шириной и лишь фарватер всё ещё остаётся свободен, гордо играя бурунами, создаваемыми течением.

Жизнь замерла не только в селе, но и у нас на заставе.

Темнеть стало рано. Ближе к шести часам вечера уже все свет зажигают, кто во что горазд. Кто свечи жжёт, кто масляные лампы зажигает, а у кого-то и новомодные, керосиновые в домах горят. Я же, больше от скуки, чем от радения к службе, решил опробовать свою разработку со светильниками для бальных залов.

Камней было жалко, но я тихим бесом подкрался к Удалову, и договорился с ним, что если моё нововведение он признает удачным, то застава хотя бы мне Камни возместит.

Эх, корысть меня когда-нибудь погубит… Пришлось пересматривать уже готовую схему бального светильника. Он у меня на большую яркость рассчитан, но всего лишь на четыре часа свечения, а тут… Хочешь не хочешь, а не меньше двенадцати часов работы обеспечь.

Заметно упавшую яркость, пониженную в целях экономии, пришлось чем-то компенсировать. Удачным решением оказался широкий рупор из медного листа, который мне Гришка пропаял по шву, а потом мы на нём закрепили зеркальца. Хех, всю сельскую лавку тогда разом опустошили по этому ходовому товару.

Зато светильники горят теперь ярко, и освещают окрестности заставы весьма неплохо.

А уж когда я такой светильник у себя во дворе подвесил, пусть и без отражателя, ко мне практически все офицеры с нашей заставы в гости зачастили, и каждый далеко с не с пустыми руками. Где уж они Камни на свои заказы добывали, я не знаю. Мы с Удаловым вроде всё выкупили, до чего успели дотянуться, но видимо были у кого-то заначки, про которые мы не знали.

Ладно. Наделали мы с Гришкой светильников, раз у них Камни и деньги есть. Для нас — чем не заказ. Но для своих цену гнуть не стали. Так, едва на прибыль вышли после полудюжины изделий.

Короче, через неделю наша застава светилась так, что с села пару раз пацаны прибегали глянуть — не пожар ли у нас случился.

И знаете — жить стало веселей. Оказывается, темнота — штука жутко угнетающая, а когда вокруг светло, то даже улыбаться порой лишний раз хочется.

Спустя неделю после моих самых мрачных размышлений о моральной цене прогресса, в ворота заставы вкатился запыленный тарантас. Из него вышел штабной курьер в фельдъегерском мундире, и вручил Удалову толстый пакет с сургучными печатями.

Мы с Васильковым в это время как раз инспектировали новый состав для «мази нечувствительности», стараясь уменьшить область анестезии. К нам прибежал дежурный.

— Господа штабс-ротмистры, вас к господину майору. Срочно.

В штабной избе Удалов сидел за столом с непроницаемым лицом, а перед ним лежали два развернутых пакета, которые он достал из общего конверта.

— Приказ из штаба округа, — его голос был ровным и твердым, но в глазах я прочитал тревогу. — Господа Энгельгардт, Васильков. Вам надлежит в кратчайший срок прибыть в Саратов. Явка обязательна и не терпит отлагательств.

— В чем дело, господин майор? — спросил Васильков, вытягиваясь по струнке.

— В приказе не указано, — Удалов отодвинул один из пакетов. — Но есть сопроводительное письмо от моего старого товарища из канцелярии губернатора. Касается оно вас обоих. Энгельгардт — твои «ботанические изыскания» и отчеты о стабилизации аномалии попали не в те руки. Или в те, самые что ни на есть нужные. В общем, ими заинтересовалось Императорское Техническое Общество. А конкретно — его военно-магическое отделение.

В животе у меня все похолодело. Значит, кто-то донес. Или Удалов где-то проговорился, пытаясь выбить финансирование. Но мои эксперименты, мои черновые наброски… они были сырыми, опасными! Они не должны были видеть свет!

— Васильков, — Удалов перевел взгляд на него. — Твое производство в ротмистры утвердили. Поздравляю. Но приказ о новом назначении будет вручен тебе лично в Саратове. И, судя по всему, это назначение будет… особенным.

Василий Иванович побледнел, затем густо покраснел. Он давно ждал этого момента и звания, но явно не ожидал такой спешки и таинственности.

— Господин майор, мой десяток… мои люди… — начал он.

— Будут ждать твоего возвращения. Или распоряжений, — оборвал его Удалов. Он встал и прошелся по комнате. — Слушайте меня оба. В Саратове вас ждут не штабные клерки. Там пахнет большой политикой и большими деньгами. Энгельгардт, твои зелья и артефакты — это прорыв. Но прорыв, который одни захотят присвоить, другие — запретить, а третьи — использовать, не задумываясь о последствиях. Я очень сильно надеюсь, что речь пойдёт всего лишь о травах и эликсирах! — голосом выделил он главное, — Вы оба стали пешками в игре, правил которой не знаете. Ваша задача — выйти из этой игры живыми и, по возможности, сохранив контроль над тем, что мы создали.

Он остановился и посмотрел на нас с надеждой.

— Энгельгардт, тебя будут пытаться разжалобить, купить или запугать. Не поддавайся. Ты — первооткрыватель. Без тебя все эти травы — просто сорняки. А артефакты… Они необычны. Помни это. Васильков, тебя, как боевого офицера с опытом, будут проверять на прочность. Покажи свой характер. Вы — команда. Действуйте сообща.

Час спустя мы уже сидели в том самом тарантасе, взяв с собой лишь смену белья, оружие и мою полевую аптечку, в которой лежали самые удачные и безопасные образцы зелий и с десяток артефактов. Застава, наша крепость и укрытие, оставалась позади.

Дорога в Саратов была тряской и утомительной. Мы молчали, обдумывая услышанное от майора, и помалкивая при егере.

— Ничего не понимаю, — наконец, нарушил молчание Васильков, глядя на мелькающие по окнам сумерки, когда мы выгружались с тарантаса на ватных ногах, — Ротмистр… это, конечно, лестно. Но почему такая тайна? И при чем тут ваши зелья, Владимир Васильевич? И отчего Саратов — вот что мне покоя не даёт! Нас же всегда в Царицын на повышение вызывали, не так ли? Может, это ваши зелья или артефакты виной? — взорвался Васильков на постоялом дворе, стоило нам зайти в ту комнатёнку, где мы должны были ночевать.

— У меня с собой не просто зелья, Василий Иванович, — мрачно ответил я. — Это ключ. К новой магии. К новому оружию. А когда находят новый ключ, первым делом проверяют, от каких еще дверей он может подойти. Или кого эти двери могут запереть. Ну, я так думаю, по крайней мере. Что же касается артефактов, то даже не могу представить себе, что в них найдут необычного.

Я посмотрел на свой саквояж. Внутри тихо позванивали склянки. В них была заключена сила, способная изменить ход войны, науки, а может и всего мира, но это не точно. Потребуются месяцы скрупулёзных исследований. И теперь нам с Васильковым предстояло решить, кому и зачем эту силу стоит передать. Осознание того, что наша тихая, полная тайн жизнь на заставе безвозвратно кончилась, било по мозгам сильнее любой Твари. Впереди был Саратов. И игра, ставки в которой могли стать несоизмеримо выше наших жизней.

Ездил ли кто из вас тарантасе?

Как по мне — далеко не лучший транспорт. Если бы не остановки через каждые пятнадцать — двадцать вёрст, и ночёвки на постоялых дворах, то мы бы никогда живыми не доехали. И я бы был готов посетовать на сказку о потерянном времени, так как попробовав себя занять прокачкой каналов, тут же отбросил это дело, как абсолютно несопоставимое с ездой по буеракам. Зато вспомнил старую методу, с помощью которой ещё в той, первой юности, я пытался усилить своё тело. И она сработала! Не скажу, чтобы ах как впечатляюще, но сколько-то процентиков я к крепости костей и своей мышечной массе точно добавил. Значит, время вовсе не бездарно потеряно.

Напротив Саратова Волга уже полностью встала. Ледовую переправу загатили брёвнами и наморозили поверху льдом, так что по ней теперь уже уверенно проезжали местные подводы с грузами.

Проехали и мы, держась наготове и каждую секунду готовясь выпрыгнуть, если вдруг услышим треск проламывающегося льда. Нет. Обошлось. Хотя парочка едва затянувшихся промоин чуть в стороне от гати подсказывает, что не всем на этой переправе так свезло, как нам.

Понятное дело, что Василькова я привёз к себе в саратовский особняк. Законы гостеприимства ещё никто не отменял, и поступи я иначе, меня бы попросту не поняли.

А в особняке меня ожидал сюрприз — жена моего дядюшки, с которой мы вживую так и не познакомились, и вовсе не одна. При ней была дочь Вера, двенадцати лет и сын Николай, восьми лет от роду. Есть у них и старший сын, но он учится в лицее, и его профессорше пришлось оставить в Петербурге.

Передав штабс-ротмистра на попечение служанки, отправил Василькова обустраиваться в гостевых покоях, и лишь потом начал знакомиться с ранее не виданными родственниками.

Жена профессора — дама крайне интересная и образованная. Профессор мне как-то раз, во время наших вечерних посиделок под крымское вино, мне о ней целый вечер рассказывал.

Анна Николаевна окончила университет с отличием. Изучала языки, в том числе английский, французский, немецкий и итальянский. Перевела больше семидесяти книг на русский язык и активно продолжала дело своего отца — составление полных словарей французского и немецкого языка, которые неоднократно переиздавались. Она же публиковала переводы, в том числе произведения Гюстава Флобера, Ги де Мопассана, Жан-Жака Руссо, Роберта Стивенсона, Эмиля Золя и многих других и, судя по всему, весьма неплохо зарабатывала, если оценивать по тому, как одеты и она, и её дети. Двоюродная сестра жены Салтыкова-Щедрина, она была вхожа в круг столичных литераторов и часто общалась с теми же Тургеневым и Достоевским, равно как и с другими писателями, чуть менее именитыми.

Ох, чую, если Анна Николаевна в Саратове приживётся, то местное женское общество ожидают большие перемены и потрясения! Её кандидатура прямо-таки просится в лидеры женского движения.

Феминистские движения уже входят в моду, но в Саратове если об этом где и говорят, то исключительно кулуарно, как о чём-то абстрактном и абсолютно несбыточном. Провинция, однако. Здесь если на что и сподобятся, то лишь с оглядкой на столицу. А тут столица сама к ним приехала! Уверен, будет весело!

Лично мне феминизм до фонаря. Вот что он есть, что его нет — для меня это ничего не меняет. Причина проста — моя первая жизнь и работа в Академии. У нас не было различий меж студентами, и не только по их знатности, но и по половому признаку.

Факультет боевой магии в этом вопросе был прост и прямолинеен, как оглобля — или ты боевой маг, сумевший сдать все экзамены и зачёты, или нет. И не было никаких скидок или ущемлений по любым иным поводам, какие бы обиженные моськи порой студентки или аристократы не строили, когда их с полной нагрузкой, а это примерно пуд по местным меркам, отправляли в рейд наравне со всеми остальными.

Больше того скажу. Преподаватели зачастую прямо при студентах ставки меж собой устраивали, прикидывая, кто из слабаков впишется в норматив, а кто нет. Жёстко и цинично? Да, но это работало. Когда силы заканчивались, неудачники бежали на силе воли, стиснув зубы, лишь бы насолить тем, кто ставил на их проигрыш. И добегали!

Но прочь воспоминания. Профессорша, успев отдать прислуге распоряжения и чуток приодеться, а заодно приодеть и причесать детей, явилась на организованное ей же чаепитие.

Познакомились, представились и замерли, поймав неловкую паузу.

— Хм, моего слова ждут, — понял я без всяких подсказок.

Что их волнует в первую очередь? С чего мне начать?

— Не стану скрывать — я очень рад вас видеть! Очень надеюсь, что мы с вами уживёмся под одной крышей. Особняк достаточно большой и кроме общего обеденного зала в каждом крыле есть другие, поменьше, где иногда можно будет уединяться, если нужно. В том числе с семьёй, или в моём случае — с друзьями и прочими гостями, — прозрачно намекнул я на то, что ко мне иногда и дамы могут заглянуть. И некоторые из них — инкогнито, — Кроме того, я пока что на службе, так что чувствуйте себя здесь, как дома и управляйте особняком, как своим собственным. Кроме того, в двенадцати верстах от города у меня есть имение, где тоже имеется большая усадьба, но она пока что не обустроена. Но если у вас на неё появятся планы, то я готов оплатить скорейший ремонт тех покоев, которые вы там подберёте под себя. Поверьте на слово — виды там замечательные, климат здесь превосходный, и на содержании жилья можно не экономить. Оно здесь смешное, по сравнению со столицей.

— Мы в состоянии обеспечивать себя сами, — с некоторым вызовом произнесла жена профессора.

— Так и обеспечивайте. Буду только рад. Моё дело — предоставить вам комфортное проживание и понять, чем мы можем быть полезны друг другу.

— А если я не буду вам полезна? — нахмурилась Анна Николаевна.

— Вы же замужняя женщина. Какие к вам могут быть претензии? Мы все вопросы и без вас, с Александром Николаевичем решим.

— Ах, вот так! — приподнялась со стула профессорша.

— Во! Такой вы мне больше нравитесь! — оценил я, откидываясь на спинку стула, — Так что — союз?

— Ах, ты негодник! Так ты меня проверял! А не слишком ли ты молод, для такой зубастой акулы, как я? — шутливо всплеснула руками Анна Николаевна.

— Поверьте, у нас очень скоро не раз появится возможность оценить друг друга. И я очень надеюсь вас приятно удивить, — позволил я себе ехидную улыбку, — Кстати, а почему я не вижу Александра Николаевича?

— Он час назад куда-то умчался, как ополоумевший. Сказал, что для меня траву жизни доставили, — скептически поджала губы моя потенциальная родственница.

— Неужто астрагал прибыл! Поверьте, для вас это отличная новость!

— Вот, и вы туда же! — укорила меня профессорша, — Нет бы мне объяснить.

— Возможно, нам удастся получить лекарство, способное справиться с чахоткой. Полной уверенности пока нет, но предпосылки к тому имеются, — приоткрыл я карты, глядя на супругу профессора.

— Вы знаете, сколько людей нуждаются в таком лекарстве! И каких! Тот же Достоевский, Фёдор Михайлович, после стольких лет каторги, никак вылечиться не может. И его первая жена от чахотки умерла, не дотянув до сорокалетия.

Хм-м… Читал я от нечего делать пару книг этого писателя, одолжив их, среди прочих, у офицеров с заставы. Но его «Преступление и наказание» меня повергло в шок.

Как можно выставлять героем альфонса, живущего за счёт сожительницы — проститутки, который ради сомнительных идей идёт убивать бабушку — пенсионерку. Похоже, я ещё не настолько проникся реалиями этого мира, чтобы понять этого писателя.

Как по мне, мразь — она и есть мразь, в какие бы конфетные обёртки идей её не заворачивали. Это я про Раскольникова.

Энным местом чую — не одну сотню копий мы с Анной Николаевной сломаем, обсуждая «великое творчество». У неё своё мнение имеется, и у меня тоже. И они всерьёз расходятся. Принципиально. По крайней мере нам будет о чём поговорить, горячо и самозабвенно. Надеюсь, до швыряния посудой дело не дойдёт.

К примеру, о той же старухе — «процентщице». Как по мне — это обычная шустрая бабушка, которая решила разнообразить свою жизнь и питание, отдавая часть своей пенсии или накоплений в «рост», чтобы лишний раз потешить себя, а может и внучат, сладостями или свежевыпеченной сдобой.

А автор не стесняясь, спешит навешать ярлыки, если что, сомнительные: " глупая, бессмысленная, ничтожная, злая, больная старушонка… завтра же сама собой умрёт".

Одно могу точно сказать — этот Достоевский, случись у меня прорыв с лекарством, его в подарок от меня не получит. Пусть на общих основаниях покупает, если что. Дорого. Говорят, он игрок знатный и любитель казино, в том числе в Европе любит играть, значит, при деньгах.

Что касается его творчества — тут нет ничего удивительного.

Книга Достоевского нашла как своих почитателей, так и своё полное неприятие.

А то, что я оказался во второй половине читателей — вполне нормальное явление.

Чем больше разброс мнений — тем ярче книга.

А что касается мировоззрения… Всё мы люди, все мы человеки… И каждый из нас имеет право на собственное мнение.

Кто-то, на заученное из учебника, а другой — поняв, что в книге написано.

Не так ли?

Глава 5 Награждение

Хорошо, что в Саратов мы прибыли уже вечером. Иначе пришлось бы прямо с дороги ехать в Управление таможенных дел. А так, переночевали, как люди, намылись и в порядок себя с дороги привести успели. Теперь не хуже штабных шаркунов будем выглядеть.

Приоделись, начистились и вперёд.

— Ничего себе, штабс, — свистнул Васильков, оглядывая мой вычищенный до блеска мундир. — Да вы прямо денди. Думаете, там барышни будут?

— Если и будут, Василий Иванович, то от них нам достанется куда больше проблем, чем от любого скорпиона-переростка, — отозвался я, поправляя тугой накрахмаленный воротник. — Нацепили мы свои личины. Теперь — в клетку. Велено было не медлить с прибытием.

Про свои догадки, что за вызовом в Саратов стоит полковник Артамонов, я Василькову рассказывать не стал. Вдруг ошибаюсь. Впрочем, мы уже приехали к массивному зданию из желтого кирпича с колоннами. Скоро всё своими глазами увидим.

Нас провели по длинным, устланным коврами коридорам в кабинет, который больше походил на библиотеку учёного-естественника. За большим дубовым столом, заваленным картами и отчетами, сидел тот самый полковник Артамонов. Рядом с ним, в кресле, расположился сухопарый господин в штатском, с пронзительным взглядом и седыми бачками. Он лениво перелистывал тонкую папку с знакомым мне штабным гербом на обложке — наш рапорт.

— А, вот и наши герои с границы! — поднялся Артамонов, но скупая улыбка не добралась до его глаз. — Штабс-ротмистр Энгельгардт, штабс-ротмистр Васильков. Проходите. Знакомьтесь — господин Орлов, чиновник особых поручений при военном министерстве Императорского Двора.

Министерство? У меня в груди что-то холодное ёкнуло. Дело пахло не просто армией, а очень высокими кабинетами.

— Господа, — кивнул Орлов, не протягивая руки. Его голос был тихим и вязким, как степная грязь из солончаков. — Мы изучили ваш рапорт о… стабилизации Булухтинской аномалии. Невероятные вещи вы там обнаружили. Лес… сооружение… И полное затишье. Объяснитесь.

Васильков, действуя по субординации, вытянулся в струнку.

— Так точно, ваше превосходительство! Обстановка в районе аномалии спокойная. Твари мигрировали, либо вымерли. Магический фон упал до минимальных значений. Угрозы для границы не представляе…

— Я не об этом, ротмистр, — мягко, но неумолимо перебил его Орлов. — Я о том, что вы там нашли. Этот… «паровоз», как вы его окрестили в своих беседах.

Мы с Васильковым ошеломлённо переглянулись. Значит, у них есть "уши" и на заставе.

— Мы нашли иномирное сооружение, господин Орлов, — четко сказал я, решаясь взять на себя инициативу. — Технологии, принципы работы которых нам недоступны. Оно стабилизировало аномалию, превратив ее из котла с хаосом в… в мастерскую. Исправную, но пустую.

— Пустую? — переспросил Орлов, и в его глазах вспыхнул холодный огонек. — А этот предмет? — Он открыл ящик стола и достал… наш обломок. Тот самый, что мы нашли у стены. Он лежал на бархатной подушечке, как драгоценность.

Я почувствовал, как у Василькова перехватило дыхание.

«Крот» у нас на заставе не только подслушивал. Он смог своровать частичку «Ключа».

— Обломок неизвестного сплава, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Реагирует на магический фон. Мы предположили, что это часть какого-то инструмента. Возможно, от предыдущих… исследователей. Ваших или нет — нам не докладывали.

— Предыдущих, — протянул Орлов, беря обломок в руки. Он вдруг повернулся ко мне. — Штабс-ротмистр Энгельгардт. Ваши алхимические эксперименты с местной флорой… Они основаны на свойствах растений, произрастающих именно в этой, новой, «стабильной» зоне?

Настал мой звездный час. Или час расплаты.

— Так точно. Растения, прошедшие через фильтр чужой технологии, приобрели уникальные свойства. Они не просто усиливают магию. Они… структурируют ее. Подчиняют определенным, пока не до конца понятным нам законам.

Я достал из внутреннего кармана небольшую кристаллическую линзу — ту самую.

Сам с ней крутился не один день, пока не понял, что она показывает.

— Разрешите продемонстрировать?

Орлов кивнул с нескрываемым интересом. Я направил линзу на перо на столе и дунул ветром. Перо не сдвинулось с места, но его контур стал абсолютно четким, неподвижным, а вокруг на секунду воцарилась мертвая, беззвучная тишина.

— Локальная стабилизация пространства, — пояснил я. — На несколько секунд. И в этом поле не работает никакая магия.

В кабинете повисло молчание. Артамонов смотрел на линзу, как загипнотизированный. А Орлов медленно убрал обломок обратно в ящик.

— Правительство выделяет средства на создание Специальной Исследовательской Комиссии по Булухтинскому феномену, — отчеканил он. — Штабс-ротмистр Васильков, вы утверждены в звании ротмистра и назначаетесь начальником охраны и оперативного обеспечения Комиссии. Вам предоставляется право отобрать до тридцати человек личного состава с вашей заставы, или из ближайшей воинской части.

Васильков остолбенел. Это было не просто повышение. Это была Должность и огромная ответственность.

— Штабс-ротмистр Энгельгардт, — Орлов повернулся ко мне. — Вы назначаетесь научным руководителем Комиссии по магико-техническому направлению. Все ваши наработки, все ресурсы, которые вы сочтете нужными, будут вам предоставлены. Ваша задача — понять принципы работы этого «паровоза» и создать на его основе практические образцы вооружения и защиты.

Он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком, словно призывая нас к пониманию.

— Господа, вы больше не пограничники. Вы — первые, кто вступил на порог нового мира. От вас теперь зависит, станет ли этот мир нашим союзником… или нашим приговором. Вопросы?

Вопросов не было. Было лишь оглушительное понимание того, что наша тихая жизнь на заставе кончилась навсегда. Игра началась. И ставкой в ней было будущее Империи. Ну, и наши жизни, само собой.

— Встречаемся в семнадцать ноль-ноль в здании Офицерского Собрания. Вы в числе награждаемых. На церемонию награждения прибыл сам генерал-фельдмаршал Барятинский, так что попрошу вас выглядеть достойно и не опаздывать! — критически осмотрел нас полковник Артамонов, — Вам, Энгельгардт, не мешало бы цирюльника навестить.

— Слушаюсь! Всенепременно! — не стал я лезть в бутылку.

— Не буду вас задерживать. Идите и приводите себя в порядок, — взмахом руки выпроводил нас полковник из кабинета.

— Иван Васильевич, вы отчего так сильно задумались? — спросил я у штабс-ротмистра, когда он чуть было мимо нашего экипажа не прошёл.

— Генерал-фельдмаршал Барятинский. Очень неоднозначная фигура. Вы в курсе, что он в контрах с военным министром Милютиным?

— Откуда мне это знать? Я не летаю так высоко, — ухмыльнулся я в ответ.

— Теперь знаете. Что же ему тут, в Саратове, понадобилось? Насколько я осведомлён, он последние годы подолгу жил за границей, ссылаясь на расстроенное здоровье. Постоянно критиковал военные реформы, которые проводил Милютин, бывший ранее начальником его штаба на Кавказе.

— Ух, сколько нового я от вас узнаю. Но Иван Васильевич, вы же не станете возражать, если я высажусь у цирюльни, а вы, добравшись до особняка, вернёте мне пролётку.

— Знаете, а я тоже не прочь цирюльника навестить. Как вы считаете, ротмистру больше к лицу прямо подрезанные бакенбарды, или по новой моде, слегка скошенные?

— У полковника вроде прямые были, и у этого… который Орлов. А он точно из столицы.

— И то верно. Зачем гусей дразнить, если есть проверенная классика, — легко согласился со мной Васильков.

Через час, выбритые до синевы и подстриженные, мы, источая невероятно мощный запах одеколона из серии: «Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородия, последняя мода. Две недели назад прямо из Парижу доставили», уже обедали в ресторане.

Напрасно я убеждал Василькова, что у меня в особняке ничем не хуже накормят, но нет — его душа соскучилась по лицезрению новых людей и той особой атмосфере, которую у нас на заставе днём с огнём не сыщешь.

К семнадцати ноль-ноль мы были в здании Офицерского Собрания, как штык.

Зал полон. Блеск золотых эполет, аксельбантов, едва уловимый перезвон наград. Здесь собрался весь цвет саратовского гарнизона и округа. В воздухе витало напряжение — визит фельдмаршала был событием из ряда вон.

Нас с Васильковым провели в первый ряд. Вскоре в зале воцарилась тишина, и на сцену поднялся сам генерал-фельдмаршал князь Барятинский. Несмотря на возраст и недуги, держался он прямо, а взгляд был острым и цепким.

— Господа офицеры! — его голос, привычный командовать армиями, без труда заполнил зал. — Мы собрались здесь не только для того, чтобы чествовать доблесть российского оружия. Сегодня мы чествуем проницательный ум и научную доблесть, проявленные на дальних рубежах Империи.

Началась церемония. Вручали награды за успехи в маневрах, за поимку контрабандистов. Но вот полковник Артамонов выступил вперед.

— Ваше сиятельство! Разрешите представить офицеров, чья служба выходит за рамки обыденных понятий о долге.

Нас вызвали вперед. Я почувствовал на себе сотни любопытствующих взглядов.

— Штабс-ротмистр Владимир Энгельгардт, — громко объявил Артамонов. — За проявленную инициативу, научные изыскания в области пограничной магии и стабилизации аномальной зоны, приведшие к укреплению обороноспособности границы, награждается орденом Святого Владимира четвертой степени с мечами!

В зале прошелся одобрительный гул. Орден с мечами — это была боевая награда, весьма достойная, если исходить из моего невеликого звания.

Барятинский лично вручил мне коробочку с орденом. Его пальцы были холодными, сухими и цепкими.

— Любопытные травки вы там собираетесь, барон, — тихо сказал он, так, что слышал только я. — Продолжайте в том же духе. Империи нужны не только штыки, но и светлые головы.

— Служу России и Императору, Ваше Превосходительство! — отчеканил я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

Вот этот-то откуда про моё травничество узнал⁈

Затем наступила очередь Василькова.

— Штабс-ротмистр Василий Васильков! За умелое командование, личную храбрость, проявленную при исследовании аномальной зоны, и многолетнюю безупречную службу на границе, производится в чин ротмистра и награждается орденом Святой Анны второй степени с мечами!

Васильков, уже предупрежденный, стоял, вытянувшись, но я видел, как дрогнул уголок его губ. Анна второй степени — это было серьезно. Очень серьезно.

Генерал-фельдмаршал вручил Василькова документы и орден.

— Новые погоны обязывают, ротмистр, — сказал Барятинский громко, а затем, понизив голос, добавил: — Охраняйте вверенный вам объект так же ревностно, как охраняли границу. Отныне это — ваша главная задача.

Церемония завершилась. Нас окружили знакомые и не очень знакомые офицеры с поздравлениями. Но сквозь общую бодрость и гордость я чувствовал леденящий холод. Нас не просто наградили. Нас отметили. Привязали к себе высочайшим вниманием, словно метку поставили. Теперь мы были не просто офицерами на службе. Мы стали «людьми фельдмаршала Барятинского». И все, что мы делали отныне, — от разработки новых зелий до охраны «паровоза» — было вписано в большую игру, правила которой нам только предстояло узнать. Игра, в которой наши новые ордена были не столько наградой, сколько первыми фишками, выставленными игроками на кон.

Очень похоже на то, что Васильков разделял мои чувства. Пили мы с ним на банкете крайне умеренно, а как только начался разъезд с вечера, мы, переглянувшись, поспешили на выход. Нет, не в первых рядах, но довольно таки быстро. Меня кто-то из полузнакомых офицеров пытался было задержать, но я сослался на тяжёлую дорогу, которую нам пришлось пережить буквально только что, и рискованную переправу через Волгу. Пролезло.

— А давайте-ка мы с вами вскинем Щиты, на всякий случай, — предложил я новоиспечённому ротмистру.

К моему удивлению, Васильков даже вопросов не стал задавать — зачем и почему. Просто взял и выставил индивидуальный Щит на нас двоих и общий, на всю пролётку. Усмехнувшись, я повторил его действия.

— О! Вы уже маг седьмой степени! Поздравляю! — не совсем искренне сказал Васильков.

Я его, чисто по-человечески, прекрасно понимаю. Он фанат магии, который борется за любые, пусть и ничтожные возможности своего роста, как мага, а тут какой-то щегол, который меньше года назад закончил училище, его в наглую обгоняет.

— Седьмая? Нет еще, — честно ответил я, чувствуя, как щит Василькова пульсирует рядом с моим, создавая сложный интерференционный узор. — Возможно шестая, но уже на пике. Думаю, до седьмой — месяц, может два. Если, конечно, не взорвусь, пытаясь понять эти чертовы руны.

Васильков хмыкнул, но напряжение в его плечах немного спало.

— Все равно быстро. Очень быстро, — в его голосе звучало скорее профессиональное любопытство, чем зависть. — У меня на шестую степень ушло восемь лет. После училища.

— Мне повезло с… учителем, — уклонился я от прямого ответа, глядя на освещенные окна особняков, мимо которых мы проезжали. — И с аномалией. Она как ускоритель. Либо сожжет, либо выбросит на новый уровень. Меня, похоже, выбросило.

— А меня? — спросил Васильков негромко. — Что она со мной сделала?

Я внимательно посмотрел на него. Его щит, всегда такой надежный и грубоватый, как кузнечный молот, теперь был тоньше, эластичнее. В нем чувствовались отголоски той же структурированности, что и в моих зельях.

— Она вас… отполировала, Иван Васильевич. Ваша магия всегда была сильной, но прямой, как удар штыком. Сейчас она стала… острее и тоньше. Как отточенная булатная сталь. Вы этого не чувствуете?

Он нахмурился, сосредоточился. Его щит на мгновение сжался, став почти невидимым, а затем вспыхнул с новой силой.

— Черт… — прошептал он. — И вправду. Раньше я просто упирался и держал. А сейчас… будто могу выбрать, откуда удар принять, а откуда — нет.

— Вот видите. Мы оба изменились. И не факт, что эти изменения закончились, — я указал подбородком вперед, на темную дорогу, ведущую к моему особняку. — Этот «паровоз»… он не просто стоит там. Он на нас влияет. Даже когда спит. И теперь нас втянули в большую политику. Барятинский против Милютина… Наши зелья и наш «паровоз» могут стать козырем в их игре. Но каким именно, я добросовестно не понимаю.

— А мы? — Васильков посмотрел на меня прямо. — Мы что, пешки?

— Пока — да, — без обиняков согласился я. — Но пешки, дошедшие до конца доски, превращаются в королев. Наша задача — не дать себя съесть и понять, как превратиться в ферзя. А для этого… нужно работать.

В особняке нас ждал курьер с двумя новыми пакетами. В первом — предписание в течение трех дней прибыть к месту постоянной дислокации Комиссии, старому укрепленному поместью в тридцати верстах от Булухты. Во втором — щедрый аванс на закупку оборудования и личный бонус «за усердие». Сумма заставила даже меня, видавшего виды, присвистнуть.

Васильков, пересчитав ассигнации, мрачно заметил:

— Теперь я понимаю, как себя чувствует девка, которую впервые богатому купцу продали. И вроде деньги хорошие, а всё как-то противно.

— Не продали, Иван Васильевич, — поправил я, убирая свои деньги в потайной карман. — Наняли. На очень дорогую и опасную работу. И теперь наш долг — сделать так, чтобы наша цена всегда росла, а риски — минимизировались.

Он кивнул, и в его глазах засветился знакомый, боевой огонек.

— Значит, завтра с утра начинаем? Отбор людей, списки снаряжения…

— Завтра с утра, — подтвердил я. — А сейчас — спать. Ощущение такое, что это последняя спокойная ночь на ближайшие несколько лет. Даже удивлён, что мы сейчас спокойно доехали.

Мы разошлись по своим комнатам. Я долго лежал без сна, глядя в потолок. Орден Владимира лежал на столе, тускло поблескивая в свете ночника. Он был холодным и тяжелым. Как обещание. И как предупреждение. Мы сделали первый шаг в новый мир. И обратной дороги из него не было.

Глава 6 Гиляя нужно спасать

Понятное дело, что когда мы вернулись в особняк, то сразу спать ринулись. Устали и от дороги, и от впечатлений. Но мне не спалось. Промучившись больше получаса, я накинул халат и спустился в кухню.

— Не спится, Владимир Васильевич, — усмехнулся сидящий в полутьме Васильков, с кружкой парящего чая в руке, — Представьте себе, мне тоже. Вот, сам тут у вас всё нашёл, и даже чай умудрился приготовить. Не желаете?

— Я сейчас вернусь, — предупредил я новоявленного ротмистра, сообразив вовремя, что чай посреди ночи, да ещё крепкий — это никак не лучшее снотворное.

Возвратился с двумя бутылками лёгкого крымского вина.

— Предлагаю отметить наши награды и ваше новое звание! — торжественно заявил я, легко найдя повод, чтобы выпить.

Нет, ну не то, что хочется назюзюкаться, но вот позабыть, хотя бы ненадолго, что с нами произошло, не повредит. Завтра всё заново переживу и попробую сообразить, что меня в разговорах зацепило и куда нас затянули.

— Отчего бы и да! — отсалютовал мне ротмистр чайной кружкой.

Эх, хорошо посидели!

Васильков, правда, выпытал у меня про эликсир, который я изготовил для поднятия магического уровня, но без обиды принял то, что я его пока на себе испытываю, и то, осторожно, так как ни в чём не уверен.

И пусть я в подпитии был, но про сестёр Янковских распространяться не стал. Табу. Негоже досужей болтовнёй им репутацию портить, да и Васильков мне не настолько близок, чтобы душу перед ним выворачивать наизнанку. Тем более сейчас, когда ему звание повысили и должность интересную предложили. Кто знает, вдруг Иван Васильевич всё-таки решит стать «человеком Барятинского». Так-то у меня совсем другие планы были на его счёт, а тут вон оно как сложилось.

— Иван Васильевич, — начал я, вращая кружку в руках. — Давайте, как на исповеди. Что, по-вашему, там, в центре аномалии? Что у нас за «паровоз», по вашему мнению?

Васильков нахмурился, уставившись в темно-рубиновую глубину вина.

— Я солдат, Владимир Васильевич. Не ученый. Для меня все просто. Это оружие. Очень старое и очень мощное. Кто-то его здесь оставил, навел на цель… и ушел. Или погиб. А оно ждет команды. И наш обломок… — Он сделал глоток. — Это как патрон от неизвестного ружья. Кто-то пытался его или разрядить, или перезарядить. Но не сумел.

— Логично, — кивнул я. — Но тогда какой приказ оно ждет? И от кого? Если хозяева мертвы, то система должна была либо отключиться, либо выполнить последний приказ. А она… стабилизировала все вокруг. Создала этот лес. Зачем оружию сад?

— Маскировка? — предположил Васильков. — Или… система перезаряжается? Трава, деревья — они же питаются магией? Может, они как-то подпитывают это устройство? Или служат стабилизатором — принимая на себя всплески энергии, а когда надо, наоборот — делятся ей.

Мысль была здравая. Я никогда не смотрел на флору аномалии с этой точки зрения.

— Возможно, — согласился я. — Но тогда это не оружие в чистом виде. Это… нечто самостоятельно работающее. Как заведённые часы, которые выполняют какую-то долгосрочную программу. Стабилизация, создание биосферы… Может, это не дуло, а… семя? Или яйцо?

— Семя? — Васильков скептически поднял бровь.

— А почему нет? Представьте, что некая раса путешествует по мирам. Они находят подходящую, но «дикую» планету с хаотичной, незнакомой им магией. И тогда они запускают такое вот устройство. Оно производит магическую энергию и создает зону, пригодную для их жизни. Подготавливает плацдарм для колонизации. Пробует варианты мутации живых организмов.

Васильков задумался, а потом мрачно хмыкнул.

— Тогда те, кто оставил обломок… были не ворами, а санитарами. Пытались это «семя» уничтожить, пока оно не проросло. Не вышло.

Мы помолчали, осознавая вес такой версии. Если она верна, то мы не сторожим арсенал. Мы сторожим инкубатор. И его хозяева могут вернуться за своим имуществом. В любой момент.

— Есть и третья версия, — тихо сказал я. — Самая безумная. А что, если это не оружие и не семя? Что, если это… врач?

— Врач? — Васильков смотрел на меня, как на сумасшедшего.

— Представьте планету, больную раком. Рак — это дикая магия, порождающая чудовищ. Аномалии — это метастазы. А «паровоз»… это инструмент для лечения. Он пришел, чтобы исцелить этот мир, когда его собирались заразить. Стабилизировать его. Уничтожить опухоль. А твари… это просто симптомы болезни, которые проходят по мере выздоровления.

Васильков откинулся на спинку стула, обескураженный.

— Тогда… тогда мы ему не враги? Мы… пациенты?

— Или часть болезни, — мрачно добавил я. — Кто знает, как этот «врач» посмотрит на нас, людей, которые тоже используют магию, пусть и по-своему? Может, он сочтет и нас паразитами? Или вирусом, который нужно уничтожить?

Мы допили вино. Тишина в особняке была гулкой и зловещей.

— Какой бы вариант ни был верен, — подвел итог Васильков, — Одна правда не меняется. Мы вляпались во что-то огромное и непонятное. И теперь от нас зависит, станем ли мы теми, кто нажмет на курок, или теми, кто успеет его забрать. Или… теми, кого этот курок сотрёт в порошок.

— Завтра, Иван Васильевич, — сказал я, отбрасывая тяжёлые мысли. — Завтра начнём искать ответы. А сегодня… сегодня давайте просто выпьем за то, чтобы у нас хватило ума не наделать глупостей. К счастью, за науку меня поставили отвечать, глядишь, и смогу удержать особо ретивых исследователей от необдуманных экспериментов. Заодно и узнаю у тех специалистов, что к нам приедут — как обстоят дела в других аномалиях. Что там удалось узнать?

Мы чокнулись последними глотками вина. Никто не произнес тост за Императора или за Россию, как принято. В тот момент наши мысли были заняты чем-то гораздо более глобальным и пугающим. Мы сидели на тихой кухне саратовского особняка, а наши умы блуждали в сердце инопланетного механизма, пытаясь угадать его замысел. И от этих мыслей вино казалось горьким, а ночь — бесконечно длинной и безрадостной.

Утро я начал с разминки и бодрой пробежки по своему саду. Пять кругов дал, запоминая, что тут у меня и как. Есть недоделки, как без них. В паре мест забор с прорехами. А если по следам присыпанным свежим снежком пробежаться, то и ещё прогалы найдутся. Вроде досок, болтающихся на одном гвозде. Неспроста же туда следы ведут. Собак, что ли завести?

Пожалуй, сначала магическую защиту проверю, а то и дополню. Она особо пить-есть не просит, и в отличии от собак опять же, спать не мешает и не лает по пустякам.

Потратил пару часов. Нет, до идеала не довёл, потребуются дополнительные артефакты, но это уже кое-что. Теперь вот так, запросто, к нам не территорию особняка не попадёшь. Как минимум — тревога поднимется, а если воришкам не повезёт, то и охранная сигнализация той же Молнией их приголубит, пусть и не насмерть. Список дополнений я уже составил и после завтрака отправлю его в мастерскую. Пусть заготовки начинают ваять. Когда все охранные артефакты установлю, тут даже мне не факт, что незаметно удастся пробраться. И я сейчас вовсе не хвастаюсь. Принцип работы тех новых датчиков, которые я собираюсь установить, в этом мире пока ещё никому не известен.

Васильков умотал в Управление, комплектовать и экипировать свой будущий отряд охраны, а у меня выпала пара условно свободных дней. Учёные ещё не прибыли, равно, как и перечень оборудования, который они с собой везут, мне пока неизвестен. Так что займусь-ка я своими делами. А то что-то я вопрос собственного развития подзапустил.

Да и подопечных своих, это я про сестёр Янковских сейчас, их тоже нужно проверить. В прошлый мой визит в Саратов они показали хороший темп роста, я бы даже сказал — феноменально высокий. Вот и посмотрю, как у них дела, а пока их жду — позанимаюсь развитием энергощупов. В частности — дальностью их работы.

Эта мысль, в общем-то весьма несуразная на первый взгляд, мне досталась не просто так. Можно сказать — приснилась, но не совсем.

Просто сегодня утром, когда ещё лежал в кровати и отходил от сна, мне внезапно примерещилось, как я энергощупом протыкаю последний Купол аномалии и провожу первые исследования того, что же там, внутри. И настолько живо я это себе представил, что сонливую одурь, как рукой сняло. А что тут такого? Энергощуп — штука особенная. Я им запросто внутри человеческого организма шныряю, и никто ничего не почувствует, если я этого не захочу и не начну что-то там щупом вытворять.

Соответственно, тут-то и возник вопрос — как далеко я смогу свой щуп отправить при нынешних возможностях? Точный ответ я пока не знаю, но есть одна методика тренировок, которая позволит увеличить и дальность, и чувствительность моего магического инструмента.

Так что, отправил я записку сестрёнкам Янковским с приглашением в гости, а сам сел медитировать и прокачивать энергощуп. Я им и раньше занимался, но чисто ради решения совершенно других прикладных задач — увеличивал пропускную способность и возможность оперировать сразу несколькими щупами, чтобы обеспечить параллельную подпитку своего резерва сразу от нескольких накопителей. А теперь, уже совсем скоро, моей группе предстоит решать проблему научных исследований. И сдаётся мне — хорошо прокаченный щуп лишним не станет.

Опять же, над его контролем поработаю. Всякое случается в жизни. Вот никак мне не хочется, чтобы мой щуп стал пальцем, попавшим в мясорубку, и меня через него аномалия за секунды высосала.

— Хех, архимаг, оставшийся без Дара… Смешно, — оценил я про себя такой ход событий, поудобней устраиваясь на коврик из толстого войлока и уходя в медитацию.

— Качаться, качаться и ещё раз качаться! — когда-то беззастенчиво вещал «великий я» своим ученикам и студентам.

Угу, теперь вот сам по этим граблям снова пойду. Хорошо хоть, уже в не первый раз!

Сёстры ворвались в мой особняк буйно. Словно ласточки по весне, возвращаясь в гнездо, и слегка припухли. Мы в гостиной, на пару с тётушкой, чинно распивали кофе, а молодёжь с неохотой давилась чаем, выискивая повод, чтобы свинтить из-за стола.

Кстати, я так до сих пор и не знаю, как мне правильно называть дядюшкиных детей. То ли они двоюродными племянниками мне приходятся, то ли троюродными братом с сестрой. Надо будет как-то аккуратно прояснить этот вопрос.

— А вот и барышни пожаловали, — тут же развеял я неловкую паузу, — Прошу знакомиться — мои соседки и ученицы Яна и Анна Янковские, а это моя тётушка — Анна Николаевна Энгельгардт, и её дочь Вера. Сына зовут Михаил, — вполне спокойно представил я всех друг другу, что было не так-то просто.

По гостиной разве что молнии не летали.

Ох уж мне эти женщины… Они даже тут успели короткую дуэль взглядов устроить, оценивая друг друга. Верунчик, и та что-то попыталась изобразить.

— Чаем вас угостить? Выпечка сегодня удалась, кстати. Особенно пирожки с вишней и черёмухой хороши, — предложил я Янковским, зная, что к кофе они равнодушны.

— Нет, спасибо. У нас модистка через два часа назначена. Мы же к свадьбе готовимся. Она очень просила не опаздывать, — первой нашлась Анна.

— Тогда пройдёмте ко мне наверх. Произведём замеры и про ваше дальнейшее развитие поговорим, — подхватил я барышень под локотки, успев по пути кивнуть тётушке, поблагодарив её тем самым за завтрак, который она организовала.

Что хочу сказать. Достойно! Весьма достойно!

За время моего отсутствия сестрёнки ещё две десятые подняли свои уровни, по отношению к последнему замеру. И пусть половину можно отнести к пост-эффекту от воздействия моего эликсира, то вторую половину они честно заработали сами. Как-никак, а методику развития я им правильную подсказал. Проверенную.

Ещё один рывок, и они на пятый уровень перевалят!

Сказать честно — я в шоке! Вот никак не ожидал от своих снадобий, даже усиленных модификатором, столь могучего эффекта!

Но пока молчу-молчу. Вряд ли кто, кроме меня достоверно знает, что из-за проклятия девушки потеряли по уровню. Что-то я их родителям говорил, так я ведь мог и ошибаться.

Я к чему веду… Чтобы можно было правильно залегендировать сестёр, как магов — «пятёрочек». Мне выгодно всё представить так, что на момент нашего знакомства они уже были на грани, готовясь получить четвёртую степень магии. Тогда на их «пятёрку» к свадьбе и внимания никто не обратит.

— Умнички! Вижу, что старались и работали! — оценил я их труды, заставив девчонок зардеться от столь незатейливой похвалы, — Теперь самое время поговорить о том, кем вы себя видите.

— Мы обе хотели целительницами стать! — вылезла на этот раз первой Яна.

— Но и врезать иногда кой-кому хочется, — не то поддержала, не то не согласилась с ней Анна.

— Другими словами — если я вас первым заклинаниям самозащиты обучу, то вы не против в целительницы пойти. Так?

— А что за заклинания?

— Молния, Щит и Быстрые ноги, — усмехнулся я в ответ, оглашая стандартный набор для целительниц, принятый у нас в Академии, в качестве первоначального.

— А Быстрые Ноги зачем? — захлопала Яна ресницами.

— Чтобы за минуту дальше, чем за полверсты умчаться, и никто не догнал. Поверь на слово — это заклинание не менее важное, чем два остальных. Зачем вам с тем же магом Огня биться? Всё равно же проиграете. А так — первый удар на Щит приняли, в ответ Молнией ему влупили, и бежать. Самая верная тактика для вас.

— И что о нас подумают? Начнут говорить, что мы трусихи? — наморщила Янка лоб.

— Смотря, как вы себя дальше поведёте, — задумчиво почесал я подбородок, — Если к тому времени у вас появиться хоть какой-то авторитет, как у целительниц, то вы можете громко заявить, что не только весь Род вашего обидчика, но и его Клан, попали в ваш «чёрный список».

— Думаешь, это их испугает?

— Мужиков, вряд ли. А вот женщин…

— При чём тут женщины?

— Знаешь ли, у них бывают некоторые проблемы. Допустим, с грудью или с кожей, особенно, после того, как они родят. Я вас научу, как им можно будет помочь. Вернуть им ту красоту, которую они потеряют, когда родят наследников. И это будет вашей главной специализацией на первое время. И не ворчите здесь, — одёрнул я засопевшую было Яну, — Сначала со своей матушкой поговорите и объясните ей, что я вам только что предложил.

Лариса Адольфовна правильно дочерям подскажет, какое счастье им с неба свалилось.

— Если всё так сладко, то почему мы, а не вы сами? — задала вполне справедливый вопрос более практичная Анна.

— Был бы я девушкой… — с намёком вздохнул я, театрально закатывая глаза.

— А-а… Поняла! Мужья не поймут и этим… будет стыдно. Там же грудь и ляжки.

— Вот видишь. Ты сама обо всём догадалась, — похвалил я её.

Ушли сестрёнки задумчивые. Понятное дело, что те заклинания, что я им показал, они с первого раза не запомнили, так и Васильков с тётушкой ещё у меня в особняке живут.

Зато как съедут, а предпосылки к тому имеются, так и начнётся у нас с сёстрами Янковскими куда, как более активное обучение. И уж тогда я этим бесстыдницам покажу, что штабс-ротмистр — это вам не баран чихнул. Всю мощь э-э-э… русского оружия прочувствуют.

Впрочем, смех смехом, а дел-то у меня ещё до хрена и больше.

Проводив сестёр, перебрал письма с свой адрес.

Ба, Гиляровский! Уже интересно.

Записка свеженькая. Сегодня написанная. Как только узнать успел о моём прибытии. Или он уже журналист, а им такое положено знать?

Гадать не стану. Предлагает в знакомой кофейне встретиться, а времени… Впрочем, успеваю.

Гиляй сидел в кофейне за столом с двумя девочками. Судя по их виду — сёстрами-погодками.

— Вот, решил было их из лап сутенёра вырвать, а на меня в суд подали. Поможете? — сразу в карьер начал начинающий журналист, вместо «здравствуйте».

А я смотрел на него, и лишь головой качал.

— Нет, какой же я молодец! Так здорово проблему решил, свалив её на журналиста. Теперь пришла пора сразу две проблемы решать — одну старую, с девочками, а вторую новую — с Гиляем! — саркастично отметил я чисто про себя, садясь за стол, — Вот это я сэкономил…

— Рассказывай, — вымолвил я уже вслух, мысленно готовясь послать записку своему проверенному стряпчему.

Чую, без него не обойдётся.

И чуйка меня не подвела. Влип наш наивный Гиляй по самые уши. Красиво его подставили.

Ну, ничего. Вытащу. Зато потом злее будет.

Глава 7 Почти тихие будни

Вернувшись из кофейни с тяжелым сердцем и ясным пониманием, что Гиляя ловко подставили, я немедленно отправил записку своему стряпчему, Анатолию Аркадиевичу Файнштейну. Тот, к моей радости, оказался в городе и уже через час я сидел у него в кабинете. Стряпчий лишь хмурился, внимательно изучая копию иска и выслушивая комментарии журналиста.

— Подста-а-ава, барин, чистой воды подстава, — протянул он, снимая пенсне и задумчиво протирая стекла платком. — Классическая схема. Девиц этих, Машку и Дуньку, подсунули вашему знакомому, якобы спасая их от «сутенера». А на самом деле — они и есть подсадные уточки. Теперь «потерпевший» сутенер, некий Гаврила Потапыч, он же Гаврик, требует с господина Гиляровского изрядную сумму за «совращение и увод девиц с постоянного места работы, куда они были наняты прислугой». Бред, конечно, но формально — все чисто. Свидетели есть, девицы подтвердят, что он им прикажут.

— Кто за этим стоит, Петр Игнатьевич? — спросил я прямо. — Кому понадобилось пакостить начинающему журналисту?

Стряпчий вздохнул, снова надевая пенсне.

— Вопрос риторический, барин. Кому мешает его деятельность? Он ведь в своей газетенке всякие темные делишки осветил, я сам его статейки читал — и с контрабандой, и с фальшивыми ассигнациями. Шерстит, понимаете ли, чужие огороды. Вот и получил предупреждение. Мягкое, пока. Скорее всего, дело даже не в нём лично, а в том, чтобы дать понять всей пишущей братии: — не суйтесь, куда не следует.

— И что, Гаврик решил проучить всю саратовскую прессу? — усмехнулся я.

— Гаврик? — Соколов фыркнул. — Этот соломой пуганый. Он — ширма. Исполнитель. А заказчик… — Файнштейн развел руками. — Тут вариантов много. Могли и контрабандисты, которых он зацепил в последнем фельетоне. Могли и чиновники из таможни, которые с этими контрабандистами в доле. А мог быть и кто-то посерьезнее.

— Посерьезнее? — насторожился я.

— Ваш журналист мог ненароком наступить на хвост не тому, кто просто ворует, а тому, кто претендует на долю в этом пироге. Или хочет информацию придержать. Ну, и клиентов этих малолеток не стоит со счетов скидывать.

Мысль была здравая. Слишком уж вовремя Гиляй получил по рукам. Как раз когда над раскрываемой им проблемой начали сгущаться тучи большого интереса.

— Наши действия, Анатолий Аркадиевич?

— Во-первых, мы подаем встречный иск. О клевете и вымогательстве. Девиц этих мы, конечно, не переубедим, да и скорей всего на суд они не явятся. Но сам факт — важен. Во-вторых, я наведу справки насчет этого Гаврика. У каждого такого голубка обычно свой скелет в шкафу есть. Найдем — припугнем, но это может в неплохие деньги встать, — дождался он моего кивка, — Он после запоет иначе. А в-третьих… — Стряпчий многозначительно посмотрел на меня. — В-третьих, вам, барин, стоит шепнуть на ушко вашему «знакомому», что проверка таможни вам уже икнулась. Пусть знает. Возможно, у него найдутся свои рычаги, чтобы утихомирить самых ретивых, или хотя бы, заставить их спрятаться и забыть про любую активность.

Я кивнул. План был здравым. С капитаном жандармерии я сегодня же переговорю. Гиляя мы вытащим. Но осадочек, как говорится, останется. И главный вопрос — кто? — пока без ответа.

— Сделайте, что положено, Анатолий Аркадиевич. Счет, как всегда, вышлите мне. Аванс нужен?

— Рубликов сто не помешают, — стряпчий поднялся, собирая бумаги. — И будьте осторожны. Тот, кто начал эту игру с журналистом, наверняка знает, что вы его друг. А значит, вы — следующая мишень.

После визита к стряпчему я долго сидел у себя в кабинете, глядя в окно. Саратов, такой спокойный и патриархальный на вид, оказался полон подводных течений. И теперь мне предстояло не только разгадывать инопланетные знаки, но и вести свою, тихую войну в тылу. Войну, где противник был невидим, а оружием служили слухи, иски и подставные девки.

Кстати, Гиляровскому я сто рублей выплатил. Скорей, как аванс. Так как серии нужных мне статей всё ещё нет. Он это понял, и пообещал, что всенепременно ими займётся, уже ни на что более не отвлекаясь.

Вниз я спустился на шум. А там у семьи радость — дядюшка из Петровского вернулся.

Это он вовремя. Сегодня вечером мы все, включая Василькова, к Янковским приглашены и отказа они не простят. Ещё бы, у Ларисы Адольфовны на меня" право первой ночи". Шучу.

Верно это в том смысле, что я ей делегировал возможность выставлять меня и моё окружение первой. И это уже вовсе не шутка, а реальная привилегия. Саратовская жизнь скучна и однообразна, по сути своей, а тут… Пара блестящих офицеров, только что получивших награды из рук самого фельдмаршала. Профессорша, весьма известная в столичных литературных кругах, и наверняка знающая все последние сплетни Петербурга. Ссыльный профессор — смутьян и вольнодумец, да ещё и писатель, что нынче тоже в моде.

Этож какие соблазны! Не удивлюсь, если вскоре узнаю, что на званый вечер к Янковской очередь стояла раза в четыре больше, чем она готова была принять.

Я прекрасно понимаю, что Янковские небогаты. Нет, бедными их тоже сложно назвать, но массовые гульбища — штука затратная. Как там у Пушкина было: — Давал три бала ежегодно, и промотался наконец.

Званый вечер, хоть и не бал, но денег тоже прилично стоит. По «бальной шкале», так в четверть бала может вытянуть.

Денег Янковские от меня не примут, придётся хитрить.

Сначала я поехал на рыбный рынок. Купил там свежайшего саженного осетра, ещё подававшего признаки жизни в момент его покупки, полпуда стерляди, а затем заехал к торговцу винами и выбрал два ящика самого лучшего Цимлянского, полусладкого. Белого и красного.

Рыбу попробую замаскировать, как трофей с погранзаставы, которым хочется поделиться, а вино — как мой подарок господину Янковскому. Маскировка так себе, но прогиб будет засчитан.

Кстати, беседуя с виноторговцем, поинтересовался у него, отчего винные бутылки имеют столь необычный литраж. В переводе на французские меры — семьсот пятьдесят миллилитров. Оказалось, всё дело в традиции. Бутылки изначально выдували стеклодувы. Их объёма лёгких на более ёмкую тару не хватало. А потом к такому размеру все привыкли, сочтя его удачным.

Так что отправил я рыбу и тридцать литров вина к Янковским, а потом ещё не поленился, заехал в кондитерскую и заказал большой торт на вечер, уже с доставкой к ним. Чисто, как комплимент хозяйке. Да, потратился, а что делать.

Та же Лариса Адольфовна для меня не только важна, как ступенька для входа в Саратовское сообщество, но и как один из самых достоверных источников информации.

Можно честно сказать, что помогая ей, я помогаю и сам себе. И это не станет преувеличением.

Званый вечер у Янковских, несмотря на мою продовольственную помощь, получился достаточно скромным, но по-своему изысканным. Лариса Адольфовна, как всегда, блеснула умением создать атмосферу уюта и интеллигентной беседы даже без показной купеческой роскоши.

Гостиная была полна. Кроме нашей семьи и Василькова, присутствовали несколько профессоров из университета, местный врач, шесть — семь дам из числа ближайших подруг хозяйки и, к моему удивлению, сухопарый господин Орлов. Он сидел в углу, беседуя с профессором-химиком, и лишь изредка бросал в нашу сторону оценивающие взгляды.

Осетр и стерлядь, приготовленные по всем правилам, вызвали всеобщий восторг. Торт из лучшей кондитерской Саратова также не остался без внимания. Лариса Адольфовна, принимая комплименты, несколько раз милостиво указывала на меня, как на виновника торжества в гастрономическом плане.

— Владимир Васильевич, вы не только герой границы, но и истинный гастроном! — воскликнула одна из дам, попробовав заливную стерлядь. — Откуда такая превосходная рыба?

— С пограничной заставы, сударыня, — с легким поклоном ответил я. — Волга-матушка щедра на дары. А мы, служивые, лишь пользуемся случаем ими поделиться. — хохотнул я про себя, сообразив, что дама, скорей всего, даже не знает про существование рыбного рынка в Саратове.

Ага. Такая вот она дворянка — дворянка…

Васильков, уже в новом ротмистрском мундире, скромно сидел рядом с Верой, которая, к моему удивлению, вовсю кокетничала с ним и забрасывала его вопросами о службе. Дядюшка беседовал с профессорами о новейших политических веяниях, временами споря и жестикулируя. Тётушка Анна Николаевна степенно беседовала с Ларисой Адольфовной, и я видел, как их взгляды иногда скользили по мне и сестрам Янковским, сидевшим скромно в стороне, но с горящими от любопытства глазами.

В какой-то момент Орлов незаметно подошел ко мне.

— Поздравляю с успехом, штабс-ротмистр, — сказал он тихо, с легкой усмешкой. — Вы не только растениями интересуетесь, но и светской жизнью не пренебрегаете. И, кажется, обзаводитесь полезными связями.

— Я лишь следую совету мудрых людей, господин Орлов, — ответил я нейтрально. — Чтобы понять мир, нужно быть его частью.

— Мудро, — кивнул он. — И как часть этого мира, вы, наверное, уже слышали о некоторых… мелких неприятностях, случающихся с теми, кто слишком громко задает вопросы?

Мой взгляд на мгновение стал холодным.

— Слышал. Но я всегда считал, что лучший способ прекратить мелкие пакости — выяснить, кто стоит за крупными.

Орлов чуть заметно улыбнулся.

— Прямолинейно. По-военному. Информация, штабс-ротмистр, — это тоже оружие. Им можно не только ранить, но и защищаться. Если, конечно, знать, как его применить. Комиссии потребуется не только охрана и ученые. Потребуются и уши, и глаза в городе. Вы, я вижу, уже начали обзаводиться ими.

Он кивнул в сторону Ларисы Адольфовны, которая в этот момент о чем-то оживленно шепталась с женой университетского ректора.

— Я ценю искренность и взаимовыручку, господин Орлов, — сказал я. — И предпочитаю, чтобы мои союзники знали, с кем имеют дело.

— Союзники, — повторил он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Хорошее слово. Надеюсь, вы понимаете его цену. Приятного вечера, штабс-ротмистр.

Он отошел, растворившись среди гостей. Я остался с бокалом вина и ощущением, что только что прошел первый, негласный экзамен на лояльность и понимание правил игры.

Позднее, когда гости начали расходиться, ко мне подошли сестры Янковские.

— Спасибо за рыбу, торт и вино, Владимир Васильевич, — тихо сказала Анна. — Мама была очень тронута.

— Это пустяки, — отмахнулся я. — Главное, что вечер удался. А вам, — я перевел взгляд на обеих, — Пора готовиться к экзамену. Четвертый уровень — это серьезно. Не подведите меня. Спрашивать с вас стану без всяких скидок.

Они синхронно кивнули, и в их глазах читалась решимость.

Верю. Как-никак, а рост их уровней показал, что за время моего отсутствия они действительно работали на собой, как маги, что для молодых девушек уже дорогого стоит.

Возвращаясь в особняк вместе с семьей и Васильковым, я размышлял о вечере. Он был не просто светским мероприятием. Это была демонстрация. Демонстрация того, что я не просто отшельник — артефактор с границы, а человек, умеющий встраиваться в систему, заводить связи и использовать их. Орлов это понял и, кажется, принял.

Лариса Адольфовна была довольна и, несомненно, стала для меня еще более ценным источником информации. Даже неловкий флирт Веры с Васильковым мог в будущем меня порадовать. Девчонка оказалось вполне коммуникабельной, а знать разговоры среди молодого поколения иногда бывает очень познавательно. Подростки не так скрытны, как их родители, и даже по их отношению к тебе можно многое понять.

Война за информацию, за влияние, за контроль над тайнами аномалии уже шла. И званый вечер у Янковских стал моим первым, тихим сражением на этом фронте. Сражением, которое, судя по всему, я пока что выигрываю. Но впереди предстоят куда более серьезные встречи. И собеседники на них могли оказаться не такими прозрачными, как господин Орлов, и не такими добродушными, как саратовские профессора.

Чисто для поддержания связей и знакомств принял приглашение одной из подруг Ларисы Адольфовны на следующий вечер. И был приятно поражён.

Бал не бал, но танцы имели место быть. Оттанцевал шестерых барышень. Что могу сказать: две очень интересненькие, а одна — так и вовсе чистая милота и прелесть, хоть и ростиком не слишком удалась. Зато фигурка, мордашка — восторг! На разговор бойкая и бесенята в глазах. Огонь — девка!

— Катя Евстигнеева, — уведомила меня Янковская, стоило мне вернуться с танца, — Третья дочь. Род так себе, не знатен и не богат. На приданое можно не рассчитывать.

— Она Одарённая?

— Скорей всего, — засомневалась Янковская, — Но звёзд с неба Евстигнеевы никогда не хватали.

Ну-ну… По моим ощущениям Евстигнеева — очень сильная «жизнючка». Но это нужно будет проверить в другой обстановке. Не исключено, что во время танца, когда я придерживал за осиную талию эту милую куклу, симпатичную во всех отношениях, на меня могли оказать влияние феромоны и гормональный всплеск юношеского тела.

Отчёт дядюшки о хозяйственных делах меня сильно порадовал.

Изготовлено больше восьмисот Щитов для кавалерии!

На минуточку — это больше, чем на семьдесят тысяч рублей продаж, из которых, навскидку, около пятидесяти — это мой личный куш!

Как по мне — замечательный результат!

Ещё никогда мне в этом мире не удавалось так просто и быстро зарабатывать! Тем более — такие деньги!

И хоть головой я понимаю, что это всего лишь начало, но честно хочу сказать — чертовски приятно!

— Владимир, у меня ремонт будущий теплицы скоро заканчивается, — с этаким намёком подкатил ко мне дядюшка за завтраком.

— Да, светильники, — щёлкнул я пальцами, — Заготовки под них я привёз с собой. Но начнём мы с нашего особняка. Согласитесь, нам же не помешает нормальное освещение? Заодно и вы потренируетесь, чтобы правильно подсказать мне режимы.

— Э-э, в каком смысле?

— Неужто вы считали, что я в тонкости работы освещения теплиц стану вникать? Так вот нет. Какой режим назовёте, под тот и стану освещение настраивать.

— Но оно же должно меняться. Это сейчас мы близки к зимнему противостоянию, когда день максимально короток, — отчего-то начал профессор скрести затылок.

— Вот этому и станем обучаться. Вместе, — согласно кивнул я в ответ, — У меня там несколько регуляторов предусмотрено. Вы их и начнёте настраивать, подгоняя под себя.

— Владимир, где я и где артефакты! Ты ничего не перепутал? — обеспокоенно завопил дядюшка, наверняка предположив то, что я забыл про его неодарённость.

— Плохой бы из меня артефактор вышел, если бы я только на Одарённых полагался, — похвастался я своим новым творением, — Там у меня три переключателя имеются, каждый на три положения. Вам лишь остаётся выставить их так, чтобы они под ваши требования по освещению подходили. И начнём мы с экспериментами завтра же. Первый светильник прямо в гостиной у нас повесим, и вы начнёте свои опыты.

— Я могу узнать, что за регуляторы вы поставили?

— Конечно! Самый главный — это яркость свечения. Второй отвечает за время работы светильника, а третий, за режим разрядки накопителя. Сразу скажу, если вы всё выкрутите на максимум, то света хватит примерно на два с половиной часа, может быть, на три. Но и накопители в таком режиме долго не проработают. Циклов сто двадцать — сто пятьдесят я ещё могу пообещать, а дальше, как выйдет. Так что рекомендую начать со средних значений. Там и света выйдет часа на четыре — пять, и накопители вдвое дольше проживут. Тонкости я вам позже объясню. Но если честно, то по всему выходит, что количество светильников лучше увеличить, к примеру, вдвое. Тогда и они будут работать в нормальном режиме, и у вас появится возможность варьировать подсветку растений.

— С какой целью? — пытливо уставился на меня дядюшка.

— Мы же пытаемся солнечный свет изобразить? А разве солнышко у нас всегда в зените? — задал я сразу пару вопросов иезуитским тоном, не срываясь на откровенный сарказм.

— Комбинированное освещение, — задумался профессор, ожесточённо теребя свою бороду, — Такое ещё никто не изучал! Но сдаётся мне, логика в ваших рассуждениях имеется.

— Папа! Мама просила узнать, ты спать идёшь? — нарисовалась в дверях Вера в полупрозрачной ночнушке.

— Уже бегу, моё солнышко, — подорвался дядя с места, торопясь откланяться на ходу.

Я лишь хмыкнул ему вслед. Главного он так и не заметил. А всё к тому идёт, что дочка у него рано повзрослела.

Та ещё баловница. Пусть и много чего не понимает, но активности ей не занимать.

Глава 8 Научные исследования и Рождество

Весь следующий день я потратил на выяснение своего статуса, имеющихся у меня полномочий и перечня тех мер и средств, которые мне предлагались для обеспечения работы группы учёных.

Первое же, что меня никак не порадовало: никто не мог не то, что назвать мне фамилии и учёные звания членов моей будущей группы, да даже их количество, и то оказалось спорным. Равно, как и сроки прибытия.

Один чиновник утверждал, что прибудут пятеро, а другой — четверо. Мой вопрос где их поселить и на какие средства, поверг обоих спорщиков в тяжкое раздумье.

— Вам же под место дислокации была бывшая застава около Николаевска выделена, — порывшись в бумагах, обрадовано заявил один из них.

— Надеюсь, она должным образом подготовлена к проживанию столичных гостей? И за это вы отвечаете, или кто-то из вас? — добавил я строгости в голосе, ткнув в него пальцем.

— Э-э-э, нет. Лично мне таких распоряжений от начальства не поступало, — после паузы, нашёлся он с ответом, — Как и всем остальным из нашего отдела.

— Учёное звание доктора наук соответствует рангу коллежский асессор. Восьмой ранг, однако. А уж если кто из заслуженных приедет, то там и Тайный советник может быть, — задумчиво произнёс я, старательно изображая размышления, — Согласитесь, некрасиво выйдет, если столичные чиновники восьмого ранга и выше, начнут искать виноватых в том, что их в Саратове плохо приняли. Как думаете, с кем мне стоит переговорить по этому поводу?

Тайный советник! Штатский чин, соответствующий генерал-прокурору или вице-адмиралу! Но если чиновникам было слегка плевать на воинские звания, то прибытие коллеги… Ох, их и вштырило!

Когда я чиновником начинаешь разговаривать на понятном ему языке, так откуда только сообразительность берётся! Вроде, этот ещё минуту назад дубина-дубиной сидел, тупо пялясь в окно, а тут вдруг раз — и целый план разработал. Да ещё в лицах. Всё рассказал: и к кому пойти, и что каждому сказать из своих вышестоящих.

И я бы сходу отправился по начальству, но оно отсутствовало с утра. Зато после обеда…

Ведомство бурлило слухами о визите, как минимум трёх тайных советников со своими свитами.

Ага. «К нам едет ревизор!» Знакомая картина.

Грех было не воспользоваться… такой сумятицей. Я было уже представлял, как ученые приедут в холодные, не отапливаемые бараки старой заставы и начнут писать гневные письма в Петербург. И виноватыми, конечно же, окажемся мы с Васильковым.

Пользуясь паникой, я прошел на самый верх — к помощнику начальника губернского правления. Именно его коллеги определили, как высшего исполнителя. Доложил четко, как на параде:

— Ваше превосходительство, в связи со скорым прибытием членов Императорской Комиссии во главе с высокопоставленными учёными чинами, требуется срочно решить вопрос размещения и экипировки. Имеющееся в Николаевске помещение непригодно для длительной работы и проживания ученых. Требуется срочно арендовать или выделить в Саратове подходящий особняк под временную штаб-квартиру и лаборатории. Иначе — возможен срыв сроков и личный доклад с их стороны фельдмаршалу Барятинскому о саботаже, по приказу которого они вызваны из столицы.

Услышав имя фельдмаршала, чиновник побледнел и засуетился.

Через два часа у меня на столе лежало предписание на аренду каменного двухэтажного дома в центре, недалеко от Управления, с выделением средств на его срочный ремонт и закупку мебели. Еще через час я лично осматривал помещение с подрядчиком, диктуя ему список необходимых переделок: усиленные полы для оборудования, хорошее освещение, отдельные кабинеты и, главное — просторная лаборатория с вытяжными шкафами и подводом воды.

— И печь, — добавил я, указывая на угол будущей лаборатории. — Хорошую, голландскую. Ученые мёрзнуть не должны. Все работы — в трёхдневный срок. Бонус — за досрочное выполнение.

Подрядчик, почуявший большие деньги и внимание высокого начальства «сверху», лишь закивал головой, уже прикидывая в уме, каких мастеров и сколько нужно будет согнать на объект.

Пока кипела работа, я занялся другим — составлением списков оборудования и реактивов. Основываясь на смутных намеках Орлова и собственном понимании задач, я выписал все, что могло понадобиться для исследования магических полей, кристаллографии и алхимического анализа: от точных весов и микроскопов до редких реагентов, которые пришлось выписывать через столичных поставщиков телеграммой, гарантируя оплату из фондов Комиссии.

Васильков, тем временем, отобрал два десятка самых надежных бойцов с заставы и начал их экипировку по новому штату — не пограничному, а скорее, егерскому, с упором на скрытность и охрану стационарного объекта. Третий десяток у него свой, проверенный.

На четвертый день, когда в отремонтированном особняке уже пахло свежей краской и деревом, на саратовский вокзал подали специальный вагон, прибывший из столицы с поездом. Из него вышли не пятеро и не четверо, а целых семь человек. Я встретил их на перроне, стараясь сохранять невозмутимость.

Группу возглавлял сухощавый, сутулый мужчина лет пятидесяти с острым, как лезвие, взглядом — доктор физико-математических наук, тайный советник Алексей Петрович Воронцов. Рядом с ним — его антипод, полный, жизнерадостный профессор ботаники и биологии Николай Семёнович Преображенский. С ними — два молодых ассистента-физика, химик, специалист по древним языкам и, к моему удивлению, инженер-механик.

— Штабс-ротмистр Энгельгардт, — представился я, щелкнув каблуками. — К вашим услугам, господа. Помещение для работы и проживания для вас готово.

Воронцов окинул меня оценивающим взглядом. И начал, с места в карьер:

— Нам докладывали о ваших… эмпирических изысканиях с местной флорой, штабс-ротмистр. Надеюсь, вы готовы предоставить нам все образцы и подробные отчеты?

— Готов, Ваше Превосходительство. Образцы — да, отчётов нет. Не перед кем мне было отчитываться, — ответил я с усмешкой, встречая его взгляд. — Лаборатория для вас оборудована, пусть пока не полностью. Обеспечена охрана. Остальное — зависит от поставленных вами задач.

Преображенский, тем временем, уже успел завести беседу с одним из моих солдат о местных степных травах. Инженер, представившийся как Леонид Карлович Шмаков, с интересом осматривал состояние паровоза на соседнем пути.

По дороге в особняк Воронцов, сидевший со мной в одной коляске, спросил без предисловий:

— Что, по-вашему, самое главное в этом объекте? Ваше личное мнение.

Я понял, что это проверка. Клан Воронцовых ещё со времён Бородино силён, его отец сейчас наместник Императора на Кавказе, и они своего влияния при дворе за эти годы нисколько не потеряли.

— Не его мощь, Алексей Петрович. А его логика. Это не природное образование. Это искусственный объект, воплощенный в камне и энергии. И нам нужно понять не «что», а «зачем». Зачем ему стабилизировать пространство? Зачем создавать лес? Что он охраняет или… выращивает?

Воронцов молча кивнул, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на удовлетворение. Словно он услышал подтверждение своим предположениям.

— Любопытно. Вы мыслите как ученый, а не солдат. Это редкость. Завтра утром — первое совещание. Ваше присутствие обязательно. И фамилия мне ваша знакома. Вы случайно…

— Племянник. Дядюшка, профессор Энгельгардт, сейчас переехал ко мне, в Саратов. Вы знакомы?

— Скорей, наслышан, — кивнул он в ответ, явно побаиваясь быть уличённым в связях с опальным профессором, — Утром я изложу план наших первых действий. Жду от вас замечания по их приведению в реальность.

Нет, конечно же я мог бы поспорить. Сказать, что именно меня изначально назначили руководить наукой… Ну, на словах.

А зачем? Субординацию ради обещаний никто нарушать не посмеет. Опять же, мне так проще. Не хочу высовываться. Карьера, как таковая, мне не нужна, на научные степени глубоко фиолетово, а вот повариться в учёной среде — интересно.

Так началось наше сотрудничество. С этого дня моя жизнь превратилась в бесконечную череду совещаний, экспериментов, поездок на заставу за новыми образцами и напряженной работы по созданию исследовательского отдела, изучающего не хаос, а чужой, безупречный порядок.

Я, как губка, впитывал недоступные ранее знания и опыт. Трое учёных уже побывали на других аномалиях Урала и Сибири, и даже пробовали зайти внутрь. Не успокоился, пока всё у них не выпытал.

Из тех, что меня заинтересовали — Ивдельская, что на Северном Урале, и Малая Сибирская, что под Омском. Обе раз в пять — шесть побольше нашей будут, и они всё ещё действующие. И магический фон выше. А уж Твари оттуда порой такие вываливают… Не чета нашим… Раза в два — три крупней и опасней.

Пока наши исследования шли ни шатко, ни валко.

Учёные изучали образцы трав и пара из них даже скаталась со мной к Яме, где они получили образчики фауны, но я ждал не этого.

Кто-то же должен был заняться обломком Ключа.

Откуда он взялся, мы с Васильковым уже знаем. Денщик нашего майора Удалова своровал осколок. Очень похоже на то, что Тайная Канцелярия его ещё года три назад завербовала, и этот дятел стучал им про всё, что только мог узнать.

Признаться, после такого открытия я и к Федоту стал относиться с опаской. А ну, как и его завербуют. Дело-то несложное. Пообещают немного денег, новое звание и непыльную должность где-нибудь в Лифляндии, вот тебе и соблазн! А что я знаю о Федоте? В принципе, ничего. Он мне по наследству достался, от моего предшественника. С чего бы ему вдруг верность мне блюсти?

Хотя, если разобраться, то не так уж и много он сможет рассказать. Составы трав — да. Зато сам технологический процесс приготовления — нет. А без него — вся информация насмарку. Это равно, как за опытным поваром шикарное блюдо повторить, зная лишь его ингредиенты. Не получится! Нужно знать, как готовить. Важен сам процесс и опыт.

Тем не менее, когда у меня появился первый астрагал — то растение, что я так долго ждал, работать с ним я начал не на заставе, а у себя, в саратовском особняке.

Теоретический потенциал у лекарственного препарата из астрагала огромен — он должен успешно справляться с чахоткой, кроме её самой последней стадии, когда больные при кашле уже куски лёгкого выплёвывают. Но пока это только мои догадки. Посмотрим, что получится.

Со всеми хлопотами и службой мы не вдруг заметили, что дело-то к Рождеству вплотную подошло.

Так-то, тройка магистров из моей научной братии строго соблюдала пост, в отличии от всех остальных, но как только стало «можно», всё рухнуло.

Стоило пройти Сочельнику, когда верующим нужно было на целый день отказаться от еды, как грянуло.

Обжираловка!

У нас в Саратове всё большую популярность приобретает «заморская» кухня: рядом с привычными поросятами, домашней птицей и дичью, а также черной икрой и пышными пирогами, появилось жареное мясо, солонина, буженина, ветчина и разнообразные виды жаркого. Опять же, соусы, включая те, что с сыром и грибами. Очищенные раковые шейки, соленые перепелки, фаршированные утки и осетрина считаются деликатесами, а хрустящую квашеную капусту и мочёные грузди с одинаковым удовольствием уплетают едоки всех сословий.

Понятное дело, что на время праздников все исследования пошли лесом, а моя учёная братия оттягивалась как на званых вечерах, которых у каждого вышло в достатке, так и на Рождественских балах, коих в Саратове было много.

Для меня же, прямо открытием стало, что не только Рождество является поводом для праздника и бала, заодно и изгнание наполеоновских войск празднуют, как метко отметил градоначальник в своей речи, открывая бал в Дворянском Собрании.

На этом мероприятии, кроме вполне предсказуемых сестёр Янковских и девицы Евстигнеевой, оттанцевал ещё пятерых. В том числе вторую дочь градоначальника и девицу Кутасову.

Угу. Ту самую генеральскую дочь.

После танца специально оставил её рядом с Евстигнеевой, чтобы издалека сравнить их визуально. Нет, не показалось! С десяти шагов они похожи, как две капли воды! Обе мелкие, симпатичные и задиристые! Как два котёнка от одной мамки. Или папки… что скорей всего.

Тут хочешь не хочешь, а так и тянет поглядеть генералу в глаза с вопросом — а не был ли он, случаем, близко знаком с госпожой Евстигнеевой, лет этак девятнадцать назад.

Так вот нет же. Нельзя. Может в морду дать. Собственно, и я бы врезал, обратись кто ко мне с подобным вопросом, хоть тот же Кутасов. Так что выводы делаем молча, а догадки не озвучиваем. Целее рожа лица будет.

Собственно, мои светлые мысли по этому поводу, событий на балах не касались.

Юноши бледные, со взором горящим, съехались на праздники к родительским домам и на празднествах старались продемонстрировать, как же они стали круты.

Ага, одни в Академии Магии обучаются, другие в военном училище для магов, третьи в университетах, но дают всем понять — они же СТУДЕНТЫ!

Хотя, для меня, как дети.

Наверняка у каждого молодого дворянина есть памятная закладка, кто и чем его обидел, и им хочется выплеснуться.

В среднем в Саратове выходило пять поединков за вечер. Не интересных. Как по мне, там и смотреть нечего. Тактика, как таковая, отсутствует, а практикуется — эх, размахнись душа…

Ага. Особенно — магический поединок. Вот такая нелепость. Стоят двое шагах в пятнадцати друг от друга, и лупят, чем попало и что в голову взбредёт.

Этакое Бородино в миниатюре.

Думал, и я в местечковых замесах поучаствую, но нет. Я же в парадке везде появлялся, и при орденах, а они — как оберег. Если кто и желал мне что-то заявить, пусть чисто ради самоутверждения, то Георгий и Станислав с мечами такое желание отбивали у местной молодёжи напрочь.

Заодно и слухи обо мне кто-то запустил изрядные. Например, про то, как я легко в Царицыне поединок выиграл у мага — «семёрки», из штабных. Хотя, что гадать. Почти наверняка мадам Янковская «случайно» проболталась.

Профессор ботаники и биологии, Николай Семенович Преображенский, к сожалению, к числу сильных Одарённых не относился. Так, от силы маг третьей степени, и особо не пытающийся развить свои способности.

Как человек, обладающий значительными энциклопедическими знаниями и огромным опытом, он обрёл в лице моего дядюшки несомненного почитателя и соратника. Они нашли друг друга и встречались не реже пары раз в неделю, по вечерам у меня в особняке. Признаться, слушать их беседы, да под лёгкое вино, было гораздо приятней, чем смотреть спектакли в театре. К тому же, в разы поучительней.

Их порой в такие научные дебри заносило, что я только диву давался. Дядюшке, профессору органической химии, иногда удавалось озадачить Преображенского, когда он переводил ему язык биологии на химические процессы органики. Знали бы они, что рядом с ними находится третий собеседник, равный им по знаниям и умениям, но уже в третьей ипостаси наук — магической.

Врать не стану. Особых практических результатов я из таких высоконаучных бесед пока не извлёк. Слишком глобально и глубоко копали два профессора, чтобы снизойти к ничтожной практике. Зато свои горизонты знаний я изрядно расширил, и теперь осталось всего лишь сформулировать вопрос — как найти точку соприкосновения всех трёх наук и правильно на него ответить.

Сдаётся мне, результат может стать ошеломляющим. И это не слова и не домыслы.

У меня уже есть модификатор. Пусть он и получен в ничтожных количествах, и на массовый продукт явно не тянет, но это прорыв! Возможно, небольшой и не настолько перспективный, как более глубокие исследования, но уже он один ломает напрочь всю устоявшуюся систему развития магов в этом мире.

Испытываю я его пока что на себе, а облегчённую версию — на сестрёнках Янковских.

Результаты моего эликсира на травах, с модификатором заметно лучше, чем алхимическое зелье высокой стоимости, требующее дорогих ингредиентов и высокой мощности запитывания магией на заключительном этапе приготовления. Причём, весьма индивидуальной и непростой в исполнении.

Впрочем, кому это интересно, кроме тех магов, мечтающих как можно быстрей прокачаться.

А их в стране много. Пожалуй, в числе самых горячих — несколько тысяч потенциальных наследников в Кланах, Главы которых ждут результатов. Ну, и среди армейских магов наверняка найдутся желающие быстро поднять свою магическую степень, чтобы это сработало на дальнейшую карьеру.

Так-то — весьма неплохой потенциал у моего продукта выйдет, если его выставить на рынок.

Моя тётушка, Анна Николаевна, только что из больницы вернулась.

Благодаря связям Янковской, мы её к лучшему врачу в Саратове отправили, и он ей диагностировал начальную стадию чахотки.

Прошла неделя. Для жены профессора — три дня приёмов эликсира из астрагала, два раза в день, и в конце — моё Среднее Исцеление.

Нет, от чахотки оно не спасет. Это проверено. Зато от всяких разных побочных явлений — запросто.

Что в итоге имеем — сияющую жену профессора, признанную абсолютно здоровой, да и выглядящую заметно лучше, чем после прибытия из столицы.

— Владимир Васильевич… — начал было дядя, когда понял, что у меня получилось…

— Погодите радоваться. Меня ещё не раз обвинят в том, что я свои эликсиры бездумно на людях испытываю. Хотя я всего лишь улучшаю свойства вполне известных рецептов из трав. Кстати, подскажите-ка мне, как максимально эффективно можно произвести выемку полезных веществ из зародышей пшеничных ростков, — лёгким намёком обозначил я ему цену за излечение супруги.

— Владимир, тебе нужна неорганика из них или…

— Или! Органическая химия, мягко использующая силу природы и магию. Необычно? Но это те продукты, с которых мне будет проще всего начать. Вы в деле?

— Хм… Задача интересная, с одной стороны, но надеюсь ты хотя бы примерно представляешь, как выглядела моя бывшая лаборатория в столице? Если да, то честно тебе скажу — я считал её недостаточной.

— Обозначьте бюджет, — попросил я дядю, поморщившись.

Вот чую, не спрашивайте, каким местом — цифра затрат меня неприятно удивит!

Слово «лимит» не все люди науки воспринимают, как окончательную истину.

— Могу лишь предложить поучаствовать тебе в оплате её перевозки из моего имения в твоё.

— Вы сохранили свою собственную лабораторию?

— Собирал, собираю и буду собирать, — словно гладиатор, звучно впечатал дядюшка кулак в свою грудь.

Глава 9 Аномалия не стабильна

Начало января принесло с собой не только новые, свежие головные боли в виде ультимативных требований Воронцова немедленно организовать полноценный выезд к аномалии.

Мы были готовы. Обоз из пяти подвод, нагруженных оборудованием, палатками, продовольствием и дровами, ждал во дворе арендованного особняка. Остальные санные повозки дожидались на улице.

Васильков с двадцатью бойцами в новой, утепленной форме и с карабинами нового образца, построился рядом. Ученые, закутанные в меховые шубы и нетерпеливо переминавшиеся с ноги на ногу, толпились у входа. Воронцов сверялся с барометром, хмурясь.

— Давление падает стремительно, — бросил он мне, как обвинение. — Вы уверены, что стоит выезжать?

— Я бы воздержался, Алексей Петрович, но следующего окна в погоде можно ждать неделю — ответил я, глядя на низкое, свинцовое небо. — Снег ещё не начался. И если вы настаиваете, то невеликий шанс проскочить хотя бы до Камышина у нас имеется.

Не угадал. Шанса у нас не было. Мы не успели даже выехать за городскую заставу, как налетел порывистый, ледяной ветер, и небо разверзлось. Это была не просто метель. Это была пурга, какая случается раз в десятилетие. Снег летел не хлопьями, а сплошной, колючей пеленой, мгновенно сокращая видимость до нуля. Ветер выл, рвал полы шинелей, забивал снегом глаза, нос, уши.

— Назад! — скомандовал я, едва перекрывая вой ветра. — В город! Немедленно! Пока дороги не перемело.

Разворачиваться в такой каше было адом. Лошади нервничали, фыркали, увязали чуть не по брюхо в наметаемых за минуту сугробах. Одна из подвод с оборудованием накренилась и чуть не опрокинулась. Васильков, покрикивая на солдат, лично помогал вытаскивать ее. Ученые, бледные и испуганные, жались друг к другу, словно пингвины.

Мы еле-еле добрались обратно до особняка, больше похожие на снежных людей, чем на экспедицию. Отогревались чаем с ромом, за которым я послал в лавку и велел подать его в неумеренных количествах.

Воронцов, отпивая из кружки дрожащими руками, смотрел в окно, где за белой пеленой не было видно даже соседнего дома.

— Ну что, Алексей Петрович, — сказал я, подходя к нему. — Природа сама решила дать нам отсрочку. Теперь вы понимаете, с какими условиями нам придется столкнуться там, в степи?

— Понимаю, — хрипло ответил он. — Но отсрочка — не отмена. Мы должны быть там. Каждый день промедления…

— … может стоить нам жизни, если мы поедем неготовыми, — жестко закончил я за него. — Эта пурга — лучшее напоминание. Мы не в кабинете. Мы на границе, где погода — такой же враг, как и твари. Или как то, что скрывается в аномалии.

Он кивнул, не отрывая взгляда от метущего за окном снега. В его глазах читалось не разочарование, а новое, трезвое понимание.

— Что будем делать, господа? — спросил Преображенский, растирая окоченевшие пальцы.

— Готовиться, Николай Семенович, — ответил я. — Проверим и упакуем оборудование еще раз. Отработаем действия на случай непогоды в поле. Васильков проведет с вами и вашими ассистентами инструктаж по выживанию в степи зимой. А я… — я взглянул на завывающую тьму за окном, — … попробую использовать это время с пользой.

Метель бушевала три дня. Три дня, которые мы потратили не впустую. Пока за окном выл ветер и по всей губернии заметало дороги, в особняке кипела работа другого рода — кропотливая, умственная, напряженная. Мы работали с травами, добытыми Камнями, из моих запасов и, анализом остаточной магии в разных частях тварюшек, добытых в последний выезд.

Ряд измерительных приборов я увидел впервые. Те же техномагические анализаторы тканей. А уж Васильков, тот и вовсе был впечатлён, когда узнал, что костный мозг тварюшек насыщен Силой гораздо больше, чем их мясо. Почти двукратное превышение! Для него, собирающего всевозможные рецепты, способствующие росту уровней, это было — как откровение свыше!

А я… Я изучал самую современную научную технику этого мира и лавировал, не особо желая сдавать Преображенскому свои способы приготовления зелий.

Впрочем, взаимно. Он тоже проговорился, что знает несколько клановых методик, но они ему достались без права разглашения. Говоря об этом, он наверное думал, что я начну свои методы раскрывать на тех же условиях, но нет. Я всегда за честное партнёрство и взаимовыгодное, равноценное сотрудничество. А отдавать знания, ничего не получая взамен — нет уж, увольте. По пятницам не подаю… Скоро мне эти знания миллионы принесут, а что может предложить Преображенский? Чисто теоретический вес в научных кругах, где я окажусь соавтором его работ? Как по мне — жидковато. Особенно с учётом того, что среди профессуры, чванящейся званиями и степенями, я окажусь белой вороной. Выпускником военного училища, и не более.

Нет, в науку, как и в армию, мне дороги нет. Лично я был магом — боевиком и наукой не страдал. Выдавать в этом мире чужие изобретения за свои, мне претит. Денег всегда готов заработать, а слава учёного мне даром не нужна.

И в качестве политика я себя не вижу. Лучше уж в альфонсы податься, чем в политику. Чище будешь сам перед собой. Там хоть всего лишь одну даму придётся обманывать и ублажать, а не кучу народа и вышестоящих.

На четвертый день ветер стих. Степь предстала перед нами в новом, невероятном обличье. Бескрайнее, слепящее белизной море снега, уходящее за горизонт. Воздух был чист, хрустально-прозрачен и так морозен, что в полную грудь дышать было больно. Солнце, низкое и бледное, бросало на снег длинные синие тени. Тишина стояла абсолютная, звенящая — после воя бури она казалась почти неестественной.

А экспедиция уже была в сборе.

Мы выехали на рассвете. Наш обоз растянулся на добрую версту: тяжелые сани с оборудованием, крытые кибитки для ученых, санитарная повозка, конные разъезды Василькова по флангам. Лошади фыркали, выбивая из-под копыт облака снежной пыли. Скрип полозьев по насту был единственным звуком, нарушающим величественное безмолвие.

Дорога до заставы, обычно занимавшая два дня, растянулась на четыре. Мы пробивались через заносы, и дважды ночевали в заброшенных зимовьях и в палатках.

Ученые, несмотря на все неудобства, держались молодцом. Воронцов даже казался оживленным — суровая красота зимней степи явно производила на него впечатление. Он то и дело доставал блокнот, что-то зарисовывал или записывал.

— Совершенно иная энергетика, — сказал он мне как-то вечером у костра, глядя на мерцающие в черном небе звезды. — Хаос аномалии… он летом, наверное, чувствовался даже здесь. А сейчас… пустота. Но не мертвая. Словно все замерло в ожидании.

Я кивнул, не в силах объяснить, что чувствовал то же самое, но гораздо острее. Магический фон степи был не просто низким. Он был «сглаженным», как поверхность этого бескрайнего снежного поля. И от этого было еще тревожнее.

На пятый день в сизой дымке на горизонте показались темные точки — строения заставы. Скоро мы различали занесенные снегом бараки, конюшню и дозорную вышку. Над трубой штабной избы вился тонкий, прямой столбик дыма — верный признак хорошей погоды.

Нас встретил Удалов. Он вышел на крыльцо в одной гимнастерке, несмотря на лютый холод, и приложил руку к папахе.

— Добро пожаловать в гости, господа учёные, — его голос прозвучал хрипловато, но твердо. — Места, прямо скажу, маловато, но погреться и отдохнуть с дороги — всегда рады.

Застава, привычная и уютная летом, сейчас казалась крошечным, уязвимым островком в ледяном океане. Но внутри царил тот же строгий порядок. Солдаты, узнав Василькова и меня, улыбались, но не нарушали дисциплину. В казармах пахло дымом, кожей и щами. После саратовского комфорта это была настоящая, суровая реальность границы.

Воронцов и его команда, размещенные в лучшей комнате штабной избы и пустующем офицерском доме, сразу потребовали карты и свежих донесений с постов наблюдения за аномалией. Данные были скудны: «никаких изменений, фон стабилен, визуальных аномалий не наблюдается». Это их не удовлетворило.

— Завтра на рассвете — выдвигаемся к внешнему периметру, — заявил Воронцов, не терпящим возражений тоном. — Нам нужны замеры непосредственно у границы Купола. В условиях зимней стабилизации.

Удалов мрачно посмотрел на меня. Я лишь пожал плечами. Спорить было бесполезно.

Ночь перед вылазкой я провел, готовя снаряжение, заряжая артефакты и проверяя своё самое ценное и опасное орудие — энергощуп. Три дня медитации в Саратове дали свои плоды. Я чувствовал, как его «мускулы» окрепли, а «нервы» стали чувствительней. Теперь он был похож не на щупальце, а на тончайшую, невероятно прочную и упругую нить, которую можно было протянуть на несколько десятков сажен. Завтра предстояло испытание. Не в теплой комнате, а в ледяной пустоте, на пороге непостижимого.

Лежа в темноте на жесткой койке и слушая завывание ветра в печной трубе, я думал о том, что мы делаем. Мы, горстка людей, вооруженных примитивными по сравнению с тем, что скрывалось в аномалии, инструментами, собирались сунуть пальцы в работающий механизм Бога. Или Дьявола. Или просто Хозяина, который мог вернуться в любой момент и спросить, что это за букашки копошатся у его станка.

— «Денег всегда готов заработать, а слава учёного мне не нужна», — вспомнил я свою недавнюю мысль. Сейчас она казалась смешной и мелкой. Мы стояли на пороге открытия, которое могло перевернуть все. И не важно, кто его совершит — ученый, солдат или алхимик-одиночка. Важно было понять, что мы открываем: дверь в будущее или крышку собственного гроба.

За окном завыл ветер, поднимая лёгкую снежную метелицу. Утром мы шагнем в эту поземку, навстречу тишине, которая может оказаться громче любого крика.

Обозники доставили подотчётную мне группу учёных почти к самой Яме. Последние триста — четыреста шагов им пришлось пройти пешком, порой по щиколотку утопая в снегу, но идя по уже тропе, протоптанной солдатами.

— Сообщаю тем, кто идёт под Купол в первый раз, — слегка усилил я голос магией, — С момента захода в аномалию вы все обязаны подчиняться либо моим приказам, либо командам ротмистра, который охраняет ваши жизни. Все остальные команды второстепенны. Если это кому-то непонятно, то объясню попросту — если ваши неадекватные действия подставят всю группу, то я сам вас ликвидирую, чем бы это потом мне не грозило. Мёртвым припарки ни к чему. Забудьте про свои чины и звания! Мы заходим в аномалию, и вполне возможно, что из неё вернутся не все. И да, мне плевать на титулы тех, кто своими действиями подставит весь отряд. Заранее благодарю за понимание! — нагрузил я учёных, под самое «не могу».

Жестил, понятное дело, но так они проще понимают, что шутки-то закончились.

Процедура входа под внешний Купол прошла как по нотам. Тишина здесь была абсолютной, почти гнетущей. Снег лежал ровным, не тронутым ветром слоем. Даже звук шагов казался неестественно громким.

Ученые, забыв про усталость и страх, сразу же бросились устанавливать приборы. Воронцов ходил вокруг границы невидимой стены, прикладывая к ней то резонатор, то какой-то сложный кристаллический компаратор. Магистры, дрожа от холода, снимали показания.

— Фон… он не просто низкий, — пробормотал Воронцов, не отрываясь от шкалы прибора. — Он отсутствует. Как вакуум. А Купол… он не сопротивляется. Он «пропускает». Как будто… его функция изменилась.

Я стоял чуть в стороне, прикрыв глаза, и раскинув энергощупы. Они легко скользнули во все стороны. Я ощущал знакомую структуру пространства внутри, ту самую упорядоченную пустоту. Но сегодня в ней было что-то новое. Легкая, едва уловимая… рябь. Словно спокойная поверхность воды, по которой прошел далекий отголосок камня, брошенного за горизонт.

— Господа, — сказал я, открывая глаза. — Внутри что-то происходит. Неопасное, но… изменения есть. Я рекомендую не затягивать первичные наблюдения.

Воронцов лишь кивнул, собрав приборы, и его примеру последовали все остальные.

— Идем к Внутреннему Куполу.

Внутренний Купол по-прежнему напоминал переливающуюся перламутровую пленку. Но сегодня его переливы казались медленнее, бледнее. Как будто он терял силы.

Я, как и в прошлый раз, организовал Пробой. Эффект был тем же — тихий шелест, легкое головокружение, искажение воздуха. Никакого выброса. Все так же, как и раньше.

Мы вошли. Контраст был уже не таким шокирующим. Лес из фосфоресцирующих растений стоял, но свет его казался тусклым, будто приглушенным. Воздух был теплым, но не парящим. Пахло не озоном и пыльцой, а скорее… сыростью. Как в погребе. Этаким застоявшимся воздухом, но без ноток затхлости.

Ученые замерли, пораженные. Даже Воронцов на несколько секунд потерял дар речи, уставившись на гигантское темное сооружение в центре поляны. Затем его охватила лихорадка деятельности. Он, Преображенский и остальные бросились к стене с глифами, устанавливая штативы, фотоаппараты, спектрографы.

Я же стоял на месте, и ледяная рука сжала мое сердце. Мои энергощупы, которых я вытянул несколько штук, ползли по стене, считывая ее состояние. И они передавали мне не пульсацию энергии, а… тихий, методичный треск. Звук ломающегося, крошащегося под нагрузкой хрусталя.

— Алексей Петрович, — тихо, но четко сказал я. — Отойдите от стены. Все. Немедленно. ВСЕМ ОТОЙТИ!

Воронцов обернулся, раздраженный.

— Штабс-ротмистр, мы только начали…

— ОТОЙДИТЕ! — рявкнул я уже без всякой магии, одним чистым командным голосом, от которого вздрогнули даже бывалые солдаты Василькова.

Ученые в растерянности отступили на шаг. И в этот момент прямо перед носом Воронцова, на высоте его глаз, участок стены размером с поднос из ресторана… просто исчез. Не расплавился, не испарился. Он перестал существовать. На его месте осталась пустота, через которую был виден темный, полированный камень, лежащий за ней. Пустота была идеально ровной, с четкими геометрическими гранями.

В наступившей тишине раздался легкий, сухой щелчок. Еще один фрагмент защиты, на этот раз выше, пропал. Затем третий, в метре в стороне.

— Что… что это? — прошептал Преображенский.

— Дезинтеграция, — хрипло сказал Воронцов. Его лицо было пепельным. — Локальная, управляемая… Но почему? Система самоуничтожается?

— Не самоуничтожается, — сказал я, чувствуя, как мои щупы фиксируют нарастающую волну разрушения, идущую из глубин сооружения. — Она… сворачивается. Завершает работу. Выполнила программу.

Как по команде, исчез целый вертикальный столбец глифов. Затем следующий. Процесс шел не хаотично, а с холодной, неумолимой логикой. Словно невидимый резец вырезал куски схемы, стирая их с реальности. Лес вокруг нас тоже начал меняться. Фосфоресценция гасла. Листья на невиданных деревьях теряли цвет, становясь увядшими и хрупкими. Один за другим они осыпались, превращаясь в мелкую, пепельную пыль, даже не долетая до земли.

— На выход! — скомандовал Васильков, и его бойцы, схватив ошалевших ученых под руки, потащили их к границе внутреннего Купола. — Быстро! Все!

Мы отступали, пятясь, не в силах оторвать взгляд от апокалиптического, но абсолютно беззвучного зрелища. Гигантское сооружение, технологическое чудо, не взрывалось, не горело. Оно просто… стиралось. Фрагмент за фрагментом. Будто кто-то гигантской резинкой стирал карандашный набросок с листа бумаги.

Когда мы выскочили обратно под внешний Купол, процесс уже дошел и до него. Перламутровая пленка не лопнула, а начала тускнеть и редеть, как тающий на ветру туман. Сквозь нее уже было видно обычную, заснеженную степь.

Мы стояли в сотне шагов от эпицентра и наблюдали, как за считанные минуты исчезало чудо, над разгадкой которого учёные собирались биться годами. Не осталось ничего. Ни вспышек, ни гула, ни обломков. Только ровная, белая степь, чуть вздыбленная там, где раньше стояли холмы у входа в аномалию. Да легкий запах озона, быстро уносимый ветром.

Воронцов опустился на колени в снег, не в силах вымолвить слово. Преображенский плакал, уткнувшись лицом в рукав шубы. Молодые ассистенты стояли, остолбенев.

Я подошел к Василькову. Он смотрел на то место, где еще полчаса назад была дверь в иной мир, и его лицо было каменным.

— Что это было, Владимир Васильевич? — тихо спросил он.

— Отбой, Иван Васильевич, — так же тихо ответил я. — Сигнал отбой. Кто-то или что-то нажало кнопку «стоп». Или будильник сработал. Миссия завершена. Объект более не нужен.

Я посмотрел на опустевшую степь, на бледное лицо Воронцова, на своих солдат. Вся наша спешка, подготовка, амбиции… Все это оказалось пылью. Мы опоздали. Не на дни. На века. Мы пришли, когда спектакль уже кончился, и декорации убирали.

— Собираемся, — сказал я громко, и голос мой прозвучал непривычно хрипло. — Экспедиция завершена. Нам нечего здесь делать. Возвращаемся на заставу.

Мы повернули спиной к тому, чего больше не существовало. Степь снова была просто степью. Тихая, холодная, бескрайняя и пустая. И теперь уже, похоже, навсегда.

Глава 10 Отставной штабс-ротмистр…

Когда мы вернулись на заставу, нам не поверили.

Аномалия деактивировалась… Сама по себе… Рассыпалась на наших глазах, словно карточный домик!

Разговоры за ужином в офицерском собрании выдались горячими. Сначала все спорили со всеми, но потом офицеры, подвыпив, насели на учёных, и уже от них узнали, что такие случаи и раньше были. И, оказывается, они не так редки, если рассматривать мировую статистику.

— Два случая зарегистрированы в Индии, три во Франции, один в Германии и по одному в Лифляндской губернии и в Эстляндии, — перечислял, глядя в потолок, профессор Преображенский. Он уже был изрядно навеселе, и научная скрупулезность в нем боролась с желанием выговориться. — Ещё пара аномалий пропала у нас, на восточных окраинах Империи, но те были из разряда ни разу не обследованных и в официальную статистику не вошли. Это те «пропавшие» аномалии, про которые точно известно, и они задокументированы. Про другие материки и острова подтверждённой информации мало.

— Угу, и известно семь случаев, когда в течении месяца эти аномалии появились заново, но уже в других областях, тем не менее, не дальше двухсот — трёхсот вёрст от пропавших, — меланхолично добавил магистр Васнецов, приличный скептик и изрядный молчун, от которого я за всё время нашего знакомство мало чего успел услышать.

В наступившей тишине был слышен только треск поленьев в печи.

— И что это значит? — тихо спросил Львов, отодвигая пустой стакан. — Что, все они… выполняли какую-то работу? И теперь, когда работа сделана… сворачиваются?

— Или их отозвали, — мрачно добавил я. — Хозяева вернулись и забрали свои игрушки, посчитав, что место выбрано неудачно. Возможно, им наша степь показалась пустырём, без перспектив развития. Или система получила команду на самоликвидацию.

— А наша застава? — Удалов уставился на карту, висевшую на стене. На ней красным кружком была обведена Булухтинская аномалия. Теперь этот кружок висел в пустоте. — В чём теперь смысл? Охранять ровное место? Стеречь снег?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный. Застава была создана, укомплектована, и снабжалась именно из-за аномалии. Без неё мы превращались в кучку людей, сидящих в глухой степи на краю географии. Ненужных.

— Фон упал до нулевых значений, — задумчиво произнес Карлович, который до этого молчал, уставившись в свой прибор. — Никаких выбросов, никаких Тварей. Даже магнитные аномалии исчезли. Это… чистая степь. Абсолютно безопасная.

— Пока что, — хмыкнул Васильков. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и поглядывая на свой новенький ротмистрский погон. — А кто сказал, что они не могут… вернуться? Или оставить после себя что-то? Мины, например. Незримые. Которые сработают, когда мы все разъедемся.

— Или посеять что-то новое, — добавил я. — Эти растения, этот лес… они не просто так росли. Они что-то делали с почвой, с воздухом. Что, если это был… посев? И теперь, когда инкубатор убран, посев начнёт прорастать?

— Ваше замечание не лишено смысла, — вклинился в беседу магистр Васнецов, из группы учёных, — Я как раз работал с экспериментальными посадками деревьев, из тех семян, что были вынесены из-под самых различных Куполов. Все они создают повышенный магический фон. Особенно те, с виду хвойные, что похожи на наши ели и сосны.

Воронцов, до сих пор сидевший молча, поднял голову.

— Гипотезы, господа, пока остаются гипотезами. Но факт таков: уникальный объект изучения исчез. Моя комиссия теряет смысл пребывания здесь. Я обязан доложить в Петербург и, скорее всего, буду немедленно отозван.

В его словах звучала не столько досада, сколько горечь настоящего ученого, у которого из-под носа увели интереснейшую находку.

— А мы? — спросил Удалов, переводя взгляд с Воронцова на меня, на Василькова. — Что прикажете делать, ротмистр? Вы теперь старший по званию здесь, после меня. Ваше мнение?

Васильков перестал поглаживать свой новенький погон.

— Докладываем по команде. Ждём приказа. Но сидеть сложа руки нельзя. Нужно продолжать наблюдения, но уже за… обычной степью. Искать любые аномалии, даже самые микроскопические. Проверять воду, почву, воздух. И… готовиться к возможному расформированию. — Он тяжело вздохнул. — Без аномалии нам тут делать нечего. Штаб это быстро сообразит.

В его голосе не было страха, лишь холодная, солдатская констатация факта. Мы все это понимали. Наша маленькая, спаянная общим секретом и общей опасностью команда оказалась на распутье. Учёные уедут в столицу писать отчёты. Василькова, возможно, переведут на другую границу, с настоящей угрозой. Меня могут отозвать в Саратов, а то и в Петербург — как специалиста по исчезнувшему объекту. Заставу могут сократить до полудюжины дозорных или вовсе закрыть.

— Что ж, — Удалов поднял свой бокал. В нём уже было совсем немного вина, на пару глотков. — Пока мы здесь — мы на посту. Будем наблюдать за пустотой. Может, она окажется не такой уж и пустой. А там — видно будет. За службу, господа офицеры!

Мы молча чокнулись. Тосты за будущее не произносили. Будущее стало туманным и неопределённым. Мы сидели в тёплом, пропахшем табаком и кожей строении, а за стенами заставы лежала бескрайняя зимняя степь, хранящая в своих недрах лишь призрак непостижимой тайны.

У меня же, когда я вернулся в свой дом, мысли пошли в совсем другом направлении.

Ладно ещё служба на заставе. Она была интересна и способствовала моему развитию, как мага. Опять же, я и пользу научился извлекать, монетизируя трофеи, которые добывал со своим десятком бойцов.

А что теперь?

Пары недель не пройдёт, и нас, офицеров заставы, приказами и назначениями словно перелётных птиц разнесёт по всей стране кого куда. Хотя, вспоминая настойчивую мадемуазель Кутасову, весьма велика вероятность, что я окажусь в Царицыне. И вовсе не в той роли, которой стоит гордиться.

Решено. Подаю в отставку. Выплатить долг за обучение — не велика проблема. Сегодня же начну документы оформлять.

С этого решения началась тихая, методичная работа. Я подал рапорт «по состоянию здоровья и для поддержания семьи», что было недалеко от истины — постоянное напряжение последних месяцев и шок от исчезновения аномалии оставили свой след. Рапорт ушёл через Удалова в Саратов, а оттуда — в штаб округа. Пока бюрократическая машина скрипела шестерёнками, я занялся практическими вопросами.

Первым делом — финансы. Я сел за стол, под лампу с абажуром, и выложил перед собой все бумаги: сберегательную книжку из Волжско-Камского банка, векселя, расписки от купцов за проданные трофеи и Камни, заодно и счёта от стряпчего. Итоговая сумма выходила приличная, даже очень. Хватило бы на безбедную жизнь в провинции лет десять. Но мои планы были иными.

Самое важное — люди. Я вызвал к себе Федота. Он вошёл, вытянувшись в струнку, но в его глазах читалась тревога. Слухи о возможном расформировании заставы уже вовсю гуляли среди бойцов.

— Федот, садись, — сказал я, указывая на стул. — Разговор будет серьёзным.

Он осторожно присел на край.

— Ты пока не знаешь, но я подал в отставку. Заставу, скорее всего, расформируют. У тебя есть выбор. Можешь остаться в полку — тебя переведут куда-нибудь, возможно, даже в город. Или… можешь пойти со мной.

Он поднял на меня глаза, и в них вспыхнула надежда.

— Ваше благородие, я… я с вами. Куда угодно. Я человек простой, но верный. И руки, — он сжал свои корявые, сильные кулаки, — У меня на месте. И тишину соблюдать умею. Готов чем угодно поклясться, что я не такой, как денщик Удалова. У вас же есть какие-нибудь магические клятвы?

Я кивнул. Я в нём не ошибся. Клятвы, конечно же у меня есть, но с этим позже решим.

— Хорошо. Пока это между нами пусть останется. Зарплату у меня будешь получать в полтора раза выше армейской. Обязанности — те же: хозяйство, безопасность, помощь в лаборатории. И ещё кое-что… — Я понизил голос. — Мне понадобятся глаза и уши. Не только здесь, но и в Саратове. Люди, которые могут незаметно узнать, задать вопрос, передать весточку. Ты из солдатской среды, у тебя имеются связи. Сможешь подобрать пару-тройку надёжных, бывалых ребят? Не бузотёров, а тех, кто головой думает.

Федот задумался, потом уверенно кивнул.

— Смогу, ваше… то есть, барин. Есть такие. И не только из наших. Из отставных, которые там, в городе уже осели. Знаю, к кому обратиться. Им работа нужна, а верность — они понимают.

— Отлично. Начинай потихоньку. Осторожно. И помни: наша главная валюта теперь — не ордена, а информация и умение её хранить.

После разговора с Федотом я почувствовал, что почва под ногами становится твёрже. Я создавал свой маленький, частный островок в этом неспокойном мире. Островок, с которого можно будет наблюдать за пустотой, оставшейся от аномалии, уже не как солдат, а как частное лицо. Со своими целями и своими методами.

Через неделю пришёл ответ на рапорт. Отставка была принята «по прошению» с сохранением права ношения мундира и крайне скромного пенсиона в размере, соответствующем чину. Это было больше, чем я ожидал. Значит, кто-то наверху — возможно, тот же Орлов или даже Барятинский — счёл нужным меня не обижать. Или просто закрыть глаза, позволяя тихо уйти.

В день, когда я снимал погоны, ко мне зашёл Васильков. Он выглядел усталым и озабоченным.

— Итак, барон, вы теперь — вольная птица, — сказал он без предисловий, разглядывая пустые места на моём мундире. — Завидно, честно говоря.

— Не завидуйте, Иван Васильевич, — ответил я, укладывая ордена в бархатные футляры. — Ваша карьера только начинается. Ротмистр с Анненскими мечами — это серьёзно. Возможно вас ждёт командировка на новую границу, где аномалии ещё не исчезают, а только появляются.

— Возможно, — он вздохнул. — А скорее всего долгая бумажная волокита в штабе. Но это не важно. Важно другое. — Он посмотрел на меня прямо. — Мы остаёмся на связи? Тот… проект с травами, твои изыскания. Они не должны пропасть.

Я улыбнулся. Васильков был не только солдатом, но и прагматиком. Сейчас он волнуется, понимая, как важен для него наш разговор. В какой-то момент он даже на «ты» перешёл.

— Конечно, остаёмся. У меня для тебя тоже кое-что есть. — Я протянул ему небольшой, тщательно запечатанный флакон. — Облегчённый вариант эликсира. Для поддержания формы. И схема, как можно получать сырьё с новых аномалий. Думай об этом, как о… страховке. И инвестиции в будущее.

Он взял флакон, и его лицо просветлело.

— Спасибо, Владимир Васильевич. Значит, не прощаемся.

— Не прощаемся, ротмистр. До новой встречи. Надеюсь, при более спокойных обстоятельствах. И помните, мне будет нужен командир отряда. Такого отряда, который сможет проходить аномалии, как нож сквозь масло, — вернулся я к привычной форме общения.

— Вы же свой десяток заберёте? — скорей даже не спросил, а отметил он это, как вполне понятный факт.

— Ещё со всеми не говорил, но если согласятся, то да.

— А мой?

Упс-с… Я посмотрел ротмистру в глаза. Он даже не улыбался. Скорее, в них можно было увидеть боль… и ревность. И я его прекрасно понимал.

— Если твои согласятся, Иван Васильевич, то и их заберу, — кивнул я головой, принимая на себя нелёгкое обязательство.

Одна надежда, что уж с солдатами я как-нибудь разберусь, да и десяток у Василькова ладный. Мы не раз с ними в деле побывали.

Ротмистр ушёл, а я остался один в комнате, где пахло воском, кожей и ушедшей эпохой. Служба кончилась. Но моя война — война за знания, за влияние, за понимание того, что скрывается за границами известного мира — только начиналась. И начинать мне стоило с создания имени.

В конце концов — что такое никому не известный отставной штабс-ротмистр, в масштабах Империи? Песчинка, и не более того… Одним мизинцем можно раздавить.

Имя… Как его создать?

Определённый задел, благодаря дядюшке, у меня был.

Фамилия Энгельгардт в России довольно известна, и благодаря своей редкости, её вряд ли с какой-либо другой перепутают.

Безусловную известность я мог бы получить быстро. Достаточно выкинуть на рынок первую партию «Опохмеляторов Энгельгардта», но это будет пусть скорая, хотя и весьма сомнительная слава. Что бы я потом ни сделал, а рассматривать мои достижения станут не иначе, чем через призму первого знакомства с фамилией. Через «опохмелятор». Серьёзного отношения к моим зельям, даже после такого фееричного старта, вряд ли добьёшься, опять же, я запасами трав ограничен.

Начать с лекарства против чахотки? Тут с травами полегче. Астрагал можно покупать. Подумав, отказался.

Идея ещё хуже.

Те, кто находится на первой — второй стадии, болезнь не сильно чувствуют. Даже если и вылечатся, то многие сочтут такое исцеление за Божий промысел. Зато больные, на третьей стадии и выше, которые уже кашляют с кровью, наверняка тоже будут потреблять эликсир, хоть и зная, что он им уже не поможет. Ибо поздно. Но это же не помешает им написать сотни гневных писем.

Стоит признать очевидное — на эликсирах из астрагала я пока хорошее имя себе не заработаю. Обидно. Так-то, была надежда.

Впрочем, о собственном возвышении и попытке добиться массового признания, я ещё подумаю, а вот вопрос с Самойловым стоит решать в темпе. Предварительный разговор у нас с ним состоялся достаточно давно, так что время для раздумий у них истекло. Пора спрашивать — со мной они или нет!

Особо мудрить не стал. Дал Федоту задание замариновать пуд мяса и заготовить побольше дров для мангала, а на вечер пригласить ко мне на «отвальную» весь мой десяток.

Это раньше мне могли вполне справедливо ткнуть на нарушение субординации меж офицером и солдатами. А теперь мне, беспогонному, такие упрёки, как с гуся вода. Вот захотелось мне выпить за одним столом со старыми боевыми товарищами, и пью. Не чинясь званиями, по причине их отсутствия. Необычно и непривычно? Зато никаких армейских правил не нарушает…

Нет такого в Уставе, чтобы отставному офицеру не было позволено с его боевыми товарищами за один стол сесть. А раз ограничений нет — значит можно! Ибо Устав — книга мудрая, и он на такие вопросы запросто отвечает.

— Ну, что вы решили? — первым не выдержал я, когда приглашённые бойцы расселись, и выпили по первой кружке «господского» вина.

Почему из кружки? Так не нашлось у меня столько бокалов в доме, вот Федот и подсуетился с кружками. Впрочем, никто из бойцов не в обиде. Наверное оттого, что кружка-то всяко вместительней будет.

— Так у нас уже все заявления сданы и Удаловым подписаны, — как о чём-то, вполне обыденном, сообщил Самойлов, — Завтра писарчуки доку́менты выпишут, рубли с копейками подобьют к выплате, и мы свободны, как птицы.

— Подъёмные нужны? На тот же переезд?

— По зиме да на санях… Тут и нашей казны хватит, — гордо подкрутил ус мой десятник.

— И всё равно сто рублей на переезд дам. А потом по десятке каждому на обустройство, — упрямо мотнул я головой, — Хотя бы на те же чашки — ложки и подушки.

— Слышь, парни, на пуховых перинах будем спать, — отчего-то развеселился Самойлов, и бойцы поддержали его довольным гоготом.

— Васильков просил его десяток забрать. Что думаешь? — глаза в глаза спросил я у Самойлова.

— А что тут думать. Десяток добрый. Разве, что Игнат там язва, но с нами пару раз нарвётся, и забудет про свои шутки, — усмехнулся десятник в ответ, — Так ведь, парни?

Бойцы поддержали его невнятным гулом, разбирая шампура с горячим шашлыком.

Шампура у Федота классические — в своей прошлой жизни они были шомполами для оружия с ещё кремниевым замком. Не удивительно, что при смене винтовок на складе образовался переизбыток старых изделий и мне их в кузнице приспособили под шашлыки. Да так удачно, что этот набор я с собой в Саратов увезу.

— Вашбродь, а что мы делать-то будем на гражданке? — первым не выдержал Гринёв, вовремя и привычно увернувшись от подзатыльника десятника.

— Поможете порядок мне в имении навести. Семьями обзаведётесь, у кого ещё нет, — не спеша отпил я вино, оглядывая бойцов, — Потом чуть подождём, как учёные сказали с месяц, не больше, дожидаясь не вернётся ли наша, Булухтинская аномалия взад, а если нет, то выберем себе для рейда Аномалию по силе. Ту, с которой трофеи самые жирные выйдут. Признаться, я одну уже присмотрел. На Урале. Но в числе мутантов там буду медведи, лоси и росомахи. Лосей особенно опасаться советовали.

— То есть, в запас мы не уходим! — победно огляделся Гринёв, явно имея в виду какие-то их внутренние разговоры.

— В запас… В запас вы ещё у меня проситься станете, — хмыкнул я, срывая зубами горячее мясо с шампура.

И это было лучше любых обещаний!

Глава 11 И вечный бой. Покой нам только снится…

Вернувшись в Саратов, я окунулся в совершенно иную суету. Теперь моё время и средства принадлежали только мне. Освободившись от армейской лямки, я мог наконец заняться тем, что давно вынашивал в голове, но откладывал из-за службы. Слава учёного или магната меня не прельщала, а вот создать что-то практичное, полезное и… прибыльное — это было в моём духе.

Начал я с того, что отвёл под будущую мастерскую просторный сарай на заднем дворе. Помещение там было холодным и пустым, но прочным. Те помещения на первом этаже саратовского особняка, где начинала моя артель артефакторов, станут моей личной лабораторией, а в сарае я намерен организовать небольшой экспериментальный цех.

Федот, к моей радости, не только вскоре приехал сам, вместе с Гришкой и целым возом инструментов из моей мастерской на заставе. Ещё он привёз с собой двух отставных унтеров — братьев Захаровых, из хозвзвода. Молчаливых и умелых мужиков, которые, как оказалось, могли всё: от кладки печи до тонкой работы с металлом.

Первым делом я занялся не боевыми артефактами и не эликсирами, а тем, что могло принести быструю и легальную прибыль, а заодно и «имя» в хорошем смысле этого слова. Я обратил свой взор на сельское хозяйство.

Всё началось с простого наблюдения. Зимой, пока мы были на заставе, дядюшка как-то в разговоре обмолвился о проблеме ранних заморозков, губящих посевы в Поволжье, и о засухах, выжигающих степи. Мои же опыты с растениями из-под Купола показали: упорядоченная магия способна влиять на биологические процессы, причём не хаотично, а целенаправленно. Я не мог воскресить мёртвую аномалию, но мог попытаться воспроизвести её отдельные, полезные функции.

В своей новой мастерской я разложил на столе купленные на рынке семена пшеницы, гороха, несколько саженцев малины и яблони.

— Федот, нужна печь попрочнее, — сказал я, обдумывая конструкцию. — Не для плавки, а для длительного, ровного прогрева. Ещё стеклодувную горелку купи. И медь — листы и тонкую проволоку. Вот тут я записал, чего и сколько.

— Будет сделано, барин, — кивнул Федот, не задавая лишних вопросов.

И всего через три дня братья Захаровы уже растапливали временную кузницу в углу сарая.

Идея была проста, как всё гениальное. Создать не магический артефакт в привычном понимании, а своего рода «инкубатор». Конструкция из меди (отличный проводник для структурированной магии), внутрь которой закладывался кварцевый цилиндр, питающий цепочку рун. Эта схема слегка усиливала рост и стабилизировала его, создавая вокруг семян или корней микроклимат, защищённый от резких перепадов температуры и влажности. По сути, крохотная, локальная копия того самого стабильного поля из аномалии.

Вторым шагом стал «дождеватель» — более сложное устройство, предназначенное не для защиты, а для полива. В основе лежал тот же принцип: структурированная магия не призывала воду из ниоткуда (это было бы слишком сложно и энергозатратно), а конденсировала влагу из воздуха, накрывая добрую десятину земли обильной росой. Устройство было размером с горшок для цветка и потребляло мизерное количество энергии от небольшого кварцевого цилиндра, которого должно было хватить на десяток поливов. Позже я дополню эти конструкции контурами самозарядки, а пока нужно отработать стабильные результаты и правильно подобрать параметры воздействия артефактов на растения.

Нет, я не отказался от своих первых разработок. Пара устройств, работающих на новом принципе — это всего лишь дань опыту, полученному при изучении Аномалии, когда я соприкоснулся со структурированной магией. Дополнение к моим первоначальным планам.

Со дня приезда с дядюшкой я виделся всего лишь дважды. Такие вот мы с ним трудоголики. Он в Петровском пропадает, проводя сразу несколько серий опытов в своей новенькой теплице, а я стройкой и ремонтом занимаюсь, а заодно новыми артефактами. Кстати, удачно. Последние модели уже близки к идеалу.

А тут вдруг все вместе съехались. Сретение на носу. Большой церковный праздник.

Все работы пришлось отменить.

Не сказать, что всё наше семейство в ах, каких верующих, но реноме нужно поддерживать. Тем более дядюшке, с его шатким положением, не стоит фрондировать, выказывая неуважение к церкви.

Сидя вечером у камина, обсудили с ним, у кого что получается.

Он похвалился своими тепличными удачами, а я новыми артефактами, часть из которых он вскоре с собой в Петровское увезёт.

Без спора, понятное дело, не обошлось. Дядюшка предложил начать со своих земель, благо, их почти две с половиной тысячи десятин, и может, прикупить какие-то из соседних поместий, заработав на первом урожае.

Я же настаивал на организации продаж артефактов, но после получения привилегий на изобретения.

— Другими словами — за один сезон, стать лучше всех ты не хочешь, — мрачно уточнил родственник.

— Именно, Александр Николаевич, — кивнул я. — Я не хочу быть единственным, кто так делает. Я хочу наладить производство. Продавать не готовый урожай, а средства для его получения. «Инкубаторы Энгельгардта» для рассады и ранних посевов. «Дождеватели Энгельгардта» для засушливых районов. «Активаторы Энгельгардта» для более быстрого роста растений. И многое другое. Такое решение принесёт не только деньги, но и имя.

— Потребуется капитал. И покровительство, — предупредил он. — Но давайте работать. У меня есть связи в Императорском Вольном Экономическом Обществе. Ваши изобретения могут получить медаль. И, что важнее всего, — внимание министерства земледелия.

— Первоначальный капитал у меня есть. Покровительство… — тут я улыбнулся. — Думаю, оно у меня тоже есть.

— И кто же это?

— Так вы! Кто же ещё.

Профессор рассмеялся, чистым, раскатистым смехом. Словно удачную шутку услышал.

— Шутите?

— Пара ваших новых «Писем из деревни», в которых вы честно и непредвзято опишете работу артефактов, и мне ничьей протекции не понадобится, чтобы первые сотни артефактов разлетелись по стране, а за следующими очередь выстроилась.

Так началось моё новое дело. В холодном сарае на окраине Саратова, среди запаха меди, машинного масла и растущей пшеницы, рождалось не оружие и не эликсир для избранных, а нечто куда более важное — практическая польза. Фамилия Энгельгардт должна ассоциироваться не с опохмеляторами и не с таинственными зельями, а с надёжным урожаем, с защитой от капризов природы. Это была другая ипостась магии. Война с голодом и неурожаем. И в ней у меня были все шансы выйти победителем, заработав не только состояние, но и прочную, уважаемую репутацию. Ту самую, которая в будущем могла прикрыть куда более рискованные и опасные предприятия.

Пока я строил фееричные планы, реальная жизнь меня макнула в будни, хорошо, что не серые и не скучные.

Разумеется, я знал про то, что дворяне пишут письма друг другу. Просто слабо представлял себе, в каком количестве они их пишут! И я сейчас даже не про тот поднос с парой дюжин писем, который каждое утро приносит мне слуга. Нет. Всё оказалось куда хуже…

Саратовские дамы, которые стали обладательницами первых артефактов и зелий, влияющих на красоту и омоложение, не преминули поделиться своими впечатлениями с подругами по переписке, а то и вовсе с родственницами из других губерний и даже столичным отписались с восторгом. Что тут началось, не передать! К счастью для меня, я тогда, буквально за пару дней до начала ажиотажа, успел отбыть на заставу.

Основной удар на себя приняла героическая женщина — Лариса Адольфовна Янковская!

Именно ей выпало разгребать все мечтания дам «бальзаковского возраста» и выслушивать чаяния потенциальных невест, находящихся в активном поиске. Когда я, наконец, вернулся в Саратов, она встретила меня в своей гостиной с выражением лица, в котором смешались торжество, усталость и легкая истерика.

— Владимир Васильевич, милый, — начала она, указывая веером на четыре огромные плетеные корзины, доверху набитые конвертами. — Это — вам. Вернее, это всё — к вам. Из Петербурга, Москвы, Киева, Одессы, Казани… Просят, умоляют, требуют. Крем для рук, эликсир для упругости кожи, артефакт для блеска волос, мазь от морщин… Одна графиня из Москвы пишет, что готова оплатить дорогу вашему личному алхимику к ней в имение, лишь бы он создал для неё «нечто, возвращающее вид семнадцатилетней девицы». Хотя она, между прочим, бабушка семерых внуков!

Я стоял, остолбенев, глядя на это бумажное море. Сияющие глаза Яны и Анны, которые скромно сидели рядом, лишь подчеркивали масштаб катастрофы.

— Лариса Адольфовна, — выдавил я наконец. — Я… я не ожидал такого… энтузиазма.

— Энтузиазм, батюшка, — перебила она, — это когда вам пишут десять писем. А это — промышленный спрос! Я уже велела горничной рассортировать их по городам и запросам. Примерно треть — это запросы на уже известные средства. Ещё треть — на нечто «аналогичное, но чтобы лучше». Остальное — чистой воды фантазии, вроде зелья для изменения цвета глаз или аромата тела.

Она вздохнула и опустилась в кресло.

— Владимир Васильевич, вы создали не просто продукт. Вы создали моду. И теперь вы либо становитесь её законодателем, либо вас разорвут на части.

Мысли метались в голове. Мой скромный сарай с печами для сельхозартефактов явно не справится. Нужна мануфактура. Цех. Персонал. И, что самое главное, система. Четкая, отлаженная, как часы. Иначе этот поток просто сметет меня.

— Сестры, — обратился я к Яне и Анне. — Ваша помощь сейчас нужна как никогда. Вы знаете основы, вы чувствуете магию. Я научу вас простейшим операциям — активации кристаллов, смешиванию базовых компонентов. Лариса Адольфовна, вам придется возглавить… канцелярию. Прием заказов, учет, отгрузка, расчеты. Нам нужен бухгалтер, пара писцов и надежный курьер, а лучше пять.

— А вы? — спросила Анна, в ее голосе звучало не только любопытство, но и деловая хватка, которую я раньше в ней не замечал.

— Я займусь организацией производства и разработкой «линейки продуктов». — Я подошел к корзинам и выудил наугад несколько писем. — Мы не можем делать всё под каждого. Нужно создать несколько стандартных продуктов: «Омолаживающий комплекс» (крем, тоник, сыворотка), «Артефакт свежести» (подвеска, регулирующая тон кожи), «Эликсир силы волос». Все — в трех категориях: «Стандарт», «Премиум» и… «Эксклюзив». Последнее — только под индивидуальный заказ и по баснословной цене. Для самых капризных и богатых.

Лариса Адольфовна задумалась, а потом кивнула с одобрением.

— Это умно. Стандартизация. Иерархия. Это они понимают. И «эксклюзив»… о, да, это сработает. Снобизм — великая движущая сила.

— Но сырье, — покачала головой Яна. — Травы с аномалии… их же ограниченное количество.

— Верно, — согласился я. — Поэтому «Премиум» и «Эксклюзив» будут содержать экстракты именно этих трав. А «Стандарт»… — я улыбнулся, — будет сделан на основе обычных растений, но усиленных по моей новой методике. Эффект будет чуть слабее, зато объемы — неограниченны. И никто не сможет обвинить меня в сокрытии чудесных средств от народа. Просто уровень… разный. Собственно, как и порядок цен.

В следующие дни мой особняк в Саратове превратился в штаб.

Я вывез из Петровского почти половину мастеров, пополнив их ряды молодёжью. В основном, их же родственниками. Сыновьями или племянниками. К старшей Янковской была нанята канцелярская барышня, с опытом работы. А сестрёнок я определил на зарядку артефактов и магическую подпитку средств косметики. Для них сейчас, после очередного приёма моего эликсира, самое то гонять Силу взад и вперёд — заряжаясь от накопителей и скидывая её в те же артефакты или снадобья.

Это был безумный, изматывающий темп. Но в этом хаосе я видел четкие контуры будущего. Небольшой, но прибыльный бизнес, который давал бы устойчивый доход, прикрывая мои более серьезные исследования и планы по исследованию аномалий и артефактов. И еще кое-что — влияние. Через этих дам, через их мужей и отцов, через светские сплетни и рекомендации. Имя «Энгельгардт» должно будет стать не только синонимом урожая, но и безупречного вкуса и качества в ином, не менее важном сегменте. В Красоте.

Как-то вечером, когда мы с сестрами закончили зарядку очередной партии из пятидесяти «артефактов свежести», Яна, вытирая руки, спросила:

— Владимир Васильевич, а вы не боитесь, что это… выглядит мелочно? После всего, что вы видели под Куполом?

Я посмотрел сначала на неё, потом на аккуратные ряды сверкающих кулонов.

— Страшное, Яна, оно не всегда большое. Иногда такое приходит в виде тихого шёпота или красивой безделушки. А я всего лишь… обеспечиваю тыл. Чтобы когда придет время для больших дел, у нас были ресурсы. И связи. И даже, — тут я усмехнулся, — Армия преданных поклонниц, готовых ради очередного флакончика на многое. Это очень страшное оружие, поверь мне на слово. Пусть оно и пахнет жасмином или ванилью.

Упахался я с модой на «красоту» будь здоров! Да, денег заработал изрядно, тут нечего Бога гневить. Благодаря таким шальным приходам и проект с сельскохозяйственными артефактами рос, как на дрожжах. Ещё бы — при таком-то финансировании!

Так что первые календарные дни весны я воспринял в рабочем порядке, всего лишь, как даты для наступления выплат работникам за месяц.

Замотался так, что пару недель назад почти никак не отреагировал на свадьбу сестёр Янковских. Понятное дело, я там присутствовал и даже подарки «молодым» вместе с тётушкой вручил весьма достойные, и потанцевать с кем-то успел, но всё, как в тумане.

Нет у дворян той искренней радости. То ли дело Дуняша! Когда я ей двести рублей на прощание подарил — вот там радость так радость была. Дворянам такие проявления чувств и не снились!

Зато сегодня у меня чуть ли ни первый самостоятельный выходной за всё время, после приезда в Саратов. Не приуроченный к праздникам, и не предполагающий гостей и застолий.

Утро я начал с того, что позволил себе выспаться. Проснувшись, долго и с наслаждением принимал горячую ванну. Затем, остывая, без спешки завтракал на морозной веранде, наблюдая, как в саду пробиваются первые, робкие проталины и налегая на кофе. Воздух уже пах не морозом, а сырой землей и талым снегом.

После завтрака я решил заняться приятным и совершенно бесполезным делом — разобрать и смазать свою небольшую коллекцию дуэльных пистолетов. Их у меня четыре. Это было моим давним увлечением, забытым за суетой службы и бизнеса. Разложив на столе в кабинете ветошь, масло, инструменты, я погрузился в тихое, медитативное состояние. Только скрип металла, запах оружейного масла и размеренные движения.

Мысли, наконец, отвязались от счетов, рецептов и производственных планов. Я вспоминал тишину степи, пульсацию глифов, ощущение бездонной, чужой логики… А потом — её бесшумное, бесследное исчезновение. Что это было? Отбой? Передислокация? Может, и правда, Васнецов был прав, и она просто переместилась куда-то поблизости…

Именно в этот момент, когда я, довольный, взводил курок отполированного до зеркального блеска «Лепажа», в кабинет, не постучав, ворвался Федот. Лицо его было необычайно серьезным, а в руках он сжимал не обычную записку, а типовой бланк фельдъегерской почты.

— Барин, — его голос был сдавленным. — Тревога. Только что из Управления. Нарочный примчался.

Я медленно опустил пистолет. Спокойствие выходного дня испарилось мгновенно.

— Что случилось?

— Аномалия, барин. Новая. Открылась ночью. Неподалёку от Камышина. Вёрст шестьдесят отсюда, не больше.

В ушах зазвенело. «Неподалёку от Камышина». Ровно в том районе, о котором говорил магистр Васнецов — в пределах двухсот-трёхсот вёрст от пропавшей.

— Подробности?

— Мало. Сообщают о мощном выбросе магического фона. Зафиксировали на всех станциях наблюдения. Очевидцы — местные крестьяне — говорят о «стене из радужного тумана» и странных огнях в небе. Твари ещё не вышли, но фон растёт. Штаб округа поднимает по тревоге ближайшие части, в том числе… — Федот сделал паузу, — … Наш бывший полк. Заставы Булухтинские тоже.

Я встал из-за стола, отодвигая пистолеты. В голове уже строились планы, раскладывались по полочкам: логистика, снаряжение, люди.

— Ваши действия, барин? — спросил Федот, глядя мне прямо в глаза. В его взгляде не было страха, лишь готовность выполнить приказ.

Я подошёл к окну. За ним был мой ухоженный сад, символ новой, налаженной жизни. Тишина. Покой. Бизнес, приносящий доход и влияние.

А там, в шестидесяти верстах, разверзлась дверь в иной мир. Или включился ещё один механизм. Или вернулся хозяин «паровоза».

Мои сельхозартефакты и дамские безделушки теперь казались смешными игрушками перед лицом этого.

— Готовь мой полевой комплект, — сказал я, не оборачиваясь. — Оружие, броня, аптечка, артефакты и запасные Камни. Оповести Самойлова и его ребят. Пусть проверяют снаряжение и ждут указаний. И… — я повернулся к нему, — … найди мне курьера. Самого быстрого. Нужно доставить два письма. Одно — профессору Преображенскому в снятый для них особняк, если он ещё не уехал. Другое… — я задумался на секунду, — … ротмистру Василькову. Где он там нынче? В Царицыне, при штабе?

— Точно так, барин. В Царицыне.

— Значит, в Царицын. В письме Василькову напиши: «Булухтинская, похоже, просто сменила прописку. Проверяем. Нужна помощь — возглавь свой десяток». Профессору же… напиши, что его теория, похоже, нашла подтверждение. И что ему, как специалисту, наверняка будет интересен свежий объект. Пусть сюда едет.

Федот кивнул и бросился выполнять распоряжения.

Я остался один в кабинете. На столе лежали разобранные пистолеты, символ ушедшего покоя. Я взял один из них, взвесил в руке. Холодный, точный, смертельный инструмент моего прошлого. Но сейчас он был бесполезен. Против того, что открылось у Камышина, понадобится нечто большее. Знания. Понимание. И команда, которая не просто умеет стрелять, а снова готова шагнуть в неизвестность.

Выходной день закончился, едва начавшись. Степь снова позвала.

И на этот раз я шел к ней не как солдат по приказу, а как охотник за тайной. Как человек, который наконец-то понял, что его настоящее дело — не в выращивании пшеницы и не в торговле красотой. Оно там, за радужной стеной тумана, в сердце новой, только что родившейся аномалии. Моя война ещё далека от завершения. Она всего лишь вступила в новую стадию.

Глава 12 Отряд Энгельгардта

Первым делом, ещё до разведывательного выезда к Камышину, мне нужно было решить юридический вопрос. Я больше не штабс-ротмистр, а мой отряд — не воинская часть. Солдаты, с которыми я имел словесную договорённость, ещё до меня не добрались. Чтобы легально действовать, исследовать аномалию и, что важнее, законно владеть трофеями, мне требовался официальный статус.

Собственно, после прибытия обоих десятков всё и началось.

Утром, двадцатого февраля, я отправился в Саратовское Губернское Правление, в отдел регистрации торговых обществ и промысловых артелей. Чиновник, сухопарый мужчина в поношенном сюртуке, смотрел на меня поверх пенсне с явным недоумением.

— Чем могу служить, господин… — он взглянул на визитную карточку, — … Энгельгардт?

— Мне необходимо зарегистрировать артель, — сказал я, кладя на стол заранее подготовленные бумаги.

— Артель? По какому промыслу? Стекольных дел? Или, может, рыболовецкая? — его тон был скучающим.

— Нет. Артель вольных охотников. Специализация — исследование и зачистка аномальных зон, сбор магических артефактов и биологических образцов.

Чиновник замер, а затем медленно снял пенсне.

— Господин Энгельгардт, вы, простите, шутите? Такой… вид деятельности в реестре не значится.

— Именно поэтому я и пришёл, чтобы его туда внести, — невозмутимо ответил я. — Согласно статье 54 Устава о промышленности, разрешается регистрация артелей для «добычи полезных ископаемых и иных промыслов, не запрещённых законом». Аномальные зоны не являются заповедными территориями, доступ в них никоим образом не запрещён, а добываемые ресурсы — Камни, образцы флоры и фауны — имеют рыночную стоимость. Следовательно, деятельность по их добыче подпадает под определение промысла. Кроме того, опыт работы таких отрядов в Сибири уже есть, если меня не обманули.

Я положил рядом вторую папку.

— Вот заключение стряпчего Файнштейна с ссылками на законы и прецеденты. Вот гарантийное письмо от Волжско-Камского банка об открытии счёта артели. Вот список членов в учредители: я, Владимир Энгельгардт, отставной штабс-ротмистр, и мои компаньоны — граждане, ныне уже не находящиеся на военной службе. Их заявления прилагаются.

Чиновник, бледнея, листал бумаги. Он явно столкнулся с чем-то, выходящим за рамки его обычной рутины.

— Но… но регулирование… контроль… Магический Синод… Военное ведомство…

— Магический Синод регулирует государственный оборот магических артефактов, а не добычу. Мы обязуемся сдавать все опасные или регулируемые артефакты на экспертизу. Что касается военных… — я позволил себе тонкую улыбку, — … то артель готова выступать в качестве гражданского подрядчика для армии, оказывая услуги по разведке и зачистке аномалий по государственному заказу. Первый контракт, надеюсь, будет заключён в ближайшие дни — по новой Аномалии у Камышина.

Имя Камышина заставило чиновника вздрогнуть. Слухи уже ползли по городу.

— Мне… мне нужно всё согласовать с начальством, — пробормотал он.

— Конечно, — кивнул я, вставая. — Но, пожалуйста, поторопитесь. Как вы понимаете, в вопросах аномалий время — критический ресурс. Я буду ждать вашего ответа до конца дня. Мои контакты в документах указаны.

Я вышел из здания, оставив за собой ошеломлённого клерка. Я не сомневался, что он побежит к начальнику, тот — к губернатору, и в итоге запрос уйдёт в Петербург, к Орлову или его людям. Но это было частью плана. Я не хотел действовать из тени. Я хотел легального статуса, который давал бы права, но и накладывал определённые обязательства — своеобразный щит от произвола чиновников и попыток наезда от конкурентов.

К вечеру, когда я завершал распаковку оборудования в сарае-мастерской, Федот принёс ответ. Не официальный, а устный, переданный через уже знакомого ему канцеляриста.

— Регистрацию пока приостановили «для запроса в компетентные инстанции», барин. Но начальник отдела шепнул, что «Временное разрешение на промысловую деятельность» вам выдадут завтра утром. Без печати, но с визой губернского прокурора. Как пробный шар. Чтобы, если что… — Федот сделал многозначительную паузу.

— Чтобы, если что, меня можно было быстро прикрыть, а их — отмазать, — закончил я. — Что ж, и на этом спасибо. Это уже больше, чем ничего. Значит, официально мы сейчас значимся, как «Временная охотничье-промысловая артель барона Энгельгардта». Звучит неплохо, с одной стороны, а с другой — надо бы название повеселей выдумать. А, придумал! — хлопнул я себя по лбу.

— И какое же название будет? — спросил Федот.

— ОПА! Охотничье-Промысловая Артель, — предложил я, чисто ради прикола.

— Барин, нет! — почти тут же замахал денщик руками, когда до него дошло всё величие моего замысла, — Парни из драк вылезать не будут! Оно вам надо? А потом — как корабль назовёшь…

— Название… Пусть будет просто: «Отряд Энгельгардта». Коротко и ясно. Всё остальное приложится, — поправился я уже без шуток.

На следующий день мне действительно выдали разрешение на временную регистрацию, подтверждающую статус Отряда на ближайшие три месяца. С Аномалией шутки плохи, оттого затягивать вопрос никто не решился.

А у нас — перевооружение и смена амуниции. Отнеслись мы с Самойловым к этому делу творчески, исходя из полученного опыта и выявленных недостатков армейского оружия, хоть и встало это в изрядные деньги. Но против замены винтовок на егерские карабины, а тех же шинелей на овчинные полушубки, никто не возражал. Заодно и бывший десяток Василькова крупняком разбавили, подкупив четыре ружья — уточницы большого калибра.

Через три дня мы выезжали к Камышину. Уже не как самодеятельная группа, а как первая в России официально зарегистрированная (пусть и временно) частная организация, занимающаяся аномалиями. Это был маленький, но исторический шаг. Шаг из эпохи солдат и учёных, действующих по приказу, в эпоху вольных охотников, действующих по расчёту и по призванию. И я был в самом начале этой эпохи, в числе её зачинателей.

Дорога до Камышинской Аномалии заняла два дня. Мы двигались на санях, но уже не как медлительный обоз с учеными, а как мобильная, хорошо вооруженная группа. Два десятка бывших солдат — теперь охотников — под командованием Самойлова. С нами ехали братья Захаровы с инструментами для полевой мастерской и Федот с походной кухней и аптекой. Завершающую часть пути я ехал впереди, верхом, рядом с первой повозкой, вглядываясь в горизонт и периодически сканируя окрестности. Опасения оказались напрасны. Блуждающих Тварей мы не встретили.

Степь здесь, на правобережье, была другой — более холмистой, с частыми перелесками. И чем ближе мы подъезжали к месту нового Пробоя, тем сильнее менялось ощущение. Воздух становился плотнее, с этаким электрическим привкусом. Даже лошади начали нервничать.

Примерно в десяти верстах от Купола мы встретили первый армейский пост — наспех сооружённую ограду, с подобием пары смотровых башен, костры и палатки. Командовал поручик, молодой, взволнованный. Увидев наш разношёрстный караван, он попытался было нас остановить.

— Дальше проезда нет! Приказ штаба! — выкрикнул он, выходя на дорогу.

Я сошел с повозки и предъявил ему своё временное разрешение и письмо из губернского правления.

— Гражданская промысловая артель, с разрешением на исследование Аномалии и первоначальный сбор образцов, — пояснил я. — Мы здесь по договорённости с Таможенным Управлением и погранслужбой. Не поделитесь, какая обстановка там, впереди?

Поручик, мельком глянув на бумаги с внушительными визами, смутился.

— Обстановка… Тихая. Аномалия стабилизировалась. Купол виден отсюда, вон там, за тем гребнем. Стоит, как стена. Твари выходят редко, мелкие, вроде собак или куриц. Но фон… — он понизил голос, — … фон растет. По чуть-чуть каждый день. И там внутри… иногда видятся огни. Не такие, как всполохи молний. Ровные, будто фонари.

Я поблагодарил его и двинулся дальше. Солдаты на посту смотрели на нас с любопытством и, кажется, с легкой завистью или наоборот, с сожалением — мы шли туда, куда им было приказано не соваться.

Наконец, мы поднялись на гребень холма, и Она предстала перед нами во всей своей устрашающей красоте.

Новая Аномалия не была похожа на Булухтинскую. Там Купол был издалека почти невидим, лишь на солнце иногда отражался мерцающей пленкой.

Здесь же он был плотным, переливающимся всеми цветами радуги, как мыльный пузырь размером с большую гору. Он не стоял на месте — его поверхность медленно переливалась и колыхалась, словно дышала. От него исходил низкий, едва слышный гул, который ощущался даже не ушами, а грудной клеткой и внутренностями.

— Вот это да… — пробормотал Самойлов, остановившись рядом. — Красиво, черт возьми. И жутко.

— Ставь лагерь здесь, в пятистах шагах от границы, — скомандовал я. — Организуй посты наблюдения. Я пока пойду на первую рекогносцировку.

Я взял с собой только Самойлова и Гринёва, который был опытным следопытом и метким стрелком. Мы осторожно спустились в лощину, поросшую бурой прошлогодней травой. Чем ближе мы подходили, тем сильнее становился гул и плотнее — магическое давление. Оно не было хаотичным и равномерным, как в старой Аномалии, а… направленным. Словно из-за Купола на нас смотрел гигантский, невидимый глаз.

В пяти шагах от переливающейся стены я остановился, закрыл глаза и выпустил энергощуп.

И тут же чуть не вскрикнул от неожиданности. Щуп не встретил сопротивления. Он легко проник сквозь барьер, но внутри… там был не лес и не пустота. Там была настоящая буря. Бешеные, но упорядоченные потоки энергии, сшибающиеся в сложных узлах, порождающие что-то на стыке своих столкновений. Я ощутил уже знакомую структурированность, как в Булухтинской аномалии, но здесь она была не статичной, а динамичной, агрессивно-творческой. И в центре этого вихря я уловил нечто пульсирующее. Сердце Аномалии?

— Не похоже на наш знакомый «паровоз», — тихо сказал я, отдергивая щуп и открывая глаза. — Это что-то другое. Моложе. Агрессивнее. Оно не стабилизирует. Оно… строит.

— Что строит, командир? — спросил Самойлов, не отрывая взгляда от колышущейся стены.

— Не знаю. Но, кажется, нам скоро предстоит это увидеть. И услышать вот что, — я обернулся к нему. — Здесь не будет долгих исследований. Эта штука развивается слишком быстро. Либо мы успеем её изучить и взять под контроль в ближайшую неделю, либо она вырастет во что-то, с чем не справится ни один отряд. Понимаешь?

Мой бывший десятник кивнул, и в его глазах зажегся знакомый, боевой огонёк.

— Значит, работаем быстро и чисто. Как всегда. Готовим площадку и делаем Прокол. Небольшой. Сутки тебе на подготовку, — поставил я задачу моему фельдфебелю в отставке.

Мы вернулись в лагерь. Над палатками уже струился дымок от походной кухни. Мои люди, «Отряд Энгельгардта», готовились к первой ночи у границы нового, неведомого мира. Я смотрел на переливающийся Купол, за которым уже зажигались те самые «ровные огни», о которых говорил поручик. Это была не затягивающаяся дверь, как в Булухте. Это был самостоятельный Прокол, миниатюрный, микроскопический, но сопровождаемый световыми эффектами.

Аномалия дышала, росла и ждала, пробуя свои силы, чтобы вырваться наружу. Вот только мой Отряд уже рядом, и посмотрим, кто окажется лучшим в атаке. И очень скоро первыми, кто переступит порог, будем мы.

Мы готовились двое суток. Я лично зарядил два десятка артефактов — стабилизирующие линзы и фильтры, «эликсиры тишины», укрепленные щиты. Самойлов и Гринёв отработали с бойцами быстрый заход и отход через Пробой в Куполе.

На рассвете третьего дня мы были готовы. Я заранее выбрал для Пробоя место, где пульсация Купола казалась чуть слабее — подобие «ритма сердца». Встав перед переливающейся стеной, я ощутил, как магический фон вокруг сгустился до дрожи в пальцах. Сильно! Ничего похожего с тем, что раньше.

— Отходите на пятьдесят шагов и прикройте щитами, — скомандовал я, не оборачиваясь, разрешая активировать часть защитных артефактов. Позади раздался отзвук приказов и лязг затворов.

Я глубоко вдохнул и сосредоточился. В Булухте создание Пробоя было похоже на разрезание ножом плотной ткани. На её разрыв мощным магическим импульсом.

Здесь же это напоминало попытку вскрыть бочку с кипящим маслом. Энергия Купола была живой, упругой, сопротивляющейся. Я взорвал свой магический «скальпель», и стена взвыла в ответ.

Не звуком, а вихрем искажённого света и давления, которое отбросило меня на шаг назад. Из точки воздействия во все стороны рванули молнии радужного огня, опалившие землю.

Мой Щит они не пробили, но ослепили изрядно.

Тем не менее отверстие в Куполе было пробито. Оно было небольшим, сажени четыре в диаметре, и его края яростно пульсировали, пытаясь сомкнуться обратно. Через него хлынул поток тёплого, влажного воздуха, пахнущего озоном и… чем-то металлическим.

Магия тоже вышла. Сначала могучим выбросом, но через несколько секунд она успокоилась.

— Заходим! Быстро! — крикнул я, сминая заклинанием края Пробоя, чтобы он не захлопнулся.

Не лучшая тактика. Мне проще и выгодней рвать, а не свёртывать.

Первой, как и договаривались, рванула пара бойцов с длинными шестами, на концах которых были закреплены заряженные кристаллы-стабилизаторы. Они воткнули их в землю по обе стороны от входа. Пробой на мгновение замер, его края обозначились чётче и разошлись ещё на пару сажен. Вслед за ними, пригнувшись, проскользнул Самойлов с тремя стрелками.

Я шагнул следом. Контраст был оглушительным. Снаружи — предрассветная прохлада, слабый запах степной полыни и снег. Здесь — тропическая духота. Воздух дрожал от гула, исходящего отовсюду. Мы стояли не в лесу и не на пустыре. Мы стояли на краю… строительной площадки.

Повсюду, куда хватало глаз в туманной дымке, возвышались полупрозрачные, переливающиеся структуры, похожие на ребра гигантского скелета или на растущие кристаллы невероятной сложности. Они росли на глазах, с тихим шипением наращивая слои и размер. Между ними сновали тени — не твари, а сгустки энергии, похожие на амёб или медуз, которые переносили что-то от одной «стройки» к другой. Свет исходил не сверху, а отовсюду — от самих структур, от земли, от воздуха.

— Святые угодники… — выдохнул Самойлов. — Это же они целый город строят!

— Или фабрику, — пробормотал я, чувствуя, как мои энергощупы, выпущенные на автомате, пытаются осмыслить этот хаотичный порядок. Логика угадывалась, но она была слишком чуждой, слишком стремительной и сложной.

Один из бойцов поднял карабин, наведя на проплывавшую рядом «энергетическую медузу».

— Не стрелять! — рявкнул я. — Пока не понимаем, что это. Собираем образцы грунта, обломки этих… структур. Фотографируем. У нас пять минут, не больше!

Мы двинулись вглубь, держась спинами друг к другу. Гул нарастал, давя на сознание. Я пытался зафиксировать в памяти узоры на растущих кристаллах — они напоминали ускоренные, упрощённые версии булухтинских глифов.

Внезапно гул сменился пронзительным, ледяным визгом, от которого заломило зубы. Все «стройки» вокруг разом вспыхнули ослепительно-белым светом. «Энергетические амёбы» замерли, а затем ринулись прочь от нас, к центру аномалии.

— Командир! — закричал Гринёв, указывая вперёд. — Смотри!

Из тумана, между растущих структур, выползло… нечто. Это не было тварью из плоти. Это был сгусток того же полупрозрачного материала, что и «стройки», но принявший форму, отдалённо напоминающую паука размером с лошадь. Вместо глаз у него пульсировал сложный энергетический узел. Он двигался не плавно, а длинными неровными рывками, словно только учился передвигаться.

Он остановился в двадцати шагах от нас. Его «голова» повернулась. Пульсирующий узел-глаз на мгновение поймал меня, и я ощутил не взгляд, а луч холодного, анализирующего сканирования. Это был не хищник. Это был охранник. Или уборщик.

— Отход! К Пробою! Не стрелять, если не атакует! — скомандовал я, отступая.

Мы со всей пятёркой двинулись назад, не поворачиваясь к существу спиной. Оно не преследовало, лишь развернулось и поползло параллельно нам, словно наблюдая. Но визг в воздухе не стихал, а свет вокруг становился всё агрессивнее.

Мы выскочили к Пробою и вышли. Бойцы, прикрывавшие выход снаружи, уже кричали нам что-то, но их голоса тонули в грохоте. Края Пробоя судорожно дёргались, сжимаясь.

Через минуту Пробой схлопнулся… Такое впечатление, что нас попросту выпнули!

— Выходи! По одному! — Самойлов буквально вытолкнул в отверстие первых двух бойцов с образцами.

Когда остались только мы с ним и Гринёвым, «сторож» ускорился. Из его передней части вырвался тонкий луч бледного света. Он не обжёг, но земля, по которой он прошёлся, мгновенно покрылась инеем и потрескалась с тихим звоном.

— Выходи! — я оттолкнул Гринёва в спину, и тот кубарем вылетел наружу.

Самойлов прыгнул следом. Я бросил взгляд на надвигающегося «паука», метнул в него одну из стабилизирующих линз как отвлекающий заряд и прыгнул в сжимающийся Пробой.

Меня вышвырнуло наружу, как пробку из бутылки шампанского. Я грузно приземлился на мокрую от росы землю. Позади с глухим хлопком Пробой захлопнулся, оставив после себя лишь слегка подпалённый участок стены Купола, который снова задышал ровно и медленно.

Мы лежали, пытаясь отдышаться. Лица у всех были бледные, а у бойцов, впервые столкнувшихся с таким — откровенно испуганные.

— Что… что это было, командир? — спросил Гринёв, с трудом поднимаясь.

— Первое свидание, — хрипло ответил я, вставая и отряхиваясь. — И последнее предупреждение. Эта аномалия не просто строит. Она защищает свою стройку. И учится. Очень быстро учится.

Я посмотрел на купол, за которым уже стихал яростный свет. Наша вылазка длилась меньше десяти минут. Но её хватило, чтобы понять: игра только начинается, и правила в ней пишем не мы.

Глава 13 Камышинская Аномалия

Утро началось с кофе.

У палаток суетились бойцы, покрикивал Федот, орудуя у походной кухни, которую бойцам пришлось катить вшестером. Возок хозяйственников был полегче и на него четверых хватило. Кони напрочь отказались идти к Куполу, как их не пытались принудить возничие. Думаю, вина тут в низком гуле, который не прекращается и действует на нервы. Животные его ощущают сильнее людей, оттого и считается, что их поведение иногда подсказывает начало землетрясения.

На будущее возьму себе на заметку — надо или лагерь ставить дальше, или подумать над стационарным Куполом Тишины, пусть и не абсолютным, но таким, который в разы снизит этот монотонный гул, вызывающий неприятные ощущения даже во внутренностях.

— Ваш бродь, там поручик к вам поспешает, — доложил мне боец, кивком головы подсказывая направление.

Я поднялся с раскладного стула и посмотрел. Действительно, по протоптанной нами дорожке очень бодро вышагивает поручик в сопровождении солдата с винтовкой за плечами.

— Барон… — начал он, ещё не дойдя до меня.

— Поручик, кофе не желаете? — перебил я его, — Он у меня отменный.

— Поручик Артамонов, — представился он, — А вы неплохо устроились. Даже лучше нас, — вынужденно признал офицер, оглядев наш лагерь, где около полевой кухни стоял стол и лавки, привезённые хозяйственниками, — Когда Аномалию изучать собираетесь? — спросил он, принимая чашку с горячим кофе.

— Вчера заходили. Так что первый контакт уже состоялся, — спокойно заметил я, отдавая должное своему напитку.

— Шутите?

— Даже если бы и хотел, то нет. Выпнули нас оттуда, как щенка дворняги, который нагадил в предбаннике, — всё тем же ровным тоном донёс я до поручику суровую и обидную правду жизни.

— И кто посмел?

— Твари иномирные. Ктож ещё, — покачал я в руке свою кружку, чтобы разболтать остаток сахара со дна.

— Вы стреляли?

— Зачем? Они же бестелесные. Это как пожар тушить, стреляя по огню из винтовки, — всё таким же умиротворённым тоном продолжил я, прекрасно понимая, как нелегко будет офицеру принять и проникнуться фактом существования энергетических сущностей.

— А какие они? — выдохнул он последнее слово.

— Представьте себе довольно крупные светящиеся объекты, поддерживающие свою форму. Этакие фигуры из светящегося газа. Их мы увидели в первую очередь. А потом из центра к нам выползло НЕЧТО. Этакое существо, размером с лошадь, но абсолютно жуткое на вид. Этакий богомол, но телом похожий на паука. И оно — визжало! Да так, что слышать было невозможно.

— Вы с ним справились?

— Как? Стрелять пулями по облаку, пусть и энергетическому? Мы отступили, а потом нас попросту выкинуло оттуда. Демонстративно. Разве, что нам поджопник под конец не выдали.

— Но вы же маг?

— Вы знаете заклинания, которые могут уничтожить энергетическую сущность? — озадачил я его в ответ.

— Но тогда и она… не опасна, — разухарился поручик, — Раз вы ей ничего сделать не можете, то и она вам не угроза.

— Желаете проверить на себе? Могу проводить вас под Купол, и даже досмотреть, чем закончится ваш поединок с" не опасной сущностью". Это будет крайне познавательно, — предложил я храброму офицеру.

Угу. Храброму, когда это его не касается.

— Я маг четвёртой степени. Практикую Воду. Вы уверены, что я справлюсь? — постарался поручик «не потерять лицо», но его бравый напор куда-то разом исчез.

— Скорей, я уверен в обратном, — не стал я скрывать грустную истину, — Но вы только что дали мне серьёзнейший повод для размышлений.

— Это какой же?

— Вода. Как же я раньше о ней не вспомнил, — закатил я глаза к небу, размышляя.

Чисто теоретически — чем может угрожать энергетическая сущность? Первое, что приходит в голову — это Молнии. Вторым, если подумать — Свет.

Молнии — это электричество. Можно ли их заземлить водой? Теоретически — да, а практически? Пожалуй, нет. Мы все видели, как бьют молнии в землю и в деревья во время грозы с дождём. Кстати, а почему? Соли не хватает?

Сама по себе дистиллированная вода не считается электролитом, а дождевая вода — почти тот же дистиллят. Она ток практически не проводит. Электролитом она становится лишь после внесения в неё солей.

Допустим, с первым вопросом разобрались. Мне нужен солёный дождь. Ливень, из той же морской воды.

А как со Светом решить?

Магия Света в моём мире практиковалась редко, но метко. И это не игра слов.

Чтобы наносить разрушения магией Света требуются огромные запасы Силы.

Если разобраться, то это пожалуй самый прожорливый вид магии, и у нас к нему прибегали лишь в крайних случаях, когда не было других альтернатив. Зато как Луч Света справлялся с оснасткой парусного флота противника — было любо-дорого смотреть! Версты на три-четыре бил, когда другие маги ещё не готовы были вступить в бой. И пусть этого Луча хватало на несколько секунд, а потом маг Света выдыхался, но это были эпические секунды!

Из неприятного — как я понимаю, сейчас под строящимся Куполом магии с переизбытком! И это значит, что от любой энергетической сущности можно ожидать атаку Светом.

Вода… в какой-то степени может и выступит, как Щит от Света, а вот маг Земли…

Угу… Хоть какое-то решение, но я нашёл. Обдумаю его позже, а сейчас — небольшой эксперимент!

— Поручик, а какое количество горячей воды вы можете переместить саженей на пятьдесят?

— Горячей?

— Мне нужен насыщенный соляной раствор. Чем выше температура воды, тем больше соли в ней можно растворить, — довёл я до Артамонова один из моментов своего плана.

— С кипятком я ни разу не работал, — обескуражено признался он.

— Обойдёмся температурой, которую рука терпит, — не стал я жестить.

— Пятьдесят сажен… на три ведра можете смело рассчитывать, — подобрался офицер, глядя вокруг этаким соколом.

— Самойлов! — громко позвал я, и вскоре увидел десятника рядом, — Мне нужно пять вёдер горячего тузлука. Самого крутого, который сможете сделать, — дождался я его ответного кивка.

— Отчего пять? Я же про три сказал? — встрепенулся поручик.

— Сначала бойцы два ведра на землю выплеснут, и лишь потом ваша очередь придёт, — не стал я вдаваться в подробности и тонкости техники заземления.

Хозяйственники лом и без афиширования в землю вобьют, оставив половину сажени торчать над поверхностью, а бойцы вокруг него землю соляным растворов прольют. Почвы здесь песчаные. Рассол быстро впитают.

Вот спросите меня — зачем я всё это делаю? Я в ответ лишь плечами пожму. Интуиция.

На изготовление тузлука часа не хватило.

Попробуй-ка, нагрей на улице, где снег лежит, пять вёдер воды. Но часа за два нагрели.

Пара бойцов выплеснула свирепый рассол на землю вокруг вбитого лома, стараясь зацепить при этом край Купола, и ломанулась назад.

— Прошу, поручик. Ваша очередь, — предложил я вниманию Артамонова три ведра парящего тузлука, а сам тем временем вскинул два Щита. Один из них — Отражающий.

Страхуюсь. Магию Света никто не отменял.

Перенос трёх вёдер в виде ливня дался офицеру нелегко.

Морда богомола высунулась из Купола после второго ведра.

Его вариант с Молниями не прошёл. Солёный дождь и громоотвод сработали, как надо.

Существо выпучило глаза и попробовало ещё раз, а тут и я ему влепил! Своей любимой Шаровой Молнией! Чисто на инстинктах богомол поглотил её, а потом начал этак картинно заваливаться обратно за Купол.

Надеюсь, при падении он отбил себе затылок до смерти, упав на камень, но это всего лишь мои надежды и мечты.

— Вы мне про ЭТОГО НЕЧТО рассказывали? — пришёл в себя Артамонов, когда два бойца помогли ему добраться до лагеря и усадили на стул.

— Скорей всего. Башка точно на прошлого похожа, — лениво отозвался я, разливая коньяк по бокалам.

Поручику сейчас ударная доза алкоголя точно не помешает, и мне тоже. Перепсиховал, и было с чего!

Пока Пробой закрывался, я после попадания Шаровой Молнией в «богомола» успел хапнуть столько энергии, что чуть было не взорвался! И это не смешно!

Очень неожиданный приход Силы, яростным всплеском, к которому я оказался совершенно не готов. Чуть было не подох, безо всяких преувеличений. А ещё… ещё мне кажется, что я перешёл на следующий уровень магии. Восьмой! Но это пока не точно.

— У вас же есть какой-то план? — понемногу начал приходить в себя поручик, когда его отпустило.

— Безусловно. Мы через пару часов снимаемся и возвращаемся обратно. Завтра я поскачу верхом, чтобы выиграть день и успеть в Саратове собрать всех заинтересованных лиц до выходных.

— А нам… нам что делать? — с тревогой глянул на меня Артамонов, уже понимая, что я разбираюсь в обстановке лучше, чем его начальство.

— Пока вы привязаны к месту приказом. Но… как только получите команду на перемещение, не теряйте ни секунды. Бросайте на месте всё, что может вас тормозить и уходите. Вёрст на двадцать от вашего лагеря.

— Вы что-то знаете? — пытливо уставился мне в глаза поручик.

— Да, и этого не скрываю. Но это не те сведения, что вам положено знать, — налил я ещё одну порцию коньяка нам в бокалы.

— А намекнуть? — отсалютовал мне поручик, которого уже нервы и коньяк стали подводить, оттого и движения замедлились.

— Циркуль, — произнёс я вместо тоста.

— Хороший тост, — стоически отметил поручик мой невнятный намёк, когда мы выпили, — Допустим, циркуль у меня есть, как и готовальня. И что, по вашему мнению, я должен с ним сделать?

— Что тут непонятного? — пришлось сыграть мне подвыпившего, — Измеряете радиус бывшей Балахнинской Аномалии, затем этот же размер экстраполируете на Камышинскую, и живо валите со всеми своими солдатами за пределы этого круга. Обычная же геометрия. Что тут может быть неясного?

— Вы хотите сказать…

— Не — не — не, я вам ничего не говорил, — этак пьяно помотал я пальцем, — Вы же всего лишь попросили намекнуть… А Хлопнет или нет — это бабушка надвое сказала. Но как по мне — пара недель ещё есть.

— Понял, — шумно вздохнул поручик, — Но отойти без приказа мы не можем.

— Я очень постараюсь как можно быстрей решить вопрос с отводом всех и вся от зарождающейся Аномалии. Нам с вами остаётся лишь надеяться на разум и волю власть имущих, — согласно кивнул я, наливая по третьей, и последней.

Пора в дорогу собираться.

Собрать в одну кучу всех Саратовских военачальников мне никогда бы не удалось, если бы не Барятинский. Наш великий фельдмаршал чуток задержался в Саратове, найдя здесь великую почитательницу его талантов — полковничью вдову Голенищеву, двадцати семи лет отроду. Худенькую, с почти девчачьей фигурой, которую кто-то из дворянок считал мальчиковой.

Голенищева проживала в уютной усадьбе, и чисто меж нами, пользовалась определённой славой. Но фельдмаршала она очаровать смогла, что, с её-то опытом, было вовсе не удивительно. Злые языки утверждали, что столь долгая привязанность фельдмаршала происходит из-за её похожести на мальчика. Впрочем, эта версия подтверждений не нашла и сама по себе постепенно заглохла.

Если немного отвлечься от сбора военачальников и прочих важных лиц, то хочу отметить, чем этот мир меня удивил. В частности, Российская Империя с её женским вопросом.

Девушка, не вышедшая замуж, должна была быть кристально чиста. Её честь охранялась семьёй, обществом и бесчисленным множеством условностей. Малейший намёк на компрометирующее поведение мог навсегда испортить её репутацию и закрыть дорогу к «приличному» браку. Она была хрупкой вазой на полке, которую все берегли, но и пристально наблюдали за каждым движением.

Но стоило ей стать замужней дамой — и границы дозволенного резко расширялись. Флирт, лёгкие интрижки, даже романы на стороне, если они велись с умом и без публичного скандала, считались едва ли не нормой светской жизни. Это была игра, в которой главное — сохранять внешние приличия. Мужа, конечно, могли пожалеть, но чаще на такое смотрели сквозь пальцы, особенно в высшем свете. Впрочем, супруг и сам редко был не без греха.

Вдовы же и вовсе находились в особом положении. Они уже исполнили свой долг перед обществом — побывали замужем. Теперь они были свободны. За ними никто особо не следил. Они могли вести свой салон, иметь поклонников, вступать в связи практически без ограничений, если только это не шло вразрез с законом и не превращалось в публичный дебош. Вдова Голенищева, судя по всему, блестяще пользовалась этой свободой. И фельдмаршал Барятинский, человек с огромным аппетитом к жизни и слабостью к женскому обществу, явно оценил её не только как собеседницу.

Именно благодаря его протекции и, как я подозреваю, ловкому маневру самой Голенищевой (которая, видимо, поняла, что фельдмаршал заинтересован в новой аномалии), удалось организовать совещание. Оно прошло не в официальном кабинете, а в той самой уютной усадьбе вдовы, что сняло излишний формализм.

В просторной гостиной с камином собрались: сам фельдмаршал, выглядевший бодрым и заинтересованным; начальник саратовского гарнизона генерал-лейтенант Волконский; представитель штаба округа; губернатор; мрачноватый чиновник из Магического Синода; и, к моему удивлению, профессор Преображенский, успевший вернуться из Петербурга. Я стоял перед ними, чувствуя на себе тяжёлые, оценивающие взгляды.

Я изложил всё чётко, без прикрас. Описал энергетических «строителей», «богомола»- охранника, продемонстрировал зарисованные на скорую руку схемы быстрорастущих структур. Рассказал о попытке атаки молнией и о том, как она была нейтрализована солёной водой и заземлением. И, наконец, выложил своё главное предупреждение.

— Господа, это не пассивная аномалия, подобная Булухтинской. Она активна. Она строит. И она защищает свою стройплощадку. На основе замеров пульсации и скорости роста я экстраполировал потенциальную зону расширения, — тут я положил на стол карту с начерченным от руки кругом, охватывающим значительную территорию вокруг эпицентра. — В течение ближайших недель, возможно, дней, эта зона может стать эпицентром выброса невиданной мощности. Всё, что находится внутри этого круга, окажется под угрозой полного уничтожения или… трансформации. По крайней мере всех людей оттуда нужно убрать срочно! А по возможности, и весь крупный скот.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Губернатор побледнел. Генерал Волконский хмуро водил пальцем по карте.

— Вы предлагаете эвакуировать все войска и население из этой зоны? — спросил чиновник из Синода скептически. — На основании… теоретических выкладок отставного офицера?

— На основании данных, добытых ценой риска для жизни моих людей, — холодно парировал я. — И на основании того, что я уже видел, как подобная система бесследно самоуничтожается, выполнив свою задачу. Эта — выполняет свою. Что будет, когда задача будет выполнена? Взрыв? Или рождение чего-то такого, с чем мы не справимся?

Фельдмаршал Барятинский, до сих пор молчавший, поднял руку, прерывая возможный спор.

— Штабс-ротмистр… простите, барон Энгельгардт действовал в рамках своей компетенции смело и разумно. Его информация заслуживает самого серьёзного внимания. Генерал Волконский, — он повернулся к начальнику гарнизона, — Прикажите войскам у Камышина отойти на двадцать вёрст от текущей границы. Пусть это и с запасом. Организуйте наблюдение. Профессор Преображенский, вам и вашим коллегам я рекомендую немедленно начать разработку контрмер, основываясь на предоставленных данных. Особенно — по нейтрализации энергетических существ.

Он встал, и все в комнате автоматически выпрямились.

— Что же до эвакуации населения… это прерогатива гражданских властей. Но я решительно рекомендую начать подготовку. Тихо и без паники. — Его взгляд скользнул по губернатору, и тот поспешно кивнул.

Совещание было окончено. Я вышел на свежий воздух, чувствуя и облегчение, и тяжесть. Мне поверили. Частично. Но бюрократическая машина будет двигаться медленно. А аномалия у Камышина дышала и росла с каждым часом.

Ко мне подошёл профессор Преображенский.

— Ваши рисунки… эти структуры… они напоминают ранние стадии кристаллизации, но в магическом поле чудовищной мощности. Это фантастично. И пугающе. У меня есть коллега в Петербурге, специалист по энергетическим матрицам…

— Приглашайте, Николай Семенович, — перебил я его. — Приглашайте всех, кто может помочь. Но торопитесь. У нас нет времени на долгие дискуссии. Та аномалия… она не ждёт.

Я смотрел в сторону, где за горизонтом пульсировала радужная гроза. Моя роль в очередной раз менялась. Из охотника и исследователя я превращался в того, кто бьёт в набат. И от того, услышат ли его звон вовремя, зависели теперь сотни, а может, и тысячи жизней. И само будущее этого района России, который мог в любой момент превратиться то ли в пустыню, то ли в нечто совершенно немыслимое.

Но я не ленивый. Если в набат не достучусь, могу и в бубен настучать.

Глава 14 Амебы и свадьба. Ну, так вышло

— Владимир, вы же нам объясните, что у Камышина происходит? — спросил у меня дядя после ужина, когда мы уже перешли на чай и десерты.

Старой закалки человек. Интеллигент, в правильном смысле этого слова, для которого общение на «вы» привычней любого другого.

Стоит заметить, что у этого, отдельно взятого интеллигента знание четырёх языков, степень профессора и мировое признание, не считая многих отечественных наград.

— Очень похоже на то, что Булухтинская Аномалия решила немного переехать. Поменять место. Такое бывает. К сожалению, для своего нового размещения она выбрала правый берег Волги, который заселён достаточно плотно. Сейчас Аномалия отстраивает себе свой будущий центр. Не исключено, что после завершения постройки она разрастётся вширь.

— Нам чего-то стоит опасаться?

— Особенно нет. Разве что в периоды весеннего и осеннего Гона поменьше передвигаться, а лучше, так совсем проводить это время в городе, а не в имении.

— Весна и осень? Ты же понимаешь, насколько важно быть в это время на тех же полях? — схватился дядюшка за грудь так, словно у него сердце прихватило, резко перейдя на «ты» от волнения.

— Значит предусмотрим расходы на дополнительную охрану и защитные сооружения. К счастью, в этом вопросе я имею значительный опыт.

— А нельзя как-то нейтрализовать эту угрозу в зародыше?

— Со дня на день из Петербурга должен приехать специалист, который может что-то дельное подсказать. А пока… Я попробовал туда зайти вместе с бойцами. Но там творится непонятное.

— Насколько непонятное? — прищурился профессор.

— Представьте себе, что на ваших глазах сгустки энергии строят сооружения загадочных форм, которые ни разу не напоминают наши. Хотя бы оттого, что там нет прямых линий. Одни кругляши, овалы и завитушки. Можете себе такое представить?

— Отчего же не могу, вполне. Вы когда-нибудь рассматривали амёб под микроскопом? Или что-то про них знаете? — взял себя в руки мой родственник.

— В пределах школьного учебника. Там что-то упоминалось про одноклеточных.

— Тогда, если у вас есть время, я готов рассказать вам, Владимир, кое-что интересное.

— Из жизни амёб? — позволил я себе сарказм.

— Именно. И боюсь, мой рассказ не покажется вам смешным, — предупредил он меня на полном серьёзе.

— Про амёб? Что могут эти тупые одноклеточные?

— Если бы всё было так просто. Я в своё время целую научную работу написал, и она была после подтверждена не одним наблюдением. Начнём с того, что амёбы запросто рождаются в обычном мясном бульоне, если он постоял в тепле пару недель. На этой, вегетативной стадии, одноклеточные просто ползают в общей куче по любому субстрату, едят бактерий и активно размножаются. Они множатся с помощью митоза, то есть клонируют сами себя — просто, быстро, эффективно. Когда амёбы съедают всех бактерий вокруг, у них есть два пути. Первый: тихо уйти в форму цисты. То есть законсервировать самих себя до тех пор, пока не появится новый источник пищи. Второй: погибнуть. Из-за своих микроскопических размеров одноклеточные не могут совершить миграцию в более подходящие условия среды. Но диктиостелиумы* нашли третий путь! Раз поодиночке уползти не получается, они придумали объединяться в огромный (по меркам амёб, конечно) единый организм! Так у них появляется отличный шанс для переезда и захвата новой территории, но не всё так просто. Чтобы из десятков тысяч отдельных клеток собралось что-то одно, должна будет пройти стадия агрегации, — промочил профессор горло чаем, поморщившись, на что я отдал наказ служанке, чтобы нам принесли вина, — Она наступает, когда еда в пределах досягаемости диктиостелиумов заканчивается. Амёбы выделяют два вида веществ: одни служат сигналом «все сюда!», а вторые помогают куче клеток склеиться друг с другом. Вот эта всеобщая суета и называется агрегация.

* Диктиостелиум (Dictyostelium discoideum) — клеточный слизевик.

— И что? Десяток амёб образуют разумную сущность? — хмыкнул я.

— Ну, не десяток. Они объединяются в этакого полупрозрачного слизняка, состоящего примерно из ста тысяч особей. Его можно видеть безо всякого микроскопа, так как это образование достигает размеров в четыре миллиметра. И он ползёт завоёвывать новые пространства.

— Просто поразительно! Тут несколько человек в команде работают как попало, а одноклеточные без мозга и нервной системы объединяются в многотысячную кучу и всё отлично! — не поверил я.

— Слизняк ищет более-менее благоприятные условия. Его ориентиры — свет, температура и влажность воздуха. Сама колония уже питаться не будет, их задача состоит в том, чтобы найти хорошее местечко, дать жизнь куче новых амёб и погибнуть, — спокойно донёс профессор следующий слой информации.

Я лишь головой помотал, разливая вино по бокалам. Чудны дела твои, Господи!

— Чтобы увеличить шанс на успешную колонизацию, диктиостелиумы ползут не одни, а с «кулёчком» съедобных для них бактерий. Отыскав подходящий питательный объект, амёбы сбрасывают бактерий на новом месте, чтобы те начинали размножаться. Это поистине уникально, ведь одноклеточные, по сути, занимаются настоящим фермерством! — с восторгом продолжил излагать дядюшка, и налитое вино этому лишь способствовало.

— Не верю, у них же мозгов нет, — отрицательно помотал я головой.

— Собственно, это то, ради чего амебы и превратились в биологический конструктор. Когда слизень приползает на подходящее место, клетки внутри него ещё раз тусуются туда-сюда, и бесформенное нечто превращается в подобие грибочка на ножке. Эта самая ножка — кучка клеток-самоубийц, что жертвуют собой ради шляпки. Потому что именно те товарищи, что окажутся наверху, и дадут потомство. Все остальные погибнут, — дядя не обратил никакого внимания на моё недоверие, продолжив рассказывать очевидное, — Заканчивается всё тем, что диктиостелиумы в шляпке много-много раз делятся и образуют мелкие споры — законсервированные собственные клоны. После слизень-грибок погибает, а споры рассеиваются по округе, и всё начинается заново.

Тут профессор выдохнул, вытер салфеткой пот со лба и чуть ли не залпом осушил свой бокал.

Я молча наполнил его ему заново, а сам в это время думал.

Профессор Энгельгардт — один из величайших умов современности. Если он решил мне про амёб рассказать, то наверняка не просто, чтобы блеснуть эрудицией.

— Он чувствует схожесть! Но боится вслух озвучить свою теорию! — пришла мне в голову догадка, которую я не стал проговаривать.

Иномирные амёбы, которые прошли не только те стадии развития, про которые он знает, а ещё и другие. Может даже десятки или тысячи других стадий и эволюций.

Амёбы из других Миров стали крайне разумны, и сейчас, как тот же слизень, перебираются в другие места ради пищи и продолжения потомства? Ещё и Тварей с собой тащат, в надежде, что какие-то из них приживутся, чтобы потом стать их кормовой базой.

А что? Вполне себе рабочая версия. По крайней мере она многое объясняет.

— Александр Николаевич, а что этих ваших амёб напрочь уничтожает? Так, чтобы без шансов на выживание? Хлорка⁈

— Против тех сущностей, которых вы считаете энергетическими образованиями? — сарказм профессора можно было черпать ложкой…

Мой измеритель — «секундомер» показал, что я не ошибся.

Восемь ноль пять — именно на этой отметке замерла стрелка прибора после измерения.

Ну, я почти готов принимать поздравления с новым Уровнем, но у меня проблемы. Две. Или одна, но это как посмотреть.

Свадьба сестёр Янковских состоится через неделю. И это первая проблема.

Вторая состоит в том, чтобы случайно не попасть под нежданную проверку. Нет, не официальную, но от того не менее неприятную. Не удивлюсь, если существуют артефакты для определения уровня на расстоянии. Пока я ещё думаю, как с помощью артефактов частично и корректно скрыть своё развитие, как мага, и пара идей у меня уже имеется.

Одна лишь мысль о том, чтобы провести целый день в обществе саратовского бомонда, слушая бесконечные поздравления и сплетни, навевала тоску. Да ещё и риск встретить там мадемуазель Кутасову, которая, по слухам, прибыла в наш город и уже осведомлялась обо мне.

В-третьих, и это было тесно связано с первым и вторым, — проблема «проверки». Не официальной, от властей. А той, что исходила от самого общества. Я, отставной офицер, молодой, холостой, внезапно разбогатевший на «косметике и артефактах для дам», вызывал определённые пересуды. Одни считали меня ловким дельцом, другие — опасным выскочкой, третьи — подходящей партией для своей дочери или племянницы. После скандально-успешной истории с Гиляровским и моих резких действий с аномалией, ко мне было приковано повышенное внимание.

Как ни скрывай истину, но частично сплетни об этих событиях в «общество» уже просочились, и некоторые из них оказались недалеки от действительности, что меня удивило. Прямо не дворяне, а какие-то Пинкертоны.

На свадьбе Янковских это внимание достигнет пика. Меня будут рассматривать под лупой, оценивать каждое слово, каждый жест. Будут задавать каверзные вопросы — и о моих планах, и о моём «происхождении» (дядюшка-профессор был фигурой известной, но по меркам Саратова, скандальной), и, конечно, о моих отношениях с сёстрами. Нужно было пройти этот смотр безупречно, не дав повода для новых сплетен и не наживая врагов.

Я сидел в своём кабинете, глядя на пригласительный билет с витиеватым золотым шрифтом, и строил планы обороны. Но сначала костюм…

Пришлось срочно заказать себе новый, безупречный фрак у лучшего портного в городе. Не броский, но безукоризненного покроя и из лучшей ткани. Визитки — свежие, с титулом барона и добавлением — «Владелец промысловой артели». Подарки для молодых — не чрезмерно дорогие, чтобы не смущать, но и не дешёвые: для жениха — хорошее охотничье ружьё, отличной выделки, для невест — по изящному комплекту украшений с магическими кристаллами, просто красивыми и «благотворно влияющими на ауру». Подарок должен был подчеркнуть мою связь с ними, но ни в коем случае не дать пищу для кривотолков. Слухи о том, что я снял с них сильное проклятье, уже вовсю муссируются среди дворянского сообщества, что мне только на пользу.

Затем я написал несколько писем. Первое — Ларисе Адольфовне, с тёплыми поздравлениями и уточнением, не нужна ли ей какая-либо помощь в организации торжества (зная её характер, она, скорее всего, откажется, но жест был важен). Второе — профессору Преображенскому, с просьбой обязательно присутствовать и, если представится возможность, в беседе со «знающими людьми» ненароком обронить пару фраз о моей «неоценимой помощи науке» и «глубоких познаниях в магической биологии». Третье — своему стряпчему Файнштейну, с просьбой навести справки: не планируют ли какие-либо «доброжелатели» использовать свадьбу для каких-либо имущественных выпадов в мой адрес, что нынче маловероятно, так как завещание в пользу дяди я честь честью оформил. Чисто, на всякий случай. Чтобы ни у кого соблазнов не возникало.

И наконец, я подготовился к встрече с Кутасовой. Если она подойдёт (а она подойдёт, так как барышня весьма целеустремлённая), мне нужна была безупречная, холодно-вежливая линия поведения. Никаких намёков на прошлое, никаких двусмысленностей. Только светская беседа. Я даже отрепетировал несколько фраз и гримас перед зеркалом.

Я стал магом восьмого уровня — сила, о которой большинство офицеров и чиновников могли только мечтать. Но эта сила была бесполезна против сплетен и условностей. Здесь требовалось другое оружие — выдержка, такт, железное самообладание и безупречная репутация.

Свадьба сестёр Янковских будет для меня не праздником, а полем битвы. Битвы за своё место в этом обществе, за право быть не просто «странным бароном с границы», а уважаемой и влиятельной фигурой. И проиграть в этой битве я не мог. Потому что от этого зависело не только моё будущее, но и будущее моего «Отряда», и, возможно, успех в борьбе с теми самыми «межмировыми амёбами», о которых так прозорливо догадался мой дядюшка. Чтобы успешно воевать с чудовищами из иных миров, сначала нужно надёжно закрепиться в своём, нынешнем. И свадьба должна была стать моим очередным серьёзным испытанием на этом фронте.

С организацией свадьбы и затратами на неё столбовой дворянин Канин, Владимир Владимирович не поскупился.

Всё по высшему разряду, начиная с иллюминации двора и оркестра на въезде в его особняк, который расположился в специально отстроенной и подогреваемой сцене — «ракушке» и включая блюда от пары лучших ресторанов Саратова, подаваемые их же официантами.

Новшества… новшества конечно же были. Тут уж я не смог устоять, и на просьбу жениха чем-то удивить гостей откликнулся четырьмя вращающимися шарами с наклеенными на них осколками зеркал, на каждый из которых с трёх сторон светили довольно мощные артефактные фонари под фильтрами разных цветов. Они в корне изменили антураж гостевого зала, отражаясь в окнах, зеркалах и хрустале люстр.

Завистливое дворянское сообщество Саратова взвыло от восторга! Такой цветовой феерии даже на столичных балах никто не видел!

А я себе ещё одну галочку поставил. Пожалуй, стоит большим запасом такого освещения озаботиться, к радости моего племянника и его сестры. Так-то шары из папье-маше, и их оклеивание осколками зеркал — работа племяшей, причём не бесплатная. Я им по пять рублей за каждый шар плачу. Пусть с младых ногтей приучаются самостоятельно деньги зарабатывать. Я эту мысль вскинул как-то раз за совместным обедом со всей семьёй дядюшки, и противоречий не встретил.

Оно и не удивительно. Что дядюшке, что его жене пришлось самостоятельно выживать, когда на профессора прилепили статус ссыльного.

Чтобы не дразнить гусей, дядюшку с моим малолетним племянником мы оставили в особняке, а его супруга с дочкой поехали со мной в особняк Канина. Так-то, и племянница ещё мелковата, чтобы её обществу представлять, но у неё глаза горят, так ей хочется посмотреть на свадьбу и иллюминацию!

Из минусов… А как без них! Профессорша уверенно всё выше и выше поднимается в строчках рейтинга Саратовского эмансипе. Оно и понятно. Шикарное образование. Куча известных переводов. Личное знакомство с писателями, про которых в провинции говорят с придыханием.

Короче, прямо флагоносица Стяга Эмансипации, не иначе!

Саратовские дамы вовсе не так глупы порой, как кажутся. У многих ума хватает, чтобы понять, насколько эта «столичная штучка», как прозвали в Саратове мою тётушку, их превосходит. Тем, кто не понял, мужья подсказали. Смешным никто выглядеть не хочет.

Свадьба в особняке Канина гремела вовсю. Шары с зеркалами, моё скромное изобретение, вращались под потолком, заливая зал переливающимися пятнами цвета — изумрудными, сапфировыми, алыми. Блеск отражался в хрустале люстр, в позолоте рам, в глазах гостей. Оркестр в тёплой «ракушке» во дворе играл что-то бравурное и праздничное, а в танцевальном зале уже готовилось что-то более солидное. Там чуть ли не симфонический оркестр начал разминаться.

Моя племянница, Верочка, прижавшись к матери, смотрела на всё это с открытым ртом, совершенно позабыв о своих двенадцати годах и светских манерах. Она тихонько ахала, когда цветовые пятна скользили по стенам и лицам. Это был её первый настоящий бал, и он казался ей сказкой.

Я стоял чуть в стороне от основного потока гостей, наблюдая. Сёстры Янковские в подвенечных платьях сияли, как два бриллианта. Их жених держался с достоинством, но в его взгляде читалась гордость — он смог жениться на «чудесных сёстрах-целительницах», чья история выздоровления уже стала местной легендой. Лариса Адольфовна, в новом, дорогом платье, принимала поздравления с царственным видом. Её миссия была выполнена блестяще.

Всё шло как по маслу, пока ко мне не подошёл дворянин Осмолов. Мужчина лет сорока, с холодными глазами и высокомерно поднятым подбородком. Маг пятого уровня, что для провинции было весьма солидно. Он слыл задирой и любителем ставить на место «выскочек».

— Барон Энгельгардт, — начал он, не здороваясь, с лёгкой усмешкой. — Поздравляю. Ваши… световые игрушки, безусловно, забавны. Для детского праздника самое то. Жаль только, что некоторые начинают путать зрелище с истинным положением.

Его голос был громковат, и несколько ближайших гостей насторожились, почуяв драму.

Я медленно повернулся к нему, сохраняя на лице вежливую, ничего не выражающую маску.

— Благодарю за оценку, господин Осмолов. Рад, что мои скромные усилия по созданию праздничной атмосферы вам хоть как-то запомнились. А об истинном положении… — я слегка наклонил голову, — … мне, как новичку в саратовском обществе, было бы чрезвычайно интересно услышать ваше просвещённое мнение.

Мой тон был ровным, но в словах прозвучала лёгкая, едва уловимая язвительность и сарказм. Осмолова это задело.

— Мнение простое, — он повысил голос ещё чуть. — Дворянство держится на твёрдых устоях, на службе, на земле. А не на торговле зельями и фейерверками. И уж тем более не на сомнительных сделках с Аномалиями, которые, как я слышал, вы теперь практикуете. Не думаете ли вы, что это… несколько не соответствует статусу барона?

Вокруг воцарилась напряжённая тишина. Музыка из сада звучала приглушённо. Даже Верочка оторвала взгляд от шаров и с испугом посмотрела на нас.

Я собирался ответить что-то резкое и обидное, но в этот момент между мной и Осмоловым буквально вплыла женская фигура в бледно-голубом платье.

— Боже мой, Пётр Иванович, — прозвучал звонкий, насмешливый голос. — Вы всё ещё пытаетесь кого-то поучать? Или ваш пятый уровень магии наконец-то дал вам право судить о том, что «соответствует», а что — нет?

Это была мадемуазель Кутасова. Она стояла, слегка склонив голову набок, и смотрела на Осмолова с таким видом, словно разглядывала забавного жука.

Осмолов покраснел.

— Алёна Вячеславовна, это не ваше дело…

— О, но это моё дело! — перебила она, и в её глазах вспыхнули весёлые огоньки. — Вы же только что оскорбили человека, который, во-первых, геройски служил на границе и имеет за это награды из рук фельдмаршала и моего отца. Во-вторых, чьи изобретения уже получили одобрение многих дам Саратова. И в-третьих, — она сделала паузу для драматизма, — который является моим личным другом. А я, как вы знаете, не терплю, когда моих друзей третируют на публике. Особенно те, чьи собственные заслуги перед Отечеством ограничиваются… чем, собственно? Управлением имением, доставшимся вам по наследству? Или блестящими победами, а то и вовсе эпическими проигрышами на карточном столе в офицерском собрании?

Слова её лились, как острые, отточенные лезвия. Осмолов побледнел. Скандал с картами действительно имел место быть, и Кутасова, судя по всему, была о нём прекрасно осведомлена.

Благодаря своевременной информации от Ларисы Адольфовны я тоже был в курсе об этой пикантной детали.

Осмолов недавно серьёзно проигрался. Этак, раза в два больше, чем то, что он имеет в деньгах и чем владеет в недвижимости.

— Я… я не это имел в виду… — пробормотал он.

— Конечно, не имели, — с ледяной сладостью заключила Алёна Вячеславовна, — Вы просто хотели блеснуть остроумием. Что ж, блеснули. Теперь, пожалуйста, пройдите. Не загораживайте мне вид на прекрасных невест. И на эти восхитительные шары, — добавила она, бросая мне быстрый, одобрительный взгляд. — Они, в отличие от некоторых речей, действительно создают праздник.

Осмолов, бормоча что-то невнятное, отступил и растворился в толпе. Напряжение спало. Гости, пряча улыбки, вернулись к своим беседам. Инцидент был исчерпан — быстро, элегантно и сокрушительно для обидчика.

Кутасова повернулась ко мне. На её лице уже не было насмешки, лишь лёгкая, почти девичья улыбка.

— Надеюсь, вы не против моего вмешательства, Владимир Васильевич? Просто терпеть не могу подобных ханжей.

— Крайне признателен, Алёна Вячеславовна, — ответил я с искренним поклоном. — Вы избавили меня от необходимости опускаться до его уровня. И продемонстрировали, что саратовское общество ценит не только титулы, но и ум, и… верность друзьям.

— О, это оно ещё как ценит! — она рассмеялась. — Просто иногда нужно это ему напомнить. А теперь — извините, мне нужно вернуться к своей тётке, а то она уже пялится на нас, строя догадки. Но мы ещё потанцуем, да? Я на вас уже билетик заказала, если что, — залихватски подмигнула она мне.

Кутасова скользнула в толпу, оставив после себя лёгкий шлейф духов и чувство, что битва на этом фронте, благодаря неожиданному союзнику, была выиграна без единого выстрела. Я посмотрел на вращающиеся шары, на сияющие лица сестёр, на свою молодую племянницу, снова увлечённую цветовой феерией. Общество было сложной, капризной машиной. Но, как выяснилось, в ней можно было найти свои рычаги и союзников. И иногда для победы достаточно было не грубой силы мага восьмого уровня, а острого язычка и безупречной репутации отдельно взятой барышни.

Глава 15 Теория, практика и торги

Профессор Пётр Аркадьевич Васнецов оказался импозантным мужчиной лет пятидесяти. Живые глаза, пышная шевелюра и могучая аура. Типично «профессорская» борода и отличный костюм лишь дополняли его облик.

Встретились мы с ним в ресторане при гостинице «Россия», что находится на углу Немецкой и Александровской улиц. Я здесь впервые, оттого с интересом изучаю, как и что здесь обставлено. Впечатляет, если честно. Без золотой мишуры, но всё со вкусом, дорого и основательно.

Меня уже ждали. Кроме Васнецова за столом устроился мой знакомый — Николай Семёнович Преображенский. Он-то и представил нас друг другу.

Я недавно отобедал, поэтому заказал себе лишь кофе и всем видом дал понять, что готов отвечать на вопросы.

— Говорят, вы уже посетили новую Аномалию и даже сделали попытку зайти внутрь? — оценив мою готовность к разговору, начал Пётр Аркадьевич.

— Именно, что попытку. Зайти-то мы зашли, но вскоре пришлось убегать. Те энергетические сущности, которые что-то там сооружали, очень организованно ушли к центру Аномалии, а оттуда вывалился этакий гибрид паука с богомолом, причём от богомола там была взята голова, а всё остальное — паучье.

— И что? Даже стрелять не стали? — живо поинтересовался Преображенский.

— Пулями по энергетической сущности? — приподнял я бровь, — Нет, я скомандовал отступать, и последних из нас буквально выкинуло из-под Купола.

— Эх, нужно было хотя бы попробовать… — расстроился Николай Семёнович.

— И похоронить там весь свой десяток?

— Неужто вы испугались, барон? — на этот раз вопрос задал Васнецов.

— За себя — нет. Я, скорей всего смог бы выжить, так как был под мощной многоуровневой магической защитой. Но бойцов терять из-за глупости не обучен и не намерен. Оттого и сделал немного по-другому. Как мне кажется, более изящно. Я выманил Тварь из-под Купола, совсем на чуть-чуть, дал ей возможность выстрелить Молнией, которую успешно заземлил, и в ответ ударил магией. Удачно. Тварь исчезла и больше не появлялась.

Про этот момент пришлось рассказывать более подробно. Тактика заземления энергетики плотным солёным дождём обоих профессоров изрядно впечатлила.

— Вы считаете, что та же морская вода может разрушать целостность Купола? — подался вперёд Преображенский, в волнении сжимая руки в замок.

— Не уверен, но отчего бы не попробовать. Что-то же обеспокоило Тварь, раз она высунулась и попробовала атаковать, — пожал я плечами.

— А что-нибудь вам показалось странным или знакомым? — задал Васнецов правильный вопрос.

— Фон под Куполом раза в два выше, чем был у Булухты. Это подтвердил мой самодельный измеритель и фильтры бойцов.

— Фильтры?

— Артефакты моей работы. Я же хожу под Купол с неодарёнными. Приходится их защищать.

— И как же они работают?

Хм… Пришлось заказать себе ещё кофе и поверхностно пояснить принцип работы своего артефакта, не особо вдаваясь в подробности и детали. Вот уж что-что, а свои разработки отдавать бесплатно в чужие руки — увольте.

Государство целые научные Академии содержит и профессора в них оклады получают нешуточные. Или пусть чуть поделятся финансами, что вряд ли, или сами работают. А проехаться на загривке у бедного барона — не выйдет. Сами, господа, сами. Вопрос не вашего уровня? Тогда добро пожаловать к молодому мастеру артефактов! За ваши деньги он на блюдечке с голубой каёмочкой вам пару сотен артефактов продаст. Да каких! Уже апробированных в самом центре Аномалии!

Собственно, в этом и заключается главный смысл моего визита на сегодняшнюю встречу. Показать, что я готов для сотрудничества и даже порой знаю и умею чуть больше, чем господа учёные, но за мои услуги и товары нужно платить.

— А что вы сами думаете о природе Аномалий? — Васнецов заказал себе чай, и на стол подали небольшой самовар с заварником.

— Свою точку зрения я уже высказал тайному советнику Алексею Петровичу Воронцову. Это не природное образование. Это искусственный объект, воплощенный в камне и энергии. И нам нужно понять не «что это такое», а «зачем и почему». До недавнего времени я считал, что у меня начала складываться теория по этому поводу, но сейчас я в сомнении. Есть и другое объяснение, в которое многие детали укладываются заметно лучше.

— Не желаете им с нами поделиться? — небрежно спросил Васнецов, вот только прозвучало это несколько вкрадчиво.

— Увы — это не моя версия. Чтобы делиться догадками другого человека, сначала стоит у него спросить, а согласен ли он на такое разглашение.

— Так и спросите. Надеюсь, у вас есть такая возможность.

— Есть, конечно. Отчего не быть. Это же мой дядя — профессор Энгельгардт.

— Вот даже как! — откинулся Васнецов на спинку стула и начал потирать висок пальцем, — Вы знаете, а мне теперь многое становится более понятным.

Я хихикнул про себя. Стопроцентное попадание! Осталось лишь правильно разыграть карту.

Что сейчас оба моих собеседника сами себе придумают, я вряд ли узнаю, но за мои слова они уцепились, как утопающий за спасательный круг.

— Я готов с ним встретиться, — высокомерно заявил Васнецов.

Типа — снизошёл.

— Чтобы узнать, что за работу он готовит для Сорбонны или Венского университета?

— Позвольте, а почему для них? Это же… по меньшей мере не патриотично!

— Вы хотите надавить на патриотичность ссыльному профессору, которого лишили свободы передвижения и даже скудной пенсии? За что? За то, что он пытался защитить своих лучших студентов? Сорбонна его хотя бы Почётным Академиком признает и станет деньги платить. Пусть немного, но хоть сколько-то. У дядюшки семья, знаете ли, а это расходы.

— Могли бы и вы помочь, — сварливо отметил Васнецов, скорей всего, чисто, чтобы сказать хоть что-то.

— Я помогаю, но буквально недавно я принял на службу два десятка отставников из пограничных войск. Именно с ними я заходил под Купол новой Аномалии, — поставил я на стол опустевшую кружку.

— Не вижу связи, — нахмурился профессор.

— Так она самая прямая. Теперь мне приходится платить бойцам оклад, кормить их, обеспечивать оружием и амуницией, строить им дома. Моё имение находится не в том состоянии, чтобы их содержать. Выход к Куполу был вынужденной мерой, но никаких доходов он не принёс, а значит — я буду ждать. На последующие этапы разведки у меня пока что нет средств.

— Ждать чего? — правильно вычленил Преображенский основной смысл сказанного.

— Естественно — роста Аномалии. Когда она расширится, появится необходимость в уничтожении Тварей, как и станут добычей ресурсы с них. Возможно тогда отряд перейдёт на самоокупаемость, а пока его содержание мне вовсе не в скромные деньги обходится. Впрочем, что я вам рассказываю — армия никогда дёшево не стоила. Тем более такая, как у меня. Обстрелянные ветераны, которые участвовали в уничтожении не одной сотни Тварей.

Немного помолчали.

— Как вы считаете, Владимир Васильевич, отчего Булухтинская Аномалия сама по себе свернулась и поменяла место? — в задумчивости, побарабанил Васнецов по столу пальцами, словно он на рояле играет.

— Во! Именно этот вопрос никак не вписывался в мою первоначальную теорию, зато версия дяди такой момент объясняет запросто и вполне логично.

— Но вы нам про это не расскажете?

— Уверен, дядя расскажет, если вы его порадуете.

— И каким же образом?

— Снятием с него статуса ссыльного и восстановлением пенсиона. Не правда ли, господа, какие мелочи порой бывают на кону мировой Истории?

— А если его теория окажется не верна?

— Так и риск не велик. Подмахнуть бумажку о снятии статуса ссыльного и начать выплачивать скромную пенсию.

— Вы не представляете, какая это бюрократия! — с испугом взмахнул руками профессор Преображенский.

— Даже для фельдмаршала Барятинского? Он, кстати, до сих пор у нас в Саратове гостит, — с намёком усмехнулся я в ответ, поднимаясь из-за стола.

Всё что нужно уже сказано. А будет или нет продолжение разговора — посмотрим.

Одно я понял однозначно — своей теории у Васнецова нет! Он приехал за информацией и, возможно, за экспериментальными данными. И я ему эти данные продам. Но на моих условиях.

Вернувшись в свой особняк, я не стал дожидаться, пока академическая мысль созреет. У меня были свои дела, куда более насущные и прибыльные. Разговор с профессорами лишь укрепил мою уверенность: путь к изучению аномалий лежит не через просьбы и доклады, а через реальные ресурсы и производство. Нужно было сделать мой «Отряд» не просто боевой единицей, а самодостаточной экономической силой.

Моя мастерская в сарае уже не справлялась. Артефакты «Красоты» для дам требовали деликатной ручной работы и магической настройки, здесь я доверял только себе и сёстрам Янковским. Но для массового производства «щитовых» фильтров, простых стабилизирующих амулетов и, главное, для новых сельхозартефактов требовался поток. Промышленный.

На следующий день я отправился в городскую управу с новым пакетом документов, заранее подготовленных стряпчим — на этот раз на открытие «Мастерских точной механики и магического литья барона Энгельгардта». Чиновники, уже наученные горьким опытом, встретили меня с опасливым почтением. Разрешение, подкреплённое намёком на «интерес фельдмаршала к развитию оборонного и сельскохозяйственного потенциала края», в итоге выдали за неделю — скорость невиданная.

Я арендовал заброшенный чугунолитейный цех на окраине, у самой Волги. Помещение было огромным, грязным и холодным, но зато с подъездными путями, мощными стенами и… главное — с возможностью подвести воду. Много воды!

Закипела работа. Федот и братья Захаровы, получив щедрый аванс, наняли десяток крепких мастеровых — кузнецов, слесарей, литейщиков. Я лично проинструктировал их по технике безопасности при работе с заряженными кристаллами и магическими сплавами. Большую часть оборудования — станки, прессы, печи для особой плавки — пришлось заказывать и адаптировать самому, чертя эскизы по ночам. Деньги утекали рекой, но я их не жалел. Я строил не мастерскую, а фабрику будущего.

Первой ласточкой стала линия по производству «полевых щитов-накладок» — простых латунных пластин с вытравленным контуром и штампованной рунной цепочкой, которые после зарядки небольшого кристалла кварца могли на несколько часов создать слабое защитное поле вокруг солдата. Не от мощного выброса, но от мелкой твари или энергетического «ветра» у границы аномалии — вполне. Я рассчитал себестоимость: копейки. А продать армии их можно было по десять рублей за штуку, а то и дороже. Партия в тысячу штук уже сулила не одну тысячу рублей чистой прибыли.

Вторым направлением стали «инкубаторы роста» для семян. Упрощённая, массовая версия моего первого опыта. Небольшие горшочки с медным сердечником, которые на стадии зарядки «запоминали» структуру стабильного поля. Их мог активировать любой маг третьего-четвёртого уровня, а работать они будут месяц. Для помещиков, чьи угодья оказались в зоне риска у Камышина, это был шанс спасти урожай. Спрос, как я узнал от Ларисы Адольфовны, уже зашкаливал.

И я уже вовсю размышлял, как мне из прототипа дождевальной установки соорудить что-то для орошения Купола морской водой, но тут примчался Федот.

— Барин! Гости! Из столицы!

Я поднял голову.

— Кто именно?

— Сам тайный советник Воронцов! И с ним тот профессор, Васнецов, и ещё военный, полковник, незнакомый. И адъютант фельдмаршала Барятинского — капитан Закреев!

Я медленно сложил чертежи. Значит, моя игра с дядей и его теорией сработала. Или, по крайней мере, заставила их действовать. Они приехали не просто поговорить. Они приехали договариваться. И судя по составу делегации — о чём-то серьёзном. Возможно, о заказе на артефакты для армии. Или о чём-то большем.

Я поправил воротник сорочки, провёл по волосам расчёской и вышел в гостиную.

Моя маленькая фабрика артефактов может получить шанс выйти на большой, государственный уровень. И мне предстояло доказать, что отставной штабс-ротмистр и владелец «мастерских точной механики» — именно тот человек, который может дать Империи то, в чём она сейчас отчаянно нуждается: хоть какой-то контроль над непонятной, растущей угрозой появления всё новых и новых Аномалий. И, конечно же, сделать на этом хорошие деньги.

С самого начала разговор не сложился. Похоже, Воронцов был крайне раздосадован тем, что его первая поездка в Саратов оказалась безрезультатной, но стоило ему вернуться в Петербург, как пришлось снова выезжать в Саратов, где открылась новая Аномалия.

Смешной человек… Ведёт себя так, как будто я в этом виноват. Впрочем, это всего лишь может быть актёрским приёмом. Переговорные позиции моих гостей не особо сильны, так что выдумывают из того, что можно показать.

Я стоял у камина, наблюдая, как четверо гостей размещаются в креслах. Профессор Васнецов, сегодня выглядел менее вальяжно и нервно поправлял пенсне. Полковник, чьё имя пока так и не было названо, сидел, не двигаясь, как высеченная из гранита глыба, его взгляд был тяжёл, и что-то в нём было от оценщика. Адъютант Закреев держался на почтительной дистанции, готовый к вступить в разговор по команде. И в центре — тайный советник Воронцов, с лицом, изборождённым усталыми морщинами раздражения.

— Я слушаю, господа, — не стал я дожидаться окончания их театральной паузы.

Воронцов обменялся быстрым взглядом с полковником и выдохнул:

— Комитет по неординарным явлениям при Особой канцелярии его Императорского Величества готов рассмотреть ваши наработки. Все. Без изъятия. Теории вашего дяди, ваши инженерные решения, списки ваших поставщиков редких материалов и, что самое главное, — ваши личные наблюдения и догадки, которые не попали на бумагу.

Полковник впервые пошевелился, его бас прозвучал тихо, но с такой плотной силой, что в камине на мгновение встрепенулось пламя:

— Империя не может полагаться на кустарные мастерские и благородных одиночек. Аномалии учащаются. Они становятся непредсказуемыми. В прошлом месяце — под Саратовом. На днях — уже под Рыбинском. Следующая может быть под самим Царским Селом! Или в Петербурге! Нужна система. И вы, судя по вашим чертежам и теоретическим выкладкам вашего… дядюшки, понимаете, с чего её можно начать.

Я почувствовал, как воздух в комнате стал гуще. Они подошли к сути. Не к заказу на партию устройств. К чему-то большему.

В гостиной повисла тишина. Я медленно налил немного воды из графина, давая себе время.

— Рассмотреть… с какой целью? — поставил я пустой стакан на стол.

— С целью оценки их потенциальной полезности для государственной безопасности, — отчеканил полковник.

— То есть, вы просите меня передать всё, что у меня есть. Мои секреты, мои технологии, моё конкурентное преимущество. Безвозмездно. На «рассмотрение». А что взамен?

Васнецов заёрзал:

— Взамен стабильность Империи! Защита миллионов жизней!

— Миллионы жизней, — повторил я за ним без особой интонации. — Благородно. Но моя маленькая фабрика, мои люди, их семьи — они тоже часть этих миллионов. И они живут не патриотическими лозунгами, а на деньги от заказов. Если я отдам вам всё, что у меня есть, что останется им? Благодарность Отечества — вещь неосязаемая и, увы, часто неконвертируемая. В отличии, скажем, от ваших окладов.

Воронцов наклонился вперёд, и в его глазах исчезло раздражение, осталась лишь ледяная, чиновничья твердь.

— Вы неправильно ставите вопрос, штабс-ротмистр. Это не просьба. Это требование. В условиях военной, длящейся уже не один год, и нарастающей… метафизической угрозы, частное лицо не может удерживать технологии, способные повлиять на обороноспособность государства. Это попадает под статьи о сокрытии стратегически важных сведений.

Так вот она, истинная причина визита этой представительной делегации. Не переговоры. Ультиматум. Они ничего не могли предложить, потому что были уверены — им не нужно предлагать. Они могли только требовать. Или взять силой.

Я посмотрел на их лица: на официальную угрозу Воронцова, на научный голод Васнецова, на каменную решимость полковника, на молчаливую готовность Закреева исполнить любой приказ. Их игра с теорией дядюшки зашла слишком далеко. Он выманил акул, но теперь сам оказался в их воде. Нужно прикрывать.

— Я понимаю, господа. Патриотический долг — прежде всего. Мои наработки вам будут предоставлены.

На лицах гостей промелькнуло триумфальное облегчение. Они победили, не дав ни копейки.

— Вы можете прямо сейчас забрать все бумаги из моего кабинета. Но без меня они будут просто красивыми головоломками для профессора Васнецова и его команды. Гарантий от меня, разумеется, не будет никаких. Забрали — пользуйтесь. Глядишь, узнаете, что только на нашем континенте известно много видов Рун. Китайские, монгольские, индийские, греческие, тибетские, славянские, немецкие, итальянские, скандинавские и так далее. Мы, Энгельгардты, в основном пользуемся славянскими и скандинавскими. Зачастую их достаточно, но встречаются и исключения. Так что не удивляйтесь, если встретите их в моих бумагах. Скорей всего вам попадутся греческие или староримские.

Я сделал паузу, чтобы слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые.

— Но лучше давайте договариваться по-настоящему. Вы можете получить не просто бумаги. Вы всё ещё можете получить меня. Мои знания, мой опыт. Но вы получаете это на моих условиях. Контракт. Наёмный отряд. Финансирование. И неприкосновенность моих людей. Иначе, господа, вы уедете с пачкой интересных, но бесполезных иероглифов. А следующую Аномалию будет тушить уже не штабс-ротмистр Энгельгардт с его десятком, а ваши пушки. И мы же все догадываемся, насколько они не эффективны против того, что не имеет плоти? Не так ли?

Глава 16 Защищая свое

— Александр Николаевич, я бы попросил представить нам вашу научную работу по Аномалиям, — важно и грозно начал Воронцов, когда мы с дядюшкой на следующее утро прибыли в особняк, всё ещё снимаемый для группы столичных учёных.

— Сожалею, но у меня нет научных работ на эту тему, — с улыбкой прищурился профессор Энгельгардт.

— Но ваш племянник…

— Да, я сказал ему, что возможно меня заинтересует изучение Аномалий, но… скоро весна.

— Представьте себе, я об этом догадываюсь, — желчно отреагировал Воронцов, — И что с того?

— Ну, как же… — вполне правдоподобно всплеснул дядюшка руками, — Я готовлю большой проект по развитию урожайности зерновых в условиях Поволжья. Ни на что другое сейчас попросту нет времени. Возможно, после сбора урожая и систематизации итоговых результатов я вернусь к тому вопросу, который вас волнует.

— А вас он не волнует?

— Меня — нет, — сказал дядюшка, как отрезал.

— И то, что Аномалии ежегодно уносят сотни, а то и тысячи жизней, вам всё равно?

— Голод или плохое питание уносят в десятки раз больше, — легко парировал дядюшка демагогию высокопоставленного чиновника от науки, — Так что я более, чем уверен, что занимаюсь тем, чем должен, если вы имеете в виду мой долг, как гражданина. Никаких других долгов у меня на сегодняшний день нет.

— Тем не менее, какие-то догадки вы высказали?

— Догадки… да, неопределённые мысли мелькали, но я не поставлю на кон своё честное имя, между прочим, весьма известное в научном мире, если начну разбрасываться «догадками». Так что догадки, вещь такая, растяжимая. Они и у вас наверняка имеются. Для начала поделитесь с научным сообществом своими «догадками», глядишь, в спорах родится истина. А я, без глубокого изучения вопроса от высказывания мыслей воздержусь, чтобы не прослыть пустозвоном.

— Тем не менее, ваш племянник, — кивнул Воронцов в мою сторону, — Сказал, что у вас есть теория, которая многое объясняет.

— Теория, которая родилась у камина под бокал вина и построена на многочисленных допущениях? Простите, господа — это даже не смешно.

— А вы Владимир Васильевич, ничего не хотите сказать? — спросил у меня Васнецов, заметив, с каким интересом я наблюдаю за их околонаучным спором.

Дядюшка — зубр. В искусстве подобных бесед он поднаторел настолько, что даже эти господа вдвоём с ним не ровня.

— В науке я не силён, — открестился я от захода на те поля, где опыт дискуссий моих собеседников весьма высок, — Но и говорить я не расположен. По крайней мере до тех пор, пока не увижу среди нас местного представителя Имперской жандармерии — капитана Погорелова и, пожалуй, полковника Артамонова. Всё, что я мог вам сообщить без их участия, я уже сказал.

— При чём здесь жандармерия? — поморщился Воронцов при упоминании службы, на которую он не имеет никакого влияния.

— Самое прямое. Во время службы в погранвойсках мне пришлось оформить несколько подписок о неразглашении секретных сведений. Вы же желаете что-то узнать про Аномалии и то, в чём они, по моему мнению, сходятся с теорией профессора Энгельгардта. Задайте свои вопросы письменно, и я на них так же письменно отвечу, но лишь после согласования с жандармерией. И не забудьте упомянуть авторство профессора, иначе я этого вопроса в своих ответах не коснусь, — старательно изобразил я из себя недалёкого служаку, обеспокоенного ответственностью за данные им подписки.

Ох, как же их проняло!

Опытные бюрократы, они сразу поняли, что вопросы и ответы, письменно оформленные через жандармов, сразу поставят крест на их попытках приписать себе авторство новой научной теории.

Дальнейшая беседа вышла вялой. Новых идей и рычагов давления у наших собеседников заготовлено не было, а от всех старых мы вроде бы отбились. Более того, местами сами перешли в наступление, привлекая к нашим научным спорам серьёзные службы. Сдаётся мне, не всё так гладко у господ экспроприаторов, как они говорят. По крайней мере мой стряпчий уже руки потирает, но рекомендует пока не показывать вид, что мы догадываемся о ряде неправомерных действий и всё документировать. Закон — это палка о двух концах!

Тем не менее, люди Васнецова мои мастерские посетили. Видели бы вы их лица, когда на них начали оформлять разрешение и пропуска. Там они теперь все поимённо отмечены, как и прописаны причины выдачи разрешения на посещение.

Ага. «По настоянию тайного советника Воронцова Алексея Петровича, который посчитал сие ознакомление необходимым, исходя из государственной необходимости и существующих законов».

Файнштейн, мой стряпчий, чуть не зарыдал от восторга, увидев под таким документом подписи проверяющих. Вот чего уж не ожидали господа, так это увидеть сурового десятника и вооружённую охрану, которые встретили их у ворот и, взяв под охрану, настоятельно порекомендовали им пройти в канцелярию и оформить там всё честь по чести, а иначе… Короче, они и сами не заметили, как лишнего подписали, оформляя пропуска.

Подставился Воронцов здорово. Столичная служба горазда на выкрутасы. Ибо конкуренты не дремлют. Стоит заполучить «превышение служебных полномочий», как и до «несоответствия занимаемой должности» недалеко. Понятно, что такую фигуру, как Воронцов не просто подвинуть, но и репутационные потери он способен здраво оценивать.

Гришка, тот мелкий подросток — самородок, которого я привёз с собой с погранзаставы, опять что-то вытворил. Дважды.

Его утренний густой бурый дым из форточек, с которым он сам справился, после обеда сменился на вылетевшие стёкла одного из окон.

Хоть как-то наказывать мелкого гения я запретил, оттого все дожидались моего возвращения.

Гришка сидел на скамье в углу мастерской, залитой скупым мартовским солнцем, и с виноватым видом глядел на осколки стекла, аккуратно собранные в ящик. От него пахло дымом, серой и чем-то острым, озоном. Его руки были в саже, а в глазах, несмотря на испуг, горел тот самый неугомонный, цепкий огонёк.

— Ну, что там на этот раз, Архимед? — спросил я, снимая перчатки и подходя к его рабочему столу, заваленному медной проволокой, кристаллами сколотого кварца и листами, испещрёнными его корявым, но удивительно точным почерком.

— Да вон, барин… — он ткнул пальцем в невзрачную на вид латунную коробочку, от которой ещё тянуло теплом. — Хотел малый аккумулятор поля сделать. Чтоб без кристалла, на инерции… По вашим чертежам к щитам прикидывал. Всё вроде сходилось, а как запустил… дым пошёл. Я форточки открыл, потушил. Подумал — пересчитаю. Пересчитал. Вроде ошибку нашёл — в седьмом контуре сопротивления не хватало. Добавил кусочек серебра… И тут бабах. Стекло вдребезги.

Я взял в руки обугленную коробочку. Внутри, среди оплавленных витков, угадывалась сложная, почти интуитивно правильная структура. Мальчишка, не зная половины теорий, нащупал принцип резонансного накопителя. Пусть и взрывоопасного.

— Силу импульса не рассчитал, — констатировал я. — Контур замкнулся на себя, энергия не вышла наружу, а детонировала внутри. Стеклом отделался — и то счастье. Руки-то хоть целы?

— Целы, — буркнул Гришка, показывая ладони, лишь слегка опалённые.

— Хорошо. Вот тебе новое задание. — Я достал из портфеля эскиз. — Видишь? Упрощённая схема. Не накопитель, а стабилизатор. Для полевого щита-накладки. Нужно, чтобы он не просто защищал, а гасил обратную волну, если щит пробивают. Чтобы солдата не швырнуло и не контузило. Дым и взрывы — не приветствуются. Думай о буферных контурах.

Глаза Гришки загорелись с новой силой. Он уже тянулся к карандашу, забыв и про выговор, и про разбитое стекло. В этом был его главный талант — сгорать идеей дотла, не оглядываясь на пепелище за спиной.

— И, Григорий, — добавил я уже строго. — Следующий опыт — только в присутствии Федота или меня. И только в каменном углу, под вытяжным зонтом. Понял? Я тебя не для того из гарнизона выдернул, чтобы ты тут как фейерверк на Масленицу сгорел.

— Так точно, барин! — он выпрямился по-солдатски, хотя военной выправки в его сутулой, худой фигурке было ноль.

Это мой промах. Недосмотр. Сегодня же Самойлову накажу, чтобы парня к тренировкам приобщили.

Отправив его под присмотр к Федоту, я прошёл в свой кабинет, где уже ждал стряпчий Файнштейн, потирая руки не столько от холода, а от предвкушения.

— Владимир Васильевич, ситуация проясняется! — начал он, раскладывая на столе бумаги. — Наши друзья из столицы действуют… как говорится, с оттягом. У них нет единого мандата. Воронцов действует от Комитета по неординарным явлениям, но его полномочия расплывчаты. Васнецов — от Академии Наук, но его интерес сугубо научный. Полковник Сорокин, как выяснилось, от Военно-учёного комитета, а капитан Закреев — прямая указка от Барятинского. Они друг другу не подчиняются, а, судя по всему, и не очень-то доверяют один другому. Воронцов пытается всех возглавить, но… — Файнштейн многозначительно похлопал по бумаге с разрешением и пропусками. — Этот документ о «государственной необходимости» — его личная инициатива. Очень прискорбная. Под таким соусом можно что угодно проверять. Но если проверка не даст результата, полезного именно для его ведомства, а даст, скажем, прибыльный контракт армии… Коллеги по межведомственному комитету будут недовольны. Очень. И вам в суд можно подавать, если желание есть.

Я усмехнулся. Всё шло по плану. Разрозненность противника была нашей силой.

— Значит, надо дать каждому то, что он хочет, но так, чтобы это усилило нас, — заключил я. — Васнецову — данные для науки. Но не даром. Пусть выхлопочет для дяди официальный статус «консультанта по аномальным зонам» с оплатой из академических фондов. Полковнику и Закрееву — работающий прототип полевого стабилизатора нового поколения. И готовый контракт на поставку. А Воронцову…

— Воронцову, — подхватил Файнштейн, — можно подсунуть отчёт о «потенциальной опасности кустарных производств вблизи аномалий» и проект постановления о создании «государственно-частного испытательного полигона» под нашим управлением. Он получит видимость контроля и отчёты для начальства, а мы — официальный статус и, возможно, землю под расширение.

— Гениально, — одобрил я. — Готовьте бумаги. Но сначала — прототип. Без работающего артефакта все наши хитрости — пустой звук.

Вечером, когда мастерские затихли, я спустился в подвал, переоборудованный в личную лабораторию. На столе лежали два предмета. Первый — усовершенствованный «инкубатор роста». Вместо громоздкого горшка — плоский, похожий на пресс-папье диск из сплава меди и никеля, с тончайшей сеткой каналов внутри. Он должен был не просто стабилизировать рост, а структурировать воду для полива, делая её «ближе» по свойствам к эталонной, здоровой почве. Два дня такого «полива», а по сути — промывке почвы, и можно получить грунт, заряженный магией, в весьма широком спектре его кислотно-щелочных характеристик. Мечта для тех, кто занимается выращиванием рассады для огорода.

Второй — тот самый стабилизатор для щита. Компактная, обтекаемая пластина, в которую я вплавил не только кварц, но и осколок Камня, добытого ещё в Булухтинской аномалии. Он должен был не просто гасить удар, а частично поглощать и рассеивать чужеродную энергию, преобразуя её в безвредное тепло. Это даже не сам артефакт, а всего лишь дополнение к уже имеющейся защите, но усиливающий её раза в три.

Я включил магический светильник, и при его холодном свете принялся за тончайшую работу — выводил иглой-гравером заключительные руны синхронизации.

Мысли о Воронцове, контрактах и интригах отступили. Остался только металл, кристалл и воля, связывающая их в единое целое. Здесь, в тишине лаборатории, под спокойный гул вытяжки, я был не бароном или отставным штабс-ротмистром, а просто мастером. Тем, кто из хаоса энергии и материи мог создать порядок и пользу.

Именно это и было моей главной защитой. Они могли пытаться забрать чертежи, купить завод, запугать или подкупить. Но этот навык, это чутьё, наработанное годами проб, ошибок и озарений, принадлежало только мне. И пока оно было со мной, я оставался не добычей, а партнёром. Или, если придётся, — грозным противником.

Где-то в доме, видимо в зале, ударили часы. Было уже за полночь. Я отложил инструмент, бережно накрыл оба артефакта льняной тканью и потушил свет. Завтра начнётся новый акт нашей с гостями из Петербурга пьесы. И мои новые «игрушки» должны будут сыграть в ней свою роль.

На следующее утро я провёл первую демонстрацию. Не для всей делегации, а адресно. Полковнику Сорокину и капитану Закрееву в тире при городском полицейском управлении я показал щит-накладку с новым стабилизатором. Заряженная пластина толщиной в палец выдержала три выстрела из кавалерийского карабина с расстояния в двадцать шагов. Солдат в учебной кольчуге, к которой был прикреплён щит, отлетел на полшага, но не упал и не был контужен. Обратная волна ушла в пластину, раскалив её до слабого свечения. Сорокин молча осмотрел стрелка, потрогав его плечо, потом взял в руки остывающий артефакт.

— Срок службы? — спросил он коротко.

— Десять-пятнадцать таких импульсов при полной зарядке кристалла, — ответил я. — Потом требуется перезарядка у мага не ниже пятого уровня. Или замена сердечника. Армейская оптовая цена — сорок пять рублей.

Себестоимость одного «усиленного» щита — двадцать семь рублей. Но им про это знать не обязательно.

— Тридцать, — немедленно парировал полковник.

— Сорок, при заказе от тысячи штук с предоплатой в тридцать процентов, — так же быстро ответил я. — И вы получаете эксклюзив на год. Никто, кроме вас и Кавказского корпуса, их не получит.

Сорокин и Закреев переглянулись. Я видел расчёт в их глазах. Сорок рублей — это всё равно в два раза дешевле импортных аналогов, которые к тому же не стабилизировали удар, а лишь создавали барьер.

— Предварительный контракт на две тысячи штук, партиями по пятьсот, — кивнул полковник. — Но первый заказ — через месяц. Как вы догадываетесь, сам я такие решения принимать не уполномочен. И нам нужен ваш человек для обучения инструкторов.

— Договорились, — сказал я, и мы пожали руки.

Мост к армии был построен.

Васнецову я показал «инкубатор роста» на опытном участке усадьбы, где дядя ставил свои агрономические опыты. Через два дня полива структурированной водой чахлая, пожелтевшая рассада капусты ожила, выпрямилась и дала новые, сочно-зелёные листья. Профессор снимал показания своими приборами, бормоча что-то о стабилизации клеточных мембран и гармонизации эфирного фона.

— Это революция в сельском хозяйстве зон риска! — воскликнул он. — Владимир Васильевич, вы должны опубликовать…

— Я инженер, а не учёный, Пётр Аркадьевич, — мягко прервал я его. — Моё дело — делать работающие вещи. А систематизировать, описывать и внедрять — дело Академии. Например, под руководством такого консультанта, как профессор Энгельгардт. При должном финансировании его отдела, разумеется. Пользу для страны вижу несомненную.

Васнецов понял намёк. Он хотел данных и славы первооткрывателя. Я давал ему и то, и другое, но через дядю. Это было элегантнее и безопаснее.

С Воронцовым было сложнее. Он отказался от личной встречи, прислав сухую записку с требованием «предоставить все имеющиеся отчёты для служебного пользования». Я отправил ему то, что уже было в открытых докладах городской управы, приложив сопроводительное письмо от стряпчего с вежливыми вопросами о правовых основаниях такой просьбы и напоминанием о подписанных им же пропусках. Это была игра на нервах. Он должен был либо отступить, либо полезть в бюрократические дебри, где Файнштейн уже расставил свои ловушки.

Пока высокие гости решали свои вопросы, моя мастерская работала в три смены. Деньги от предоплаты по военному контракту рекой потекли в дело. Я закупил новые станки, нанял ещё два десятка мастеровых и открыл второй цех — по производству «инкубаторов» нового типа. Спрос на них оказался бешеным. Весть о чудодейственных дисках для рассады разнеслась по губернии со скоростью степного пожара. К нам потянулись помещики, управляющие, даже целая делегация от волжских немецких колонистов прибыла.

Именно тогда я и столкнулся с системой.

Первым ко мне в кабинет явился Ипполит Людвигович Гринвальд, представитель «Торгового дома Шульц и компания». Элегантный, пахнущий дорогим одеколоном, он вручил мне визитную карточку и с лёгкой улыбкой изложил суть.

— Видите ли, барон, ваш продукт вызывает живой интерес. Но рынок — штука тонкая. Без налаженных каналов сбыта, без рекламы, без… понимания с местными властями, вы будете тонуть в мелочах. Мы предлагаем взять все хлопоты на себя. Вы производите, мы покупаем у вас оптом и продаём дальше. Всем будет удобно.

— По какой цене? — спросил я, уже догадываясь, с кем имею дело.

— Мы готовы предложить щедрые пятнадцать рублей за «инкубатор» и двадцать за «щит», — сказал он, как о чём-то само собой разумеющемся.

Я едва не рассмеялся ему в лицо. Себестоимость «инкубатора» была пять рублей, и я продавал их по тридцать пять. Армейские щиты и того дороже.

— Благодарю за предложение, Ипполит Людвигович, но мои каналы сбыта меня вполне устраивают.

Его улыбка не дрогнула, лишь в глазах появился холодок.

— Я бы посоветовал подумать, барон. Самостоятельная торговля — дело рискованное. Могут возникнуть… проблемы с поставками материалов. Или с проверками. У «Торгового дома Шульц» много друзей.

Это была уже открытая угроза. Я вежливо проводил его. Молча указав на двери.

Вторым пришёл чиновник из губернского казначейства, некто Свистунов, с намёками на «недоимки по налогам за прошлые годы» и необходимость «пересмотра льгот для нового производства». Третьим — представитель местного отделения Императорского технического общества, озабоченный «соответствием ваших изделий промышленным стандартам и безопасностью для населения».

Каждый тянул одеяло на себя. Каждый видел в моём успехе возможность урвать свой кусок, прикрываясь благими намерениями, угрозами или мнимыми нарушениями.

Файнштейн, проанализировав визиты, мрачно констатировал:

— Это система, Владимир Васильевич. Самостоятельного успеха они не простят. Вы либо встраиваетесь в цепочку, отдавая львиную долю прибыли посредникам и откаты чиновникам, либо они будут душить вас мелкими пакостями, пока не сдадитесь или не разоритесь.

Я смотрел в окно, где в новом цехе горел свет и слышался ритмичный стук молотов. Мои люди работали. Мои артефакты работали. И я не собирался отдавать плоды их труда какой-то пиявке в лице Гринвальда и всякой подобной ему шушеры.

— Значит, будем играть по их правилам, но со своими козырями, — сказал я, оборачиваясь к стряпчему. — У нас есть армия. И есть фельдмаршал Барятинский. Пишите письмо капитану Закрееву. Неофициальное. Сообщите, что выполнение госзаказа может быть затруднено из-за давления местных коммерческих структур, пытающихся взять производство под свой контроль. И подготовьте для Воронцова новый документ. Не отчёт об опасности, а предложение о создании «Опытного завода артефактных изделий двойного назначения» с особым статусом и прямым подчинением… ну, скажем, тому же Военно-учёному комитету. Пусть они там, в Петербурге, между собой дерутся за этот кусок.

Файнштейн заулыбался.

— Блестяще. Мы поднимем ставки. Вместо того чтобы отбиваться от шакалов, позовём более крупных хищников и предложим им охранять свою добычу. Но это рискованно.

— Без риска не бывает победы, — ответил я, глядя на тлеющие угли в камине. — Они думают, что имеют дело с наивным изобретателем. Пусть узнают, что имеют дело с командиром. Который умеет не только создавать, но и защищать своё.

Глава 17 Играть от обороны

Коллежский секретарь Тихомиров Александр Павлович, когда-то мой случайный попутчик, после приезда дядюшки стал для нас если не другом семьи, то точно хорошим знакомым.

Служба в управления земледелия и государственных имуществ, при Саратовском губернском правлении, была делом не особо обременительным, а особо интересных занятий в Саратове он для себя не находил. Не удивительно, что восторгаясь писательским талантом дядюшки он стал его ярым фанатом, пропагандируя его творчество, как пример чрезвычайно полезной и нужной литературы.

Его-то я и застал у себя в особняке, когда вернулся с осмотра мастерских. На чаепитие вместе с профессором и его семьёй.

— Владимир Васильевич, а для вас у меня чрезвычайная новость имеется! — слегка экзальтированно воскликнул он, сразу после взаимных приветствий.

— Так и выкладывайте, здесь все свои, — улыбнулся я от такой подачи.

— По нашему управлению ходят слухи о выделении вам земель под какой-то полигон. Говорят, вопрос на самом верху, — многозначительно ткнул пальцем к потолку Александр Павлович, — Уже предварительно согласован и одобрен. Только определения границ и ждут-с.

— И в каком же количестве они будут выделены?

— А вот это уже от границ Аномалии зависеть будет. В сторону Камышина государственные земли не так далеко тянутся, дальше там частные владения начинаются, зато в сторону Саратова вёрст на пятнадцать от предполагаемой границы — земли в государственном управлении.

— От предполагаемой? — прищурился я в ответ.

— Так… поручик один, запамятовал его фамилию, на вас ссылаясь, примерные границы обозначил и все отчего-то их приняли, как данность, — пожал Тихомиров плечами.

— Вот прямо так, все на слово ему поверили?

— Ну, на самом деле там было больше про Тварь, которую вы с ним из-под Купола выманивали.

— Неужели не нашлось желающих проверить? Вдруг это всё враньё?

— Проверили. Солдаты подтвердили, да и ваших, говорят, невзначай расспрашивали. Но дело не в этом. Тут скорей опасения свою роль сыграли. Поди попробуй, сунься сейчас к этому новому нарыву, когда он того и гляди лопнет и накроет всё вокруг.

— Жителей-то всех успели вывести?

— Население почти всё вышло, а вот со скотом проблемы. Куда его по зиме разместишь? Крестьяне и так всех лишних по осени забили, чтобы лишь самое необходимое количество оставить. Сена избыточного тоже не припасено.

— Хотя бы на мясо скотину забили, — покачал я головой, сожалея.

— Говорят, нынче мясо в Камышине по три копейки за пуд стали продавать. А за копейки лезть в зону, где вот-вот бабахнет, дураков мало. Да и у нас, в Саратове мясо изрядно подешевело, зато на извоз цены вдвое выросли.

— И много там скота осталось? — спросил я, но уже чисто в практических целях.

Надо же знать, хотя бы примерно, с каким количеством мутантов мы встретимся во время Весеннего Гона.

— Крупнорогатого… голов двести — триста от силы. Пару самых крупных отар вроде бы успели отогнать, но мелочь наверняка осталась. Но всякой иной скотины прилично оставлено. Особенно, когда по приказу сверху армейцев ввели и те селянам полчаса на сборы давали и всего одну подводу на семью.

Отличные новости для меня, но никак не для населения слободы Котово, и окружающих её сёл, хуторов и деревень.

По сведениям коллежского секретаря в одном только Котово на момент последней переписи было: две с лишним тысячи коров и телят, больше четырёх тысяч овец, пятьсот свиней, сто пятьдесят быков и, один пчельник. *

* По данным переписи 1857 года: Для обработки земли у крестьян имелось 326 плугов, 3 сохи, 10 веялок, 1322 рабочих вола.

Кроме того, имелся продуктивный скот: 2111 коров и телят, 4131 овца, 480 свиней, 150 коров, 1 пчельник.

Выслушав, я лишь крякнул, помотав головой. Очень сильно надеюсь, что хотя бы половину скота из Зоны успеют вывести.

— Кошмар, — прошептала Анна Петровна, жена дяди, прижимая платок к губам. — Бедные люди… бедные коровы…

Александр Николаевич, несмотря на весь свой цинизм, тоже помрачнел. Коллежский секретарь Тихомиров, поняв, что его новость произвела слишком тягостное впечатление, засуетился.

— Да, да… печально, конечно. Но, Владимир Васильевич, это ещё не всё! На вас теперь смотрят, как на спасителя!

— Каким это образом? — насторожился я.

— А помещики-то, чьи земли как раз в этой полосе, в пятнадцати верстах, находятся! Они в панике! Одни срочно пытаются продать имения и уехать, другие ищут защиты. И те, и другие почему-то решили, что именно вы — их последняя надежда. Одни предлагают купить их земли за бесценок, лишь бы сбыть с рук, другие готовы платить вам за «охранные артефакты» или даже нанять ваш отряд для защиты их усадеб!

Вот оно. Страх — двигатель рынка. Люди готовы отдать всё, лишь бы избежать угрозы, которая для них абстрактна, но так пугающе реальна. Я представлял себе этих помещиков: небогатых, возможно, уже заложивших имения в Опекунском совете, чьё благополучие висело на волоске и без аномалий. А теперь этот «нарыв» на краю их мира. Окончательное и бесповоротное крушение надежд!

— Они обращались к властям? К фельдмаршалу?

— Обращались! — Тихомиров закивал. — Но что армия? Армия будет защищать границу Зоны, если она расширится. Не разъезжать же по каждому хутору. А жандармы? Те и вовсе разводят руками — их дело правопорядок, а не оборона от тварей. Вот и ищут частную силу. А ваше имя, Владимир Васильевич, у всех на устах. Вы же под Купол ходили и живым вернулись! Вы Тварь убили! У вас люди вооружены и, говорят, какие-то волшебные приборы имеют.

Я перевёл взгляд на дядю. Тот встретил мой взгляд и едва заметно кивнул. Мысль у нас работала в одном направлении.

— Александр Павлович, — сказал я медленно, взвешивая каждое слово. — Это очень… интересная информация. Но я не благотворительное общество. Содержать отряд — очень дорого. Артефакты — штучный и затратный товар. Я не могу просто так раздавать защиту всем желающим.

— Так они и не просят даром! — оживился Тихомиров. — Я же говорю — готовы платить! Или продать землю! Господин Заречный, например, владелец «Берёзок», уже заявил, что уступит свои пятьсот десятин за пятнадцать тысяч — это же копейки! Земля-то хорошая, голимый чернозём!

Пятнадцать тысяч за пятьсот десятин в потенциальной зоне риска. С одной стороны — авантюра. С другой… Если моя теория верна, и с Аномалией можно как-то взаимодействовать, если «полигон» всё-таки утвердят… Эти земли могут стать не балластом, а активом. Местом для испытаний, для добычи ресурсов, для той самой «буферной зоны».

— Мне нужно подумать, — сказал я, отодвигая чашку. — И, что важнее, мне нужны точные данные. Карты. Планы участков, оценки почвы, состояние построек, долги, если они есть. Всё, что есть на эти участки в вашем управлении. Разумеется, не просто так.

— Владимир Васильевич, да я с удовольствием! — Тихомиров просветлел. Ему, скучающему чиновнику, наконец выпало дело, пахнущее настоящей авантюрой и, возможно, процентами от сделки. — Я всё соберу! Списки, карты!

После его ухода в гостиной повисло тягостное молчание.

— Жестокий расчёт, племянник, — первым нарушил его дядя. — Покупать земли, на которые, вполне вероятно, скоро придёт ад кромешный. Спекуляция страхом.

— Это не спекуляция, — холодно ответил я. — Это управление рисками. Если Зона расширится, эти земли либо станут бесполезными, либо попадут под контроль государства в любом случае. Если не расширится… они просто обесценятся из-за паники. Я могу купить их сейчас за бесценок. А потом, если у меня получится то, что я задумал… их цена вернётся. Более того, если создать там охраняемый периметр, наладить наблюдение, эти земли могут стать… буфером и заповедником. Местом, где мы будем встречать угрозу на дальних подступах, а не под стенами Саратова.

Я вышел в кабинет, чтобы остаться наедине со своими мыслями. На столе лежали чертежи нового артефакта — «маячка-индикатора». Простой прибор, который должен был менять цвет или вибрировать при приближении аномальной активности, и тем самым бить в колокол. Пусть небольшой. Если бы их можно было расставить по границам этих самых имений… Мы бы получили систему раннего предупреждения. И продавали бы не просто защиту, а информацию. Услугу. Это был уже другой уровень.

Но сначала нужно было разобраться с помещиками. Одних купить, других — успокоить и взять под опеку. Создать что-то вроде кооператива или общества взаимной защиты. Где они платят взносы, а я обеспечиваю безопасность своими людьми и приборами. Это привяжет их ко мне, создаст лояльную клиентуру и даст легитимное право находиться на их территории.

Файнштейн, когда я изложил ему идею, сначала остолбенел, а потом загорелся.

— Это… это гениально, Владимир Васильевич! Мы юридически оформим «Договор об обеспечении комплексной безопасности сельскохозяйственных угодий в зоне потенциальной аномальной активности». С ежемесячным абонентским взносом! И отдельно — купчие на земли тех, кто хочет продать. Мы создаём целую частную… охранную структуру!

— Структуру, которая может стать важнее любого губернского комитета, если у нас получится, — мрачно добавил я. — Но для этого нужен первый успех. Нужно показать, что мы можем справиться с Весенним Гоном. Что мы не просто торговцы железками и обещаниями, а сила.

Я подошёл к окну. Сумерки сгущались над городом. Где-то там, на окраине, в моих мастерских кипела работа. А в ста верстах к юго-востоку, над слободой Котово, нависал молчаливый, растущий Купол. Он был подобен часовому механизму гигантской бомбы. И тиканье этого механизма всё громче отдавалось в сердцах людей, заставляя их метаться, бояться и искать того, кто обещает защиту.

Я и был тем, кто МОГ обещать. И теперь мне предстояло выполнить это обещание. Не только ради прибыли. Ради доказательства — себе и другим — что хаосу можно противопоставить порядок. Страху — расчёт. А угрозе — твёрдую волю и выверенную мощь артефактов.

Четыре акта купли-продажи мой стряпчий завершил за полдня.

С меня шестьдесят две тысячи. Вроде немного. Изначально цена была вдвое больше. Не зря я Файнштейну пообещал премию в десять процентов от снижения первоначальной цены. Окупилось!

Что и как он помещикам рассказывал — не знаю. Но свои земли и усадьбы они продали за копейки. Четверо из шести. Двое решили подумать, а то и вовсе — заказать через нас охрану имения. Причём помещик Васильев, тот явно глумился. Что-то там у себя он организовал, и оттого решил, что этакой кустарной защиты его земель вполне достаточно.

Может, так бы оно и было, защищайся он от голодной волчьей стаи посреди зимы, но вот нет.

Наши расценки ему не понравились, более того, он их обсмеял, так на то и Бог ему Судья. Пусть у него выйдет, как выйдет.

А мне пришлось увеличивать свою армию.

И вот не стоит спрашивать у меня, откуда десятники с самых разных пограничных застав чуть ли не всё друг про друга знают! Это их тайны. Но, тем не менее…

Уволенных погранцов с Булухты в одном только Саратове нашлось почти три десятка.

— Нанимай! — отдал я команду Самойлову. — Всем, кто не спился и руки-ноги целы. И разузнай про других — кто в отставку вышел после Булухты и осел по деревням. Может, кто и обрадуется твёрдому заработку.

Через три дня в моём особняке уже было тесно. В зале, в столовой, даже во дворе толпились люди в поношенных, но аккуратных мундирах без знаков различия, в простых зипунах и армяках. Лица — обветренные, скуластые, с привычным прищуром. Бывшие ефрейторы, унтеры, рядовые долгосрочники. Они держались скованно, но в их позах, в молчаливом взгляде читалась выправка и дисциплина, которую не вытравить годами службы на краю Империи.

Самойлов, мой первый десятник, представлял их коротко и ясно:

— Ефимов, Пётр. Служил наводчиком экспериментального орудия. С Булухты.

— Казаков, Никита. Разведчик. Три захода под Купол сделал.

— Морозов, Игнат. Сапёр. Знал, где мины ставить, чтобы энерго-выбросы гасить.

— Сидоров, Кузьма. Фельдшер полковой. Кой-какие травмы от тварей видел. Говорят, лечил получше городских.

Я смотрел на них, и план, роившийся в голове, обретал плоть и кровь. Это были не просто наёмники. Это были ветераны войны с невидимым врагом. Они знали, чего бояться, но не боялись действовать. В их молчании была та самая сталь, которой не хватало обывателям и даже гвардейцам.

— Служба будет тяжёлой, — сказал я, обводя взглядом собравшихся. — Не парадной. Не на показах. Мы будем стоять там, где другие боятся показать нос. У границы Аномалий. В полях, которые все бросили. Будем драться с тем, что оттуда полезет. Со скотом, который превратится в тварей. А может, и не только со скотом. Платить буду хорошо. Десять рублей в месяц рядовому, пятнадцать — специалисту или командиру. Паёк, обмундирование, оружие — мои. Премия за каждого подтверждённого мутанта. Пенсия — тем, кто отслужит пять лет или будет покалечен на службе. Но дисциплина — железная. Самойлов вам уже сказал — я не армия, у меня свои порядки. Кто не готов — свободен.

Никто не ушёл. В глазах загорелись не только расчёт, но и что-то другое — понимание, что их странный навык, их горький опыт наконец-то кому-то нужен. По-настоящему.

— Есть два варианта службы, — продолжил я. — Первый — гарнизонная. Будете жить в казармах, которые мы построим на новых землях. Охранять периметр, ставить приборы, реагировать на тревоги. Второй — полевые команды. Маленькие, по пять-семь человек. Будете жить прямо на помещичьих хуторах, которые вступили в наше Общество безопасности. Обучать местных, следить за обстановкой, быть первым щитом. Что выбираете?

Поднялся шум. Кто-то тяготел к порядку казармы, кто-то, наоборот, не мог сидеть на месте. Я дал им время посовещаться между собой.

Пока они решали, я вызвал к себе Федорова, лучшего из моих инженеров, работающего в новых мастерских.

— Нужны приборы, Иван Петрович. Много. Упрощённый вариант «маячка» — чтобы его мог зарядить даже маг четвёртого уровня, а работал он месяц. И ещё… нечто вроде сигнальной ракетницы, только не на порохе, а на сгущённой энергии. Чтобы при прорыве Твари можно было дать знать соседнему посту.

— Барин, это же… — Федотов замялся, снимая очки. — На «маячки» кварца уйдёт тонны. А на «ракетницу»… это новый принцип. Недели на расчёты.

— У вас есть Гришка, — напомнил я. — Пусть помогает. И деньги на материалы не жалеть. Если совсем край — с моего счёта, берите у Ларисы Адольфовны, под отчёт.

Через неделю моя «частная охранная структура» начала обретать форму. В казармах на краю города, которые я снял под казармы, уже жили тридцать бывших пограничников. Их обучали Самойлов и приглашённый мной отставной вахмистр драгун — учили не строевому шагу, а скоростному перемещению в цепи, стрельбе по быстро движущимся целям (для чего использовали собак и специальные летающие мишени работы Гришки), взаимодействию с носителями артефактов.

Я лично принимал каждую партию новых «щитов-накладок» со стабилизатором и «маячков». Проверял, вносил коррективы. Параллельно шли переговоры с помещиками. Двое из колеблющихся, увидев, что у меня уже есть люди и конкретные планы, подписали договор на охрану. Васильев, тот самый насмешник, остался при своём. Что ж, его выбор.

Самым неожиданным оказался визит полковника Сорокина. Он приехал без предупреждения и прошёл прямо в казармы, наблюдая за учениями. Молча, с каменным лицом.

— Смотрю, вы накопили силу, штабс-ротмистр, — сказал он наконец, когда мы остались одни в моём импровизированном кабинете. — Хорошие люди. Закалённые. Но их мало.

— Они — костяк, — согласился я. — Вокруг них будем строить систему. «Маячки» дадут предупреждение. Помещичьи дворы станут опорными пунктами. Мы создаём не стену, господин полковник, а… сеть. Которая почувствует любое движение.

— Сеть рвётся в одном месте — и вся расползается, — парировал он. — Вам нужен резерв. Мобильный. Конный.

Я знал, что он прав. Но конница — это совсем другие деньги, другая логистика.

— Я думаю об этом, — честно сказал я.

— Я могу помочь, — неожиданно произнёс Сорокин. — Не деньгами. Людьми. У меня есть… список. Офицеры, вышедшие в отставку после разных… инцидентов с аномалиями. Не все спились. Некоторым нужна работа. И они умеют командовать.

Это был щедрый и одновременно опасный дар. Офицеры — это не солдаты. У них амбиции, свои понятия о чести. Они могли как укрепить моё дело, так и расколоть его изнутри.

— Присылайте списки, — ответил я после паузы. — Я встречусь с каждым. Но условия те же. Они подчиняются моим правилам. И служат не Империи здесь, а конкретному делу. Моему.

— Они это поймут, — кивнул Сорокин. — Или не приедут.

Когда он уехал, я долго сидел над картой. На ней уже были отмечены купленные мной имения, хутора, вступившие в Общество, и красной пунктирной линией — предполагаемая граница будущего «полигона». Моя маленькая армия должна была растянуться по этому периметру, как тонкая, но прочная цепь.

Я понимал, что играю в опасную игру. Создаю частные вооружённые силы, что всегда вызывало подозрение у властей. Но угроза Аномалий была сильнее подозрений. И мои «щиты» для армии были пропуском в высшие кабинеты, где понимали: иногда лучше платить и закрывать глаза, чем иметь дело с неизвестным в одиночку.

Наступила весна. Расширение Аномалии прошло буднично и, к счастью, предсказуемо.

Снег сошёл, обнажив чёрную, влажную землю. Где-то под Котово, под молчаливым Куполом, просыпалась не только природа. Скоро начнётся Гон. И моя цепь — люди, новые строения, артефакты, договоры — должна будет выдержать первый удар.

— Посмотрим, — думал я, глядя на закат за окном. — Мы или они. Порядок или хаос.

И впервые за долгое время я чувствовал не тревогу, а холодную, сосредоточенную готовность.

Как перед атакой. Но не со стороны Аномалии, а наоборот…

Глава 18 Началось…

С недавно купленными имениями сплошные хлопоты. Озадачил Полугрюмова, своего управляющего в Петровском, поиском и наймом коллег. Нужны управляющие. А сам с парой купцов договорился о крупных поставках камня, кирпича и леса. Мне потребуется много стройматериалов.

Государственных земель под полигон выделили изрядно. Ещё четыре имения по соседству я сам купил. Теперь всю эту прорву земель, растянувшихся на добрых двадцать вёрст, нужно как-то защищать.

Собственно, моя зона ответственности растянулась полосой, и в ширину занимает от трёх до восьми вёрст, но важно не это — именно мы станем первым поясом защиты Саратовского направления.

План у меня прост и элегантен.

Как только Аномалия расширится, чему я, со своими силами помешать точно не смогу, а другие или не умеют, или не хотят, так сразу же стоит провести ряд дерзких атак.

Я собираюсь изрядно «обезжирить» свой сектор, пока мутанты не стали совсем уж мутантами и не набрали силу. Сколько успеем перебить их, ещё не привыкших к новому состоянию, настолько легче нам позже будет. А там… Отстроим форты, пару — тройку застав, и конечно же оборудуем Ямы. Благо, опыт в их устройстве получен ещё на Булухтинской Аномалии.

Если теория дядюшки верна, то иномирные «амёбы» притащат с собой свой зоопарк, а заодно попробуют приспособить под свои нужды местную фауну и флору. Вот только я уже убедился, что реально опасных Тварей много не будет. Оно и понятно. Обитают они под внутренним, центральным Куполом, а с площадями там так себе дело обстоит. Места мало, соответственно и кормовая база невелика. Много крупных Тварей там попросту не прокормить. Значит, часть из них, страдая от голода и не желая быть сожранными, выйдет под второй слой Купола, уже к нашим мутантам. Отчего бы для них заранее не проредить и там кормовую базу.

— Самойлов! — крикнул я в открытую форточку, вовремя заметив своего десятника, который переходил двор, — Зайди-ка ко мне с тем артиллеристом, из новеньких.

Когда фельдфебель в отставке представлял мне новичков, я запомнил одного: «Ефимов, Пётр. Служил наводчиком экспериментального орудия», — Так мне его представил тогда Илья Васильевич.

На тот момент были дела поважней, а вот сейчас мне стало интересно, насколько мои домыслы совпадают с теми, которые я когда-то, ещё в момент изначального попадания, услышал в госпитале от своего соседа. Тот мне про экспериментальную скорострельную пушку Барановского такие дифирамбы пел, что она чуть ли не является причиной того, что скоро всех магов в русской армии не будет. Нашлась им замена! Пушка Барановского!

Вот с этого я и начал разговор с Иваном Ефимовым, наводчиком той самой легендарной пушки.

Ефимов, оказавшийся молчаливым, коренастым мужиком с умными, внимательными глазами, стоял по стойке «смирно», но без подобострастия.

— Вольно, — кивнул я, приглашая его сесть. — Самойлов говорил, ты на новой пушке служил. На Барановского?

— Так точно, барин, — ответил он, садясь на краешек стула. — На 2,5-дюймовой скорострельной. В учебной команде при Офицерской артиллерийской школе, в Петербурге.

— И как она? Правда, что скорострельность — восемь выстрелов в минуту?

Ефимов чуть усмехнулся в усы.

— Восемь — это на показах, господам генералам. На учениях, с отлаженным расчётом и готовыми унитарными патронами — шесть-семь. На войне… по-разному. Но быстрее нашей прежней четвертьпудовой горной «единорожки» — втрое, а то и вчетверо.

Я заинтересованно наклонился вперёд.

— Рассказывай. Вес? Скорость снаряда? Откат?

— Вес в боевом положении — около семнадцати пудов, — оживился Ефимов, видя, что я спрашиваю не из праздного любопытства. — Станок со щитом. Снаряд — граната весом четыре с половиной фунта. Начальная скорость — до тысячи футов в секунду. Откат… а вот с откатом гениально! У неё гидравлический компрессор и пружинный накатник. Ствол после выстрела откатывается по станине, а потом сам возвращается на место. Не надо каждый раз накатывать орудие вручную. Для скорострельности — главное.

Я мысленно сравнивал с тем, что видел раньше. Лёгкость, скорость, автоматизация… Это меняло всё. Против скученных толп мутантов или даже против крупной твари такая пушка могла наделать страшных дел.

— А как с надёжностью? И с боеприпасами? — спросил я.

Тут Ефимов помрачнел.

— Надёжность… Хрупковата, барин. Особенно механизм запирания затвора. Пыль, грязь — и уже заедает. Чистить надо после каждого десятка выстрелов, да тщательно. А боеприпасы… — Он развёл руками. — Унитарный патрон — это хорошо. Но своих арсеналов по ним почти нет. Патроны делают на Петербургском патронном заводе, и то штучно. На учениях нам по три штуки на ствол в день выдавали, не больше. Больше и взять негде.

Значит, чуда не будет. Даже если бы я смог выхлопотать такую пушку — кормить её было бы нечем. Петербург далеко, а бюрократия…

— А если бы тебе пришлось стрелять не ядрами или гранатами, а чем-то другим? — задал я главный вопрос. — Допустим, мешок с металлической дробью. Или… специальным зарядом, который не столько пробивает, сколько создаёт ударную волну или полевое возмущение.

Ефимов нахмурился, в его глазах зажёгся профессиональный интерес.

— Мешок с дробью… это картечь. Только нестандартная. Снаряд придётся делать кустарно, балансировать. А с отдачей и давлением в стволе… может и разорвать. А вот если полевое возмущение… — Он задумался. — Это ж не по весу, а по эффекту. Нужно знать, как заряд поведёт себя при выстреле. Давление, температура… Пушка-то рассчитана на стандартный порох и стандартный снаряд. Эксперименты — дело опасное.

— Опасное, — согласился я. — Но, возможно, необходимое. Против того, что будет ползти из Зоны, обычная картечь может и не сработать. Нужно что-то, что гасит саму аномальную энергию, разрушает связь.

Я встал, подошёл к шкафу и достал один из первых, неудачных прототипов «буферного контура» — оплавленный кусок металла с вкраплениями кристалла.

— Вот. Принцип — поглощение и рассеивание чужеродного поля. Если создать заряд, который при детонации не просто разбрасывает поражающие элементы, а создаёт кратковременную зону такого рассеивания… Представляешь? Не важно, насколько прочна броня твари, если в эпицентре взрыва на долю секунды «выключается» сила, её скрепляющая.

Ефимов осторожно взял в руки оплавленный артефакт, повертел. Лицо его стало сосредоточенным, почти благоговейным.

— Барин… это ж… Это как стрелять не по кораблю, а по воде под ним. Чтобы он сам перевернулся. Но как такой заряд сделать? И как его из пушки безопасно выстрелить?

— Над этим и нужно работать, — сказал я. — У меня есть инженеры. И есть ты. И есть ещё несколько человек, которых полковник Сорокин обещал прислать. Офицеры-артиллеристы, которые тоже сталкивались с аномалиями. Мы соберём свою, маленькую опытную мастерскую. Будем думать, чертить, пробовать. На полигоне, вдали от людей. Создадим свою, особую артиллерию для особой войны.

В глазах Ефимова вспыхнул тот самый огонь, который я видел у Гришки. Огонь человека, которому дали шанс применить его знания на грани возможного.

— Слушаюсь, барин. Только… — он слегка поник. — Пушки-то Барановского нам не дадут. Это ещё неопробаванное орудие, на вооружении ещё не стоит, только испытания.

— Знаю, — усмехнулся я. — Мы начнём со старого, доброго «единорога». Переделаем его. Упростим, облегчим, может, поставим на колёса от парного выезда, чтобы мобильнее было. А главное — разработаем под него новые боеприпасы. Если у нас получится, тогда… тогда мы пойдём с нашими наработками к тем, у кого пушки Барановского есть, а то и прямо к нему. И предложим обмен: наши спецснаряды — на их скорострельность.

План был авантюрным, почти безумным. Но в этой авантюре была железная логика. Государственная машина неповоротлива. Она не успеет создать специальное оружие против аномалий, пока те не съедят пол-губернии. А частная инициатива, подстёгнутая страхом и жадностью, может сработать быстрее. Особенно если её возглавит тот, кто уже знает вкус этой войны.

— Иди, Ефимов, — сказал я. — Подумай, с чего начать. Какие инструменты нужны, какие материалы. Завтра составь список и принеси Самойлову. И скажи ему — ты теперь у меня начальник артиллерийской мастерской. Пока что в составе одного человека.

Ефимов встал, вытянулся, и в его «Слушаюсь, барин!» прозвучала такая твердыня, будто он получил под командование целую батарею.

После его ухода я снова уставился на карту. Теперь на ней, помимо цепи постов, я мысленно ставил крестики — возможные позиции для лёгких орудий. Они должны были стать узлами обороны, тяжёлыми кулаками, которые будут бить по сгусткам мутантов, пока моя пехота и конница (о которой ещё только предстояло договориться с Сорокиным) будут рубить и колоть на ближней дистанции.

Война с Аномалией не будет похожа ни на одну предыдущую. Это будет война на истощение, на выучку, на технологию. И я намерен был выиграть её, создав свою маленькую, но смертоносную армию нового типа. Армию, где пуля и порох будут работать в унисон с кристаллом и заклятьем.

А про роль артиллерии на Ямах… Это отдельный вопрос. И очень, скажу вам, не простой.

К вопросу про артиллерию я подошёл, как дилетант. А почему бы нет?

Поучать и давать советы в России любят, как нигде. Грех этим не воспользоваться. Изображу из себя лёгкого идиота и послушаю тех, кто станет меня поучать.

В итоге и суток не прошло, как я знал про Барановского всё, или почти всё.

Талантливый изобретатель, пушки которого на летних испытаниях, которые проводились под наблюдением военного министерства, легко переплюнули трёхдюймовки от Круппа — немецкого законодателя мод в артиллерии.

Барановский на свои средства заказал и изготовил по нескольку орудий трёх типов: горное, конное и морское, но пока ни один из них к покупкам армией не одобрен.

Нужно помочь отечественному производителю! Тем более, что он свои пушки оценил всего-то в тысячу двести рублей на ассигнации. Другой вопрос, что там у него унитарные снаряды неприлично дорого стоят, но с этим я разберусь.

Осознав перспективы, я немедленно отправил Файнштейна в Петербург с двумя целями: выйти на самого Владимира Степановича Барановского и… заглянуть на Петербургский патронный завод. Задача у стряпчего была деликатная: предложить финансирование и заказ от «частного лица, заинтересованного в развитии отечественной оборонной промышленности», а заодно выяснить, нельзя ли наладить кустарное производство унитарных патронов на месте, в Саратове, пусть и в небольших количествах.

Пока Файнштейн колесил по столичным приёмным, работа у нас кипела. Под артиллерийскую мастерскую я выделил отдельный, самый дальний и прочный сарай на новом полигоне. Ефимов, получив в подчинение двух слесарей и Гришку (к огромной радости последнего), с головой погрузился в работу. Первой задачей стал «единорог» — старая, списанная армейская ¼-пудовая горная пушка образца 1838 года, которую мне с огромным трудом, но всё же удалось выцарапать через связи полковника Сорокина. Она была тяжела, неповоротлива и стреляла раз в две минуты. Её-то и предстояло превратить в нечто более грозное.

Ефимов и Гришка, словно одержимые, днями пропадали в сарае. Звуки пилы, удары молота и запах раскалённого металла стали там обычным делом. Они облегчили станину, сняли часть декоративных, но бесполезных литых украшений, заменили тяжёлые литые колёса на более лёгкие и широкие, от самой могучей повозки для ломовиков. Получилось уродливо, но практично. Пушку теперь могла быстро перемещать упряжка из двух лошадей, а расчёт из четырёх человек — разворачивать её к бою за считанные минуты.

Но главное было в снарядах. Идея с «особым магическим зарядом» оказалась слишком сложной для быстрой реализации. Вместо этого мы сосредоточились на другом — на картечи. Но не простой.

— Барин, смотрите, — Ефимов, закопчённый и усталый, но с горящими глазами, подал мне странный на вид цилиндр. — Гильза из тонкой жести. Внутри — стандартный заряд дымного пороха, а сверху — не просто дробь. Слоями.

Я взял снаряд в руки. Он был тяжёлым, с аккуратно запаянным верхом.

— Какие слои?

— Первый слой — обычная рубленая стальная проволока, для поражения мягких целей, — объяснил Гришка, вытирая руки о фартук. — Второй — смесь свинцовой дроби с… вот этим. — Он ткнул пальцем в кучку тусклых, крошечных осколков. — Это отходы от обработки аномального кварца. Мелкая крошка. Она не держит заряд, как цельный кристалл, но при взрыве должна создавать кратковременный, слабый фон, этакий… э-э-э, нарушающий. Так ваш Григорий сказал.

— Нарушающий полевое единство мутанта, — закончил я, понимая, о чём речь. — Даже если кристальная пыль не убьёт, она может его «ошеломить», дезориентировать. Сделать уязвимым для обычной картечи или штыка.

— Именно! — воскликнул Ефимов. — И третий слой, сверху — капсюль с вашей же «буферной» магической печатью, только очень упрощённой. При выстреле она активируется и создаёт вокруг разлёта дроби слабый стабилизирующий пузырь. Чтобы дробь летела кучнее и дальше.

Это была гениальная, пусть и грубая, компиляция технологий. Алхимия войны: порох, сталь, магия и аномальные артефакты в одном флаконе. Вернее, в одной гильзе.

— Испытывали? — спросил я.

— Три выстрела на заброшенном карьере, — кивнул Ефимов. — Ствол выдержал. Кучность на пятьдесят саженей — в полтора раза лучше обычной картечи. А на стволе… — он немного смутился, — остались следы, похожие на лёгкое магическое окаливание. Но сам ствол цел.

Это был риск. Неизвестно, как скажется на металле постоянная стрельба такими «улучшенными» боеприпасами. Но время было дороже стволов. Я одобрил. На свой страх и риск.

Параллельно шла работа над «маячками» и «сигнальными ракетницами». Последние, к моему удивлению, Гришка с Федотовым сделали быстрее всего. За основу взяли обычную осветительную ракету, но вместо состава, дающего свет, начинили её смесью, при горении издававшей пронзительный, многотонный звуковой визг, который не спутать ни с чем. А для передачи цвета сигнала — добавили в заряд разные соли: зелёный — медь, красный — кальций, синий — медь с хлором. Получилась простая, но эффективная система оповещения: зелёный — «всё спокойно, проверка связи», красный — «тревога, мутанты», синий — «требуется помощь, прорыв». Количество запусков указывало на серьёзность тревоги.

Тем временем из Петербурга пришло письмо от Файнштейна. Тон его был восторженно-осторожным.

«Владимир Васильевич! В. С. Барановский принял меня крайне благосклонно. Он человек дела, увлечённый своим изобретением и, увы, стеснённый в средствах и поддержке. Ваше предложение о частном заказе на две конные пушки со снарядами (500 унитарных гранат на каждую) он рассматривает как манну небесную. Цена, однако, выросла — 1500 рублей за ствол, плюс 5 рублей за снаряд. Он ссылается на дороговизну специальной стали и работы. Кроме того, для гарантии надёжности орудий он настаивает на отправке к вам одного из своих мастеров-сборщиков, дабы правильно собрать и обучить расчёт. Расходы по его содержанию — также на нас. Что касается патронного завода — там глухая стена. Все мощности расписаны на годы вперёд под казённые заказы. Однако…»

Далее следовало самое интересное. Файнштейн, используя старые связи, вышел на одного из подрядчиков завода, мелкого цехового арендатора. Тот, за солидный откат, был готов «в личное время» и «из своих материалов» изготовить партию в две тысячи унитарных гильз и снарядить их стандартным порохом и капсюлями. Гранаты же — литые чугунные «стаканы» — можно было отлить у нас, по предоставленным чертежам. Это решало главную проблему — снабжение. Дорого, криво, но решало.

Я немедленно отправил телеграмму: «Согласен на все условия. Заключайте договор. Мастера ждём. Деньги переведены».

Пока в столице решалась судьба скорострельных пушек, на наших новых землях началось строительство. Первый форт, скромно названный «Застава № 1», заложили на самом высоком холме, с которого открывался вид на добрых десять вёрст в сторону зоны Котово. Это была не крепость, а скорее укреплённая казарма: бревенчатый частокол, земляной вал, две башни-вышки для наблюдателей и просторный барак для гарнизона в двадцать человек. На внешней стене специально оставили площадку для орудия.

Через неделю прибыли и первые «офицеры по списку Сорокина». Их было трое. Отставной поручик конной артиллерии Лыков, сухой, педантичный мужчина с бегающими глазами. Штабс-капитан пехоты Карташёв, потерявший руку под Булухтой и с тех пор пребывавший в мрачной меланхолии. И — самый неожиданный — корнет Кирасирского полка Марков, молодой, щеголеватый повеса, отправленный в отставку «за дуэль и неуставные отношения с сослуживцами». Сорокин, видимо, решил испытать меня на прочность, прислав такой вот «винегрет».

Я принял их в том же кабинете, где беседовал с Ефимовым.

— Господа, — начал я без предисловий. — Вы здесь потому, что полковник Сорокин считает, что ваши знания могут быть мне полезны. Я командую частной охранной структурой. Наша задача — защищать эту полосу земли от того, что выйдет из Аномалии под Котово. Здесь нет уставов, парадов и казённых квартир. Здесь есть работа, опасность и хорошие деньги. Те, кто не готов, могут уйти прямо сейчас.

Лыков нервно поправил воротник. Карташёв мрачно уставился в пол. Марков же, щурясь, оглядел кабинет и меня с ног до головы.

— А дуэли разрешены? — спросил он с лёгкой усмешкой.

— Разрешены, — холодно ответил я. — Но только с Тварями. И ставка в них — всегда жизнь. Ваша. Если готовы — оставайтесь. Поручику Лыкову — заведовать обучением расчётов и тактикой применения артиллерии. Штабс-капитану Карташёву — организация обороны фортов и обучение пехоты ближнему бою с использованием артефактов. Корнету Маркову… — я посмотрел на его холёные руки. — Вам — формирование и обучение конного резерва. Лошадей купим. Людей найдём. Научите их не только уверенно сидеть в седле, но и драться верхами против нестандартного противника.

Марков потерял свою насмешливую улыбку. В его глазах мелькнуло удивление, а затем — азарт. Видимо, он ожидал, что его отправят в канцелярию или на скучные караулы.

Так началось формирование моего маленького, но разностороннего штаба. Со своими тараканами, амбициями и болячками, но — штаба. Моя маленькая армия обретала не только мускулы, но и нервную систему.

И как раз вовремя. Через две недели, ранним утром, с «Заставы № 1» прискакал гонец. Его лицо было белым от напряжения.

— Барин! С Котово! Купол… он дрожит! И по краям — дымка какая-то фиолетовая пошла!

Я посмотрел на календарь. Ранняя весна. Снег только сошёл. Значит, скоро.

Война с тикающими часами подходила к концу. Теперь начиналась настоящая война. И моя артиллерия, от переделанного «единорога» до будущих пушек Барановского, должна была сказать в ней своё веское слово.

Глава 19 Опс-с-с…

Иногда почувствовать себя матёрым интриганом бывает приятно, как бы неожиданно такое не звучало. Это я за дядюшку радуюсь.

За его работу по будущему изучению Аномалии ему авансом стали начислять ставку консультанта, с окладом в половину от его прежнего, профессорского, и сняли ограничения в переездах и проживании. Взамен Александру Николаевичу пришлось поделиться своим видением объяснений — что есть Аномалии и откуда они берутся. Его научная гипотеза, когда была опубликована в ряде изданий, вызвала огромную волну споров, которые до сих пор не затихают, каждый день добавляя всё новых сторонников или оппонентов. Если так дальше пойдёт, почтальон скоро к нам письма на отдельной тележке станет доставлять, ибо к нему в сумку они уже не всегда помещаются.

Но одной гипотезой дело не ограничилось. Мы с ним, под вино у камина, такой прожект сочинили, что если он хотя бы частично сбудется, то наши имена и фамилии впишут золотыми буквами в историю освоения Аномалий.

Насколько высоко воспарили наши фантазии, понятно даже из названия будущего проекта — «Ферма под внешним куполом Аномалии».

И нет, это вовсе не забористо, и мы не под влиянием алкогольных паров разбушевались. Нелегко — это да! Но и выполнимо!

Чисто теоретически, пройтись огнём и мечом по только что созданной Аномалии, которая вот-вот воздвигнет Внешний Купол — пустяковое дело. Под таким новообразованием ещё нет ни фонового магического давления, ни опасных мутантов. Ну, мне так кажется.

Несколько рейдов, и мы там выбьем всю крупную живность, ещё до того, как она начнёт перерождаться. Вряд ли такое происходит в один миг. Опять же магический фон. Даже если он будет больше, чем я рассчитываю, то уже имеется опыт, как спускать давление в этом пузыре.

К вопросу «фермы» я подошёл и с практической точки зрения. Многое сделать уже не успеваем, а вот завезти два десятка подвод стройматериалов, сделали. Лично сопровождал каждый десяток телег на тот случай, если нас Выброс прямо там накроет и придётся вскрывать Купол изнутри, чтобы пробиться наружу. Но обошлось.

Как меня заверили хозяйственники, завезённого материала вполне достаточно, чтобы быстро возвести стены в две с лишним сажени в высоту, выгородив себе правильный треугольник со стороной в семь — восемь саженей. Жаль, поздно мы спохватились. Но хотя бы так. На первоначальный форт хватит, а там посмотрим. Слишком уж амбициозен и дерзок этот проект!

С наступлением весны Саратов оживает прямо на глазах.

Во второй половине марта Волга начинает освобождаться ото льда. Уже заметен ажиотаж на берегах, где рыбацкие артели готовятся к началу нереста осетровых. Рыба пойдёт с Каспия, и срок её нереста затянется аж до ноября, но свой максимум нерест покажет в июле. Пусть я не рыбак, но как искренний ценитель осетрины и икры, за подготовкой рыбаков наблюдаю с интересом. Пусть и гастрономическим.

Кстати, у меня в Петровском тоже рыболовецкая артель есть. Три мужика и пятеро сыновей. Раньше они мне, как помещику, за свой рыбный промысел деньгами платили, но дядюшка, оказавшийся гурманом ещё большим, чем я, настоял на переходе на натурпродукт.

Эх, кто бы знал, в какие деньги мне его коптильни встанут! Но когда я попробовал… Ни об одной потраченной копейке не пожалел. Профессор, с его перфекционизмом и научным подходом, довёл процесс копчения до совершенства. Боюсь, что скоро в Саратове «копчёную стерлядку и осетрину из Петровского» начнут рассматривать, как некий идеал того стандарта, к которому нужно стремиться.

Сейчас Полугрюмов, под руководством профессора, занят постройкой «гросс-коптильни». Так будет тройная фильтрация дыма, и рыбу придётся закупать в почти промышленном масштабе, но с меня — ни рубля. Те две коптильни изрядно денег принесли и у на их продукт уже есть около пяти десятков постоянных заказчиков. И это радует.

Волнует лишь одно — мозг профессора и сам дядюшка. Э-э-э… как бы помягче сказать… Мой родственник — человек очень деятельный. Иногда не все за ним успевают, включая меня.

А в Саратове невесты ожили, равно, как и их мамашки. Мой социальный Щит, в лице Ларисы Адольфовны, уже устал чаи с кофеями распивать. И казалось бы — причём тут соседка, а вот так вышло. После того, как мы побывали с визитами у двух самых значимых саратовских свах, где я им сильно помог своими артефактами, за Адольфовной установилась определённая репутация. Особенно, когда она начала банчить моими артефактами молодости и эликсирами, продажу которых я отдал ей на откуп за весьма скромные комиссионные.

С тех пор спорить с ней отчего-то перестали, даже самые сварливые дамы Саратова.

С Янковской у нас полное взаимопонимание. Я знаю, что она всё знает, но так карта легла, а я на это дело подписался. Сестрёнки у меня уже поднялись на пять и семь десятых. Обе. Осталось совсем чуть-чуть, но и у меня впереди Аномалия. Как и что там выйдет — предсказать сложно. Возможно, ещё уровень возьму, а может и два.

Пока меня особо добиваются две купеческие дочки, от купцов первой гильдии, кстати, обе вполне себе, разве что одна мелкая, ростиком мне по плечо, за которыми дают солидное приданое, ну, и всякие непонятные мадемуазели, за которыми дают мало что, «но связи предлагаются».

Кстати, интересный вопрос — а Кутасова на меня серьёзно виды имеет, или играет роль? Нет, я конечно же ей благодарен за то, что она своими появлениями ограждает меня от большинства претенденток, но и особой тяги в её действиях я не наблюдаю. С моей точки зрения всё выглядит так, словно мы играем роли, чтобы взаимно избежать брачных оков. И оба прекрасно знаем, что где-то ещё есть графиня Бальмен, Настасья Александровна, которой тоже от меня чего-то нужно.

— Сёстры Янковские, — как-то раз спросила меня Кутасова, — Расскажите мне про них.

— Никак нет. Ни вам про них, ни им про вас, — отрицательно тогда помотал я головой.

— Я так и думала, — кивнула тогда девушка своим мыслям, — Спасибо за откровенность.

С артиллерией у меня пока не всё складывается так, как мне бы хотелось. Собственно, как и со штурмовым кавалерийским отрядом.

Обе задумки хороши, но их воплощение…

Пока мы занимались теорией, реальность вносила свои коррективы.

Пушки Барановского существовали, но оказались в Петербурге, и их доставка обещала затянуться на неопределённый срок из-за весенней распутицы и бюрократических проволочек. Мастер-сборщик, которого Барановский обещал прислать, также запаздывал, ссылаясь на «неоконченные дела». Мои переделанные «единороги» были грозны на бумаге, но в реальности их было всего два, а снаряды к ним, особенно «усовершенствованные», исчислялись десятками, а не сотнями.

Конный отряд и вовсе существовал лишь в виде четырёх лошадей, купленных у цыган, и трёх бывших улан, которых прислал Сорокин вместе с корнетом Марковым. Марков, несмотря на свой легкомысленный вид, оказался дельным офицером, но даже он не мог сделать из этого материала боеспособную единицу за неделю. Лошади пугались резких звуков и странных запахов (а их у нас хватало), а уланы, привыкшие к сабельным атакам в сомкнутом строю, с недоумением воспринимали идеи о борьбе с Тварями, которые могли не иметь ни флангов, ни тыла.

А Купол над Котово тем временем менялся. Сообщения с наблюдательных вышек становились всё тревожнее. Дымка по краям сгущалась, приобретая мутно-лиловый оттенок. Иногда в ней, как в грязном стекле, мелькали тени — огромные, искажённые. По ночам оттуда доносился странный гул, похожий на отдалённый рёв стада, смешанный со скрежетом камней.

Дядя, получив доступ к отчётам, только хмурился.

— Фон нарастает быстрее, чем в Булухте. Там была плавная кривая. Здесь… словно что-то подпитывает процесс изнутри. Или снаружи.

«Ферма под внешним куполом» из смелой авантюры начала превращаться в вопрос выживания. Если мы не успеем зачистить периметр до того, как Внешний Купол сформируется окончательно, нам придётся иметь дело не с полупревращённым скотом, а с чем-то гораздо более страшным и организованным.

Я собрал совет в своём кабинете: Самойлов, Ефимов, поручик Лыков, штабс-капитан Карташёв, корнет Марков.

— Ждать больше нельзя, — начал я без предисловий. — Купол вот-вот замкнётся. Наш «единорог» и два десятка «улучшенных» снарядов — это всё, что есть по артиллерии. Конный резерв — четыре всадника. Пехота — сорок человек, включая новобранцев. Мы ждём Купола и идём в разведку боем. К самому краю Зоны.

В комнате повисло тяжёлое молчание.

— Это самоубийство, барин, — хрипло сказал Карташёв, потирая культю левой руки. — Сорок человек против неизвестно чего… На Булухте целый батальон…

— На Булухте не знали, что делать, — перебил я. — Мы знаем. У нас есть артефакты. Щиты, фильтры, «маячки». И есть план. Мы не полезем в сам нарыв. Мы будем резать по краю. Как хирург — снимаем некротизированную ткань, пока гангрена не пошла дальше.

— Вашбродь, гонец! Гонец прибыл! Купол встал! — прервал меня крик от дверей.

— Всем отдыхать. Выходим завтра утром.

Перед выходом я развернул на столе карту, сделанную на основе данных Тихомирова и наших разведок.

— Вот предполагаемая линия формирования Внешнего Купола. Точно про неё пока ничего не выяснено. Здесь, у холма Чёрный Яр, она ближе всего к нашему «Форту № 1». Дистанция — три версты. Мы выдвигаемся на рассвете. Ефимов с орудием и расчётом из шести человек занимает позицию здесь, на обратном скате холма. Лыков — командует артиллерией. Задача — прикрывать отход и бить по крупным скоплениям. Основная группа под моим командованием и Карташёвым продвигается цепью к самой границе мутной зоны. Марков с конными — наш резерв и глаза. Будет курсировать на флангах, предупреждать об угрозах сбоку. Каждый пехотинец — с щитом-накладкой и запасным фильтром. Взять «сигнальные ракетницы». Красная ракета — немедленный отход на артиллерийские позиции. Зелёная, раз в пятнадцать минут — всё спокойно, продвигаемся.

План был дерзок и опасен. Но сидеть и ждать, пока беда сама придёт на порог, было ещё опаснее.

В ночь перед выступлением я не спал. Проверил личное снаряжение: штуцер с нарезным стволом, заряженный специальными пулями с сердечником из аномального кварца, два револьвера, набор гранат-«оглушителей» (прототип, созданный Гришкой — при взрыве они создавали не ударную волну, а звуковой и световой шок, бесполезный против людей, но, как мы надеялись, эффективный против иномирных существ). На груди под мундиром — усиленный вариант «щитовой» пластины, соединённый с браслетом-индикатором на запястье. Он должен был вибрировать при сильном магическом воздействии и защищать.

На рассвете колонна тронулась в путь. Моросило. Сорок человек в серых брезентовых плащах поверх амуниции, два десятка подвод с припасами и орудием. Тишину нарушал лишь скрип колёс, топот копыт и сдержанные команды. На лицах людей — сосредоточенность, но не паника. Они шли на работу. Страшную, но работу.

К полудню мы достигли холма Чёрный Яр. Отсюда открывался жутковатый вид. Примерно в версте начиналась та самая «мутная зона» — полоса земли, покрытая странным, будто маслянистым туманом лилового оттенка. Сквозь него угадывались контуры брошенных домов Котово, но они казались расплывчатыми, нереальными. Воздух здесь был тих и тяжёл, пахнул озоном и чем-то кислым, как испортившееся молоко.

Ефимов и его расчёт быстро развернули орудие, укрыв его брезентом.

Лыков, нервно теребя планшет, уставился на зону, используя подзорную трубу.

— Вижу неясное движение, — пробормотал он. — Крупные силуэты… Коровы, что ли? Но… деформированные.

Я использовал заклинание, чтобы видеть дальше. Да, это были коровы. Но их контуры плыли, будто сквозь жару. Рога казались неестественно длинными и искривлёнными, а от некоторых исходил слабый, зеленоватый свет.

— Пора, — сказал я тихо. — Пехота, вперёд. Цепью. Дистанция — пять шагов. Не стрелять без команды.

Мы двинулись вниз по склону, к границе тумана. С каждым шагом воздух становился гуще, давил на уши. Браслет на моей руке начал слабо вибрировать. У нескольких бойцов загорелись индикаторы на щитах — фон нарастал.

И тут из лиловой мглы на нас вывалилось это.

Это уже не была корова. Это было нечто на шести кривых, костлявых ногах, с телом, покрытым странными, шишковатыми наростами, светившимися изнутри тусклым фиолетовым светом. Голова почти отсутствовала, вместо неё — нечто вроде щупальцеобразной воронки, из которой сочилась тягучая слизь. Оно двигалось неестественно быстро, непредсказуемыми скачками, и издавало звук, похожий на шипение раскалённого металла, опущенного в воду.

— Первая шеренга, огонь! — скомандовал Самойлов.

Грянули выстрелы. Несколько пуль шлёпнулись в тело твари, оставив дымящиеся язвы, но не остановили её. Она рванулась вперёд.

— Гранаты! — крикнул я, держа заклинание наготове.

Два бойца швырнули «оглушители». Раздался негромкий хлопок и ослепительная вспышка. Тварь замерла, её свечение померкло, движения стали хаотичными. В этот момент грянул выстрел с холма.

Ефимов со ста саженей не промахнулся. «Улучшенная» картечь со смачным свистом и шлепком врезалась в грудь мутанта. Раздался не столько звук разрыва плоти, сколько странный, хрустящий треск, будто через колено ломали черепицу. Свечение внутри твари погасло, и она рухнула на землю, разваливаясь на куски, которые быстро темнели и потом вовсе рассыпались в прах.

Первая кровь, которую никто из нас не увидел.

Зона сумела удивить в очередной раз.

Многие первоначальные планы оказались несостоятельны.

Всё оказалось сложней, и фактор неожиданности сейчас сыграл против нас.

— Вашбродь, что делаем? — застал меня вопрос Самойлова не в самый лучший момент.

Вопрос Самойлова повис в воздухе, как запах гари после взрыва. Я смотрел на тот клубящийся, желто-зеленый туман, что медленно, но неотвратимо выползал из-под сгустившейся лиловой пелены Внешнего Купола. Он стелился по земле, как тяжёлая ядовитая жидкость, поглощая кусты, бурьян и обезображенные деревья. Там, где он проходил, оставалась лишь почерневшая, безжизненная земля.

От того тумана не шёл сильный запах, лишь лёгкая сладость с горьким оттенком, от которой першило в горле. Но вибрация браслета на моей руке превратилась в непрерывную, болезненную дрожь. Артефакты у нескольких бойцов на передовой зашипели, и защитные поля погасли — перегруженные кристаллы не выдерживали.

— Отход! — крикнул я, голос хриплый от напряжения. — Всем назад! На артиллерийскую позицию! Ракета красная, сейчас же!

Один из бойцов, не теряя времени, выхватил ракетницу. С шипением сигнальная ракета взвилась в серое небо, оставляя за собой алый шлейф. Это был сигнал не просто к отступлению, а к экстренному отходу.

Мы начали пятиться, сохраняя строй, но уже без прежней чёткости. Жёлто-зелёный туман полз за нами, словно живой, со скоростью пешехода. Его передний край колыхался и вытягивался щупальцами. А из него, из самой его гущи, начали появляться новые формы. Не мутанты из плоти, а нечто более жуткое. Сгустки того же тумана, принимающие обтекаемые, змеевидные или амёбообразные очертания. Они плыли над землёй, не касаясь её, и от них исходило леденящее душу ощущение пустоты и голода — не физического, а энергетического.

— Плазмоиды! — рявкнул кто-то из старых булухтинцев. — Если что — бей по ним штыками, не дай вцепиться!

Один такой сгусток, похожий на жидкую медузу, накрыл отставшего бойца. Тот вскрикнул — коротко, отчаянно — и упал. Его щит-накладка вспыхнул ярким синим пламенем и раскололся. Когда туманное «щупальце» отползло, на земле остался лишь силуэт обездвиженного тела.

Потом произошёл ещё один удар, и вполне удачный для наших противников. Я услышал за спиной крики раненых.

— Не останавливаться! Бегом! — Командовал позади Карташёв, подхватывая раненого под руку.

Его культя бессильно болталась, но голос был твёрд.

С холма грянул пушечный выстрел. Ефимов бил картечью по основанию ползучего тумана, пытаясь рассеять его. Снаряд врезался в землю, подняв фонтан чёрной грязи. Туман на мгновение отхлынул, заклубился, но затем снова пополз вперёд, невредимый. Обычная физическая сила была против него оказалась бесполезна.

Мы, задыхаясь, вскарабкались на обратный склон холма. Лица бойцов были бледны, в глазах — шок и непонимание. Они готовились к бою с чудовищами из плоти, а столкнулись с чем-то эфемерным и оттого ещё более страшным. И с позором отступаем.

— Барин, обычными снарядами по этому дерьму — как горохом об стену, — доложил Ефимов, вытирая пот с лица. Его орудие дымилось, ствол был горячим. — Может, попробовать ваши «усиленные»? Но их всего три штуки…

— Не тратить, — отрезал я, глядя, как ядовитый туман начинает обтекать подножие холма, угрожая отрезать нам путь к отступлению. — Они для другого. Лыков! Приказ — сниматься с позиции. Отступаем к Форту № 1. Марков! Конные — в арьергард, следите, чтобы туман не зашёл с флангов. Всем — бегом! Бросаем всё лишнее! Орудие тоже здесь оставим!

Мы отступали не как армия, а как толпа, спасающаяся от лесного пожара. Бросили палатки, часть ящиков со снарядами, даже одну подводу пришлось оставить — лошадь захромала. Жёлто-зелёная стена медленно, но верно наступала нам на пятки. Казалось, она движется не по ветру, а по какому-то своему, зловещему разумению, выбирая пути наименьшего сопротивления.

Только когда стены Форта № 1 показались на горизонте, а за нами, на пригорках, замаячили дозорные с сигнальными флажками, мы позволили себе замедлить шаг. Туман, словно достигнув невидимой границы, остановился, поколебался на месте и начал медленно оседать, растворяясь в воздухе. Но чёрная, выжженная полоса земли позади нас осталась — зловещая метка, граница нового, неведомого мира.

В форте царила напряжённая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием вернувшихся и сдержанными стонами двух раненых — того, которого накрыл плазмоид, и ещё одного, получившего ожог от брызг той самой кислотной слизи.

Я стоял на стенке форта, глядя в сторону Котово. Внешний Купол теперь был виден невооружённым глазом — огромная, переливающаяся лиловым и изумрудным матовая сфера, упирающаяся в небо. А перед ним, на несколько вёрст, лежала мёртвая, выжженная и отравленная земля, патрулируемая туманными призраками.

Такой Зоны ещё ни разу нигде не было. Это что-то новенькое. А то и вовсе очередной виток эволюции этих мерзких иномирных амёб.

Мой план «хирургической зачистки» провалился. Мы столкнулись не просто с мутантами, а с новой фазой развития Аномалии — с активной защитой периметра. «Ферма» казалась теперь не авантюрой, а безумием.

Ко мне подошёл дядя. Он выглядел серьёзным, но не подавленным. Сбиваясь, рассказал ему, с чем мы столкнулись.

— Плазмоиды, газообразные формы… — пробормотал он, глядя в ту же сторону. — Это даже интересно. Значит, система защиты не ограничивается биологической трансформацией. Она создаёт буферную среду, непригодную для обычной жизни. Интеллект? Или просто инстинктивный алгоритм?

— Мне всё равно, дядя, интеллект это или алгоритм, — довольно грубо ответил я. — Он убивает моих людей и отбирает мою землю. Как с этим бороться? Огнём не возьмёшь. Артефакты едва держат удар.

Профессор посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула та самая, знакомая искра учёного азарта.

— А кто сказал, что нужно брать огнём? Если это газ, его нужно рассеять. Если это полевая форма — дестабилизировать. У тебя же есть «инкубаторы», стабилизирующие поля. Нужно создать обратный процесс — генератор хаоса, диссонанса. Что-то, что разорвёт связь, удерживающую эту тварь вместе. Или… — он задумался. — Или создать барьер. Не для защиты от них, а для них — чтобы они не могли выйти за определённые пределы. Очаг нужно не тушить, а изолировать.

Его слова, как всегда, были полны смысла. Но между теорией и работающим артефактом лежала пропасть времени, ресурсов и… новых жизней, которые можно было потерять.

Я спустился во двор, где бойцы пили воду, молча и сумрачно глядя в землю. Поражение, даже не полное, а тактическое, било по духу сильнее любой потери.

— Слушайте все! — сказал я громко, и сорок пар глаз уставились на меня. — Сегодня мы не отступили. Мы разведали. Мы узнали, с чем имеем дело. Эта штука — не пуля и не клыки. Её не возьмёшь штыковой атакой. Значит, будем бить по-другому. Умением и хитростью. Профессор уже думает, как разогнать этот туман. А я думаю, как выманить оттуда тех, у кого ещё есть плоть, и перебить их на нашей территории. Отдыхайте. Завтра начнём готовить ловушки. И укреплять стены. Они отгородились от нас своим ядом и огнём? Что ж. Мы отгородимся от них своей сталью и волей. И посмотрим, кто кого переждёт и победит.

В голосе моём звучала уверенность, которой я сам не до конца чувствовал. Но люди нуждались не в правде, а в твёрдой руке. И я давал им её. Потому что отступать дальше было некуда. За нами был уже не просто полигон, а Саратов. И сотни, тысячи людей, которые поверили в мою защиту.

Война только началась. И она сразу показала, что пока правила в ней пишет не человек.

Вторая книга замечательного цикла. Рекомендую:

https://author.today/work/527934

Глава 20 Проигрываем…

Профессора я на следующее утро всё-таки уговорил отправиться обратно, в Саратов. В самое ближайшее время. Его статус консультанта по Аномалии позволит собрать тех, кого нужно, чтобы довести до них пренеприятное известие — мы столкнулись с Аномалией нового вида. Более жестокой, чем прошлые и умеющей не только нападать, но и активно защищаться.

Что мы с ним успели обсудить, так это проверку ряда новых способов защиты, которые раньше нигде и никем не применялись. Вот сегодня с них и начнём.

Колючую проволоку изобрели в Америке. К нам это изобретение пришло не сразу, но кто-то из предприимчивых купцов, желая опробовать новый товар, сумел прикупить пять бухт по сто ярдов каждая. Непонятно, на что он рассчитывал, но все пять бухт этой проволоки, уже начавшей ржаветь, я купил относительно недорого. Думал, применить её в Яме или на подступах к форту, что будет под Куполом, а вот не угадал. Ни к Куполу, ни под него нас не пускают. Но!

Когда дядюшка заговорил про заземление, у меня в голове словно что-то щёлкнуло и я повёл его к подводам. В одной из них и нашлись вожделенные бухты «колючки», которые привели профессора в совершенный восторг!

Вкопать столбы и хотя бы солдатские котелки с солью в них, организуя контакт с землёй, а потом соединить их той же проволокой с «колючкой» натянутой на высоте в неполную сажень. Весьма вероятно, что это выступит первой линией обороны. Мы уже убедились, что энергетические существа весьма нервно реагируют на заземление. Так что профессор не отказался от своей рекомендации по изоляции Аномалии от нашего мира, предложив вполне рабочее решение, но нуждающееся в проверке.

Вторым решением проблемы могли стать те самые негаторы, создающие стихийные магические возмущения. В своё примитивном артефакте, который могли создавать даже умельцы из деревень, такой способ вряд ли остановит выходцев Аномалии, но есть же и другое решение.

К примеру, у меня уже в экспериментальном образце апробирован Столб Урожая. Так я назвал гранитный столб высотой в сажень, который планировал продавать, как артефакт, повышающий урожайность на целой десятине земли

В его основе у меня система самозарядки и батарея из восьми кварцевых накопителей, разбитых на две группы. Четыре из них включены последовательно, и лишь потом обе группы соединены параллельно. В итоге достигнуто и высокое напряжение, и мощная сила магических импульсов.

Взяв энергетическую часть такого стационарного артефакта за основу, я могу реализовать идею стихийных возмущений на очень значительных дистанциях, поставив эту операцию на постоянную работу.

Дядя, получив в своё распоряжение колючую проволоку и услышав про «Столб Урожая», буквально преобразился. Его профессорский педантизм сменился азартом полевого командира.

— Проволока — отлично! — воскликнул он, водя пальцем по грубой карте на столе в моём полевом штабе. — Но котелки с солью — примитивно и ненадёжно. Влага, осадки — концентрация падает. Нужны стационарные заземлители. Чугунные болванки, вкопанные на два аршина, с медным сердечником. И соединять их не просто проволокой, а шиной — толстой медной лентой. Контур заземления должен опоясать весь наш сектор! Это будет наш первый магический палисад!

Идея была грандиозной и чудовищно дорогой. Медь, чугун, работы… Но альтернатива — ползучий ядовитый туман у стен форта — была ещё дороже.

— А как со «Столбами»? — спросил я. — Ты говорил о генераторах хаоса.

— Не хаоса, племянник, а контр-резонанса, — поправил он, чертя на полях карты стремительные формулы. — Если Аномалия создаёт упорядоченное, но чужеродное поле, мы должны создать поле, которое будет находиться с ним в диссонансе. Не разрушать напрямую — это требует чудовищной энергии. А вносить помеху. Как камертон, который сбивает с ритма хор. Твой «Столб Урожая» стабилизирует естественный фон. Нужно создать его антипод — «Столб Разлада». Перевернуть схему, заменить кварц на другой кристалл — может, на тот же аномальный, но с обратной полярностью заряда. Чтобы он не накапливал и отдавал, а постоянно излучал слабый, раздражающий импульс на определённой, вредной для них частоте.

Мы понимали, что это паллиатив, а не решение. Но времени на фундаментальные открытия не было. Нужно было создать хоть какую-то оборонительную систему здесь и сейчас. Пока лишь я, а может ещё пара мастеров из моей мастерской понимают, что никакой аномальный кварц нам не нужен. Нужно правильно подобрать рунный цепи, воплотив их в металле.

Работа закипела. Я бросил все свободные ресурсы. Федотов с Гришкой и инженерами взялись за переделку уже готовых «Столбов Урожая». Ефимов, отложив артиллерийские дела, организовал земляные работы — рытьё траншей под заземляющий контур. На подводах из города потянулись груды медных листов, ящики с кристаллами и чугунные болванки для заземлителей.

Первую линию решили опробовать на самом опасном участке — у подножия Чёрного Яра, к которому ядовитый туман подобрался ближе всего. Вкопали два десятка столбов, обтянули их в два ряда колючей проволокой, соединённой толстой медной шиной с закопанными на глубину чугунными гирями. Это выглядело жалко и ненадёжно — ржавая проволока на хлипких столбиках против неведомой магии.

Первый прототип «Столба Разлада» в мастерских собрали через три дня. Он получился уродливее своего сельскохозяйственного предка: гранитную колонну заменили на железную трубу, увенчанную шарами из кварца. Внутри гудели и искрили переделанные контуры. От артефакта исходило едва уловимое, но неприятное ощущение — будто в ухе лопаются мелкие пузырьки.

Мы установили его в ста саженях от линии проволоки, на небольшом возвышении. Всю эту конструкцию охранял усиленный караул. И мы ждали.

Ночью туман, как и прежде, начал выползать из-под Купола. Жёлто-зелёная стена медленно поползла по мёртвой земле. Но в ста саженях от нашей линии он замедлился. Его передний край заколебался, словно наткнулся на невидимую преграду. От «Столба Разлада» шла едва видимая рябь в воздухе, искажающая сам вид на Купол. Или это Луна в своё Полнолуние с нами так играет?

Туман не отступил. Он сгустился, стал выше. Из него, как в прошлый раз, начали формироваться плазмоиды — те самые амёбообразные сгустки энергии. Они поплыли вперёд, к проволоке.

И тут случилось то, на что мы едва надеялись.

Первый плазмоид, ещё не коснувшись колючей проволоки, вспыхнул короткой, фиолетовой искрой. Раздался звук, похожий на лопнувшую гитарную струну. Сгусток рассыпался на множество мелких искр, которые тут же погасли в воздухе. Второй, третий… Они словно бросались на колючую изгородь, чтобы убиться. Каждое прикосновение вызывало разряд, который разрушал их нестойкую форму.

Но проволока тоже страдала. В местах контактов она накалялась докрасна и оплавлялась. Медная шина гудела, передавая куда-то в землю странные, низкочастотные вибрации. Через полчаса такого «штурма» участок проволоки длиной в несколько саженей провис, а два столба почернели и дали трещины.

«Столб Разлада» тоже работал, но его излучения не хватало, чтобы отогнать туман. Он лишь создавал зону дискомфорта, в которой плазмоиды становились более агрессивными, но и более тупыми, легко становясь жертвами заземлённого барьера.

— Работает! — сказал я, не скрывая облегчения. Мы стояли на холме, наблюдая в подзорные трубы. — Но недостаточно. Проволока долго не выдержит. А если они накопят больше энергии или пришлют что-то посерьёзнее?

— Нужно больше столбов, — задумчиво произнёс дядя. — И не в линию, а по сетке. Чтобы создать не барьер, а… клетку. Зону, в которую им будет неприятно и опасно заходить. И проволоку нужно усиливать. Возможно, вплетать в неё серебряную нить или тонкую медную сетку. Для лучшей проводимости.

— Это золотые нити, дядя, а не медные, — мрачно пошутил я.

Каждый такой «столб» стоил мне как два могучих ружья, под картечь. А сеть из них…

Но отступать было некуда. На следующий день мы начали строить вторую линию, дальше от первой, уже с учётом ошибок. Столбы делали толще, закапывали глубже. Вместо простой колючей проволоки использовали якорный трос, оплетённый медной лентой. И начали монтаж ещё двух «Столбов Разлада», чтобы создать треугольник излучения.

Пока мы укрепляли оборону, Аномалия не дремала. На третью ночь из тумана вышли не плазмоиды. Вышло нечто массивное, тёмное, быстрое. Это был сгусток того же тумана, но невероятной плотности, принявший форму гигантского, бесформенного червя. Он не плыл, а полз скачками, разъедая землю под собой. На его «голове» светились два тусклых пятна, похожих на глаза.

Часовые объявили тревогу. А мы… Нам не привыкать к тому, чтобы собраться и выскочить по тревоге.

Когда червяк добрался до первой линии, проволока даже не накалилась. Она просто… растворилась и опала. Металл почернел, рассыпался в ржавую пыль. Медная шина второй линии расплавилась, словно восковая свечка.

«Червь» весьма активно прополз через брешь, оставляя за собой широкую, дымящуюся траншею. Наши стрелки открыли по нему огонь, но пули пролетали навылет, не причиняя ему видимого вреда. Червь был слишком плотным для плазмоидов, но недостаточно материальным для пуль. Он направился прямо к ближайшему «Столбу Разлада».

— Отступаем от столба! — закричал я. — Всем назад!

Мой десяток едва успел отбежать, когда туманный червь накрыл стальную трубу. Раздался не взрыв, а глухой, чавкающий звук. Шар с кварцами потух, затем растрескался и рассыпался в песок. Стальная труба задымилась и осела, как подкошенная. Излучение прекратилось.

«Червь», словно удовлетворившись, очень быстро вернулся обратно в туман, оставив после себя разрушенную линию обороны и подавленных людей.

Мы проиграли этот раунд. Сокрушительно. Меньше, чем за десять секунд!

В тот вечер в моём штабе царило гробовое молчание. Даже дядя не находил слов. Наши лучшие идеи оказались бумажным щитом против настоящей угрозы.

— Физическое разрушение… энергетическое поглощение… — бормотал профессор, бесцельно водя карандашом по бумаге. — Он не просто ползёт. Он питается магической структурой. Высасывает её. Наша защита была для него не препятствием, а… приманкой.

Я смотрел на карту, где красным карандашом был перечёркнут участок нашей обороны. Обычный крест, на карте и наших надеждах.

— Значит, нельзя создавать локальные, мощные источники поля. Они становятся мишенью.

— Но слабые — неэффективны, — вздохнул дядя.

— А если… распределить? — тихо сказал я. — Не столбы, а… сеть. Множество мелких излучателей, вкопанных в землю. Как узлы рыболовной сети. Каждый — слабый. Но вместе они создают сплошное поле помех. И уничтожить их все сразу этот… червь не сможет.

Это была отчаянная идея. Создать тысячи маленьких «раздражителей». Технологически — кошмар. Финансово — катастрофа. Но это было хоть какое-то направление. Ничего другого в голову не шло.

— И менять тактику, — добавил я, глядя в темноту за окном, где наверняка, всего лишь в паре вёрст от нас снова начинал клубиться ядовитый туман. — Мы пытаемся отгородиться. Может, пора начать охотиться? Не на границе, а внутри? Выманивать тех, у кого ещё есть плоть, пока эти твари заняты нашими столбами.

Это была игра на истощение. Кто кого: наша изобретательность и ресурсы — или бесконечная, зловещая адаптивность Аномалии. И ставка в этой игре была слишком высока, чтобы позволить себе проиграть.

Не готов сказать, что я сдался. Больше того скажу, пожалел уже и не раз, что не врезал по Червю Шаровой Молнией. Просто далековато было, и вовремя не сообразил, желая досмотреть, как сработают наши линии обороны, а потом он ушёл в Туман.

Раз не работает артиллерия и пули, то может быть магия? Но какая?

Всё что относится к Стихиям и материальному миру эти новые Твари нагло игнорируют. Они даже против наших линий обороны нашли достойного соперника, словно догадались, что мы собираемся им противопоставить. Хотя, если теория дядюшки верна, то очередная эволюция иномирных амёб уж точно не выглядит, как тупые одноклеточные существа. У них есть Разум. Вполне возможно — всеобщий. Но он им диктует настолько правильные решения, что мы за ним не успеваем! Так-то мы готовились повоевать совсем с другими Сущностями, а этот откуда взялся? Неужели они изучали нас и притащили с собой Червя в своём Зоопарке⁈

Если так, то увы и ах! Их Всеобщий Разум нас элегантно обставил и наверняка приготовил ещё не один сюрприз.

— Разум. Всеобщий Разум.

Эти слова, произнесённые вслух, повисли в моём душном воздухе махонькой спальни, как приговор. Я смотрел на перечёркнутую карту и видел уже не просто неудачную оборонительную операцию, а продуманный контрудар. Туман, плазмоиды, Червь — это были не стихийные проявления, а звенья одной цепи. Разведка, лёгкие силы, тяжёлый штурмовик. И все они били точно в слабые места нашей обороны.

Осознать такое вышло не просто. И обидно.

— Дядя, — медленно начал я. — Допустим, ты прав. Допустим, у них есть коллективный разум, способный анализировать и адаптироваться. Что это меняет?

Профессор снял пенсне и устало протёр переносицу.

— Всё, племянник. Всё меняет. Мы воюем не со стихией, а с армией. Пусть армией из амёб и тумана, но армией. У неё есть тактика. Она учится. Наши «Столбы Разлада» сработали один раз — и они прислали того, кто их сожрал. Значит, они не просто реагируют на угрозу. Они её идентифицируют и нейтрализуют самым оптимальным способом.

— Значит, наши «сети» и «излучатели» — они их тоже раскусят и подавят.

— Рано или поздно — да. Но может, не сразу. И тут вопрос в другом. — Дядя пристально посмотрел на меня. — Зачем они это делают? Зачем защищаются? Твоя идея с «фермой» была близка к истине, но мы ошиблись в масштабе. Они не хотят просто выживать под куполом. Они… колонизируют. Расширяют среду обитания. Этот ядовитый туман — не просто защита. Это терраформирование. Они готовят землю для себя. А всё, что мешает — в том числе наши магические конструкции — для них всего лишь сорняки, которые нужно выполоть.

От этой мысли стало ещё холоднее. Мы были не защитниками, а вредителями на чужом огороде. И хозяин этого огорода начинал нас замечать.

— Тогда нам нужно бить не по симптомам, — сказал я, вставая и начиная нервно шагать по комнате. — Не по туману и червям. А по самому «разуму». По центру. По тому, что управляет этим всем.

— Ага, — усмехнулся дядя безо всякой радости и с заметным сарказмом продолжил. — Сорок человек с ржавой «колючкой» против коллективного разума иномирной цивилизации. Отличный план. Поздравляю!

— Не сорок, — возразил я. — И не с колючкой. У нас есть магия, которой они, кажется, не обладают. Стихийная, хаотичная. Тот червь поглотил упорядоченное поле «столба». А что, если ударить по нему чем-то абсолютно неупорядоченным? Хаосом в чистом виде? Шаровой молнией, которую я не успел применить. Или… — в голове мелькнула дикая мысль, — Или вызвать настоящую грозу. Насытить воздух под куполом электричеством до предела. Пусть их «разум» попробует просчитать каждую Молнию, если ей управляет Природа.

Дядя задумался.

— Гроза… это мощно. Но неконтролируемо. Может сработать, а может и нет. И как её вызвать? Ты не бог погоды, племянник.

— Но я — инженер, — упрямо сказал я. — Если нельзя ударить по разуму напрямую, нужно ударить по его «телу». По среде, которую он создаёт. Твой же анализ показал — туман имеет сложную структуру, он проводит энергию, но и уязвим для сильных возмущений. Нам не нужно разрушать весь Купол. Нужно создать внутри него зону такого хаоса, чтобы «разуму» стало не до экспансии. Чтобы он был вынужден бросить все ресурсы на стабилизацию своего тыла.

Это была стратегия партизанской войны внутри чужого организма. Отчаянная, самоубийственная, но единственная, в которой у нас был хоть какой-то шанс — фактор неожиданности и наше, человеческое, иррациональное, нелинейное мышление. Разум, который просчитывает оптимальные решения, может быть ошеломлён чистой, бессмысленной агрессией.

— Начинаем с малого, — решил я. — Завтра я иду в разведку. Не к границе тумана. В сам туман. Налегке, с парой проверенных людей. Стоит посмотреть, как он устроен изнутри. Попробовать «пощупать» его магией. И… попытаться выманить ещё одного Червя. На сей раз я буду готов к встрече.

— Это безумие, Владимир, — тихо сказал дядя. — Ты можешь не вернуться.

— Если мы ничего не сделаем, мы все можем не вернуться, — ответил я, глядя в окно, где над горизонтом, даже сквозь ночь, угадывалось зловещее сияние Купола. — Они учатся. Значит, и мы должны учиться быстрее. И бить первыми. Пока они считают нас просто назойливыми сорняками, а не угрозой, которую нужно уничтожить тотально.

На следующий день, перед самым рассветом, я, Самойлов и Казаков — тот самый разведчик с Булухты — покинули форт. На нас не было тяжёлых щитов, только лёгкие, маскировочные плащи, нагрудные артефакты-фильтры и оружие: у них — штуцеры с «заряженными» пулями, у меня — штуцер, револьверы, накопители маны и сосредоточенная воля. Мы шли не как воины, а как браконьеры, крадущиеся в запретные угодья.

Солнце вставало, окрашивая ядовитый туман в нездоровые розово-зелёные тона. Мы подошли к тому месту, где была уничтожена первая линия обороны. Земля здесь была чёрной, мёртвой, истоптанной. От недавней проволоки остались лишь оплавленные обрывки.

— Здесь и зайдём, — шепотом приказал я. — Казаков, ты прикрываешь с фланга. Самойлов — за мной. Дистанция — десять шагов. Никакого шума.

Мы зашли в туман.

Мир изменился мгновенно. Звуки приглушились, будто нас опустили в густой сироп. Воздух был тяжёлым, сладковато-горьким, им было трудно дышать, несмотря на фильтры. Видимость — не больше двадцати саженей. Всё вокруг было затянуто мерцающей, переливающейся пеленой. Брошенный дом Котово вдали казался призрачным, искажённым видением. Остальные скорей угадывались, чем были видны.

Мой браслет вибрировал непрерывно, но не так сильно, как при атаке плазмоидов. Фон был высоким, но… стабильным. Туман словно жил своей жизнью. В нём плавали микроскопические искорки, струились невидимые течения. Я сосредоточился, пытаясь «ощутить» его структуру магическим чутьём. Это было похоже на попытку понять песню, слушая лишь гул толпы, — общее впечатление было, но смысл ускользал.

Мы продвинулись на сотню саженей. Никаких тварей, никаких червей. Лишь гнетущая, живая тишина. И тут я заметил нечто странное. У основания полуразрушенного забора лежал труп овцы. Но это была не просто жертва падежа. Её шерсть была покрыта странным, этаким перламутровым налётом, а из открытых глазниц пробивались тонкие, полупрозрачные усики, медленно шевелящиеся. Она не разлагалась. Она… трансформировалась. Была частью тумана.

— Барин, — тихо позвал Самойлов, указывая вперёд.

Впереди, в сердцевине тумана, что-то светилось. Слабый, пульсирующий изумрудный свет. Мы двинулись на него, крадучись от укрытия к укрытию.

Это был источник. Не столб и не кристалл. Нечто, напоминающее гигантский, полупрозрачный гриб или медузу, приросшую к земле. От его куполообразного тела в почву и в воздух уходили сотни тонких, светящихся нитей — словно мицелий или нервная сеть. Он медленно пульсировал, и с каждым пульсом туман вокруг колыхался, а светящиеся искорки в нём вспыхивали ярче.

— Узел, — пронеслось у меня в голове. Не разум, но его часть.

Сенсор? Генератор? Коммутатор?

И в этот момент туман вокруг нас сгустился. Из него, словно из ничего, начали формироваться знакомые амёбообразные плазмоиды. Не два-три, а десятки. Они не спешили атаковать. Они окружали нас, медленно сжимая кольцо. Нас вычислили. Приманили к Узлу.

— Отход! — крикнул я, но было уже поздно.

Плазмоиды ринулись в атаку. Мы отстреливались. Пули с аномальным сердечником разрывали их, но на место каждого разорванного появлялись два новых. Они окружали нас со всех сторон. Завеса тумана сомкнулась, отрезая путь к отступлению.

И тогда, из глубин светящегося «гриба», медленно выплыло Оно. Не Червь. Нечто новое. Компактное, плотное ядро тумана, принявшее форму, отдалённо напоминающую огромного паука, но сделанного из сгущённого, переливающегося света и тени. Вместо глаз — две тёмные пустоты. Оно парило в воздухе, и от него исходила такая концентрация чужеродной воли, что у меня закружилась голова. Это был не солдат. Это был командир. Или сам взгляд того самого Разума, уставленный на нас.

— Казаков, ракета! Красная! — заорал я, понимая, что это наш последний шанс дать знать своим.

Разведчик выхватил ракетницу, но плазмоид, словно предугадав движение, накрыл его. Казаков вскрикнул и упал, ракетница выскользнула из ослабевших пальцев. Самойлов, стреляя с максимально быстро, пытался прикрыть его.

Паук-сгусток медленно поплыл ко мне. Я поднял руку, собирая силу для Шаровой Молнии. Но туман вокруг вдруг стал вязким, как смола. Моя магия, обычно послушная, встретила сопротивление. Чуждое поле душило её, рассеивало.

Паук был уже в десяти шагах. Я видел, как в его «теле» копится сгусток изумрудной энергии. Он готовился к выстрелу. А мы были в ловушке.

И в этот момент грянул выстрел. Не наш. Глухой, тяжёлый удар, знакомый до боли. Снаряд свистнул над нашими головами и врезался прямо в пульсирующее тело светящегося «гриба»-Узла.

Это был не картечный, а экспериментальный снаряд. Старый добрый «единорог» Ефимова, стрелявший с предельной дистанции, наугад, по сигналу красной ракеты, которую мы так и не запустили. Но они, наверное, увидели вспышки выстрелов.

Раздался оглушительный взрыв. «Гриб» вспыхнул ослепительным зелёным пламенем и разлетелся на куски. Светящиеся нити, соединявшие его с землёй и туманом, порвались, затрепетали и погасли.

Паук-сгусток вздрогнул, его форма заколебалась. Туман вокруг нас дрогнул, потерял однородность. Связь нарушилась.

— Получи! — закричал я, чувствуя, как давление чужой воли ослабло.

Я выбросил вперёд руку, и на этот раз Шаровая Молния, сжатая, как раскалённая ярость, вырвалась на свободу. Она не полетела на паука. Она врезалась в землю прямо под ним, в то место, где был Узел.

Раздался второй взрыв, на этот раз магический. Земля вздыбилась, туман взметнулся вихрем. Паук отбросило, его форма расплылась, стала прозрачной.

— Выноси Казакова, прикрою! — скомандовал я Самойлову, и мы, не целясь, выстрелили по ошарашенным плазмоидам, прежде, чем отбросить оружие на землю.

Напоследок я создал им Дождь. Жаль, не солёный… Огненный.

Глава 21 Ключ от ворот

Следующие три дня мы готовились, зализывали раны, улучшали и устанавливали оборонительные артефакты и ждали подводы из города.

Я пару раз выходил на границу с туманом, чтобы проверить, как на него действуют самые разные заклинания. А знаете, неплохо действуют. От той же Огненной Стены туман изрядно теряет в плотности, а появляющиеся там плазмоиды крайне неудачно плюются своими шарами, практически высыпая их чуть ли не под себя. Примерно так же «плюётся» сильно перегретый ствол винтовки. Заморозка на плазмоидов не сработала, зато когда к нам выскочила какая-то Тварь побольше, которую мы толком не успели в тумане рассмотреть, она завизжала чуть ли не ультразвуком и удрала обратно. Значит не все они там одинаковы и заклинания на них действуют по разному.

Что я жду из Саратова? Якорные цепи. И чтобы со звеном не меньше, чем в палец толщиной. Мы ещё посмотрим, чья возьмёт…

Якорные цепи прибыли на четвертый день — три телеги, груженные чудовищной тяжести мотками черного, промасленного железа. Звенья толщиной в мой палец, каждое — с кулак величиной. Сопровождавшие их кузнецы, нанятые через Файнштейна, смотрели на нас как на сумасшедших.

Смотреть-то смотрели, но и походную кузню умело разворачивали.

— Барин, это ж для крупных речных судов цепи, для барж и пароходов, — качал головой старший, исподлобья поглядывая на лиловую стену вдалеке. — Вы их на что, простите, употребить хотите?

— На строительство, — коротко ответил я, уже мысленно прикидывая масштаб работ. — Загон для скота особой породы будем сооружать. Здоровенного. Слона видел?

— Эм-м… Только на картинках, — промямлил старшой.

— А эти могут и крупней оказаться, — довёл я до их сведения неприятную новость.

Кузнецы переглянулись, но спорить не стали. Деньги им платили исправно. Да и они запросили немало. Пусть отрабатывают.

Идея родилась в одну из бессонных ночей, пока я просматривал записи об осадах древних крепостей. Если нельзя разрушить врага напрямую, его нужно связать, сковать, лишить подвижности. Наши «Столбы разлада» были мишенями. А что, если сделать наоборот? Не излучать, отталкивая, а притягивать. Создать не барьер, а ловушку.

Мы начали с того, что вкопали по периметру будущего «загона» десяток массивных чугунных тумб, залив в ямы сплав олова и медной стружкой для лучшего заземления. Между ними натянули якорные цепи в два ряда, на разной высоте, создав приземистую, но невероятно прочную металлическую клетку. Это не было заграждение в обычном смысле — пролезть между цепями мог и ребенок. Смысл был в другом.

К каждой тумбе мы подключили не «Столб разлада», а его полную противоположность — «Узловой поглотитель. Упрощенный и удешевленный артефакт на основе того же кварца, но работающий по принципу воронки. Его задача была не излучать помехи, а создавать слабый, но постоянный градиент поля, "стягивающий» рассеянную энергию тумана и плазмоидов к себе, к этим тумбам и цепям. Идея была в том, чтобы не отталкивать тварей, а… приманивать их к металлической решетке, которая, будучи заземленной, будет рассеивать поглощенную энергию в землю.

Я назвал это сооружение «Паутиной», и название прижилось.

Первую «Паутину» размером с добротный крестьянский двор развернули в полуверсте от основной линии обороны, на направлении наиболее частых ночных вылазок плазмоидов. Установили её за неделю, а на рассвете подключили и отошли, оставив лишь наблюдателей на вышке.

Ждать пришлось до следующей ночи. Туман, как и прежде, пополз на наши позиции. Плазмоиды заскользили впереди, бесформенные и беззвучные. Они приблизились к «Паутине»…

И начали вести себя странно. Вместо того чтобы обтекать железную клетку, они замедлились, их движения стали хаотичными. Несколько сгустков потянулись к самым цепям, словно мотыльки на огонь. Один, самый крупный, почти коснулся звена цепи.

Эффект превзошел ожидания. Не было яркой вспышки, как с колючей проволокой. Было негромкое, странное шкворчание. Словно сало бросили на горячую сковороду. Плазмоид словно «стекал» по цепи, его энергия поглощалась металлом и уходила в землю через тумбы. Сгусток тускнел, уменьшался и через несколько секунд рассыпался в ничего не значащую дымку. Чугунная цепь на мгновение слабо осветилась тусклым красным цветом от нагрева, затем быстро остыла.

Другие плазмоиды, словно осознав опасность, попытались отплыть, но «Паутина» работала. Поле поглотителей создавало невидимый призыв, втягивающий их к себе. Они метались внутри клетки, безуспешно пытаясь найти выход, и один за другим гибли, касаясь смертельного для них металла.

С вышки донесся восторженный возглас наблюдателей. Это сработало.

Но Аномалия, как мы уже поняли, не прощает повторения одних и тех же приемов. Через час из тумана выполз тот самый Червь. Он медленно, оценивающе приблизился к «Паутине», его туманное тело колыхалось. Затем он резко рванулся вперед — не через клетку, а под нее, пытаясь размыть грунт и свалить тумбы.

И здесь сказалась простая физика. Якорные цепи не были проволокой. Они были вкованы в каркас из вбитых глубоко в землю чугунных оснований. Тех самых, что используются при установке городских фонарей. Червь, разъедая землю, обнажил металл, но не смог его быстро уничтожить. Он увяз, буквально, как в капкане. Его попытки впитать в себя энергию «поглотителей» приводили лишь к тому, что артефакты перегружались и выходили из строя с хлопком и дымом, но сам Червь, связанный массой холодного железа, терял форму и скорость. Он ревел, почти беззвучным ревом ярости на ультразвуке, а его тело рвалось на части, пытаясь освободиться.

Это была наша возможность.

— Ефимов! — скомандовал я, усиливая голос магией, — Цель основание тумана за червем! Фугасным! Огонь!

С холма грянул выстрел. На этот раз мы стреляли не по твари, а по тому, что её породило и поддерживало. Снаряд рванул у кромки плотного тумана, вздымая тучи земли и разрывая невидимые нити, питавшие чудовище.

Лишенный поддержки, запутавшийся в цепях Червь начал быстро терять плотность. Его тело стало прозрачным, расплывчатым. Ещё несколько минут — и от него осталось лишь темное, с виду маслянистое пятно на земле. А с нашей стороны — слегка оплавленные, почерневшие участки цепи.

Мы не убили его в прямом смысле. Мы его поймали и обескровили. Выжила Тварь или нет — непонятно. Но, мы победили!

Это была первая настоящая победа. Не удача, не героический отпор, а спланированная операция, основанная на понимании и использовании слабостей противника.

Вернувшись в форт, я собрал всех, кто у меня в командирах.

— «Паутина» работает, — сказал я, и в моем голосе впервые за долгое время звучала не только усталость, но и твердая уверенность, — Но это только начало. Они снова адаптируются. Нужно не одну «Паутину» ставить, а десятки. Создать целый пояс таких ловушек. И периодически менять их конфигурацию, чтобы они не могли к ним привыкнуть. Кроме того, — я обвел взглядом Самойлова, Лыкова, Ефимова, — Нужно активнее выманивать и бить тех, у кого есть плоть или её подобие. Пока их «разум» занят борьбой с нашими железными пауками, его пехота без прикрытия. Пора переходить в контрнаступление на этом фронте.

Теперь у нас был ключ. Не рыцарский меч для сражения с драконом, а капкан и охотничья рогатина. Грязно, не героично, но смертельно эффективно. Война с иномирным разумом вступала в новую фазу — фазу холодной, методичной охоты. И на этот раз охотниками стали мы.

Природная магия. Что я, архимаг в прошлом, про неё знаю. К сожалению, не так много, как бы мне хотелось.

Что умеют Природники? Многое, если всё вспоминать, но… Опять это НО!

Природная магия одна из самых сложных. Даже простой дождик на ровном месте далеко не всякий сможет организовать. Природникам нужны предпосылки для дождя. Хотя бы облака. Те, кто овладел магией Природы в значительной степени, такой вопрос решают просто. Они сами эти облака формируют. Перед этим прикидывают силу и направление ветра, чтобы зря не тратиться, и подыскивают источник с водой. Дальше в дело вступает конвейер. Влага поднимается от ближайшей реки и конденсируясь в облако, а то и вовсе в дождевую тучу, сама плывёт к месту назначения, где благополучно изливается на поля по команде мага.

Меня сейчас интересует аспект Грозы. Сам я, из ничего, её не создам, но если будут благоприятные условия, то всё может получиться. Гарантий пока никаких, кроме того, есть и неприятные причины. Одна из них — это первые дни апреля.

— «Люблю грозу в начале мая…» — это не про нас.

Рановато для гроз. Даже самых первых.

Но мне она нужна на месяц раньше. Отчего так? У меня отлично сработало заклинание с разветвлёнными молниями. И я этот результат на три раза перепроверил.

Нет, наглухо плазмоидов я не убиваю, но им явно наносится серьёзный урон, после чего они тут же сбегают. Трусы.

Вот и возникла у меня идея — а не организовать ли мне этим ребятам этакую хорошую грозу с ливнем. И то, и другое они явно не любят.

Если рассматривать наше противостояние с Аномалией, то наблюдается некоторое равновесие. Встретились, показали себя и каждый довольно удачно врезал один другому по сопатке. И даже, не один раз.

Если дядюшка прав, то у иномирных амёб должен быть какой-то порог ценности. Пожалуй, правильней сказать — окупаемости. В том смысле, что Аномалия должна приносить им прибыль, а не убыток. И сдаётся мне, что убыток у них исчисляется не в количестве потерянных Тварей, а в энергетических единицах, которой эти сущности питаются и за счёт чего живут.

Эту мысль, но уже более сформированную, я и изложил, когда к нам из Саратова прибыла целая делегация.

Остановились они лагерем в Каменском, что весьма предусмотрительно. От нас — вёрст тридцать будет. К нам же приехали четыре пролётки, на которых разместилась учёная и чиновничья братия.

Думаю, не стоит говорить, что перед их прибытием меня посетил десяток конных улан, которые чувствовали себя героями и опасливо глазея по сторонам, интересовались, насколько у нас тут безопасно. Вроде того, что их в разведку послали, чтобы выяснить этот вопрос.

— За всё время у меня один убитый и трое раненых, — пожал я плечами, оперируя лишь фактами, — Сейчас обстановку мы вроде бы контролируем, но эта Аномалия нового типа, и никаких гарантий я давать не намерен. Так и доложите тем, кто вас послал — всё на собственный страх и риск. Если Аномалия надумает «вздохнуть» — мы все тут останемся, и дай Бог, если просто погибшими, а не мутантами какими-нибудь, что вовсе не исключено.

— Я вас понял. Так и доложу, — тут же вскочил командир уланов в седло, и они спешно отбыли. Дали дёру, если попросту.

Я уж думал, что после такого к нам никто не появиться, но не угадал.

Люди науки — они не совсем от мира сего. Не сказать, чтобы совсем на голову пристукнутые, но отчего-то верящие в то, что лично с ними ничего плохого случиться не может.

Четыре пролётки. Десяток учёных и даже пара чиновников.

Те, так не иначе, как потом за такую поездку ордена себе потребуют. И скорей всего, получат. А учёным-то что нужно? Дядя им и так всё на блюдечке преподносит, и даже контрольные цифры измерений не скрывает.

Делегация прибыла на следующий день после предупреждающего визита улан. Четыре пролётки действительно выгрузили двенадцать мужчин в тёмных городских сюртуках, с портфелями и озабоченными лицами. Среди них я узнал Васнецова, который кивнул мне с некоторой опаской, и незнакомого чиновника с орденской ленточкой в петлице — должно быть, представителя губернатора или самого Комитета.

Их взгляды, скользя по укреплениям форта, по усталым, но бдительным лицам моих бойцов, по оборудованной на холме позиции «Единорога», выражали смесь любопытства, высокомерия и плохо скрываемой тревоги. Они привыкли иметь дело с бумагами, а не с землёй, почерневшей от аномальной слизи.

Я встретил их у ворот, не приглашая внутрь сразу.

— Господа, — начал я без лишних церемоний. — Добро пожаловать на передовую. Прежде чем мы начнём, несколько правил. Не отходить от меня дальше чем на десять шагов. Не прикасаться ни к каким артефактам без разрешения. При появлении любой тревоги — немедленно следовать ко мне или к ближайшему укрытию. Воздух здесь тоже может быть… насыщен. Если почувствуете головную боль, тошноту, странные запахи — немедленно говорите. Ваши жизни сейчас — моя ответственность, и я не намерен её на себя брать легкомысленно.

Это отрезвило даже самого напыщенного чиновника. Они закивали, забормотали согласие.

Я провёл их вдоль первой линии — к месту, где стояла «Паутина». Теперь она выглядела не как стройная конструкция, а как почерневший, оплавленный скелет, опутанный уцелевшими цепями. Земля вокруг была покрыта чёрными, стекловидными пятнами — следами «переваренной» энергии.

— Вот результат нашего последнего контакта, — сказал я, указывая на разрушения. — Мы назвали это сооружение «Паутиной». Принцип — не отталкивание, а притяжение и поглощение. Работает. Но, как видите, не без потерь.

— Это… это они сделали? — спросил один из молодых учёных, с бледным лицом.

— Эволюционная волна энергетических амёб нового типа, — чётко, почти лекторским тоном, ответил я, пользуясь терминологией дяди. — Не те более примитивные твари, что были в Булухте. Это — высокоорганизованная форма жизни, следующий виток эволюции, возможно, с коллективным разумом. Они не просто ждут, пока их уничтожат. Они анализируют, адаптируются, контратакуют. Видите эти оплавления? Это работа так называемого «Червя» — существа, специализирующегося на поглощении магических полей. Он был послан специально, чтобы уничтожить наши предыдущие оборонительные артефакты. И у него получилось. Но мы сделали оборону более мощной, и пока она держит.

Васнецов, забыв о страхе, прильнул к остаткам тумбы, доставая из портфеля какой-то приборчик с вращающимися стрелками.

— Коллективный разум… Энергетическая специализация… Владимир Васильевич, вы понимаете, что если это правда…

— Это правда, Пётр Аркадьевич, — перебил я. — Мы это проверили. На своей шкуре. Они прислали разведчиков — плазмоидов. Мы ответили «Столбами разлада. Они прислали специалиста — Червя. Мы ответили "Паутиной». Сейчас затишье. Они думают. И я почти уверен, что готовят что-то новое. Возможно, уже притащили с собой из своего мира нечто новое для своего «зоопарка», чего мы ещё не видели.

Чиновник с ленточкой прочистил горло.

— Штабс-ротмистр, всё это очень… впечатляюще. Но Комитет интересуется конкретикой. Насколько реально сдержать эту… волну? Какие ресурсы вам нужны?

Я обвёл взглядом их лица, выдерживая паузу.

— Я штабс-ротмистр в отставке, — уточнил я на тот случай, если кто-то вдруг пожелает покомандовать, — Ресурсы… Да, потребуются. Деньги, металл, кристаллы, люди. Много. Но главный ресурс — время и понимание. Вы не сможете прислать сюда батальон солдат и решить проблему штыковой атакой. Все погибнут, не дойдя до Купола. Это война нового типа. Война на истощение, на технологию, на понимание законов чужой реальности. Моя задача сейчас — не победить. Моя задача — не дать им выиграть. Создать такие условия, чтобы экспансия стала для них невыгодной. Чтобы каждая попытка прорваться стоила им больше, чем потенциальная выгода.

— И как вы этого добиваетесь? — спросил Васнецов.

— Комбинацией, — ответил я. — «Паутины» для энергетических форм. Артиллерия и заклинания стихий — для материальных или полуматериальных тварей. Мы выяснили, что огонь и электричество действуют на них угнетающе. Сейчас я работаю над идеей создания управляемой грозы над зоной их активности. Чтобы насытить периметр разрядами, которые будут постоянно «сбивать» их полевое единство.

— Гроза? В апреле? — скептически хмыкнул кто-то из свиты.

— Не природная, — холодно парировал я. — Искусственная. Очаговая. Для этого нужны определённые условия и значительные затраты энергии. Но это возможно. Это будет следующий этап. Если мы покажем, что можем не просто обороняться, но и активно портить им «климат», их стратегия может измениться. Они могут перейти к обороне или… искать другой, более слабый участок для экспансии.

Последняя фраза заставила чиновника побледнеть. Мысль о том, что эту заразу можно просто «спугнуть» в соседнюю губернию, была ему явно не по душе.

— То есть вы предлагаете… откупиться? Создать здесь такие невыносимые условия, чтобы они ушли?

— Я предлагаю вести переговоры с позиции силы, — поправил я. — Когда у вас нет пушек, вы разговариваете с дикарём жестами. Когда у вас есть пушки — он начинает учить ваш язык. У нас пока нет «пушек» в их понимании. Но мы учимся их делать. «Паутина» — первая такая «пушка». Гроза — вторая. Дальше будет больше. Но для этого мне нужна не просто санкция на отряд и артиллерию. Мне нужны полномочия, финансирование и признание того, что мы здесь воюем не с бандитами, а с армией инопланетных захватчиков.

Васнецов закрыл свой приборчик и посмотрел на меня с новым, почти уважительным интересом.

— Владимир Васильевич, ваши данные… они бесценны и крайне интересны. Но они нуждаются в проверке, осмыслении…

— Осмысляйте, Пётр Аркадьевич, — резко ответил я. — Но делайте это быстро. Потому что пока вы в Петербурге будете писать диссертации, здесь каждый день продолжат гибнуть люди. И не только мои. Если эта штука прорвётся, следующей их остановкой будет Саратов или Камышин. А потом — Царицын, Самара… Вы хотите получить живую лабораторию для изучения? Что ж, она у вас под боком. Но платить за аренду придётся кровью. Моей и моих людей — это пока. А потом, возможно, и вашей.

Я видел, как мои слова падали, как камни, в тревожную тишину. Они приехали за отчётами, за сухими цифрами. А я показал им войну. И предложил выбор: либо дать мне инструменты для её ведения, либо готовиться встречать врага у стен своих собственных городов.

— Я подготовлю подробный отчёт и смету, — закончил я, смягчая тон. — С конкретными цифрами, чертежами, тактическими схемами. Вы сможете изучить их в безопасном Каменском и вернуться за уточнениями, если они возникнут. А сейчас, господа, прошу следовать за мной. Пора возвращаться в форт. Скоро вечер. А по вечерам здесь… оживлённо. И опасно. Лучше продолжим наблюдать со стен. Кстати, сегодня наших противников ждут новые сюрпризы. Надеюсь, они им смертельно не понравятся.

Я повернулся и пошёл, не оглядываясь, уверенный, что они идут следом. Теперь они видели не просто отставного офицера-выскочку, а командира, держащего в руках ключ от ворот, за которыми бушевала чужая, страшная реальность. И этот ключ я никому не собирался отдавать даром.

Глава 22 Выигрываем красиво и без потерь

Кавалькада учёных и чиновников позавчера съехала от нас почти в полном составе.

Двое из научной братии пожелали остаться, на что я им на полном серьёзе порекомендовал обустроить себе штаб-квартиру в соседнем селе. Пробовали упрямится, считая, что они тут, в форте, узнают больше, но когда я стал задавать вопросы, что они собираются делать и есть ли у них хоть какая-то методика, сникли. Всё сразу стало понятно.

Решили себя представить, в виде героических героев от науки, а заодно подтырить сведения из наших наблюдений, что-то подслушав, или увидев наши новые приёмы со стен форта.

Спасибо, конечно, но эти лавры у меня дяде предназначены. Пора ему выходить в люди, с научной точки зрения давая объяснения Аномалиям, и взяв в свои руки их классификацию, что важно.

Короче, я их запретил пускать без моего разрешения не только в форт, но и на те земли, которые мной выкуплены.

Пользы от этих деятелей я пока не наблюдаю, а отвечать за них мне не хочется. Если что — всё сами. От организации охраны и до выбора маршрута. Что я им и сказал. Заодно их к тому соседу отправил, который «всё сам». Во, там-то они и найдут друг друга. Если не по деяниям, то по характеру.

Как там в пословице: — «Дурак дурака видит издалека». Не уверен, про них это или нет, но время покажет.

А пока у нас эксперименты продолжаются. Ставим уже апробированные артефакты-ловушки, заказали ещё цепей, раз они работают, и весьма убедительно, а ещё я хотя раз в день выхожу к границе тумана, чтобы пробовать работу самых различных заклинаний. В основном, работая по площадям. Пока неплохие результаты показывают «Огненный Дождь» и Огненная Стена". Они «сжигают» туман, и как только внутри него начинают появляться цели, я бью уже точечно — Молниями или Огненными Стрелами. Иногда туман почти на версту удаётся разогнать, как и обитателей под ним. По крайней мере Купол бывает виден отчётливо.

И да, к нам прибыло ещё два орудия с полностью укомплектованными расчётами. За что отдельное спасибо полковнику и отдельная благодарность, про которую я не забуду, прибыв в Саратов.

А я жду подходящей погоды. Точней, непогоды, чтобы с дождём и низкими тучами. Как назло, деньки погожие стоят, даже солнышко иногда балует. Но я дождусь, и у меня всё готово!

Вокруг предполагаемого центра, на расстоянии трёх вёрст от кромки тумана, мои люди вкопали в землю двенадцать стальных штырей высотой в сажень. Они не были артефактами в привычном смысле. Это были сложнейшие проводники-резонаторы. В их сердцевину были впаяны кристаллы, настроенные не на создание поля, а на его «резонанс» с определёнными слоями атмосферы. Они были моими дирижёрскими палочками. Инструментами для игры на самой большой скрипке — небесной грозой.

Идея была не в том, чтобы создать грозу из ничего — это требовало бы энергии целого сонма магов или одного могучего «погодника», с целым набором артефактов. Идея была в том, чтобы «спровоцировать» её. Найти в атмосфере зарождающуюся неустойчивость, невидимый глазу перепад потенциалов, и резко, мощно его усилить, направить, как линза фокусирует солнечный луч. Для этого и нужна была непогода — низкая облачность, насыщенный влагой воздух, сам намёк на атмосферное волнение.

И я ждал. Каждое утро я поднимался на самую высокую вышку форта и вглядывался в горизонт, «ощупывая» небо своим магическим чутьём, как врач слушает пульс. Мои люди уже привыкли к этому ритуалу. Они знали: когда барин долго смотрит на запад, откуда обычно приходит ненастье, скоро начнётся что-то серьёзное.

Наконец, на седьмой день, я почувствовал это. Не визуально — небо было почти чистым, лишь по краю стелились перистые облака. Но в воздухе висела особая, тяжёлая тишина. Давление падало. Ветер, до этого игравший с флюгером, затих. А в самой атмосфере, на высоте в сотни саженей, зрела колоссальная, невидимая электрическая напряжённость. Природа сама готовила заряд. Моей задачей было лишь указать ему цель.

— Всем на позиции! — мой голос, усиленный магией, прокатился по двору форта. — Первый расчёт — к западным резонаторам! Второй — к южным! Связные, доложить готовность по цепочке! Задача — отстрел издалека любой материальной Твари, которая подойдёт к резонаторам.

По территории форта забегали люди. Это был не боевой приказ, но напряжение было не меньшее. Мы готовились не стрелять из пушек, а стрелять с неба.

Я занял место в центре сети резонаторов, на специально оборудованной площадке — деревянном настиле с медным контуром под ней, соединённым с системой заземления. Передо мной на треноге стоял главный кристалл-фокусировщик, похожий на призму из чёрного обсидиана. Вокруг, на почтительном расстоянии, стояли Самойлов, Ефимов и Карташёв — мои соратники, которые должны были в случае чего вытащить меня из ступора, если эксперимент выйдет из-под контроля. Всех их я дополнительно снабдил мощными защитными артефактами.

— Доложить готовность, — отрывисто скомандовал я, и сигнальщики на холме замахали флажками.

— Западная группа — готовы! — донёсся голос одного из них.

— Южная — готовы!

— Артиллерия на холме — наведена на сектор! — это был Лыков.

Идея с флажками — его. Как и тренировка сигнальщиков.

Я кивнул, закрыл глаза, отключаясь от мира звуков. Всё моё внимание ушло вовнутрь — на тончайшее «ощущение» атмосферы. Я искал тот самый «шов», зону нестабильности. И нашёл. Высоко-высоко, в ледяной выси, где сталкивались потоки воздуха, копился потенциал. Сотни тысяч вольт, а может и миллионы, ждущие лишь небольшого толчка.

До цели оставалось совсем чуть-чуть…

Я медленно поднял руки, не касаясь кристалла. Моя воля, как тончайшая игла, потянулась к небесному «шву». Я не силился его разорвать — я лишь слегка полоснул вдоль него «энергетическим скальпелем». Лёгкий, тончайший разрез. Расход маны — смешной.

Раздался первый, далёкий удар грома. Сухой, словно лопнула гигантская парусина. На западе облака начали стремительно темнеть и сбиваться в тяжёлую, свинцовую тучу. Которая бодро потянула в нашу сторону.

— Активирую резонаторы! — известил я своих вояк, не открывая глаз.

По периметру двенадцать штырей слабо загудели. От них в небо потянулись невидимые нити влияния, формируя над зоной тумана нечто вроде чаши, энергетической воронки.

Небо ответило. Ветра не было, но туча росла и двигалась с неестественной скоростью прямо на нас, на Аномалию. Воздух наэлектризовался, волосы на руках встали дыбом. Мои фильтры зажужжали, гася наведённые помехи.

Туман у кромки Зоны заволновался. Он сгустился, стал выше, из него, как испуганные рыбы, начали выплывать плазмоиды. Они чувствовали надвигающуюся бурю лучше любого барометра.

— Активирую вторую ступень! — выдавил я сквозь стиснутые зубы. Удерживать растущую связь с небом становилось всё тяжелее, будто я тащил на канате не тучу, а целую гору.

Гул резонаторов усилился, перейдя в пронзительный, едва слышимый визг. Над туманом воздух начал мерцать, искажаться, как над раскалённой плитой.

И тогда небо разверзлось!

Первая молния ударила не в землю, а в самый центр сгустившегося тумана. Ослепительно-белый трезубец, толщиной в дерево, вонзился в лиловую пелену с оглушительным грохотом, от которого содрогнулась земля. В месте удара туман взметнулся вихрем, обнажив на мгновение почерневшую, обугленную землю и несколько хаотично мечущихся теней.

Туман взревел. Это был уже не беззвучный вой, а физический звук — рёв тысячи рассекаемых вихрей, шипение испаряющейся энергии. Плазмоиды в панике метались, и многие просто рассыпались от близости разрядов.

— Так… держать… — прохрипел я, чувствуя, как моё собственное поле натягивается, как струна. Я был дирижёром, а оркестр бушевал, пытаясь вырваться из-под контроля.

Ударила вторая молния. Третья. Они били не хаотично, а тяготея к краям «чаши», созданной резонаторами, обрамляя туман кольцом огня. Каждый удар выжигал в нём огромные бреши, которые туман не успевал затягивать.

А потом хлынул дождь. Не обычный, а ледяной, пронизывающий, смешанный с градом. Он обрушился на туман стеной. И тут произошло то, на что я лишь надеялся. Вода, особенно такая, насыщенная энергией грозы, оказалась для энергетических форм катастрофой. Туман начал не просто рассеиваться — он «таял», оседая на землю чёрной, дымящейся жижей. Плазмоиды, попадая под потоки, вспыхивали и шипя гасли, как мокрые факелы.

Но Аномалия не сдавалась. Из её глубины, из-под самого Купола, выползло нечто новое. Не червь и не паук. Нечто массивное, похожее на сплюснутого ската, сотканного из сгущённого мрака и прожилок багрового света. Оно парило над землёй, игнорируя дождь, и от него исходила волна такого холода, что дождевые капли застывали в воздухе, падая мелкими льдинками. Это был ответ на мою грозу — существо, гасящее энергию, поглощающее электричество и тепло.

Оно двинулось на нас, и на его пути дождь прекращался, а громовые раскаты затихали.

— Артиллерия! — закричал я, уже не скрывая напряжения. — Цель — Тварь у Купола! Всё, что есть! Огонь по готовности!

С холма грянул залп. Ефимов бил всем, чем смог: осколочно-фугасным, картечью, даже последним «улучшенными» снарядом. Затем снаряды рвались вокруг «ската» уже вразнобой, но, казалось, не причиняли ему вреда. Словно он пожирал энергию взрывов и его тело лишь слегка колыхалось, становясь ярче.

Я понял, что проигрываю. Гроза истощала мои силы, а этот монстр был создан, чтобы её нейтрализовать. Нужен был другой удар. Не рассеянный, а точечный. Не электрический, а… чистый магический импульс, лишённый формы, который нельзя было поглотить.

У меня оставался один вариант. Опасный, почти самоубийственный. Я рвал связь с резонаторами, предоставив грозе бушевать самой по себе. Всю оставшуюся волю, всю накопленную за годы силу и умение я сконцентрировал в одной точке — в своём жесте. Не заклинание из учебника. Своё. Рождённое в горниле опыта, отчаяния и ярости. Я выбросил вперёд руку, и из ладони вырвался не луч и не шар, а… «пробоина» в реальности. Искажённый, дрожащий сгусток ничего, вакуумная воронка, всасывающая в себя свет, звук и сам порядок вещей.

Он полетел не быстро, пьяно покачиваясь. «Скат» замер, словно пытаясь осознать эту новую, лишённую логики угрозу. Он попытался поглотить и её, протянув навстречу щупальце тьмы.

И это была его ошибка.

«Ничто» встретилось с «поглотителем». Не было взрыва. Был тихий хлопок, как от лопнувшего мыльного пузыря. И на месте встречи возникла маленькая, идеально чёрная точка, которая на долю секунды повисла в воздухе, а затем исчезла, оставив после себя лишь чистый, пустой участок пространства. От «ската» не осталось ничего. Он был не уничтожен, а «стёрт». Вычеркнут из реальности.

Я рухнул на колени, измождённый до предела. Вокруг бушевала стихия, но уже без моего управления. Туман был разорван в клочья, от него остались лишь клубящиеся обрывки. Гроза, лишённая направляющей воли, начала понемногу рассеиваться, дождь стихал.

Когда ко мне подбежали Самойлов и Карташёв, я едва мог говорить.

— Отбой… — прошептал я, и лишь прокашлявшись, смог говорить громче. — Отбой тревоги. Доложить… потери.

Потерь, кроме моего истощения, не было. Но победа была неполной. Мы не уничтожили Аномалию. Мы лишь нанесли ей тяжёлый, болезненный шрам. Показали, что само небо может стать нашим оружием. И что у нас есть козыри, против которых не работает даже их адаптация.

Стеная от боли в каждой клетке, я смотрел, как первые лучи пробивающегося сквозь тучи Солнца освещают мёртвую, выжженную землю перед Куполом. Она была чиста от тумана. На час. Может, на день. Но мы сделали это. Мы заставили чужой разум отступить.

— "Хорошо, — думал я, позволяя себя поднять. — Теперь ты знаешь, что мы можем ударить с неба. Интересно, что ты приготовишь в ответ?'

Игра продолжалась. Но правила в ней снова начал диктовать я.

Я позволил отнести себя в штабную избу и уложить на походную кровать. Руки дрожали мелкой дрожью, в висках стучало, а где-то в глубине сознания тлела холодная, пустая точка — отголосок того «ничто», что я выпустил на волю. Цена была высокой. Но и добыча — тоже.

Через час, выпив крепчайшего чаю с коньяком, который Самойлов, хмурясь, влил в меня почти насильно, я смог подняться и подойти к столу с картами. Карташёв уже наносил на неё новые данные: зоны выжженной земли, примерные границы отката тумана.

— На три с половиной версты, — хрипло констатировал я, водя пальцем по изменившемуся контуру. — Мы их отбросили на три с лишним версты. И надолго. Земля там теперь… мертвая вдвойне. Пропитана остатками разрядов и… моим следом. Им будет неприятно туда возвращаться.

— Надолго — это на сколько, вашбродь? — спросил Самойлов, его практичный ум уже считал часы до следующей атаки.

— Не знаю, — честно признался я. — День? Неделю? Месяц? Но они вернутся. Туман — это их среда, их продолжение. Они будут выращивать его заново, как плесень. Но теперь они знают — над этой плесенью может сгуститься настоящая туча и выжечь её дотла. И это в корне меняет расклад.

В дверь постучали. Вошёл Ефимов, с лицом, черным от пороховой гари, но с горящими глазами.

— Барон, артиллерия в полном порядке. Стволы остывают, потом им прошомполят. Наблюдатели докладывают — в зоне чисто. Ни тварей, ни тумана. Только дымок кое-где от горелой земли.

— Молодцы артиллеристы! Отлично себя показали! — кивнул я. — Отдыхайте. Но дежурство на вышках — усилить вдвое, — это я уже Самойлову, — Сейчас Твари в шоке. Но когда опомнятся — могут попробовать контратаковать, пока я… пока мы все не в форме.

Ефимов понял. Он козырнул и вышел, уже отдавая за дверью приказания своим ребятам.

Я остался с Самойловым и Карташёвым.

— Итоги, — спросил я. — Что мы доказали?

Мне интересно их мнение выслушать.

— Что можем бить с неба, — сказал Карташёв.

— Что их «специалисты» не всесильны, — добавил Самойлов. — Хотя последний был хорош. Думал, не потянем против него.

— Что я сам не до конца понимаю, на что способен, — мрачно закончил я, уже от себя. — Этот… импульс. Это не заклинание. Это что-то из области теории дяди — прямое воздействие на ткань реальности. Очень опасное. И очень затратное. Повторить такое в ближайший месяц я не смогу. Значит, нельзя на него полагаться.

— Но эффект есть, — настаивал Карташёв. — Они отступили. И сейчас у нас есть окно. Может, стоит попробовать прощупать глубже? Пока они не оправились?

Мысль была верной. Но и рискованной. Мои лучшие бойцы были измотаны ночными тревогами и сегодняшним напряжением. Я — и вовсе почти пустая скорлупа.

Хотя… Полчаса, нет минут сорок, и я буду готов. Накопителей у меня с собой изрядно припасено, и зарядное устройство имеется.

— Не глубоко, — решился я. — Но обозначить присутствие — нужно. Организуйте две разведгруппы по пять человек. С лучшими щитами, с «маячками» и фильтрами. Задача — пройти по очищенной полосе, установить посты наблюдения как можно ближе к Куполу. Не вступать в бой. Только смотреть и слушать. И немедленно отходить при любых признаках активности. Бегом! Если они решат ударить — у нас должен быть запас времени. Отбери самых быстроногих и выдай им зелья на скорость. Снаряжения — самый минимум. Сам остаёшься на форте. Если что, уходить будем быстро. Аллюром «три креста», — позволил я себе шутку, смягчая напряжение.

Пока они уходили отдавать распоряжения, я подошёл к окну. Вечерело. На прояснившемся небе зажигались первые звёзды. А там, на востоке, по-прежнему возвышался гигантский, матовый Купол, но теперь перед ним зияла тёмная, безжизненная полоса — шрам от нашего удара. Это была наша территория. Выигранная кровью, потом и риском сумасшедшего эксперимента.

— «Ну что ж, — мысленно обратился я к невидимому Разуму за той гранью, что разделяет наши миры. — Первый раунд — наш. Ты показал плазмоидов, червя и ската. Я показал грозу и… дыру в мире. Уверен, тебе есть ещё что предъявить. И у меня — тоже. Но давай договоримся. Ты — не лезешь в мой мир и Саратов. А я… я пока не лезу под твой Купол. Устроит такой нейтралитет?»

Ответа, конечно, не последовало. Лишь с вышки донёсся спокойный голос часового: — «На границе всё тихо, вашбродь!»

Тихо. Пока. Но в этой тишине теперь звенел новый звук — звук хрупкого, завоеванного с таким трудом перемирия. И я знал, что обе стороны уже обдумывают, как его нарушить с максимальной выгодой для себя. Моя задача была проста — сделать это так, чтобы следующий ход снова был за нами.

Глава 23 Атакуем!!

Пока разведгруппы готовились к вылазке, я приказал принести себе ящик с запасными накопителями большой ёмкости — плоские, тяжёлые диски из особого сплава, каждый размером с ладонь. Они были холодными на ощупь, но внутри них дремала сильно концентрированная энергия, аккуратно «упакованная» в кристаллические решётки восьми рубинов. Моё персональное топливо. Я подключил один к переходному устройству — серебряному браслету с крупным рубином. Тонкая, жгучая струйка силы потекла в моё истощённое тело. Неприятно, как глоток крепчайшего спирта на пустой желудок, но необходимо. Через сорок минут я снова буду на ногах, с полным резервом и заряженными накопителями, из тех, с которыми могу взаимодействовать напрямую. Не в полной боевой готовности, но способен думать, командовать и, в крайнем случае, жечь плазмоидов огненными стрелами.

В это время ко мне в избу, почти на цыпочках, вошёл связной с донесением из Саратова. Это была депеша от Полугрюмова, в телеграфном стиле. Я пробежал глазами по строке, и уголок рта непроизвольно дёрнулся.

«Заказ выполнен. Шестьдесят тумб чугунных отлиты. Сто двадцать пудов якорной цепи доставлены на склад. Триста штук кварцевых резонаторов базовых с ваших мастерских готовы к отправке. Ожидайте обоз через три дня. Также сообщаю — мастер от Барановского прибыл вместе с заказанным грузом. Ждёт указаний. Полугрюмов».

Значит, дядя сумел продавить заказ через свои связи в Петербурге. И мастер от Барановского — это серьёзно. Наши древние «единороги» — это одно. А настоящая, даже экспериментальная, скорострельная пушка — это совсем другой уровень огневой мощи. Особенно если мы научимся заряжать её снаряды не просто порохом и шрапнелью, а ещё и магической «начинкой».

— Связной, — сказал я, не отрывая глаз от депеши. — Передай в город. Текст: «Полугрюмову. Мастеру Барановского — предоставить все условия. Пусть знакомится с „единорогом“ и нашими спецснарядами. Обоз ждём. Штыри и цепи — то, что нужно. На их дальнейшую покупку деньги не жалеть. Нужно много».

Когда связной ушёл, я снова взглянул в окно. Сумерки сгущались, окрашивая очищенную полосу земли в глубокие синие тона. Туда уже должны были уйти мои разведчики — лёгкие, быстрые, почти невидимые тени в наступающей темноте.

План по ограничению Аномалии начинал обретать чёткие формы. Мы не смогли разрушить Купол. Но мы могли создать вокруг него непроходимый для тумана пояс. Пояс из «Паутин», усиленных новыми, более мощными тумбами и цепями. Пояс, усеянный не «столбами разлада», которые были мишенями, а тысячами мелких, распределённых резонаторов — «иголок». Каждая — слабая, но вместе они должны были создать сплошное, фоновое поле контр-резонанса, которое не съешь, как червь, и не обойдёшь, как стену. Это будет как постоянный, невыносимый скрежет для их «разума». А вдобавок — сеть артиллерийских позиций в фортах, которые достраиваются в выкупленных мной имениях, способных в любой момент накрыть зарождающиеся сгустки тумана шквалом «улучшенной» картечи.

Это была стратегия изоляции и удушения. Мы запирали Аномалию в её же собственных границах, делая любую попытку экспансии слишком дорогой. А если они затаятся — что ж, у нас будут месяцы, чтобы строить, учиться и готовить решительный удар уже под самый Купол. Возможно, с теми самыми пушками Барановского.

Меня отвлёк от мыслей приглушённый гул голосов со двора. Я подошёл к окну. Первая разведгруппа вернулась. Они шли быстро, но не бежали, их силуэты в сумерках казались собранными и целыми. Значит, столкновений не было.

Через несколько минут Самойлов, не стуча, вошёл в избу. На его обычно невозмутимом лице читалось лёгкое возбуждение.

— Вашбродь, вернулись. Обошли полосу на две версты вглубь. До самого Купола, как вы и приказывали, не дошли — стало не по себе. Воздух тяжёлый, в ушах звенит, даже с фильтрами. Но главное — поставили два «маячка» на самой границе выжженной земли. И… кое-что увидели.

— Что именно? — спросил я, чувствуя, как в животе холодеет.

— Сам Купол… он не неподвижный. Внизу, у земли, где он стелется — там словно плёнка колышется. И в ней… просвечивает. Не сильно, но видно — там, внутри, движение. Не твари. Что-то другое. Словно… корни светятся. Или жилы. И они пульсируют.

Корни. Жилы. Пульсация. Картина, нарисованная Самойловым, идеально ложилась в теорию дяди об Аномалии как о живом, растущем организме, вгрызающемся в нашу реальность.

— Хорошая работа, — похвалил я. — Значит, наш удар дошёл до самых «корней». Они сейчас заняты зализыванием ран. Это подтверждает — окно у нас есть. И мы его используем.

Я взглянул на карту, где Карташёв уже наметил будущие линии «Паутин» и позиции для артиллерии. Теперь это был не просто план обороны. Это был план начала осады.

— Завтра, — сказал я твёрдо, — Начнём разметку под первую постоянную линию «Паутин». По новому чертежу. Используем и старые цепи, и те, что скоро придут. И подготовим площадки под орудийные гнёзда. Не три ствола, а шесть. С расчётом на те пушки, что везут к нам от Барановского.

Самойлов кивнул, в его глазах засветилось то самое, знакомое по Булухте, понимание — начинается долгая, методичная, тяжёлая работа. Но теперь у нас был не просто враг. У нас был план. И, что важнее — первая крупная победа, доказавшая, что этого врага можно бить.

Я отключил зарядное устройство. Энергия в жилах пела напряжённой, звонкой струной. Усталость никуда не делась, но её отодвинула в сторону холодная, ясная решимость.

Нейтралитет? Нет. Перемирие — да. Короткая передышка, которую умный полководец использует не для отдыха, а для подготовки нового, ещё более сокрушительного удара. И я твёрдо намерен стать этим полководцем.

— Готовь ещё одну пятёрку на выход. Чтобы все были со свежими фильтрами и заряженными артефактами. Через пятнадцать минут выходим, — скомандовал я Самойлову.

Выход задержался в связи с приходом первого обоза.

Рассказывать про то, с чем столкнулись два горе-учёных, которых я направил к своенравному соседу, не стану. Даже вовсе не смешно, что все они обмочились, когда удирали от выползков из Аномалии. Испугались настолько, что смогли пробежать пару вёрст, прежде чем упали без сил и поняли, что их никто не преследует. А сосед… Он попросту ускакал впереди собственного визга, бросив их ещё в ограде своего имения. Дальше учёные добирались на своих двоих, проявив при этом весьма бодрую прыть, практически невиданную для простых городских жителей.

Эту новость привезли к нам обозники, которые прибыли с грузом, но по пути заночевали в Каменке, что от нас верстах в тридцати пяти.

И всё бы было смешно, если бы не было так грустно. Аномалия нашла слабое звено и ударила по нему, тем самым отделяя одно из купленных мной имений от всех остальных.

Что могу сказать… Дураки и самодуры в России никогда не переводились. Пусть их и немного, но порой даже одного-двух на сотню нормальных, и то хватает.

Бесит одно — я опять на шаг позади! Я уже готовился закрепить итоги победы, а тут — на тебе! У меня фланг оголён! Да так неприятно, что мне впору эвакуацию отрезанного имения объявлять. И да, так я и сделаю. Подвёл меня соседушка. Позволил разорвать линию обороны. Надо армейцев предупредить, чтобы подстраховали и заткнули эту дыру кордонами. Не дай Бог мутанты в сторону Саратова прорвутся! Тогда и жертв не избежать и репутация моего отряда рухнет!

Не долго думая отправил гонца армейцам с письмом, где объяснил ситуацию и описал бегство соседа и возможные последствия его «подвига». А сам начал лихорадочно соображать.

Сосед оголил линию обороны на версту с гаком. Растянуть своих закрывая его усадьбу с деревней… Так себе затея. У меня хоть какие-то оборонительные сооружения выстроены, есть артиллерийские позиции и установлена «Паутина» с артефактами -ловушками перед ней. А там… если он хотя бы частокол построил, и то праздник, хотя частокол без земляного вала и линии заземления — деньги на ветер. Бесполезен.

Дилемма в том, что я уже почти был собран на выход к Куполу, когда обозники приехали с новостями. На выход мне потребуется примерно час, может, чуть поменьше, но если в это время Аномалия запустит в брешь стадо мутантов…

К счастью, принимать непростое решение не пришлось. Наблюдатели доложили, что на дороге к нам появился десяток всадников в военной форме.

— Капитан Олейников, — вскоре представился поджарый офицер в драгунской форме.

— Барон Энгельгардт. Штабс-капитан в отставке, — отрекомендовался я в свою очередь, специально упомянув звание.

— Наслышан, — кивнул он уважительно в ответ, — Нам встретился ваш вестовой и я позволил себе прочитать ваше письмо, впрочем, отправив его потом дальше, в штаб.

— Это хорошо. Значит мне не придётся тратить время на разъяснения. Могу я узнать, насколько хорошо вооружён прибывший с вами десяток?

— Кавалерийские карабины и пики, — нахмурился офицер, явно не понимая причину моего интереса.

— Если я вам добавлю десяток своих бойцов с защитными артефактами и некоторым снаряжением, вы сможете прикрыть хотя бы на пару часов имение Громова? Ничего сверхъестественного там не предвидится, но я опасаюсь прорыва мутантов. По сути, это будут почти обычные коровы или овцы, которые ещё не успели толком заматереть. Мои бойцы в два — три, много четыре выстрела их запросто кладут.

— Что вы задумали, барон? — сердито спросил капитан.

— У меня намечался выход к Куполу, где я серьёзно намеревался подёргать местного тигра за усы, но тут вдруг узнал, что сосед сбежал, а его имение, как нельзя более неудачно вклинилось меж моими тремя и четвёртым, что к северу. Если вы меня там подстрахуете на время выхода к Куполу, то буду крайне признателен. Заодно и диспозицию посмотрите. Я имение труса Громова защищать не намерен. Скорей всего это станет вашей ближайшей задачей, как мне кажется. Я ему предлагал и выкуп, и услуги обороны, но нет — «мы сами с усами». Отказал, а теперь и удрал.

Ну, каюсь, приврал чутка. В какой-то степени неудачу соседа я предполагал. Просто не думал, что это случится настолько скоро. В моём имении Петровском у меня сейчас идёт комплектование и обмундирование уже почти шести десятков бойцов, собранных с миру по нитке, но по рекомендациям. Это уже вторая очередь. Первые сорок вояк влились пару недель назад, и если что, то Самойлов у меня уже давно не десятник, а почти что сотник! Правда, похоже, что такой карьерный рост его не особо радует, но он кряхтит и справляется. Я, кстати, тоже. А кому нынче легко?

Предполагаю, что моя маленькая армия в самое ближайшее время разрастётся за три с лишним сотни, если брать в расчёт не только бойцов, но сопутствующие службы и артиллерию.

Пока тяну, но если мой проект не получит государственной поддержки, то через пару месяцев мы Аномалии начнём проигрывать. Чисто из-за финансов. Даже моих удачных проектов с артефактами вскоре не хватит на финансирование полномасштабных боевых действий.

Война — это деньги, деньги и ещё раз деньги, господа! И нет — не я это придумал!

По самым скромным подсчётам мне нужно не меньше дюжины пушек Яблоновского, с их расчётами и тройным обеспечением снарядами, которых иначе, как из Петербурга, ниоткуда не дождаться.

А это, если прикинуть на счётах, во что мне такое встанет… Ой-ё-ё-ё…

Как теперь мне итог развидеть⁈ У меня таких денег на счету одновременно ни разу не было!

Ладно. Переживания оставлю на потом, а сейчас, пока Олейников готов, я начну нарезать им задачи на ближайшую пару часов.

Моя задача — доставить неприятности Аномалии, а у них — справиться с волной мутантов, если их вдруг выплеснет из-под Купола.

Самойлова оставлю с собой, а сборный десяток под командованием Гринёва пойдёт с уланами.

Если что, даже Самойлов сказал, что Гринёв до звания десятника уже дорос, а это, знаете ли, из его уст оценка, которой можно доверять!

Сорок минут на марш, час на подготовку позиций и минирование, и я жду от них сигнал готовности — зелёную ракету. Мы начнём лишь после него.

Капитан Олейников, выслушав меня, долго молчал, изучая моё лицо. Не знаю, что он там увидел — остатки усталости, тлеющую ярость на бестолкового соседа или холодную решимость, но в итоге он согласно кивнул.

— Ладно, барон. На два часа прикроем. Но только два. И никаких геройств — если хлынет по-настоящему, мы отойдём к нашим основным позициям. Ваши бойцы — под моим командованием на это время. Понятно?

— Абсолютно, — согласился я. Так даже лучше — ответственность разделена. — Гринёв! Всё слышал?

— Так точно, вашбродь! — отозвался коренастый, молодой боец с умными глазами. — Слушаюсь капитана. Всё сделаем, как вы учили!

Пока они распределяли людей, снаряжение и коротко совещались над картой, я отошел в сторону. Самойлов стоял рядом, молчаливый, как скала.

— Ты готов? — тихо спросил я.

— Я всегда готов, вашбродь, — ответил он так же тихо. — А вы?

Вопрос был не о физической готовности. Энергия из накопителей уже гудела в жилах, возвращая остроту восприятия и силу. Вопрос был о другом — о готовности к тому шагу, который я задумал. Не к разведке, не к обороне. К атаке. К попытке не просто «пощекотать усы», а нанести удар по самой сути Аномалии, по тем самым «корням» и «жилам», что увидел Самойлов.

— Нет, — честно признался я. — Никто не может быть готов к такому. Но кто — если не мы? И если не сейчас, пока они оглушены грозой и перестраиваются после прорыва у Громова — то когда?

Самойлов ничего не сказал, просто кивнул. Этого было достаточно.

Через сорок минут смешанный отряд — десяток моих бойцов в серых плащах и десяток драгун в синих мундирах — двинулся рысью по дороге к покинутому имению. Мы с Самойловым и ещё тремя проверенными людьми — двумя бывшими сапёрами с Булухты и молчаливым охотником-следопытом по кличке Тень — наблюдали за их уходом. У нас на подготовку было меньше времени, но и задача была иной. Не держать фронт, а ударить в самое сердце.

Я проверил снаряжение в последний раз. На мне — лёгкий, но прочный кожаный доспех с вплавленными в грудь и спину усиленными щитовыми пластинами. На поясе — два револьвера, кинжал с рукоятью из того же аномального кварца, гранаты-«оглушители». За спиной — штуцер, но сегодня он был запасным вариантом. Основное оружие было во мне. И в тяжёлом, туго набитом походном мешке, который нёс один из сапёров. Там лежало шесть плоских накопителей, два компактных резонатора для фокусировки и странный, похожий на арбалет без тетивы, прибор — разработка Гришки и Федотова. «Разрядник». Принцип — как у наших «Паутин», но концентрированный, одноразовый, способный выстрелить сгустком чистой, поглощающей энергии. Теоретически. Непроверенный.

— Пошли, — сказал я, когда вдалеке, над крышами усадьбы Громова, взвилась и ярко вспыхнула зелёная ракета. Сигнал. Временное окно для свершений открылось.

Мы двинулись не по дороге, а напрямик, через выжженную грозой полосу. Земля была чёрной, хрустящей под ногами, воздух пах гарью и озоном. Но главное — не было тумана. Только впереди, уже через пару вёрст, начиналась его кромка — неподвижная, плотная, словно замершая после вчерашнего разгрома стена.

Чем ближе мы подходили, тем сильнее становилось давление. Не физическое, а то самое, полевое. Браслет на руке вибрировал непрерывно. Фильтры в наших амулетах жужжали, сбрасывая нагрузку.

— Здесь, — сказал я, когда до тумана оставалось не больше сотни саженей. Место было ничем не примечательное — ровная, выжженная площадка. Но я чувствовал — под ногами, глубоко, пульсирует что-то чужое, мощное. Та самая «жила».

Сапёры, не тратя слов, принялись быстро разворачивать снаряжение. Они вбили в землю два стальных штыря, соединённых толстым медным кабелем. К кабелю подключили «разрядник», похожий теперь на маленькую, зловещую пищаль на треноге. Я установил первый накопитель в гнездо прибора. Он зашипел, и на его концах заискрились крошечные, синие молнии.

— Тень, наверх, наблюдай, — приказал я следопыту. Тот молча взобрался на остатки полуразрушенной каменной ограды — всё, что осталось от какого-то брошенного строения.

Самойлов и второй сапёр встали по флангам, сняв штуцеры с плеч. Их задача — прикрывать меня и прибор от внезапного появления тварей.

Я закрыл глаза, отстраняясь от мира звуков. Всё моё внимание ушло вглубь, сквозь слой почвы, в ту самую пульсирующую «жилу». Это была не энергия в привычном понимании. Это был поток чужой реальности, медленно, но неотвратимо сочившийся в наш мир. Он был упорядочен, стабилен и бесконечно чужд.

Мой план был безумен в своей простоте. Я не собирался разрушать «жилу». Я собирался её… «загрязнить». Внести в этот чёткий, чуждый поток хаос. Диссонанс. Использовать не заклинание из учебника, а нечто внеранговое, рождённое на стыке отчаяния, ярости и нового понимания мира, которое открылось мне вчера. То самое «ничто», но не стихийный выплеск, а управляемый.

Я положил руки на корпус «разрядника». Металл был холодным. Через него я соединился с накопителем, а через накопитель — со всей своей накопленной силой. И начал «рисовать». Не рунами, не формулой. Образом. Представлением разрыва, трещины, вируса, внедряющегося в идеальную систему.

Прибор начал гудеть. Гул нарастал, переходя в высокий, визжащий звук. Медный кабель натянулся, затрепетал. Штыри, вбитые в землю, засветились тусклым багровым светом.

И тут Тень, не повышая голоса, сказал:

— Движение. В тумане. Много. Несутся сюда.

Не успел он договорить, как из стены тумана, всего в ста саженях от нас, вывалилось стадо. Не плазмоидов. Мутантов. Тех самых, полупревращённых коров и овец, которых мы ждали у имения Громова. Их было штук двадцать. Искажённые, с вывернутыми суставами, светящимися глазами и рогами, похожими на кристаллические сгустки, они неслись на нас с тихим, хриплым мычанием, от которого кровь стыла в жилах. Их выпустили сюда специально. Чтобы отвлечь, сорвать мою атаку. Разум за туманом уже опомнился и контратаковал.

— Самойлов! — крикнул я, не отрываясь от прибора. Моё сознание было наполовину там, в глубине, наполовину здесь. Прервать процесс сейчас — значило не только потерять шанс, но и получить обратный удар всей накопленной энергии.

— Вижу! — рявкнул Самойлов. Грянули почти одновременные выстрелы. Первая волна мутантов споткнулась, рухнула, но сзади набегали новые. Их было слишком много для нас четверых.

Я чувствовал, как «рисунок» внутри «разрядника» обретает законченность. Ещё секунда. Мгновение.

— Барин! — это был уже тревожный крик сапёра. Одна из тварей, огромный, покрытый шипами бык, отделился от стада и нёсся прямо на меня, опустив светящиеся рога.

Я не мог пошевелиться. Всё, что я мог — это закончить.

В последнее мгновение перед тем, как бык должен был врезаться в прибор и меня, раздался оглушительный хлопок. Не выстрел. Это сработал «разрядник». Из его ствола вырвался не луч и не шар, а странная, дрожащая сфера абсолютной черноты, размером с кулак. Она прошила воздух почти бесшумно и врезалась в землю как раз между вбитыми штырями.

Исчезла.

Ни взрыва, ни вспышки. Только на миг земля под ногами дрогнула, словно от далёкого подземного толчка. И странная, ледяная тишина, сменившая гул прибора и крики тварей.

Бык-мутант, уже в двух шагах от меня, вдруг споткнулся, как будто ударился о невидимую стену. Его светящиеся глаза померкли. Он издал растерянный, жалобный звук и рухнул на бок, его тело начало быстро темнеть и рассыпаться, как пепел.

Остальное стадо замедлилось, застыло и завыло в растерянности. Их связь с «жилой», с источником силы, на прервалась. Они были дезориентированы.

— Отход! — прохрипел я, чувствуя, как страшная пустота наступает изнутри. Выстрел забрал почти всё из резерва. — Бегом! К своим!

Удар был нанесён. Не сокрушительный. Но болезненный и, главное, непонятный для них. Я внёс вирус в их систему. Теперь посмотрим, как их Разум будет с ним бороться. А у нас появилось новое оружие. И новая надежда.

И, чего уж скрывать — новый герой в борьбе с Аномалиями! Так-то, за мной не меньше пятидесяти пар глаз следили… Ой, сколько скоро будет сплетен и слухов в салонах Саратова!