Религиозные войны во Франции

I. Правительство Гизов

Мария Стюарт и Гизы

Франциск II был совершеннолетним, но пятнадцатилетний возраст, неопытность и слабость здоровья не позволяли ему отправлять власть самостоятельно. Выбор обоих людей, которым предстояло править от его имени, продиктовали симпатии его молодой жены Марии Стюарт. Племянница Гизов, она полагала, что интересы ее мужа и королевства лучше всего смогут отстаивать братья матери. Франциск Лотарингский был лучшим воином своего времени. Карл, кардинал Лотарингский, уже принимал участие в важнейших делах. Участник переговоров в Като-Камбрези, очень влиятельный член Королевского совета, он больше всех подходил для продолжения политики религиозных гонений и католических союзов, какую вдохновлял или проводил ранее.

Декларация короля

Существовал обычай, что при каждом воцарении парламент выделял нескольких «виднейших членов», чтобы поздравить нового короля и услышать из его уст, к кому обращаться «впоследствии по делам». Франциск II «сообщил им, что нести полную ответственность за все будут оба его дяди, кардинал Лотарингский и герцог де Гиз, и повелел… повиноваться им как ему самому». Было сказано, что кардинал станет управлять финансами и государством, а герцог — командовать войсками.

Подобное делегирование не было новшеством. При Генрихе II «такая же честь была доверена» коннетаблю Монморанси. Власть, какую давали должности высших коронных сановников, коннетабля, обер-гофмейстера, адмирала, канцлера, не могла сравняться с властью, какую обеспечивала королевская милость. Король обладал всемогуществом и передавал его тому, кому хотел. Монморанси в свое время управлял королевством и руководил внешней политикой как фаворит, а не как коннетабль и обер-гофмейстер.

Королевский совет

Выбор короля обеспечивал фавориту преобладающее влияние в Королевском совете, который был первым совещательным органом монархии и средством осуществления королевской воли. Совет мог вершить государственные и финансовые дела (Тайный совет) или определять, какие вопросы относятся только к ведению монарха (Совет сторон). Иногда, сокращенный до нескольких человек, составленный только из доверенных лиц короля, невзирая на чины и родовитость, он рассматривал и решал важнейшие проблемы внутренней и внешней политики. Этот Узкий, или Утренний, или Деловой совет, который Франциск I и Генрих II выделяли из общего состава Совета, был совещательным собранием. Король выслушивал мнения и диктовал решения; к его фаворитам прислушивались и подчинялись им как к толкователям его желаний. Когда он был слаб волей или разумом, они заставляли его говорить то, что было угодно им. Они внушали, какие решения принимать, и сами их выполняли. Статс-секретари в то время лишь формулировали и передавали приказы короля и его министров.

Дом Гизов

Герцог де Гиз и кардинал Лотарингский были главами могущественного дома, который во Франции в начале XVI в. основал Клод, пятый сын Рене II, герцога Лотарингского. Этот младший сын в семье, наследник отцовских доменов в королевстве, граф де Гиз, д’Омаль, барон де Жуанвиль, де Сабле, де Майенн и сеньор других земель, «расположенных… во Франции, Нормандии, Пикардии, Фландрии, Эно и в других местах», повысил свой статус феодального сеньора и иностранного принца благодаря военным подвигам. Франциск I поочередно назначил его на посты губернатора Шампани и губернатора Бургундии, сделал великим ловчим и первым камергером. Благодаря браку с Антуанеттой де Бурбон он породнился с королевской фамилией. Его возвели в пэры Франции — до него такую честь могли оказывать только принцам крови.

В 1550 г. он умер. Он оставил шесть сыновей, приобретавших всё новые должности, чины, пенсии. Старший, Франциск Лотарингский, возведенный при жизни отца в герцоги и пэры, занимал пост губернатора Дофине и стал великим камергером. Он женился на Анне д’Эсте, дочери герцога Феррарского и внучке Людовика XII. Отозванный из Италии после катастрофы при Сен-Кантене, он был назначен генерал-лейтенантом королевских войск на всей территории французской монархии с полномочиями вице-короля. Другой сын, Клод, маркиз де Майенн, был герцогом д’Омалем, великим ловчим, губернатором Бургундии. Еще одного, Франциска, великого приора Мальтийского ордена и генерала галер, на последней должности сменил его брат Рене, маркиз д’Эльбёф.

Гизы в церкви

Защита церкви была для этой младшей ветви Лотарингского дома не менее выгодна, чем государственная служба. Еще в начале Реформации основатель дома Гизов снискал признательность католиков пылким рвением, когда примчался навстречу отрядам эльзасских крестьян, которых идеи религиозной и социальной реформы заставили отправиться в путь и которые попытались продолжить свою подрывную пропаганду за Вогезами, и 17 мая 1525 г. истребил их под Саверном. В результате к этому поборнику веры проявляли интерес папы. Его брат Жан, ставший в двадцать лет кардиналом, реально или номинально занимал дюжину архиепископских и епископских кафедр и посты аббатов многих монастырей.

После смерти этого кардинала в 1550 г. его богатое церковное наследство почти целиком попало в руки племянников, служивших церкви. Людовик де Гиз был епископом, архиепископом, кардиналом, аббатом обители Сен-Виктор-ле-Пари и имел другие завидные бенефиции. Но лучшую часть приобрел Карл, кардинал Лотарингский: архиепископ Реймсский в четырнадцать лет, аббат Сен-Дени, Клюни, Мармутье-ле-Тур, Фекана и т. д., он получал от своих бенефициев около трехсот тысяч ливров дохода. Лотарингцев, уже могущественных благодаря службе, должностям, происхождению, месту в церкви и в государстве, воцарение Франциска II выдвинуло в первый ряд. Если прежде они делили власть с другими фаворитами, на сей раз они твердо рассчитывали управлять сами и оттеснять любого соперника.

Дом Монморанси

Как только Генрих II скончался, они поспешили отвести нового короля в Лувр. Коннетабль Монморанси был оставлен в Турнельском дворце, чтобы провести ночь с телом повелителя и погрузиться в траур о своем фаворе. Вдовствующая королева Екатерина Медичи, которую никто не подозревал в осторожном честолюбии, подавила свою скорбь, чтобы последовать за Франциском II и за партией счастливчиков.

Коннетабль, нрав которого был менее покорным, не смирился с мыслью об опале. Для Генриха II он был самым дорогим другом и самым авторитетным советником. Пост губернатора Лангедока давал ему значительную власть почти на всем Юге, от Овернских гор до Средиземного моря и от Прованса до Гиени. Его опыт и возраст внушали уважение; несмотря на свои ошибки и недостатки, он имел репутацию воина и государственного мужа. Его сыновья и Шатийоны, сыновья его сестры, разделяли и дополняли его власть: Франсуа де Монморанси, старший из детей, был губернатором Парижа и Иль-де-Франса. Один из его племянников, Колиньи, стал адмиралом Франции, другой, д’Андело, — генерал-полковником французской пехоты. Коннетабль был крупнейшим землевладельцем королевства, у него, говорят, было шестьсот фьефов. Его замок Шантийи у ворот Парижа напоминал столицу настоящего княжества, построенную из дерева и глины, населенную крестьянами и вассалами. Его герцогство Шатобриан близ Нанта тянулось от Луары до Вилены, занимая огромную территорию.

Он не черпал, как Гизы, из богатой сокровищницы церковных имуществ. Две из его дочерей стали аббатисами; один из его племянников, Оде де Шатийон, сделавшись епископом Бовезийским, оказался церковным пэром, сан которого давала эта кафедра. Но первый барон христианского мира, как называл себя Монморанси вслед за всеми предками, забыл или не пожелал ввести своих сыновей в ряды духовенства. Для достижения успеха он рассчитывал прежде всего на короля и государство.

Опала коннетабля

Он считал, что ему достаточно вновь появиться при дворе, чтобы опять занять там первое место. Так что 18 июля он направился в Лувр в сопровождении сыновей и племянников, Шатийонов; он представился юному суверену и попросил милости к себе и к ним. Франциск II принял его хорошо и утвердил во всех должностях, но, добавил он, чтобы облегчить его бремя в старости, «из-за которой тот в будущем не мог бы выносить тяготы и труды» пребывания в королевской свите, он вверил управление государством кардиналу Лотарингскому и герцогу де Гизу, «дабы они принимали решение обо всем и распоряжались всем, как сочтут за благо».

Это означало бессрочную отставку. Королева-мать, у которой уволенный Монморанси думал найти какую-то поддержку или какое-то утешение, повела себя еще суровей. Она резко упрекнула его за то, что он когда-то посмел сказать: мол, из всех детей Генриха II больше всего на него похожа его внебрачная дочь Диана, вышедшая за Франсуа де Монморанси. Эти обвинения, искренние или нет, дали ей возможность осадить этого великого мастера осаживать и установить сердечное согласие с Гизами. Последние, довольные ее предупредительностью, постарались ее отблагодарить: они принесли ей в жертву Диану де Пуатье, хоть она и приходилась тещей герцогу д’Омалю, их брату. Подруга Генриха II, которая прежде царила при дворе и оставляла Екатерине только честь продолжать династию, была вынуждена вернуть драгоценности короны и принять замок Шомон взамен Шенонсо, приглянувшегося Екатерине. Канцлер Оливье, которого она в 1551 г. велела изгнать, был возвращен и получил обратно печати. Его хорошо известная честность должна была служить рекомендацией новому правительству.

Притязания принцев крови

Гизам, уверенным в поддержке королевы-матери и отделавшимся от Монморанси, казалось, было нечего бояться. Принцев крови, Бурбонов-Вандомов и Бурбонов-Монпансье, которым как «ближайшим к особе короля» происхождение предназначало стать советниками короны, хватало. Но посмеют ли они протестовать против выбора Франциска II и снова выдвинуть права на управление государством, на какие в периоды несовершеннолетия монархов претендовала родня французских королей? С тех пор как королевская власть тяготела к абсолютизму, она проявляла всё больше враждебности к удельным феодалам; их репутацию пятнала измена коннетабля Бурбона. Франциск I и Генрих II остерегались известности, ничем не обязанной королевской милости. Они предпочитали оказывать доверие простым дворянам, таким как Монморанси, или отпрыскам младших ветвей иностранных княжеских семейств, лотарингским Гизам, савойским Немурам, мантуанским Гонзага-Неверам, которых считали своими креатурами. Именно этим фаворитам (большинство из которых было примечательными людьми) они поручали командование армией и высшие коронные должности. Они даже возводили этих людей в достоинство герцогов и пэров, ставя на уровень принцев своей крови. Власти следовало быть не более чем выражением королевского могущества.

Их популярность

Таковы были если не принципы абсолютной власти, то по меньшей мере тенденции, какие она обнаруживала. Но нация еще не сложилась. Она по-прежнему чтила принцев крови как потомков Людовика Святого, возможных наследников престола, потенциальных государей. Юристы определяли их как прирожденных советников короны, знать признавала вождями. Партии, образующиеся в государстве, искали возможности ссылаться на них как на своих сторонников. Даже не имея власти, даже в опале, они могли завтра стать владыками, и, естественно, любая оппозиция прочила их себе в лидеры.

Антуан де Бурбон

Главой Бурбонского дома и первым принцем крови был Антуан, герцог Вандомский, которого брак с Жанной д’Альбре сделал властителем королевства Наварры, графства Фуа и других земель дома Альбре. Но этот королевский титул, потешивший его тщеславие, не внушил Генриху II никакого доверия к нему. С досады или ради новых ощущений он обратился к протестантам, пропаганда которых, несмотря на гонения, уже начала воздействовать на аристократию, парламент и буржуазию. Он даже осмелился в отсутствие короля встать в ряды верующих, которые в мае 1558 г. прошли по Пре-о-Клер, распевая псалмы, и предприняли публичную манифестацию своей веры. Это была не более чем бравада, которую этот переменчивый принц долго выдерживать был неспособен; но религиозная оппозиция решила, что нашла себе вождя.

Первые конфликты

Франциск II был совершеннолетним, о регентстве речи быть не могло. Даже в случае малолетства монарха притязания принцев крови на управление государством оказались бы спорными. Но враги Гизов были заинтересованы в том, чтобы повести против дядьев королевы такую же кампанию, какую против Анны де Божё когда-то вел Людовик Орлеанский. Они подталкивали Бурбонов выразить протест против выбора юного короля и настаивать на своих правах. Антуан колебался, сознавая опасности и ответственность, связанные с такой борьбой. Его младший брат Людовик де Бурбон, принц Конде, молодой, бедный, честолюбивый, сильнее горел жаждой действовать. На одном из первых заседаний Совета он воспользовался неосторожностью новых правителей, чтобы расстроить их планы. Кардинал Лотарингский предложил принять печать, где Франциск II и Мария Стюарт титуловались бы так: «король Франции, Шотландии и Англии». Это значило бы поставить под вопрос легитимность Елизаветы, королевы Англии. Принц дал понять, насколько опасна подобная провокация[1].

Миссия Конде в Генте

Гизы приняли это к сведению и стали относиться к обоим Бурбонам как к врагам. Обязанные давать этим особам королевской крови роль в проявлениях публичной власти, они старались оставлять Бурбонам представительские задачи. Конде послали в Гент приветствовать Филиппа II, собиравшегося проехать через этот город в Испанию, и поклясться от имени нового короля сохранять в силе договор в Като-Камбрези. Кардинал выделил ему на эту почетную миссию всего тысячу экю. Это значило поставить его перед выбором — разориться или опозорить себя свитой, недостойной его рода. Конде без колебаний заложил свои владения и предстал перед королем Испании со свитой и в облачении, достойными принца крови.

Нерешительность Антуана де Бурбона

Антуан де Бурбон, покинув Наварру, направился ко двору. Он ехал короткими переходами, колеблясь, не приняв никаких решений и не составив плана. Протестанты и другие враги фаворитов нажимали на него, требуя открыто объявить о своей оппозиционности, но вялость делала его малопригодным для роли вождя партии. Даже поддержка, какую ему обещал коннетабль, его уговоры не внушали ему доверия: он с горечью вспоминал (и его основные советники, о которых говорили, что они продались Гизам, непрестанно напоминали ему об этом), что во время переговоров о мире в Като-Камбрези Монморанси решил не требовать от испанцев возврата части Наварры, какую те отняли в 1513 г. у дома Альбре. Чтобы растормошить его, в августе к нему в Вандом поспешили друзья; протестантская церковь Парижа, только что оформившаяся, отрядила к нему пастора Мореля. Конде, вовремя вернувшийся из Нидерландов, советовал занять твердую позицию, выдвинуть энергичные требования, при надобности взяться за оружие. Антуан де Бурбон придерживался мнения, что заботу о принятии решений следует оставить времени и обстоятельствам.

Антуан в Сен-Жермене

Гизы приготовились его достойно встретить. Когда он приехал в Сен-Жермен, где находился двор, они обошлись с ним как с незначительным лицом. Они не предоставили ему никакого жилища, и ему пришлось принять гостеприимство, которое из сострадания оказал ему маршал де Сент-Андре. Они не приглашали его на заседания Совета. Они забавлялись, уязвляя его, а он не смел жаловаться. Его терпимость заходила настолько далеко, что военные из его свиты, например, Ги Шабо де Жарнак, больше не веря в его фортуну, решались предлагать свою службу его врагам.

Помазание короля на царство

В Реймсе, где 18 сентября 1559 г. короля помазали на царство, присутствие Антуана де Бурбона только подчеркнуло триумф Лотарингцев. Первую роль в качестве архиепископа Реймсского играл кардинал; лишь его одного по особой милости Франциск II задержал у себя после пира. По случаю коронации оба Гиза получили от Франциска II значительные дары. Королю Наварры позволили лишь взимать кое-какие жалкие пошлины в своем графстве Фуа. Один из его кузенов, герцог Бур-бон-Монпансье, был вынужден пропустить вперед в церемониях Франциска Клевского, герцога Неверского, который месяцем раньше него был произведен в герцоги и пэры, словно титул, дарованный королевской милостью, следовало ценить выше привилегии по рождению. Одного из его дворян — Ансельма де Субселя, заподозренного в клевете на Гизов, в его присутствии арестовали.

Наваррская политика

Антуан вернулся в Париж, между тем как двор направился в Лотарингию. Он посетил нескольких членов парламента и, как в свое время Людовик Орлеанский, заявил им, что необходимо созвать Генеральные штаты. Но королевские чиновники не спешили принимать сторону того, кто отказался от самого себя. Чтобы довершить его поражение, Гизы при всем Совете зачитали письмо, в котором Филипп II, узнавший о притязаниях принцев крови, предлагал Екатерине свою жизнь и сорок тысяч бойцов для ее защиты от бунтовщиков и мятежников. Король Наварры увидел, как в его королевство вторгаются и как остатки земель дома Альбре занимает испанская армия. Эти земли в Пиренеях и связанный с ними королевский титул он ценил даже больше, чем Жанна д’Альбре. Не было во Франции ранга, каким бы он не был готов пожертвовать ради мирного обладания этим независимым государством. Всю жизнь он отталкивал от себя тревоги и тешился фантазиями. Он испугался вожделений Филиппа II и в то же время загорелся надеждой, что, пойдя на уступки, сумеет вернуть себе испанскую Наварру. Его наваррская политика оказала сильнейшее воздействие на внутренние дела Франции и на будущее французского протестантизма. Екатерина Медичи, знавшая, как на него повлиять, предложила ему сопроводить Елизавету Валуа в Испанию к супругу, Филиппу II. Он поспешно согласился взять на себя миссию, позволявшую ему выглядеть значительным в глазах испанцев и снискать их милость (декабрь 1559 г. — январь 1560 г.).

Ошибки Гизов

При всей своей несостоятельности он оставался главой партии. А ведь Гизы правили так, как будто им не было нужды ни с кем считаться. Герцог любил и привык командовать. В Совете он изъяснялся короткими фразами, словно отдавая приказы: «Таково мое мнение, и надо делать так-то и так-то». Порой он подписывал акты только именем, «Франциск», на королевский манер. Но его обходительность и воинская слава смягчали резкость этого повелительного тона. Кардинал, престиж и обаяние которого были меньше, говорил еще более высокомерно. Оба в равной мере кичились своим родом и если не подумывали объявить себя наследниками Карла Великого, в чем их обвиняли памфлетисты, то с гордостью называли себя потомками великого императора.

Отмена уступок королевских территорий

Одна из их первых мер как будто метила прежде всего в фаворитов Генриха II. В октябре король отменил, кассировал, аннулировал отчуждения земель из королевского домена, сделанные предшественниками. Один из людей, которым больше всех досталось от щедрот предыдущего царствования, маршал Сент-Андре, обезопасил себя от реституций, обручив дочь и единственную наследницу с сыном Франциска де Гиза. У коннетабля этого ресурса не было. Говорили даже, что у него отберут пост губернатора Лангедока. Ему пришлось уступить должность обер-гофмейстера в обмен на чин маршала Франции для старшего сына. Гизы атаковали его даже как крупного землевладельца — стали оспаривать у него графство Даммартен. На сей раз коннетабль потерял терпение: он ворвался в Даммартен, куда герцог де Гиз уже назначил своих людей, и не побоялся подтянуть несколько артиллерийских орудий для обороны. Клиентела Монморанси пока оставалась более многочисленной, чем клиентела Бурбонов. К ней принадлежало большинство знатнейших семейств чисто французского происхождения, Ла Тур д’Оверни, Ла Тремуи, Ларошфуко, Леви, Роганы. Ее набирали среди капитанов, прежде служивших под началом коннетабля или его племянников, д’Андело и Колиньи. К поддержке, какую Монморанси получал от этих союзов, он присоединял такой ресурс, как собственный опыт. Он умел доходить до предела своего права, не заходя за него; он обдумывал свои требования и действия, изображал полное уважение к воле государя и хранил вид крупного чиновника в опале, а не претендента, пребывающего начеку. Он восстановил отношения с королевой-матерью и ушел в резерв как сила, готовая по первому знаку послужить королевской власти. Эта лоялистская оппозиция, в которой было столько же расчета, сколько и привычки повиноваться, была опасной для Гизов, причем у короля и его матери она не могла вызывать подозрений. Достаточно было смены системы, чтобы вернуть Монморанси к делам, тогда как чтобы вернуть принцам крови привилегированное положение, какого требовали их сторонники, нужна была чуть ли не революция.

Расформирование войск

При таком количестве врагов Гизы должны были бы по меньшей мере заручиться поддержкой со стороны военных. Защитник Меца, завоеватель Кале внушал солдатам симпатии, какие сохранять было нетрудно. Его приход к власти они приняли с энтузиазмом. Все кричали «Да здравствует Гиз!». Увы, новое правительство столкнулось с финансовыми трудностями и было вынуждено экономить. Надо было гасить долги предыдущего царствования и расформировывать войска, которые высвободил мир, подписанный в Като-Камбрези. 14 июля 1559 г. королевский ордонанс предписал сократить численность армии. Огромное количество солдат и капитанов оказалось без дела, а некоторые и без средств. Привыкшие жить войной, они поспешили в Фонтенбло, где находился двор, чтобы добиться своего сохранения в кадровом составе, пенсий, даров. Эта масса просителей заполонила замок. Они настырно требовали, клялись и божились. «Словно бы за легкую рану, полученную от аркебузной пули, за мелкую оказанную услугу король должен был осыпать их золотом». Герцог, знакомый с нравами и обычаями этих людей и ценивший их ремесло, вникал в их жалобы, извинялся за бедность короля, призывал их к терпению и обещал позже дать им дело. Но кардинала наплыв этих озлобленных и скорых на руку просителей беспокоил. Он дважды велел объявить во всеуслышанье, чтобы они очистили помещения. И в качестве знаменательной угрозы близ замка возвели виселицу. Большинство ушло в ярости, готовые воспользоваться любой возможностью для мести.

Религиозная политика Гизов

Долго ждать им не пришлось. Протестанты восприняли смерть Генриха II как предвестие освобождения. Но у кардинала Лотарингского не было ни выгоды, ни склонности умерять суровость эдиктов. Он сохранил в силе приговор Анну дю Буру и его коллегам-магистратам, которые во время знаменитого заседания парламента, в присутствии Генриха II, осудили гонения на протестантов. Дю Бур, советник парламента в духовном сане, как клирик был сочтен наиболее виновным. Епископ Парижский, которому поручили провести над ним суд, объявил его еретиком и велел передать «светской руке». Дю Бур подал апелляцию на приговор епископа Парижского митрополиту Санса, а на приговор архиепископа Сансского, оставивший первый без изменения, — архиепископу Лионскому, примасу Галлии, и на каждое новое осуждение апеллировал как на несправедливое в Парижский парламент, который трижды заявлял, что никаких несправедливостей нет. Епископ Трегье, уполномоченный епископом Парижским, отрешил его от должностей иподьякона и дьякона, «что он воспринял с великой радостью, сказав, что тем самым его лишили знака зверя, о котором говорится в Апокалипсисе».

Казнь Анна дю Бура

Курфюрст Пфальцский Фридрих III заинтересовался его участью и послал депутацию, чтобы просить о его помиловании. За него просили церкви Франции. Несколько сектантов решили за него отомстить и убили председателя Минара, наиболее страстно выступавшего против гонимых магистратов. У дю Бура случилась своя минута слабости. По просьбам друзей он, чтобы спасти себе жизнь, согласился немного отступить от своих верований, но опомнился и отправил парламенту самый недвусмысленный символ веры. Его приговорили к сожжению заживо на Гревской площади. Направляясь на казнь, он непрестанно призывал толпу к обращению в истинную веру. Его стойкость, по словам одного из очевидцев, привела к протестантизму больше молодых людей из коллегий, чем все книги Кальвина. Последние слова, произнесенные им, были еще одним свидетельством его веры в благодать, действенную в высшей степени: «Боже мой, не оставь меня, чтобы и я тебя не оставил» (23 декабря 1559 г.).

Гонения на протестантов

Судьи приняли тайное решение, что он будет удавлен, прежде чем ощутит огонь. Они не хотели применять жестоких мер к другим обвиняемым магистратам, которые были оправданы или приговорены к нескольким месяцам отрешения от должности. Но в отношении протестантской массы они не проявили такой же снисходительности. Приходские священники требовали от верующих под страхом отлучения выдавать знакомых им еретиков. Во многих кварталах Парижа и в Сен-Жерменском предместье, известном как «маленькая Женева», были устроены полицейские облавы, подозрительные жилища обыскали, находившихся там людей отправили в тюрьму. Такие обыски не повсюду обходились без сопротивления и без боя. Чтобы судить этих «дурно чувствующих» верующих, парламент разделился на четыре уголовных «башенки» и, оставив разбираться с гражданскими делами вторую, Следственную палату, всецело посвятил себя задаче религиозного очищения. Эдикты делались всё более суровыми. Декларация, принятая в Вил-ле-Котре и датированная 4 сентября 1559 г., провозглашала, что дома, где происходят тайные сходки, будут снесены. Эдикт от 9 ноября приговаривал организаторов запрещенных собраний к смертной казни. Один эдикт за 1560 г. предписывал сеньорам, обладавшим высшей судебной властью, применять закон под угрозой лишения судебных прав. Комиссарам кварталов Парижа дали приказ ревностно принимать доносы и хватать тех, на кого донесли. Так образовалась настоящая гражданская инквизиция, которая опустошала тюрьмы по мере того, как они наполнялись, за счет приговоров — к изгнанию, к отправке на галеры, к смерти. Строгостями отличились также парламенты Экса и Тулузы.

Народ Парижа, далекий от того, чтобы жалеть гонимых, подключился к насилиям. Во время проповеди в рождественский пост двух присутствующих, попытавшихся прервать проповедника, зарезали на месте. Религиозную войну предвещали страшные сцены. Когда рождественской ночью протестанты ворвались в церковь в предместье Сен-Марсо и убили священника за алтарем в момент освящения облаток, католики заперли двери и при помощи дозорных солдат «быстренько» спровадили убийц на тот свет.

II. Амбуазская смута

Эволюция протестантизма

Пока что реформаты терпеливо сносили тюрьмы и костры[2]; они принимали наказания, какие им назначало католическое государство, и шли на смерть, не вступая в спор с властью, угнетавшей их. Это была по-настоящему евангельская стадия французской Реформации. Но при преемнике Генриха II позиция раскольников изменилась: они взялись за оружие и начали отвечать ударом на удар. К первым апостолам присоединились менее безропотные единомышленники — солдаты, дворяне, вельможи, которые, отказавшись от католической религии, не отринули классовой и родовой гордыни, воинственности профессиональных военных. Они сменили веру, не сменив душу, не стряхнув с себя ветхого человека, и «христианское и евангельское терпение было для них неприемлемым».

Реформацию, чистоту которой нарушали уже страсти этих полуобращенных, компрометировали и альянсы, какие навязывала ей ситуация. Управление Гизов, память об их иностранном происхождении, их финансовые меры, немилость, в какую они ввергли принцев крови и высших коронных сановников, толкали на сторону протестантов огромное множество новых сторонников. Тем самым приверженцами Реформации оказывались люди, все убеждения которых сводились к обиде на оскорбления или к жажде перемен. Желая того или нет, Реформация становилась прибежищем всех недовольных. Она переставала быть исключительно церковью, она становилась партией, обреченной на все сделки, какие диктовал политический интерес. Существовали государственные гугеноты, как существовали гугеноты религиозные. Столько протестантов во Франции не видели никогда. Дворянство Юго-Запада, неимущее и буйное, массами записывалось в эту политическую и религиозную оппозицию. «Не было сына доброй матери, — пишет Монлюк, — известного капитана, который не пожелал бы этого испробовать». Но эти верующие на день, которых сильней задевала тирания Лотарингцев, чем «злоупотребления папы», увлекут истинных реформатов на путь насилия и мятежа.

Казуистика восстания

Последние некоторое время колебались. Это стоило им разрыва с принципами прошлого, с заповедями смирения. С другой стороны, их ожесточало преследование и соблазняли шансы, какие им сулили честолюбие принцев крови, недовольство дворянства и бедность провинций. Мнения богословов, к которым они обращались за советами, разделились. Кальвинистская церковь Страсбурга ратовала за применение силы, и один парижанин-изгнанник, юрист Отман, которому не давала покоя память о библейских побоищах, тешил себя надеждой, что всех Гизов предадут смерти и что в живых не останется ни одного потомка мужского пола этого проклятого рода; но Кальвин отвергал обращение к насилию: «Если прольется одна-единственная капля крови, кровью переполнятся реки. Лучше всем нам сто раз погибнуть, чем стать причиной того, что имена христианства и Евангелия будут так опозорены». В крайнем случае он допускал, что восстание будет легитимным, если все принцы крови и парламенты, в отсутствие Генеральных штатов, единодушно возвысят голос против правления дядьев королевы. Эта уступка открыла двери казуистам восстания, которых устраивало одобрение со стороны двух принцев крови, а позже — даже одного. Но адмирал Колиньи, который, еще открыто не заявив об этом, всем сердцем поддерживал Реформацию, вероятно, думал так же, как Кальвин. На собрании в Вандоме он не появился: сдержанность, какую он хранил во время этих первых волнений, объясняется не столько соображениями осторожности, сколько совестливостью и щепетильностью в отношении законов.

Тайное следствие по делу о тирании Гизов

Антуан де Бурбон и принц Конде ограничивались тем, что исподтишка поощряли всех врагов Гизов. Предстояло вести борьбу за права Бурбонов, без того чтобы они сами выдвинули формальную, открытую и внятную претензию; такая двусмысленная позиция не оставляла противникам правительства иной роли, кроме роли заговорщиков. Оппозиция сложилась из таких разнородных элементов, что с самого начала имела вид, странный до крайности. Прежде чем бросить ее на соперников, Людовик де Бурбон организовал тайное следствие по их делу. Он дал «нескольким особам, известным честностью, поручение тайно и все-таки хорошо и точно расследовать» обвинения, выдвинутые против Гизов. «Сведения, собранные на основе свидетельств видных лиц, позволили обвинить оных [Гизов] в ряде преступлений, оскорбляющих величество, совокупно с бесчисленными случаями грабежа, воровства и взяточничества, затронувших не только деньги короля, но и деньги частных лиц, его подданных». «После того как эти сведения были изложены и рассмотрены в Совете принца, ввиду того что король по молодости не может осознать ущерб, нанесенный ему и всей Франции, и того менее принять в связи с ним меры, будучи окружен врагами (Гизами), остался только вопрос, как схватить Франциска, герцога де Гиза, и Карла, кардинала Лотарингского, его брата, чтобы впоследствии отдать их на суд Штатов»[3]. Перигорский дворянин Ла Реноди, в свое время осужденный Дижонским парламентом за подлог, бежавший в Женеву и обратившийся в протестантизм, с его озлобленностью изгнанника, рвением неофита и энергией, был сочтен подходящим человеком, чтобы исполнить приговор и, как говорили, «привязать колокольчик».

Собрание в Нанте

Ла Реноди объехал провинции и назначил людям доброй воли, ненавидящим правительство Гизов, встречу в Нанте. В феврале 1560 г. туда из всех частей королевства съехались дворяне, солдаты, простолюдины. Свадебные торжества, привлекшие в город многочисленную знать, позволили заговорщикам видеться, не вызывая подозрений. Последние претендовали на то, чтобы представлять все три сословия и быть не просто сборищем людей, объединенных общей ненавистью, а Генеральными штатами в миниатюре. Выступив перед этими мнимыми представителями народа, Ла Реноди обрушился на фаворитов, которые тиранят умы, узурпируют всю власть, даром что иностранцы, и мечтают погубить короля, королевскую семью, принцев крови и дворянство. Их надо захватить и лишить возможности наносить вред. Собрание одобрило слова Ла Реноди и утвердило полномочия, полученные им от принца Конде. Ему выделили пятьсот дворян, чтобы помочь осуществить захват, «в каковом ему не будет дозволено выходить за пределы». Все поклялись ничего не предпринимать против короля и законного устройства королевства. И, вероятно, они были искренними.

Заговор

Конде по-прежнему оставался в тени. Ла Реноди набирал солдат отовсюду; он требовал от них присягать «немому капитану». Это была форма приема на военную службу, обычная у ландскнехтов Германии, которые нанимались к неизвестному командиру. Во всех провинциях королевства его помощники Кастельно, Мазер, Майе-Брезе, Коквиль без лишней огласки вербовали бойцов. Все эти вооруженные силы должны были поодиночке пробираться к Луаре. Осуществление плана было назначено на 6 марта 1560 г. Короля и его министров надеялись застать врасплох в открытом городе Блуа.

Король в Амбуазе

В начале февраля 1560 г. двор без опаски покинул Блуа и медленно направился в Амбуаз. Он повернул на север к Маршенуару, где юного короля, большего любителя охоты, чем было бы нужно для его здоровья, привлекал лес. Во время этого перехода Гизы и получили из Германии первое сообщение о заговоре. Оно их не насторожило. Через несколько дней это известие было подтверждено. Парижский адвокат-гугенот Дез Авенель, который поселил у себя Ла Реноди и с которым тот был откровенен, выдал заговорщиков и их планы. Гизы остались недоверчивыми: «Оценив незначительность сил тех, кого им назвали, они не могли воспринять это всерьез». Но доносчик настаивал, утверждая, что через десять-двенадцать дней всё «свершится либо провалится». Один дворянин герцога Неверского, у которого в заговоре был замешан брат, привел более конкретные подробности. Тогда кардинал испугался и предложил запереться в Амбуазе. Герцог, более невозмутимый, хотел продолжить путь до Монтуара и разведать местность. В окрестностях все было спокойно. Но из предосторожности король сократил маршрут и 22 февраля остановился в Амбуазе, замок которого был достаточно крепким, чтобы выдержать осаду.

Колиньи

Новое предупреждение было передано через кардинала Гранвеля, одного из главных министров Филиппа II в правительстве Нидерландов. Все эти сообщения давали понять, что движение, о котором идет речь, направлено против Гизов. Канцлер Оливье, хоть и был их креатурой, воспользовался случаем, чтобы осудить их религиозную политику. В свою очередь Колиньи, за которым послала Екатерина Медичи, чтобы он послужил советником или заложником, заявил, что за смятение в умах несут ответственность министры, и предложил приостановить гонения на протестантов, пока решение не примет церковный собор. 2 марта Совет решил простить тех из них, кто согласится в дальнейшем жить добрыми католиками, но по-прежнему применять законы по всей строгости к проповедникам, зачинщикам смут и заговорщикам. Это значило амнистию без свободы совести.

Ла Реноди

Ла Реноди и его сообщники не имели никакого основания складывать оружие. Переезд двора в Амбуаз вынуждал их только модифицировать план. Его осуществление перенесли на 16 марта, и на собрании в замке Ла-Карретьер, в шести льё от Нанта, приняли последние решения. Молодой Малиньи (Эдм де Ферьер) с полусотней человек должны были проникнуть в город и спрятаться там; тридцать заговорщиков собирались поселиться в самом замке благодаря тому, что у них там были свои люди. В назначенный день Ла Реноди, Кастельно, Мазер и пятьсот дворян, собравшись в укрепленном доме Нуазе, ворвутся в Амбуаз и займут подступы к замку. Тогда по сигналу, который с верха королевской резиденции подаст дружественная рука, бойцы, скопившиеся в лесах, поспешат на помощь осаждающим. Все вместе вышибут ворота замка, если те не распахнутся сами, и почтительно, но с позиции силы попросят короля выдать им министров и выслушать их смиренные укоризны.

Меры, принятые Гизами

Но ход событий разрушил эти планы.

Еще один предатель, Линьер, выдал Гизам последние секретные решения. После этого герцог принял свои меры. Он сменил всю стражу и составил ее из верных людей; он замуровал ворота, через которые повстанцы собирались войти в город. Верные сеньоры и капитаны были направлены в Орлеан, Блуа, Бурж, Тур, Анжер и поставлены охранять все подступы к Амбуазу. Узнав места встреч, он послал по указанным направлениям кавалерийские отряды, чтобы захватить разрозненные группы в укрытии.

Движение отрядов

Гиз, столь предусмотрительный, мог оказаться жертвой непредвиденных обстоятельств. Многие заговорщики уже проникли в окрестности Амбуаза; другие, двигаясь порознь и переодетыми по малоизвестным путям, не были замечены. Двор был встревожен и роптал; он сердился на министров за беспокойство, в каком жил с 6 марта, и за изоляцию, на какую его обрекала неопределенность. Прояснили опасность вести из Тура. Граф де Сансерр, посланный в этот город для выполнения задания, вечером 14 марта столкнулся с группой вооруженных людей во главе с капитаном Кастельно, которые вынудили его крайне спешно отступить, но воспользовались своим успехом лишь затем, чтобы скрыться и той же ночью исчезнуть.

Получив предупреждение, герцог провел многочисленные облавы в окрестностях Амбуаза. 15 марта во время одной из разведывательных вылазок герцог Немурский заметил близ Нуазе капитанов Мазера и Роне, которые поспешили укрыться в этом укрепленном доме. Он послал за подмогой и вернулся, чтобы окружить это убежище. Капитаны, ждавшие там Ла Реноди, были не в состоянии обороняться; они сдались под обещание сохранить им жизнь и свободу. Но едва они оказались в Амбуазе, их посадили в заключение.

Ла Реноди не успел подойти на помощь. Захват Нуазе, откуда должна была 16 марта начаться главная атака, окончательно расстроил его план. При виде пленников их сообщники, поселившиеся в Амбуазе, бросились в бегство. Конде, приехавший в самый день этой катастрофы, уже помышлял лишь о том, чтобы создать благоприятное впечатление, притворившись защитником замка.

Отряды заговорщиков перед замком

Тем не менее отряды заговорщиков, выполняя приказ, в назначенный день появились под стенами, за которыми у них больше не было ни одного друга. 16 марта пешая группа вышла через леса прямо к замку. Она состояла из ремесленников. Это были безобидные и простые люди, которых увлекла мысль увидеть короля и, явившись большим сообществом, наставить его, что церковь и государство надо реформировать. Говорят, Франциск II показался им в окне, призвал их удалиться и вел дать им немного денег. Они не ушли далеко и соединились с другими отрядами, с доверчивостью фанатиков ожидавшими события, благодаря которому их дело восторжествует. Если бы Ла Рош-Шандьё двигался побыстрей, это чудо могло бы и случиться. Этот капитан, вышедший из Блуа, чтобы 17 марта рано утром напасть на предместье Бонсом, задержался в пути и подошел, когда уже взошло солнце.

Звяканье доспехов выдало его отряд часовым. В замке подняли тревогу. Осаждающие, встреченные пушечными залпами, безуспешно попытались выбить ворота и ушли.

Преследование

Тогда Гизы перешли в наступление. Беглецов, отставших, задержавшихся ловила кавалерия. Каждый отряд приводил по десять, пятнадцать или тридцать пленных. Среди них оказывались люди, которых накануне отпустили. Они позволяли себя хватать, как дети. Ведь они не боялись; они питали самую горделивую уверенность в конечном успехе; они охотно перечисляли силы, какими располагали, указывали количество солдат и капитанов. Они не сомневались ни в справедливости своего дела, ни в законности такой подачи прошения с оружием в руках. Все дружно говорили, что недовольны только министрами, и заявляли о верности королю. Гизов указание на них как на врагов народа крайне возмущало. Герцог добился, чтобы 17 марта 1560 г. ему вручили высшую военную власть, дав звание генерал-лейтенанта. В тот же день он согласился поставить печати на грамотах о помиловании заговорщиков, которые пообещают мирно разойтись по домам. Но признания пленных, их количество, ярость и страх снова ожесточили его. Грамоты от 22 марта исключили из амнистии всех главарей и потребовали от прево королевского дворца и всех остальных судей судить их.

Расправы

19 марта в лесу, окружающем Шато-Рено, убили Ла Реноди. Из заговорщиков, которых брали в плен солдаты, одним перерезали горло на месте, других, связав им ноги и руки, бросали с моста в Луару. Герцог написал смотрителям вод и лесов, чтобы присылали всех, кто прячется в лесах. В этой охоте на людей приняло участие сельское население. Утопления, расправы без суда и следствия, убийства упрощали задачу палача. Судьям велели вершить скорый суд, и их решения исполнялись немедленно. Секретарь суда не тратил времени на то, чтобы зачитывать осужденным их приговор. Вскоре перестало хватать виселиц; грозди людей повисли на зубцах и воротах замка. Юный король, юная королева, дамы после обеда приходили развлечься этим зловещим зрелищем.

«Прошение Штатов»

В то время как лилась кровь, протестанты в «Прошении Штатов» обнародовали оправдание своего поведения. Они запрещали себе применять силу, чтобы приблизить торжество Евангелия, но не могли проявить той же щепетильности, когда речь шла о «таком гражданском и политическом деле, как притеснение» Гизами короля, попрание «государства, законов и обычаев Франции». Это тонкое различение позволяло им как представителям политической оппозиции и защитникам традиций пойти на действие, какое они исключали для себя как христиане.

История и легенда

Вокруг жертв Гизов сложилась целая легенда, должно быть, не очень далекая от истины. Вот Вильмонжи, прежде чем подставить шею палачу, окунает руки в кровь собратьев и поднимает окровавленные руки к небу: «Господи, вот кровь твоих детей. Ты отомстишь за нее». Вот Кастельно торжествующе провозглашает в лицо кардиналу Лотарингскому кальвинистскую доктрину о причащении и стыдит герцога за угрозы «отрезать головы» как за недостойные принца. Вот два простых верующих: золотых дел мастер Ле Пикар и Пьер де Кампаньяк, «литератор», напоминают канцлеру Оливье о его прежних симпатиях к реформе церкви и дают ему понять, что он вошел в противоречие с собственным прошлым. Вот плачевная кончина канцлера, умирающего в исступлении и отчаянии: «О! О! Кардинал, ты нас обрек на общее проклятие». Замешательство судей, угрызения совести у их главы, победоносные жесты и реплики обвиняемых и их стойкость ассоциируются с судами над первыми христианами, и побежденные обретают ореол мучеников.

Причастность принца Конде

Вслед за капитанами и «простаками» Гизы хотели бы схватить и вдохновителя всех этих движений. Они не могли поверить, что люди из низов подняли оружие против королевской власти, чтобы отомстить за собственные обиды. Признания пленных, сделанные под пыткой, компрометировали принца Конде; по настоянию Гизов был отдан приказ, запрещающий ему покидать двор без дозволения короля. Других доказательств его причастности к заговору, кроме признаний малозначительных соучастников, не было. Этого было недостаточно, чтобы уличить принца крови, но по его адресу не жалели намеков и с ним обращались как с подозрительным; Ла Трусс, прево королевского дворца, обыскал его сундуки. Конде открыто посетовал на недоверие, проявляемое в его отношении. Он попросил о возможности очиститься от подозрений, тяготеющих над ним. По его просьбе король созвал вельмож, рыцарей Ордена, членов Тайного совета, чтобы выслушать его оправдание. Принц дерзко предложил вызвать на поединок любого, кто захочет его обвинить, великодушно добавив, что в этих обстоятельствах готов забыть о своем статусе принца крови. Может быть, это проявление отваги впечатлило герцога де Гиза? Он решительно предложил принцу стать его секундантом, если найдутся люди, достаточно смелые, чтобы поднять перчатку. Через несколько дней Конде покинул двор.

III. Собрание в Фонтенбло

Тактика борьбы с Лотарингцами

Репрессии оказалось настолько зверскими, что вызвали некоторую неловкость даже в победившей партии. Сложилось мнение, что Гизы просто мстили за личную обиду: все заговорщики, даже под пыткой, упорно настаивали, что недовольны только ими и что особа короля им дорога и священна. Коннетабль, которому поручили составить отчет об Амбуазской смуте для Парижского парламента, в рассказ о событиях искусно вплел коварнопростодушные рассуждения, сводившие посягательство на королевское величество к заговору, устроенному простолюдинами против его главных служителей и министров. В этом состояла тактика оппозиции — говорить или внушать, что единственной причиной возмущения была политика Лотарингцев.

Екатерина Медичи обнаруживает

собственную волю

Королева-мать была вполне склонна этому верить. Она решительно находила, что фавориты очень мало с ней считаются. И потом, их пристрастное и жестокое управление претило ее натуре, которую долгие годы попустительства сделали гибкой и готовой к компромиссам. Поскольку возникла потребность в разрядке, Екатерина увидела в ней повод обнаружить свою волю. 1 апреля 1560 г. она продвинула в канцлеры Мишеля де Лопиталя, с самыми чистыми намерениями грезившего о всеобщем примирении[4]. Гизы допустили эту попытку перехода к умеренной политике, не складывая оружия и не прекращая следить за врагами. Екатерина стремилась собрать побольше сведений. Она отправила Колиньи провести опрос в Нормандии; она заигрывала с членами семьи Монморанси; она послала за Ренье де ла Планшем, приближенным старшего сына коннетабля, и расспросила его о причинах смут. Она поддерживала негласные связи даже с реформатами. Она очень хотела побеседовать с каким-нибудь пастором, лучше всего с Ла Рош-Шандьё, дворянином по рождению. Турская церковь не хотела рисковать жизнью своего пастора Шарля Дальбиака, прозванного Дюплесси, но составила политико-религиозную справку, которую некий Ле Камю, сын скорняка королевы-матери, взялся передать последней. За чтением этого текста ее застала Мария Стюарт; Екатерина не была храброй, она отдала записку и назвала имя того, кто ее принес. Герцог де Гиз вызвал его и допросил об Амбуазском заговоре. Ле Камю смело заявил, что этот заговор произошел по вине министров. «Тогда герцог де Гиз, безмерно разгневавшись, сказал оному Камю, что тот солгал и подлый негодяй… и, подняв руки как одержимый, создал впечатление, что хочет его оскорбить». Перед такими приступами ярости Екатерина пасовала. И, чтобы верней выказать покорность, она предала Ренье де ла Планша, как раньше выдала Ле Камю.

Канцлер Лопиталь

Новый канцлер Мишель де Лопиталь еще не дал возможности себя узнать. Бывший советник Парижского парламента (1537–1553), больше занимавшийся развитием своего ума, чем судебной практикой, он был замечен сестрой Генриха II Маргаритой Французской, ученой и доброй принцессой, которая назначила его председателем своего Совета и канцлером своего герцогства Берри. Он также очень понравился кардиналу Лотарингскому и по рекомендации последнего был в 1553 г. сделан докладчиком прошений. С этой должности, приблизившей его ко двору, началась его карьера. Став первым председателем Счетной палаты, удостоенный в этом качестве похвал за строгий контроль над управлением финансами, по восшествии на трон Франциска II он был введен в Тайный совет по протекции канцлера Оливье и Гизов. Из признательности он воспел в латинских стихах славу герцога, а также красноречие и доброе сердце кардинала. Недовольные считали его человеком Гизов. Но, «едва он был введен в должность», он пообещал «идти как политический деятель прямым путем и не покровительствовать ни одним и ни другим, а служить королю и своему отечеству»[5]. Однако он воздерживался от того, чтобы возражать Лотарингцам и открыто им противиться. Этот честный человек был ловким человеком. Он вел себя настолько осторожно, что ввел министров в заблуждение относительно своих намерений. Иллюзия его состояла в том, что он верил (и кто бы не хотел, чтобы он был прав?), будто в этом разгуле террора есть место режиму терпимости, мудрости и здравого смысла. Содержание Роморантенского эдикта (май 1560 г.), который не был его творением, но был проникнут его духом, можно свести к нескольким словам: суд за преступление ереси он возложил на епископов, наказание за собрания и тайные сборища — на гражданских и уголовных судей. Это была первая попытка, столь смелая, сколь она могла быть таковой на следующий день после Амбуазского заговора: разделить духовное и светское, религию и поддержание порядка в королевстве. Преследования ослабли; протестанты, задержанные за религиозную принадлежность, были освобождены.

Поражения Гизов в Шотландии

Более сговорчивыми Гизов сделали шотландские события. Их сестра Мария Лотарингская, которая, слушаясь их советов, порвала с лордами-протестантами и перешла к политике принуждения, справилась с восстанием только при помощи французских войск. В июле 1559 г. побежденные позвали на помощь англичан. Елизавета не простила Марии Стюарт притязаний на корону Англии; ей было выгодно поощрять смуты и поддерживать повстанцев в Шотландии. В январе-апреле 1560 г. английский флот и английская армия блокировали в Лите отряды, какие ранее прислал герцог де Гиз, и обеспечили победу протестантской партии. 11 июня Мария Лотарингская умерла. Победа Елизаветы придала смелости французской оппозиции. Ромо-рантенский эдикт не успокоил страсти; реформаты поносили в своих памфлетах Гизов, произносили проповеди и собирались в вооруженные отряды, несмотря на ордонансы. По Провансу, Дофине, Гиени рыскали банды. Последовав советам Колиньи, королева-мать организовала собрание видных особ в Фонтенбло, чтобы обсудить насущные нужды. Это было не столько собрание нотаблей, сколько нечто вроде расширенного Совета, куда король помимо своих обычных советников пригласил принцев, высших коронных сановников и рыцарей Ордена (святого Михаила).

Собрание в Фонтенбло.

Прошение адмирала

Оно открылось 21 августа 1560 г. Король и королева-мать призвали присутствующих высказывать свои мнения с полной откровенностью. Поднялся адмирал и, поклонившись королю, представил ему прошение «бедных христиан» Нормандии, которые в почтительных выражениях просили прекращения гонений и права возвести храм. Екатерине он передал другое прошение, написанное благочестивым стилем и языком реформатов, с очень дерзкими требованиями, словно написанное союзнице, авторы которого умоляли эту новую Есфирь проявить жалость к народу Божию и «изгнать все заблуждения и злоупотребления», мешающие воцариться Иисусу Христу. Выступление адмирала выдвинуло на первый план религиозный вопрос, но по сути собрание в Фонтенбло и не было посвящено ничему другому. Военное или финансовое управление Гизов, казалось, никого не заботит — рассматривалась только их религиозная политика.

Речь Монлюка, епископа Баланса

Особое значение имело мнение членов Тайного совета, принадлежащих к духовному сословию. Епископ Орлеанский Морвилье, епископ Баланса Монлюк и Марийяк, архиепископ Вьеннский, единодушно возложили вину за распространение ереси на разложение католиков. Монлюк, человек светский и гуманный, падкий на новшества, как прежде был падок на мирские соблазны, противопоставил «ленивым» епископам, пылко желающим лишь сохранять доходы и скандально их расточать, «скупым, невежественным» кюре, которые все симоньяки либо набраны из епископских дворецких, более того, из «их камердинеров, поваров, цирюльников и лакеев», всему этому развращенному низшему и высшему духовенству триста-четыреста пасторов новой секты, «усердных и начитанных, очень скромных, серьезных и святых с виду, проповедующих ненависть ко всем порокам и особенно к скупости, ничуть не страшащихся потерять жизнь ради утверждения своей веры». Этих проповедников, нашедших народ без пастыря, легко признали, и их охотно слушают и слушаются. «Настолько, что не приходится удивляться, если великое множество людей восприняло эту новую доктрину». Конечно, среди них [протестантов] есть те, кто в этой перемене увидел только возможность избавиться от религиозных обрядов, обходиться без постов, есть скоромное в запретные дни и кто всегда готов с оружием в руках защищать этот неумеренный образ жизни. Но есть среди них и другие, верящие, что нашли для себя путь к спасению, и без колебаний приносящие в жертву этому верованию свои жизни и имущество. «И должен признать, что всякий раз, когда мне вспоминаются эти люди, умирающие с такой стойкостью, у меня волосы встают дыбом». Эти мученики, эти безропотные, эти смиренные заслуживают иного отношения, чем скрытые распутники, прикрывающие нечестие показным рвением в защите Реформации. Самый тяжелый приговор, какой можно вынести мирным протестантам, — изгнание. Пусть король созовет из всех провинций «множество порядочных людей», чтобы посоветоваться с ними о бедах королевства; пусть он поспособствует созыву вселенского собора, а если встретит слишком много трудностей, — поместного собора, чтобы реформировать церковь. Может быть, небесполезно было бы пригласить глав секты и поискать вместе с ними пути к примирению. В речи Монлюка содержалась вся политика Екатерины Медичи. Это была программа партии, желающей сохранить общественный порядок и дать свободу совести[6].

Речь Марийяка, архиепископа Вьеннского

Архиепископ Вьеннский Марийяк в речи, превосходной по ясности, тоже указал как на средство от разложения церкви на созыв поместного собора, потому что папы до крайности неохотно созывают вселенские соборы; а как на средство от бед королевства — на созыв Генеральных штатов. В его словах как будто ничто не было направлено против Гизов, и тем не менее они чувствовали себя задетыми. Когда архиепископ привел среди прочих причин созыва Штатов аргумент, что нация получит возможность изложить свои чаяния, а государь — объяснить свое поведение и намерения, он нашел естественный повод поговорить о преимуществах, какие в этом найдут сами фавориты: «Если на первых министров короля клевещут, утверждая, что они виновники и причина всего зла, какое было и какое может произойти, что они оборачивают всё себе на пользу и извлекают частную выгоду из общего несчастья, то есть ли иное средство очистить себя от всех подозрений, чем рассказать на подобном собрании, в каком состоянии находится королевство, как им управляют». Под видом осуждения он привел мнение всех недовольных, которые возлагают всю вину на правителей и «под любым мало-мальски правдоподобным предлогом… присовокупляют к этому несметное множество измышлений, распространяя их посредством плакатов, известных пасквилей, анонимных писем и прочими окольными путями». Наконец, более чем непочтительным было обойти молчанием министров, когда архиепископ описывал короля, коего «сопровождают» ради его защиты и обороны «королева, его мать, столь великое множество принцев крови, церковное и дворянское сословия, которые все не пожалеют ничего, что у них есть, до последней капли крови ради сохранения власти короля.»[7] Это значило достаточно ясно показать Гизам, что в их службе нет необходимости.

Речь Колиньи

После епископов взял слово Колиньи, решительно выбравший роль представителя протестантизма; он изложил жалобы своей партии и подверг открытой критике религиозную политику и управление Гизов. Они окружили короля новой охраной, как будто его недостаточно защищает любовь подданных. Они преследуют бедных христиан, не просящих ни о чем ином, кроме как о свободе следовать Евангелию. Адмирал молил короля удовлетворить прошение, которое представил он и которое, если надо, могло бы подписать пятьдесят тысяч человек.

Реплики герцога де Гиза…

Уязвленный герцог де Гиз возразил: «А насчет того, что сказали, мол, тех, кто представил вышеупомянутое прошение, найдется числом пятьдесят тысяч, или более, их секты, так король против них выставил бы миллион своей… Подданные взялись за оружие против короля; и не надо говорить, что не против оного государя, а против некоторых из его министров». Никакие соборы в мире не изменят его мнения, особенно той веры, какую он питает в таинство алтаря[8].

…и кардинала Лотарингского

Кардинал Лотарингский, лучше владевший собой, поставил под сомнение мирные намерения авторов петиции и иронически спросил, не следует ли королю присоединиться к мнению таких молодцов. Он не считал, что им надо разрешать строить храмы, — хватит с них и свободы молитв и проповеди, но без оружия. Прежде чем думать о созыве собора, не стоило бы поручить епископам и кюре опрос о необходимости реформировать церковь? Он более отчетливо, чем брат, выступил за созыв Генеральных штатов. Все рыцари Ордена высказались в том же духе, что и кардинал, тем самым присоединившись к большинству.

Созыв Генеральных штатов

Франциск II грамотами от последнего числа августа 1560 г. повелел, чтобы Генеральные штаты собрались в Мо 10 декабря. Каждый сенешаль и бальи должен был созвать в своем бальяже и се-нешальстве «особое собрание трех сословий подведомственной ему территории, чтобы совместно составить ремонстрации, жалобы и сетования, каковые будут предложены ему (королю) и доведены до его слуха, а также чтобы избрать нескольких лиц из своего числа и самое меньшее по одному от каждого сословия, на каковых будет возложена задача внести предложения, которые, по их представлению, будут способствовать общему благу, облегчению и отдохновению каждого».

IV. Гизы против Бурбонов

Война памфлетов…

Вопреки советам коннетабля Бурбоны в Фонтенбло не приехали. Они продолжали игру, которая им так плохо удалась в Амбуазе: они тайно поддерживали недовольство, готовые воспользоваться успехом или откреститься от неудачи. Их сторонники обрабатывали общественное мнение. По стране ходило множество книжечек, брошюр, памфлетов, авторы которых изобличали честолюбие Гизов и предавали публичному поношению их тиранию. «Письмо, отправленное Тигру Франции», — это яростный вопль, адресованный кардиналу Лотарингскому: «Бешеный тигр! Ядовитая гадюка! Гроб повапленный!.. Доколе ты будешь злоупотреблять юностью нашего короля? Неужели ты никогда не положишь конец своему безмерному честолюбию, своей лживости, своему воровству?.. Ненавистное чудище! Каждый тебя знает, каждый видит; и ты еще жив… Так убирайся! Избавь нас от своей тирании! Избегни руки палача».

…и гражданская война

Страсти, разжигаемые этими дикими призывами, бушевали. Главным образом в провинциях Юга звучали призывы к оружию, грабили церкви, совершались набеги, гугенотские отряды вступали в столкновение с королевскими войсками. В апреле Муван, которого избрали вождем шестьдесят протестантских церквей Прованса, разъезжал по сельской местности, сокрушал образа святых и отправлял предметы культа и церковные сокровища в переплавку[9]. После того как его победили и подчинили Прованс, в августе в Дофине возобновил борьбу Дюпюи-Монбрён. Антуан де Бурбон рассчитывал захватить Лион, где реформатов было много, и дать волнениям на Юго-Востоке опорный пункт и плацдарм. Молодой Малиньи, которому была поручена эта операция, тайно собрал в городе много солдат, поселив их у единоверцев. Он ждал лишь удобного момента, чтобы приступить к действию, когда получил приказы совершенно противоположного характера. Король Наварры, вновь испытав характерный для него приступ нерешительности, передал ему, чтобы выходил из игры и вел своих людей в Лимож. Малиньи решил подчиниться и столь же тайно распустить своих солдат, как собирал их. Но созданный им склад оружия был случайно обнаружен. Капитан города, получив предупреждение, с тремястами аркебузирами направился к указанному жилищу. У Малиньи там было тридцать-сорок солдат. Они сдерживали осаждающих, когда Малиньи с пятнадцатью дворянами атаковал с тыла и отбросил противника на правый берег Соны. Полуостров между Роной и Соной остался в руках реформатов, которые воспользовались своим успехом, чтобы исчезнуть (дело было 4–5 сентября 1560 г.).

Возврат Гизов к политике насилия

Разозленные тем, что во всех заговорах обнаруживали руку одних и тех же врагов, Гизы вернулись к политике насилия. Их власть, какое-то время сдерживаемая, вновь начала усиливаться, когда Марии Стюарт показалось, что она беременна. На радостях Франциск II вернул дядьям королевы полное доверие; Екатерина Медичи, боясь восстания, сама отказалась от поползновений на оппозиционность. Филипп II, у которого она попросила поддержки, в октябре приказал герцогу Альбукерке, вице-королю испанской Наварры, мобилизовать всех боеспособных мужчин в возрасте от двадцати до шестидесяти лет.

Бурбонов вызывают к королю

Гизы хотели покончить со смутой. Капитуляция Лита, поражение католической партии в Шотландии, Лильбургский договор[10] от 6 июля 1560 г., по которому королевство Марии Стюарт подпадало под влияние Англии, как раз высвободили части экспедиционной армии. За счет этих старых банд и новобранцев на стороне Гизов оказались численность и сила. Они открыто обвинили Бурбонов. В сентябре Франциск II послал Крюссоля в Нерак сказать королю Наварры: ему известно, что уже шесть месяцев в разных местах производят вербовку военных и что «обвинить в этом прекрасном занятии можно только принца Конде». Он призывал Антуана де Бурбона привезти к нему брата, чтобы тот оправдался, «и могу вас заверить, что если он откажется повиноваться, я смогу очень хорошо дать понять, что я король».

Их поездка в Орлеан

Поставленный таким образом перед выбором между повиновением и бунтом, король Наварры решил подчиниться: он выехал ко двору вместе с принцем Конде. Его покорность вызвала у его сторонников и у реформатов удивление, смешанное с негодованием и презрением. Гизы, опасаясь, что в этом смирении кроется какой-нибудь подвох, приняли свои меры предосторожности. Они приказали губернаторам строже охранять крепости во время проезда принцев и пропускать их лишь с обычной свитой. По мере того как Антуан и его брат продвигались вперед, сеть королевских войск стягивалась и смыкалась позади них. Они стали пленниками, еще не добравшись до места.

Предположительный замысел

кардинала Лотарингского

В силу новых жалованных грамот от 2 октября 1560 г. Генеральные штаты, которые должны были собраться 10 декабря в Мо, созывались на тот же день в Орлеане. Говорили, что Гизы сосредоточили в этом городе больше солдат, чем понадобилось Франциску I для завоевания Пьемонта. Но эта армия была не слишком велика для выполнения плана, какой предположительно задумал кардинал Лотарингский. Возможно, он возмечтал раздавить одним махом врагов церкви и врагов Гизов, Реформацию и Бурбонов. Депутатам якобы собирались предложить подписать католический символ веры, благодаря чему можно было бы распознать лиц подозрительных, равнодушных, сомнительных. Король должен был обязать это сделать всех чиновников короны, магистратов, сеньоров, епископов, дворян, всех подданных. Любой, кто на это не согласился бы, потерял бы пост, должность, ранг, принадлежность к французам и даже жизнь. А разворачивание огромных сил достаточно ясно показывало, что у короля есть средства, чтобы добиться повиновения, что очистка совершится и будет доведена до конца и что восстановление порядка и религиозного единства будут обеспечены за счет искоренения заблудших, строптивых и мятежников.

Арест принца Конде

Антуан де Бурбон и его брат ехали, чтобы отдать себя в руки этим заклятым врагам. Когда 31 октября они вступили в Орлеан, охраняемый как осажденная крепость, двор навстречу им не вышел. Они проехали между рядами солдат, осыпавших их оскорблениями и насмешками. Когда они предстали перед королем, Гизы сделали вид, что удаляются, словно бы предоставляя инициативу в принятии решений ему. Франциск II обвинил принца Конде в подготовке заговоров и приказал его арестовать. Король заточил его в доме, окна которого были забраны решетками и подступы к которому охраняла пушка.

Поведение короля Наварры

Король Наварры остался на свободе, но за всеми его действиями следили. Его дворяне покидали его, противники над ним насмехались. Он не уступил своего места в Тайном совете. Он обхаживал Гизов, он требовал суровых кар для мятежников; этим угодничеством он хотел спасти жизнь брату. Он неотступно следовал за кардиналом Лотарингским, и Брантом заметил, что он чаще говорит с последним открыто, чем обиняками. Однажды при всем Совете он не смог сдержать душевной боли. Он напомнил об услугах, оказанных его домом, и воскликнул, что, если король так жаждал крови Бурбонов… Королева-мать резко прервала его и пообещала, что решения ее сына будет вдохновлять только чувство справедливости. Он вытер слезы и извинился за свой порыв.

Болезнь Франциска II

Но тот, кого он хотел спасти, проявлял несговорчивость. Конде, крича на всех, на стражников и солдат, выражал ненависть к министрам. Последние после долгих колебаний поручили суд над принцем чрезвычайной комиссии, составленной из магистратов, государственных советников и рыцарей Ордена. Этот чрезвычайный суд 26 ноября вынес смертный приговор, но мнения резко разделились. Граф де Сансерр отказался подписывать этот приговор; так же поступили и другие; канцлер Лопиталь отложил всякое решение. Дело было не только в щепетильности и гуманности — фортуна Гизов уже оказалась под угрозой. Юный король умирал. Этот ребенок, больной с рождения, окончательно доконал свой организм излишествами на охоте и на супружеском ложе. 16 ноября он упал в обморок. Болезнь прогрессировала так быстро, что всякая надежда на выздоровление уже казалась утраченной. В то время как кардинал заказывал крестные ходы и молебны за исцеление больного, герцог исходил «проклятиями и богохульствами» и грозился повесить медиков.

Екатерина хочет обеспечить

себе регентство

В общей неразберихе Екатерина не потеряла голову. Конечно, именно она в свое время расставила ловушку, куда попались Бурбоны, но она умела быстро сменять лагерь. Утверждают, что Гизы предлагали ей ускорить смерть принца Конде. Это убийство поставило бы ее в зависимость от сообщников. Ее интересы диктовали ей только ограничивать притязания Антуана де Бурбона до тех пор, пока Франциск II не умрет. Поскольку ее сын Карл, будущий наследник, был несовершеннолетним, она могла обеспечить себе мирное исполнение должности регентши, только добившись отказа первого принца крови от притязаний на регентство. Закона, который бы регулировал делегирование власти в малолетство короля, не существовало; исторические прецеденты были противоречивыми. Пример Бланки Кастильской был выгодным для Екатерины Медичи, но салический закон, не допускавший женщин на престол, казалось, по аналогии исключает для них и управление страной. Регенты назначались либо волей королей, либо решением Генеральных штатов, либо даже постановлением парламента. Екатерина предпочла бы полюбовное соглашение, чем гражданскую войну или обращение к магистратам либо к депутатам трех сословий. Простодушие короля Наварры сулило ей выгодную сделку.

Ее встреча с Антуаном де Бурбоном

Чтобы внушить ему ужас, она заявила, что решила завоевать власть, даже ценой крови Бурбонов. Сочтя, что достаточно убедила его в своих преступных намерениях, 2 декабря она пригласила его к себе в кабинет; он думал, что идет на смерть. У дверей его остановила дама и шепнула на ухо, что надо на все соглашаться, иначе ему конец. Он вошел; в кабинете были герцог де Гиз и кардинал Лотарингский. Екатерина суровым тоном напомнила о заговорах Бурбонов. Отпираться было бессмысленно — доказательств хватало в изобилии. Из-за этих провинностей Антуан лишался прав на управление королевством, на какие он мог бы претендовать. Король Наварры, заявив о своей невиновности, сказал, что охотно отказывается от притязаний на регентство. Королева приняла это заявление к сведению и обещала взамен, «что он будет королевским наместником во Франции… и что ни одного повеления не будет делаться без ведома его и других принцев крови». Обеспечив таким образом будущее, она пожелала начать свое правление с примирения партий. Беззастенчиво, в то время как ее сын умирал, она приписала арест Конде ему и только ему одному, сняв всякую ответственность с фаворитов. Король Наварры принял и это объяснение и заключил мир с Гизами. Одураченный комедией, которую разыграла Екатерина, трепеща за жизнь брата и за свою жизнь, он упустил случай, представлявшийся ему, и оставил судьбу своей партии в чужих руках[11].

Смерть Франциска II

Через три дня, 5 декабря 1560 г., Франциск II испустил дух, Гизы покинули власть, и руководство делами взяла на себя Екатерина Медичи.

I. Екатерина Медичи

Какой будет политика королевы-матери?

Екатерина Медичи, мать малолетнего короля Карла IX, начала свое регентство в атмосфере брожения, тревог и надежд, которые вызвало падение Гизов и новое возвышение Бурбонов. Протестанты и католики задавались вопросом, какую политику она поведет. Событиям во Франции, где в игре участвовали важнейшие религиозные интересы, что должно было иметь международные последствия, не меньше внимания уделяли и великие державы. Власть Лотарингцев вызвала раздражение общества; необходимость реформировать церковь признавали почти все. Выступать против католичества побуждали злоупотребления католиков, насилия, какие совершали его вожди, и стремление к переменам. Что станется с католичеством, если королева-мать поддержит новаторов?

Портрет Екатерины

В 1560 г. ей был сорок один год. Несмотря на девять беременностей, зрелый возраст и полноту, она осталась очень подвижной, много ездила верхом, много ходила и много ела. Ее сложение когда-то было красивым и кожа еще была нежной, но со своими большими глазами навыкате и выпуклым лбом, напоминавшим лоб ее двоюродного деда, папы Льва Х, она никогда не казалась миловидной.

Любовь к искусствам, великолепию и пышности, как и ум делали ее типичной Медичи. Но чтобы считать ее способной играть первую роль, оснований было мало. Она никогда не пыталась оспаривать мужа у Дианы де Пуатье, которая была на девятнадцать лет старше нее, она с недостойной покорностью смирилась с этим разделом. Может быть, она считала себя достаточно счастливой уже потому, что ее пригласили на французский престол. Кроме того, в течение десяти первых лет брака бесплодие, грозившее ей разводом и низложением, приводило ее в отчаяние.

Среди тех, кто знал о ее страданиях, были приверженцы новой религии, убеждавшие ее обратиться к Богу. Она воззвала к нему в своей беде:

Через некоторое время, в 1544 г., у нее родился первый ребенок. Протестанты полагали, что она навсегда сохранит им признательность[12].

Став королевой, она с некоторым раздражением обнаружила, что Генрих II во время знаменитого «австразийского» похода 1552 г. не назначил ее полномочной регентшей. Она отказалась регистрировать королевскую декларацию в парламенте, потому что, по ее словам, это скорей приуменьшило бы, чем приумножило «власть, какую каждый признает за нею». Она взяла дела в свои руки и занялась решением самых трудных административных задач. Как она писала коннетаблю, она оценила «положение и бремя интенданта» и льстила себя тем, что «превзошла» это ремесло.

После поражения при Сен-Кантене она сделалась еще полезней. Взявшись собирать новое войско, Генрих II послал ее в Париж просить денежную помощь. Она пришла в ратушу, где собрались делегаты парламента, представители муниципальной власти и видные горожане. Она с таким напором говорила о государственной необходимости, что ассамблея без прений выделила ей триста тысяч ливров.

Но эти редкие проявления ее интеллекта и активности стойкого впечатления не оставили. Для массы народа Екатерина оставалась безропотной и неприметной супругой.

II. Генеральные штаты в Орлеане

Выборы в орлеанские Генеральные штаты

При регентше собрались Генеральные штаты, избранные при Франциске II после полувека абсолютизма.

На Генеральные штаты 1484 г.[13] депутатов трех сословий почти повсюду выбирали сообща избиратели всех трех сословий, но в 1560 г. духовенство, дворянство и третье сословие были настолько расколоты отношением к политическим и религиозным вопросам, что провели свои выборы по отдельности.

Церковные избирательные округа в 1560 г. очень различались по характеру и размерам: тут округом служил бальяж, там епархия, в других местах — губернаторство, или город, или область, или церковная провинция. Что касается депутатов от светских сословий, они назначались по бальяжам или сенешальствам. Однако у города Парижа было представительство, отдельное от представительства Парижского превотства, приравненного к бальяжу.

В некоторых землях, где существовали местные Штаты, последние сами претендовали на назначение депутатов, но королевская власть не доверяла этим собраниям, на которые имела мало возможности влиять. Кардинал Лотарингский ответил герцогу д’Омалю, губернатору Бургундии, что в последней, как и в других местах, выборы должны производиться в бальяжах, «чтобы местные жители могли уделить больше внимания своим делам и лучше выразить свои чаяния».

Если в том, что крестьяне (все крестьяне) в 1484 г. голосовали, уверенности нет, то их участие в выборах 1560 г. не вызывает сомнения. Это нововведение (если оно было нововведением) вызвало столь мало шума, что современники не упоминают его ни словом. Тем не менее в его результате среди депутатов третьего сословия сильно вырос процент королевских чиновников. В то время как города делегировали по преимуществу консулов и эшевенов, села, естественно, выбирали судейских и финансистов, с которыми имели дело.

Проявления общественного мнения

Гизы, во время выборов (октябрь-ноябрь 1560 г.) еще находившиеся у власти, советовали своим наместникам не спускать глаз с «реликтов» Амбуазского заговора, а магистратам — контролировать собрания избирателей. Религиозный вопрос они запрещали даже обсуждать. Но люди были слишком возбуждены, чтобы позволить себя запугать, а там, где у правительства почти не было солдат, его влияние оставалось слабым. Провинции Юга и Запада, обработанные кальвинистскими проповедниками, Гиень, губернатором которой был король Наварры, по преимуществу проголосовали за сторонников принцев крови и церковной реформы. Даже в долине Луары и совсем рядом с двором оппозиционеры говорили в полный голос. Они как будто нападали только на злоупотребления духовенства, но Гизы так тесно связали свое дело с делом церкви, что испытывали чувство, будто метят в них.

Речь Гримоде

Собрание дворянства Эльзаса позволило пастору Шарлю Дальбиаку по прозвищу Дюплесси изложить символ веры протестантских церквей и рассказать, как римская церковь «околдовала все христианство». Гримоде, королевский адвокат в президиальном суде Анжера, на собрании третьего сословия был еще более резок:

Гримоде, враг духовенства, не был врагом католического единства. Он различал в религии две стороны: с одной — таинства и духовное, с другой — поддержание дисциплины и порядка в среде священников. Он говорил, что устанавливать догму надлежит общему и вселенскому собору, «общему собранию всех христиан, а не только епископов»:

Но поддерживать порядок в отправлении культа надлежит королю:

Иногда волнение перехлестывало за пределы избирательного корпуса, столь немногочисленного в городах. В Блуа простой народ не пожалел сил, чтобы выбить двери зала, где Жан Базен, королевский прокурор в превотстве и враг Гизов, выступал перед судьями, эшевенами и буржуа, собравшимися в ратуше на ассамблею третьего сословия. Базену пришлось повторно начать речь перед более чем полутора тысячами слушателей.

Светские сословия почти везде выказывали враждебность к духовенству, а то и симпатию к Реформации.

Правообразующий акт правительства

королевы-матери

Екатерина Медичи могла опасаться, что такие настроения обратятся против нее. Антуан де Бурбон своими правами пожертвовал, но примут ли эту сделку Генеральные штаты? Избранники от светских сословий, особенно из бальяжей Аквитании, заявляли, что со смертью Франциска II их полномочия истекли. Их назначили для обсуждения бед королевства; воцарение нового короля поставило вопрос, решать который им не поручалось, — организацию правительства. У некоторых такая щепетильность была искренней, у других прикрывала намерения, связанные с неприязнью к регентше. Друзья Бурбонов и сторонники Реформации видели, что слабость короля Наварры лишает их возможности создать правительство, где верховодили бы они. Они рассчитывали на новые выборы, чтобы получить большинство, враждебное римской церкви и решительно настроенное сделать Антуана де Бурбона регентом даже вопреки его желанию. Эти расчеты не укрылись от Екатерины, боявшейся, что новая ассамблея ограничит ее полномочия опекой над детьми. Но Антуан де Бурбон не поддержал ходатайства обоих сословий, а Частный совет провозгласил, что королевский сан не умирает. Через несколько дней, 21 декабря 1560 г., Совет установил форму и способ рассмотрения дел в период несовершеннолетия Карла IX и разделил полномочия между королевой-матерью и первым принцем крови.

Раздел власти между королевой

и Антуаном де Бурбоном

Губернаторы провинций, коменданты пограничных крепостей королевства, имеющие дело с двором «ввиду занимаемых ими должностей и своего вооружения», сначала должны будут обращаться к королю Наварры, а королева-мать на основе его доклада будет приказывать им, «согласно мнению своего Совета», что необходимо делать. Письма и депеши этих самых губернаторов и комендантов будут посылаться королеве-матери, которая будет передавать их королю Наварры и, сообразуясь с его мнением и мнением Совета, принимать решения. Все вопросы, касающиеся правосудия, финансов и поддержания порядка в королевстве, должны будут обсуждаться и решаться в Тайном совете, «в присутствии оной королевы, когда она на то соблаговолит, в противном случае ей будет после подаваться доклад об этом». В утреннем Узком, или Деловом, совете она велит зачитывать себе королевские грамоты, прежде чем король, ее сын, подпишет их. Статс-секретари получили приказ передавать ей, «отнюдь не вскрывая», пакеты, получаемые ими из королевства и из-за границы, и она будет знакомиться с их содержанием сама, прежде чем отдавать их для прочтения «Деловому совету в полном составе». Ответы короля будет сопровождать письмо его матери. Король Наварры, таким образом, довольствовался малым: почти единственная обязанность, которая у него осталась, — это «докладывать» королеве-матери о военных делах. Екатерина имела основания 19 декабря 1560 г. писать дочери, королеве Испании, что он очень послушен и не имеет никакого права приказывать, кроме того, которое соблаговолила передать ему она.

Открытие Штатов. Речь канцлера

Регентша и ее советники были склонны к терпимости. Речь, которую при открытии Штатов 13 декабря 1560 г. произнес канцлер Мишель де Ло-питаль, была манифестом новой политики. Три сословия, сказал он, были созваны, чтобы найти средства против расколов в королевстве. Страна волнуется, и почему? Принцы, сеньоры недовольны. Но каких благ и званий их лишили? А с другой стороны, разве король не волен в своих милостях? Нет, настоящая причина возмущений — религия. Хотя признак истинно христианской души — кротость, надо признать, что добрые или дурные верования возбуждают самые пламенные страсти. «Надеяться на мир, спокойствие и дружбу меж людьми, исповедующими разные религии, — безумие». Общность на основе веры сильней, чем кровные узы или общность на основе происхождения. «Сегодня мы проводим опыт и видим, что француз и англичанин, принадлежащие к одной и той же религии, питают друг в отношении друга больше любви и дружбы, чем два гражданина одного и того же города, подданные одного и того же государя, которые исповедуют разные религии».

Его политика

Канцлер ясно показал, как религиозные страсти опасны для порядка, а прозелитизм — для идеи отечества. Однако он не сделал из этого, как рьяные католики, вывод, что раскольников надо уничтожить. На основе этой констатации он преподал урок обеим партиям. Тем, кто любил новшества, он рекомендовал спокойствие и размышление: на чем остановится появление всё новых мнений, если каждый будет волен выбирать себе доктрину? «Глядите и берегитесь, чтобы способов и манер веровать не стало столько же, сколько семейств или вождей. Пусть же они дождутся решения свободного и святого Собора». Далее он обратился к католикам. «От ножа мало толку против духа». «Нам надо прежде всего украсить себя добродетелями и добрыми нравами, а потом повести их осаду (реформатов), вооружившись милосердием, молитвами, увещаниями, словами Божьими». «Мягкость принесет больше пользы, чем строгость. Откажемся от этих дьявольских слов, от названий сторон, клик и мятежей — «лютеране», «гугеноты», «паписты»; заменим их словом «христиане».

Его заявления, направленные

против мятежников

Есть, правда, и извращенные умы, для которых религия — только повод для мятежа. В их отношении канцлер проявил беспощадность. К негодованию протестантов, он одобрил все строгие меры прежних властей. «Разве до сих пор не вели себя столь мягко, что это более походит на отеческое внушение, чем на наказание: не было ни выбитых ворот, ни разрушенных городских стен, ни сожженных домов, ни отнятых у городов вольностей, не то что у соседних государей в наше время при подобных смутах и мятежах». Король был вынужден применять силу и еще сможет это делать. Но пусть буржуа и жители городов сами возьмут на себя заботу и труд, едва кто-то в их городе взбунтуется, немедля арестовывать его и «вершить наказание сообразно эдиктам либо истреблять его, чтобы и памяти о нем не осталось». «Если есть человек зачумленный или пораженный проказой, вы его изгоняете из своего города; еще больше оснований изгонять мятежников».

Лопиталь — государственный муж

Эти энергичные заявления отражают желание не столько внушить страх, сколько избежать необходимости кого-либо подавлять; еще более несправедливым будет приписывать одобрение им прошлого его угодничеству царедворца, как это сделал Теодор де Без. Лопиталь был государственным мужем. Его любят представлять простодушным и наивным человеком, верившим во всесилие добра и исходившим из этой веры в заботе о поддержании порядка. Его гуманность была не слабостью. Но, руководствуясь ею, он рисковал настроить против себя обе стороны.

В заключение он кратко изложил нужды короля, попросив для этого сироты, «на которого навалились обязанности, долги, трудности», содействия подданных.

Три палаты Штатов

1 января 1561 г., на втором торжественном заседании, двор выслушал ответ Штатов.

Также, в отличие от 1484 г., когда все депутаты без различия совещались вместе, в 1560 г. они даже не подумали объединиться и заседали по отдельности в трех «палатах». Отныне так повелось на всех Генеральных штатах: три сословия уже собирались вместе только на торжественные заседания, на открытие и закрытие сессий[14]. Тем не менее кардинал Лотарингский, которого духовенство избрало оратором, надеялся, что дворянство и третье сословие тоже поручат ему говорить от их имени. Но у светских сословий были веские основания выражать свои чаянья отдельно. С досады кардинал отказался выступать с речью перед королем от имени одного только духовенства. И его заменил Кентен, доктор-регент канонического права из Парижского университета.

Кентен, оратор от духовенства

Он говорил монотонно, без единого повышения или модуляции голоса, без единого жеста, неподвижный, полуприкрыв глаза, с остановившимся взглядом, — настоящее воплощение системы, не желающей меняться. Он похвалил короля за то, что тот созвал всех подданных, чтобы официально признать услуги, «каковые сообразно потребностям королевства» они оказывают и оказывали ему, «а также поблагодарить их, каковое желание совершенно противно и напрямую враждебно каким-то демонам, которые нашептывают государю, quod omnia sunt regis[15], извращая сказанное судьей Самуилом». Это был протест со ссылкой на право собственности против заявлений депутатов от дворянства и третьего сословия, которые в большинстве тетрадей наказов советовали королю обирать церковь, чтобы обогащать государство. «Просим вас и взываем к вам, государь, как о том, чего быть не может и не должно… воздержаться от того, чтобы отбирать у духовенства. безвозмездный дар, десятину. субсидии. Конечно же, представляется (поскольку это истина), что ни государь в здравом и неповрежденном уме не может их требовать, ни служители церкви, также в неповрежденном уме, не могут их отдавать». Несомненно, добавил он, духовенство нуждается в реформировании, но король не должен касаться ни церкви, «непорочной Девы», ни догмы. Мало того что не следует предоставлять храмы еретикам, но надо запретить подданным всякие сношения с зараженными странами, и особенно с Женевой, за произнесение ненавистного названия которой он столь же бесстрастным тоном извинился: «Displicet aures vestras et os meum fædasse voca-bulo tam probroso: sed ex Ecclesiarum præscripto cogor»[16]. Закон Божий велит всякому доброму христианину прервать всякую связь с понимающими веру дурно и даже дает ему право бить их и поражать смертью.

Нападки светских сословий

на духовенство

Жак де Силли, барон де Рошфор, говоривший от имени дворянства, напомнил, что последнее разорили, чтобы снабдить деньгами церковь, и выразил протест против злоупотреблений церковной юстиции. Он потребовал для благородных людей свободы вероисповедания — не в качестве естественного права всякого человека, как может показаться, а в качестве привилегии для их сословия. Оратор от третьего сословия Жан Ланж, адвокат из Бордоского парламента, возвысил голос против скупости и невежества клириков.

Адмирал пожаловался королеве, что оратор от духовенства говорил о королевских подданных, требующих себе храмов, как о еретиках. Кентен был вынужден извиниться.

Вопрос субсидий

и закрытие заседаний Штатов

Три сословия проявили единство только в одном — они отказали в каких бы то ни было субсидиях. А ведь как на расходы двора, так и на нужды правительства денег не хватало. 13 января 1561 г. Лопиталь направился в монастырь Кордельеров, где заседали три сословия; он признался, что государственный долг составляет сорок три миллиона — вчетверо больше годового дохода королевства. Депутатов бедственное положение казны не тронуло. Третье сословие после десяти дней прений заявило, что не полномочно соглашаться на повышение налогов; дворянство и духовенство отказались приносить какой-либо дар. Регентша приняла решение распустить Штаты. Заключительное заседание состоялось 31 января 1561 г. Канцлер сообщил, каких жертв правительство ждало от нации. Третьему сословию следовало бы согласиться на повышение тальи на шесть лет, духовенству — выкупить для короля домены, эд и габель, в свое время отчужденные. Раз депутаты полагают, что не уполномочены голосовать за необходимые субсидии, он призвал их разъехаться по своим бальяжам для консультаций с избирателями. Он назначил им новую встречу через несколько месяцев в Мелёне, но они могли вернуться не в таком большом количестве: достаточно, чтобы каждое губернаторство прислало по одному депутату от каждого сословия, как следует проинструктированного, что он должен говорить.

Тетради наказов, переданные сословиями

Тетрадь наказов, которую королю передало третье сословие, «по политической важности, по идейному содержанию, как и по объему», как пишет Огюстен Тьерри, превосходила тетради дворянства и духовенства. Там в 354 статьях перечислялись важные реформы: «…запрет священникам получать наследство по завещаниям; сокращение количества выходных дней до воскресений и немногочисленных праздников; избрание чиновников магистратуры по конкурсу из судейского сословия, муниципальных магистратов и служащих короны; пересмотр старых законов и ордонансов и сбор тех, которые останутся, в единый корпус; судебное преследование виновников заведомых преступлений без привлечения потерпевшего; упразднение внутренних таможен и принятие единого веса и единой меры во всем королевстве; создание выборных торговых и полицейских судов; нормативный запрет рубить крупный строевой лес; ограничение сеньориальной юстиции в пользу королевской; лишение сеньориальных прав всякого дворянина, уличенного в незаконных поборах с жителей своих владений; наконец, проведение Генеральных штатов самое меньшее раз в пять лет и немедленное назначение дня и места их следующего созыва».

Реформа духовенства

Реформирования духовенства требовало даже духовенство. С тех пор как конкордат предоставил королю право назначать епископов и по умолчанию оставил доходы от вакантных бенефициев за первый год (аннаты) папе, Франциск I и Генрих II наполнили церковь государственными служащими, младшими сыновьями из больших семей, дипломатами, не имевшими ни желания, ни времени заниматься своей паствой и чаще всего жившими далеко от своих епархий. Равнодушие этих пастырей отчасти объясняло прогресс протестантизма. Нужно, — утверждалось в тетради наказов духовенства, — вернуться к Буржской прагматической санкции, вернуть капитулам право избирать епископов, а монахам — аббатов. Дворянство и третье сословие, которые, возможно, соблазнял пример протестантских церквей, где пасторов выбирали верующие, выдвигали притязания на участие в церковных выборах. Они тоже требовали отмены аннатов.

Орлеанский ордонанс

(31 января 1561 г.)

Орлеанский ордонанс, обнародованный в самый день закрытия Штатов, придал некоторым из этих пожеланий силу закона. Он умалчивал о периодичности созывов Генеральных штатов, но в одной довольно двусмысленной статье (ст. 135) как будто признавал за ними право вотировать налоги. Как и тетради наказов, он затронул все уровни администрации, от высших до низших, реформу духовенства и публикацию «альманахов и предсказаний», продажность должностей и выступающие постройки на улицах, охрану общественного порядка в королевстве и импорт парфюмерии из-за рубежа.

Обещание отменить

продажность должностей

Он обещал со временем принять меры по экономии, каких требовали Штаты. Утверждалось, что все судейские и финансовые должности, созданные после царствования Людовика XII, будут упраздняться со смертью тех, кто их занимает, и король не станет никого назначать на эти вакансии, «пока они не сократятся до того состояния и количества, в каком находились при жизни и ко времени кончины» упомянутого короля. Далее, должности перестанут быть продажными: парламенты и верховные суды будут пополняться, как прежде, при помощи выборов. «Что касается второстепенных и низших судов, то мэры, эшевены, советники и капитулы городов будут выбирать по три самых достойных и способных кандидата, и король назначит на должность того из троих, кого сочтет нужным он». Чтобы сократить количество звеньев судебной системы, которое было одной из причин затянутости судебных процессов, король хотел, чтобы в каждом городе, где его именем вершится правосудие, «остался бы лишь суд бальи, сенешаля или другого главного судьи, подведомственного» его парламентскому суду. Низшая королевская юстиция, суды прево, вигье и т. д., должны были упраздняться по мере появления вакантных должностей.

Запрет магарычей

Судьи, очень дорого заплатившие за свои должности, компенсировали затраты за счет участников судебных процессов; они взимали с тяжущихся пошлины, известные под названием магарычей (épices), и домогались подарков. Ордонанс отныне запрещал им принимать «любой дар, сколь угодно мелкий, будь то пищевой продукт или что другое, за исключением мяса дичи, добытой в лесах и на землях принцев и сеньоров, которые отдадут его». Он также запрещал им принимать жалованье или пенсии от сеньоров или дам сего королевства, брать бенефиции от своего архиепископа или епископа, подведомственных им приоров и капитулов, от всех, кто в случае судебного процесса был заинтересован снискать благоволение советника или председателя в любом парламенте.

Избрание епископов

Что касалось церковной реформы, правительство попыталось удовлетворить депутатов, не расторгая конкордата: оно пообещало обсудить вопрос аннатов с уполномоченными папы, но ордонанс временно запрещал любой вывоз золота и серебра из королевства «под видом аннатов или под иным, под страхом выплаты четырехкратного штрафа теми, кто нарушит настоящий ордонанс». Архиепископов или епископов отныне должны были избирать и назначать: архиепископов — епископы провинции и капитул архиепископской церкви, епископов — архиепископ, епископы провинции и каноники епископской церкви, «а с ними приглашенные двенадцать дворян, которые будут выбраны знатью епархии, и двенадцать видных горожан, которые тоже будут выбраны в ратуше архиепископского или епископского города». Эти выборщики, церковные и светские, «по взаимному согласованию выдвинут трех достойных особ, обладающих качествами, каких требуют святые декреты и соборы, в возрасте не менее тридцати лет», из числа которых король выберет будущего епископа или архиепископа.

Церковная дисциплина

Прелаты и кюре будут обязаны жить там, где служат; в каждой кафедральной или коллегиальной церкви будет выделена пребенда для доктора богословия, который будет трижды в неделю читать «публичную лекцию о Священном Писании» и проповедовать по воскресеньям и в дни официальных праздников. Другую пребенду следовало дать учителю, которому полагалось бесплатно обучать маленьких детей из города. Мужчины смогут принимать постриг только с двадцати пяти лет, а девушки — с двадцати. Прелатам, служителям церкви и кюре запрещалось требовать что-либо за отправление таинств, «однако по своему усмотрению и воле каждый сможет дать, что ему заблагорассудится».

Невыполнимый ордонанс

Но провозгласить реформы было проще, чем совершить их. Правительство, терпя нужду, продолжало создавать и продавать должности, судьи — принимать магарычи и пенсии. Низшая королевская юстиция просуществовала до самой Революции. Выплата аннатов после приостановки была почти сразу возобновлена. Епископы, по-прежнему назначавшиеся королем, не жили у себя в епархиях. Через несколько лет от Орлеанского ордонанса в памяти остались только реформаторские поползновения третьего сословия и добрые намерения канцлера.

Прекращение религиозных гонений

Религиозная политика правительства была воспринята с большей симпатией, чем его требования субсидий. В январе 1561 г. канцлер составил декларацию, которая останавливала гонения, излишне резко не порывая с былой нетерпимостью. Король велел выпустить на свободу тех, кто попал в заключение из-за религии, «наставив их жить в дальнейшем как католики». Это была отсрочка, позволявшая надеяться на освобождение.

III. Регентша и партии

Конфликт между Екатериной

и Антуаном де Бурбоном

После того как регентша отделалась от Генеральных штатов, ей пришлось иметь дело с вождями партий. Антуан де Бурбон стал претендовать на власть, которую уступил Екатерине.

Двор перебрался в Фонтенбло. Ключами от замка владел герцог де Гиз как обер-гофмейстер. Король Наварры потребовал, чтобы последнего удалили. Но Екатерина предполагала сталкивать Лотарингцев с Бурбонами и усиливаться благодаря их соперничеству; она отказала. Антуан заявил, что уедет сам. Он велел подготовить своих коней и мулов; его постель была свернута; за ним собрались последовать Монморанси и Шатийоны. Такое бегство знатнейших сеньоров предвещало гражданскую войну. Маленький король, вышколенный матерью, 27 февраля вызвал коннетабля, апеллировал к его преданности и велел ему не покидать себя. Старый формалист повиновался. Антуан, вынужденный ехать один, смирился и остался. Но тревога не улеглась. Екатерина не скрывала, что испытала страх. Она приложила все усилия, чтобы успокоить Антуана де Бурбона; она пообещала ему вернуть принца Конде, который вышел из тюрьмы, но жил в некоем подобии опалы. Конде, в самом деле, вновь появился при дворе; 8 марта Тайный совет объявил о его невиновности. Увы, королева выпуталась из одной трудности, только чтобы столкнуться с другой. Она признавалась, что с большим трудом «разматывает все эти веретена». От трех сословий Парижского превотства собрались выборщики, чтобы составить тетради наказов и избрать депутатов в Штаты, созываемые в Мелёне. Они высказались против всякого повышения налогов. Третье сословие составило список членов Регентского совета, не включив туда Гизов. Дворянство выдвинуло в регенты короля Наварры, а если он не согласится, готово было отдать эту власть «следующему после него».

Компромисс

Королева-мать приехала к королю Наварры и спросила его, одобряет ли он эту шумиху. «Он мне ответил, — написала она, — что очень рад тому, что видит, потому что благодаря этому я пойму, что ему причитается и что он сделал для меня, уступив это мне». Екатерина была не из тех женщин, какие довольствуются комплиментами. Она ответила, что не забывает его услуг, но не позволит себя ограбить. Наконец герцогиня де Монпансье, Жаклин де Лонгви, добилась, чтобы стороны пошли на компромисс. 27 марта 1561 г. Антуан де Бурбон был назначен генеральным наместником королевства и получил командование армией. Он отказался от всяких притязаний на регентство; этот отказ вместе с ним подписали и его братья. Екатерина сохранила за собой управление финансами, получение депеш, назначение на должности и пожалование бенефициев. Чтобы дать умам время успокоиться, решили отложить избрание депутатов до мая и собрать Штаты в августе, и не в Мелёне, а в Понтуазе.

Мудрая политика Екатерины

Это правительство, власть которого постоянно оспаривали, должно было управлять королевством, которое становилось все более беспокойным. Екатерине было не занимать ни ловкости, ни благих намерений. Она проявила себя мудрым и рассудительным политиком. Ей можно поставить в заслугу, что она попыталась, чтобы исцелить недуги страны, прибегнуть к такому средству, как терпимость. Пусть теорию умиротворения, какую в своем уме и сердце взлелеял канцлер, она воспринимала скептически и равнодушно, но все-таки ее переписка и факты показывают, что ее главным желанием было поставить королевскую власть над партиями в качестве власти регулирующей.

Насилия со стороны католиков

Но ее добрая воля подверглась суровому испытанию. На первые же проявления терпимости католики ответили беспорядками. Священники и монахи начали проповедовать ненависть и неповиновение. В воскресенье 30 марта 1561 г. Фурнье, проповедник из церкви Сен-Северен, возмутился, что назначать на должности и даровать бенефиции может женщина, и обрушился с нападками на дом Шатийонов. В Бове 6 апреля 1561 г. народ взялся за оружие, поверив слуху, будто его епископ, кардинал де Шатийон, в самый день Пасхи давал причащение в своей епископской капелле по женевскому обряду. Пролилась кровь. В том самом Париже, на который Теодор де Без указывал как на «самый кровожадный и смертоносный из всех городов мира», 27 апреля группа реформатов решила возобновить знаменитые прогулки по Пре-о-Клер под пение псалмов. На них набросились студенты, прогнали их палками и вынудили укрыться в жилище сира де Лонжюмо. Они там укрепились и позвали на помощь единоверцев. Через два дня две тысячи студентов собрались штурмовать дом, но триста осажденных спасло вмешательство парижского прево. Король изгнал Лонжюмо, но приказал парламенту строго карать всех возмутителей спокойствия независимо от религиозной принадлежности.

Открытые акции гугенотов

Ни один эдикт не разрешал реформатам слушать проповеди и собираться днем и ночью, как они это делали. Но покровительство короля Наварры и Шатийонов и благосклонность правительства придавали им смелости на то, чтобы открыто отправлять свое богослужение. Они не отказывали себе в этом удовлетворении, какое дорого любым набожным душам, но на какое к тому же толкали оппозиционный дух и фрондерский нрав народа. В Шиноне реформаты собирались группами по четыреста-пятьсот человек, чтобы присутствовать на проповедях; в Лектуре они в последнее воскресенье июня и первое воскресенье июля 1561 г. публично и при оружии приняли причащение. На Юге, где страсти были более пылкими, они отвечали католикам ударом на удар. В Лейроле, в Сериньяке, в Браксе (Ажене) они убили кюре; они разоряли церкви. Ходил слух, что в Лионе гугенот отрубил руку священнику, несшему святые дары. В Париже им приписали намерение сорвать торжественную процессию по случаю праздника Тела Господня, праздника, в котором так ярко проявляется вера католиков в пресуществление. Встревоженная Екатерина позвала на помощь любимца парижан Франциска де Гиза, чтобы его популярность защитила ее от фанатизма одних, а его энергия — от неуемности других. Он сопровождал ее в святую святых верхом на красивом вороном коне.

Формирование триумвирата

Регентша, для которой сохранение порядка было важней победы католичества, решительно ступила на путь терпимости. В Фонтенбло она разрешила адмиралу, герцогине Феррарской Рене Французской и принцессе Конде превратить свои покои в места собраний и молитв. Колиньи пригласил из Женевы пастора Жана-Раймона Мерлена и на проповеди, произносившиеся в его доме, пускал дворян и простых людей. Королева по-дружески предложила Мерлену прекратить проповеди, но приказывать не стала. Поскольку придворный проповедник Монлюк был немногим более ортодоксальным, то коннетабль, возмущенный его двусмысленными проповедями, ушел слушать якобинца, проповедовавшего челяди в служебных помещениях замка. Там он встретил герцога де Гиза и маршала де Сент-Андре. Эти старые друзья договорились спасать католичество. Так 6 апреля 1561 г. возник триумвират.

Лопиталь и парламент

Образование этой лиги еще более сблизило Екатерину с реформатской партией. Эдикт от 19 апреля предоставил всем подданным короля право свободно молиться при закрытых дверях в своих жилищах. Лопиталь послал его губернаторам прежде, чем передать на рассмотрение парламенту. Он не доверял этому суду, в котором со времен процесса Дю Бура усилилась ортодоксальная партия и который всю вину за наступление общего хаоса возлагал на Реформацию. Даже самые гуманные из его членов считали сосуществование двух религий политической аномалией и оскорблением истины. Лопиталь был не тем человеком, какой был бы нужен, чтобы успокоить тревоги и вызвать готовность сотрудничать. В отношения с судейскими он вносил жесткость, напоминавшую о его былом презрении к процедуре. Чтобы избежать ремонстраций, он предвосхитил регистрацию. Это вызвало в парламенте такое раздражение, что поставили вопрос о вызове канцлера на суд[17].

Угрозы кардинала Лотарингского

Кардинал Лотарингский тоже пытался пугать. В день помазания (15 мая 1561 г.) он увещевал Карла IX хранить католическую веру и предрек ему, что, «если он изменит мнение, это повлечет его гибель, а всякий, кто посоветует ему сменить религию, в то же время готов сорвать с его головы корону».

Протестанты требуют

свободы вероисповедания

Королева считала, что, наоборот, толерантность укрепляет корону. Но протестанты, получив свободу совести, потребовали свободы вероисповедания. 11 июня сеньор д’Эстерне подал от имени своей партии прошение о предоставлении «храмов или других общественных мест, построенных или подлежащих постройке за их счет». К тому же во многих местах протестанты уже открыто отправляли свой культ. Получив жалобу духовенства, регентша решила посоветоваться с парламентом, пригласив на собрание также принцев и членов Тайного совета. После нескольких обсуждений (с 23 июня по 11 июля) это «большое сообщество» большинством в три голоса высказалось против всякого публичного или частного исповедания новой религии.

Июльский эдикт 1561 г.

После этого канцлер составил июльский эдикт 1561 г., который под страхом конфискации тела и имущества запрещал частные или публичные сборища с оружием или без оружия, «где совершались бы проповедь и отправление таинств в иной форме, чем принято по обычаю в католической церкви». Таково было мнение собрания, но его смягчали положения, не позволявшие магистратам проявлять чрезмерное усердие, грозившие строгими карами авторам ложных доносов и запрещавшие «под страхом виселицы» оскорбления, посягательства с применением насилия, массовые расследования в домах протестантов. Прежде чем обнародовать эдикт, двор даже постарался успокоить тех, против кого этот эдикт был направлен. Пастор Колиньи написал протестантским церквям, «что наименее сильные» из них «получат возможность… уверенно чувствовать себя в своих домах или в соседних, наслаждаясь проповедью слова Божия».

Регентша склоняется

к поддержке Реформации

Симпатии регентши к Колиньи и ее потворство протестантам усиливались. В Сен-Жермен-ан-Ле, как и в Фонтенбло, в жилищах протестантских сеньоров еще более открыто всегда читали какую-нибудь проповедь. Шла даже молва, что второй сын королевы, Генрих Орлеанский, перестал ходить к мессе. Он пытался обратить в веру в чистое Евангелие свою маленькую сестренку Маргариту и вырывал у нее из рук четки и молитвенники, какие давал ей старый кардинал де Турнон.

Жанна д’Альбре

В то время король Наварры выказывал самые странные колебания в отношении религии. В апреле он благочестиво причащался [как католик], в июне снова стал протестантом, в августе опять демонстративно появился на мессе. Его частная жизнь состояла из одних скандалов. Он всецело предан Венере, — писал Кальвин (totus est venereus). Но Жанна д’Альбре, его жена, только что приняла Реформацию, чтобы больше от нее не отступать. Она медленно ехала через королевство, направляясь ко двору, и в городах, где магистраты попытались исполнить июльский эдикт, возвращала храмы своим единоверцам. Ее проезд через Париж дал повод для большой религиозной манифестации. Со всех концов Иль-де-Франса прибыли пятнадцать тысяч протестантов, чтобы присутствовать вместе с ней на молитвенном собрании. 29 августа 1561 г. она приехала в Сен-Жермен и была принята с большими почестями.

Генеральные штаты в Понтуазе

(август 1561 г.)

Для католичества настали плохие времена: правительство было индифферентным, дворянство и буржуазия колебались; приверженность к старой вере сохраняли только массы. Сторонники новой религии составляли не более чем меньшинство, но они проявили столько рвения и энергии, они так успешно нашли общий язык с врагами Гизов, что одержали верх на выборах; в Понтуаз они прибыли с программой экспроприации церковного сословия. Депутаты были очень малочисленны, по одному от каждого сословия в губернаторстве; представители духовенства даже заседали отдельно от светских коллег, в Пуасси, где смешались с собранием духовенства Франции. Пленарное заседание состоялось лишь в день заседания королевского, 27 августа 1561 г., в Сен-Жермене.

Речь Бретаня

Оратор от третьего сословия Бретань, вьерг (мэр) Отёна, заявил, что третье сословие, истощенное налогами, уже может предложить «только добрую и верную волю». Поскольку долги короля — результат расточительства и принесения чрезмерно больших даров, надо только разыскать виновных и обогатившихся. Следует также порвать с религиозной политикой последних королей: «Различие во мнениях у ваших подданных, — сказал Бретань Карлу IX, — проистекает лишь от большого усердия, какое они прилагают для спасения своих душ». Эта столь законная забота служит оправданием свободы совести и даже причиной, по какой эта свобода нужна. Король должен подчинить доктринальный вопрос суждению поместного церковного собора, а тем временем предоставить новаторам право публично собираться. Это лучшее средство помешать организации тайных и ночных собраний. Пусть наказывают смутьянов, а мирных людей пусть уважают.

Бретань подал сигнал этому правительству, обеспокоенному церковными богатствами, и, чтобы избавить их от любых сомнений, изобразил для них духовенство невежественным, продажным, присваивающим ценности, которые государи и частные лица ему доверили для содействия больным и бедным и для обучения народа.

План конфискации церковных имуществ

Третье сословие в своей тетради наказов предложило разные способы погашения государственного долга за счет духовенства. Самым скорым и простым из них была «продажа светских владений церковников, входящих в число их бенефициев, за исключением основного дома, который всякий раз будет оставляться прелатам, капитулу и титулярной коллегии и прочим бенефициариям для жительства». Хотя духовенство ежегодно извлекало из своей недвижимости доход всего в четыре миллиона ливров, третье сословие считало, что благодаря правам высшей юстиции, какие обычно имели владельцы недвижимости, продажа принесет сто двадцать миллионов. Сорок восемь миллионов из этих денег будут оставлены на нужды церкви и, размещенные так, чтобы давать доход «денье 12» (8,33 %), будут приносить духовенству его четыре миллиона в год. Сорок два миллиона будут направлены на погашение долга. Еще останется неиспользованная сумма в тридцать миллионов, «каковую было бы добрым и полезным передать главным и основным городам королевства, дабы обеспечить подданным ренту и умеренный процент». Муниципалитеты, превращенные, если можно так выразиться, в промышленно-торговые кредитные банки, будут, выдавая ссуды и кредиты, способствовать «росту и расширению коммерции, торговли и ассортимента товаров». Они будут приносить королю ежегодный доход в пятьсот тысяч ливров, которые он сможет «использовать для укрепления пограничных городов, содержания и оплаты тяжелой кавалерии», пропорционально сократив налог. Впрочем, духовенству следует позволить выкупить свои имущества по цене, какую предложит самый набавляющий ее и последний участник торгов. Но где оно найдет деньги, чтобы использовать это преимущественное право покупки?

Договор в Пуасси

(21 октября 1561 г.)

Королева-мать и канцлер воспользовались этими враждебными предложениями, чтобы заставить собрание в Пуасси сделать чрезвычайное пожертвование на нужды казны. Духовенство обязалось за шесть лет выплатить миллион шестьсот тысяч ливров на выкуп доменов, эда и габели, уступленных кредиторам короля за пределами Парижа, а по истечении этих шести лет за десять лет выкупить ренты, созданные для ратуши на капитал в семь миллионов шестьсот пятьдесят тысяч ливров. Правительство, просившее гораздо больше, в конечном счете согласилось принять эту помощь, позволявшую ему обеспечивать залогами новые займы на ежегодную субсидию. Это соглашение, заключенное 21 октября 1561 г., известно под названием «договора в Пуасси».

IV. Политика примирения и терпимости

Коллоквиум в Пуасси

У собрания в Пуасси была и более важная цель. Пока догму и дисциплину еще не закрепили, как после Тридентского собора, жесткими формулировками, политические умы и великодушные сердца, естественно, мечтали уладить разногласия между церквями путем взаимных уступок. Первые заседания Тридентского собора (1545–1549, 1551–1552) обманули как ожидания монархов, так и надежды умеренных. Екатерина и германский император Фердинанд сообща добивались от римской курии созыва «свободного и святого собора», где примут и выслушают раскольников, и заранее оговаривали минимум уступок, какие надо сделать: молитвы на разговорном языке, причащение под обоими видами, разрешение священникам вступать в брак. Но папа Пий IV, сначала как будто склонявшийся к примирению, вновь стал несговорчивым и не спешил созывать вселенский собор. Тогда французское правительство решило собрать поместный. Когда папа, чтобы не допустить этой частной акции галликанской церкви, объявил о скором созыве вселенского собора, оно не отказалось от своего решения. Поэтому в Пуасси, где заседали прелаты и доктора, принадлежащие к французскому духовенству, пригласили депутатов от протестантских церквей. Обсуждать положения доктрины было поручено двенадцати пасторам и в первую очередь Теодору де Безу, прославившемуся в качестве писателя и в качестве контроверсиста, которого Кальвин прислал вместо себя по просьбе адмирала, короля Наварры и Екатерины Медичи.

Первое заседание

Двор хотел придать этой встрече обеих религий побольше торжественности. На первом заседании председательствовал Карл IX в обществе матери, своего брата герцога Орлеанского, короля и королевы Наваррских, словно это была сессия Генеральных штатов. Канцлер перечислил, какие выгоды король рассчитывает получить от этого собрания. Католические прелаты и доктора, — заявил он, — не должны чураться общения с пасторами. Ибо этих евангелистов «невозможно было бы уличить в заведомой ереси по старинным обычаям ввиду того, что они не магометане, не манихеи, не ариане или другие им подобные, но признают (считают правилом веры) Священное писание, символ веры, четыре главных собора и установленное ими вероисповедание, и все их отличие состоит в том, что они ныне хотят, чтобы церковь была реформирована по образцу ранней». В качестве доказательства искренности их веры он сослался на их постоянство и на «более чем человечный обычай, каким они преодолевают страх и боязнь смерти».

Появление пасторов

Католическое духовенство ждало оппонентов в обычном месте своих заседаний — рефектории монахинь Пуасси. Его доктора и прелаты занимали обе стороны зала, в глубине которого сидели король и королевская фамилия. Когда канцлер закончил речь, ввели пасторов. Они появились, под охраной герцога де Гиза и лучников, в своих простых и строгих одеждах и остановились у барьера, отделявшего их от католических докторов, словно были обвиняемыми, представшими перед судом. «Вот, — сказал кардинал де Турнон, — эти женевские собаки».

Доклад Теодора де Беза

Вероучение реформатской церкви изложил Теодор де Без. Он рассказал, в чем оно сходится с учением римской церкви, чем отличается от него, и решительно приступил к вопросу евхаристии. Ясность его изложения, серьезность и четкость речи, обаяние его красноречия сдерживали страсти аудитории, но когда он дошел до утверждения, что тело Господа Нашего столь же далеко от хлеба и вина, как высочайшее небо от земли, поднялся сильный ропот. Кардинал де Турнон сказал королю и королеве: «Вы слышали это богохульство?» Без, на миг смутившись, возобновил речь и закончил ее при молчании слушателей.

Заявление Екатерины

Кардинал де Турнон немедленно призвал «короля и королеву и присутствующих не верить заблуждениям», которые провозгласил Без. Екатерина, несомненно, надеялась, что Без сгладит различия между обеими церквями. Заявления, сделанные им, не соответствовали двусмысленным примирительным формулировкам. Поэтому она ответила кардиналу, что «король, ее сын, и она желают жить и умереть в католической вере».

Аргументация кардинала Лотарингского

Через неделю, 16 сентября, двор вернулся в Пуасси, чтобы выслушать ответную речь. Кардинал Лотарингский в основу своей аргументации положил две главных позиции — авторитет церкви и таинство евхаристии, которые он долго излагал совершенно схоластическим языком, загромождая речь латинскими оборотами и злоупотребляя цитатами из Писания, отцов и учителей церкви. Протестанты, претендуя на преемственность от ранней церкви, утверждали, что их предками и предтечами в прошлом были не только некоторые еретики, но и верующие римской церкви — враги злоупотреблений и суеверий, объединяя тех и других в духовную церковь, которую они противопоставляли церкви реальной. Кардинал Лотарингский представил дело так, что церковь прошла через века, храня единство веры, зримой, а не духовной, к которой принадлежали все верующие, а не только группа избранных. Довольно скоро он перешел к вопросу церковных соборов, к неизгладимой сущности и сакраментальной силе священника, даже порочного, но больше всего усилий приложил к тому, чтобы настоять на реальном, вещественном и плотском присутствии тела и крови Спасителя в евхаристии. Он противопоставил единодушное согласие вселенской церкви мнению этих новых еретиков, которое отвергают все христиане и даже лютеране. «По крайней мере, не откажитесь признать судьей в этом разногласии греческую церковь, если вам так ненавистна латинская, то есть римская, обратившись к частной церкви, если вам неугодна вселенская. Что я скажу? Поверьте августанскому (аугсбургскому) исповеданию и церквям, принявшим его. Вас немедля уличат все [церкви]».

Дебаты за закрытыми дверями

Без хотел ответить; ему не позволили. Стало слишком очевидным, что примирение невозможно. Екатерина не могла достичь успеха там, где потерпел поражение Карл V при меньшем доктринальном расхождении. Приезд папского легата Ипполита д’Эсте, кардинала Феррарского, очень возбудил католиков. Двор принял его холодно; пажи кричали вслед тому, кто носил перед ним крест, «гони лису!», но его присутствие напоминало о близком созыве вселенского собора. Галликанская церковь, даже если ее соблазняла мысль о сделке, побоялась бы неодобрения вселенской церкви. Все эти трудности смущали королеву. Она отказалась от больших публичных дискуссий и свела коллоквиум к спору богословов за закрытыми дверями, оставшемуся безвестным. Если она еще присутствовала на нем, это объяснялось остатками доброй воли и проявлением последних надежд на осуществление ее иллюзий.

Орден иезуитов

В этом большом диспуте проявил себя монашеский орден, столь непохожий на другие ордены, основанный в 1541 г. Игнатием Лойолой для защиты и распространения католичества. Несмотря на покровительство кардинала Лотарингского, ему оказалось очень трудно добиться признания со стороны галликанской церкви; парламент десять лет затягивал регистрацию папских булл, учредивших его, и королевских жалованных грамот, разрешавших ему обосноваться во Франции. Иезуиты вызывали подозрения, потому что имели испанское происхождение и давали папе обет абсолютного послушания; на них косо смотрели епископы, потому что привилегии позволяли иезуитам не подчиняться их юрисдикции; они были ненавистны Парижскому университету, которому не нравилась конкуренция его преподавателям и право давать ученые степени в ущерб привилегии университетов, право, какого иезуиты добились от Юлия III. Настораживал гибридный характер их ордена. Что это за монахи, устав которых освобождает от присутствия на клиросе, от общих служб, от изнурительных строгостей, монахи, которые носят одежду и ведут жизнь священников, живущих среди мирян? Действительно, Игнатий Лойола хотел организовать не общину отшельников, а ополчение, всегда готовое защищать позиции, каким угрожает ересь, или атаковать те, какие она захватила, и заставившее в Германии, в Австрии и в Польше Реформацию отступить.

Иезуиты разрешены

Угроза католичеству во Франции заставила собрание в Пуасси признать этих защитников веры. Но разрешили их, только заставив принять всевозможные ограничения: их признали не как вновь учрежденный «монашеский орден», а «в форме общества и коллегии», они должны были отказаться от своего названия «Общество Иисуса» или «иезуиты», признать «верховенство, юрисдикцию и право исправления за главой епархии» и ничего не предпринимать в ущерб епископам, кюре, приходам, университетам (15 сентября 1561 г.)[18]. Они расчетливо приняли ограничения, как простые священники, хотя как иезуиты могли бы их отвергнуть. Едва добившись признания, они показали себя. Преемник Лойолы Лайнес, их второй генерал, последовавший во Францию за легатом, сказал Екатерине в лицо, «что если она не изгонит таких людей, злонамеренных в отношении христианской религии, они погубят Французское королевство». Говорят, он называл Беза и его спутников loupi [волками], volpi [лисами], serpenti [змеями], assassini [убийцами]. Он говорил с такой страстью, что вызвал слезы у королевы-матери[19].

Завершение коллоквиума

(18 октября)

Кардинал Лотарингский пригласил на коллоквиум богословов аугсбургского исповедания, чтобы удручить кальвинистов неодобрением со стороны лютеран. Но Без и его коллеги предвидели этот удар: они ясно заявили, что в «применении и действии причастия» не признают «ни пресуществления, ни осуществления» и даже отвергают «всякую форму присутствия, в какой тело Христово ищут теперь в других местах, кроме как на небе». Коллоквиум пришлось 18 октября 1561 г. закрыть, не дождавшись немцев.

Екатерина Медичи и Филипп II

За действиями регентши следили католические державы; Испания поощряла Гизов оказывать сопротивление. В этом иностранном вмешательстве отчасти была виновна Екатерина. Они искала для детей лучшей брачной партии и ради этого обхаживала Филиппа II. В письмах к дочери Елизавете она заявляла, что любит зятя как самого дорогого сына. Она уверяла, что гордится им, и делала вид, что сообщает ему обо всех своих делах. Ей было мало, что она выдала Елизавету за этого могущественного испанского короля, она еще мечтала сочетать Маргариту, вторую дочь, браком с доном Карлосом, сыном Филиппа II. Но на руку инфанта было много претенденток; говорили, что его женят на Марии Стюарт. Кардинал Лотарингский желал заключения этого брачного союза, который бы возвысил Гизов и укрепил католическую церковь в Шотландии.

Требования Филиппа II

Как только Екатерине сообщили о существовании такого плана, она 7 апреля 1561 г. поручила своему послу в Испании и дочери следить за этой интригой. О Марии Стюарт она высказывалась в кисло-сладких выражениях, а говоря о Гизах, использовала перифраз, выдававший ее тревоги: «Seus qui soulet aystre roi» (те, которые привыкли быть королями). Страхи и материнское честолюбие ставили ее в зависимость от Филиппа II, который через Шантонне, своего посла в Париже, в изобилии передавал ей советы, предостережения и, хуже того, предложения об оказании услуг. Чрезвычайный посланник дон Хуан Манрике де Лара вместе с соболезнованиями по случаю смерти Франциска II привез рекомендацию не терпеть новаций. Екатерина заявила, что только о том и печется, чтобы сохранять религию, «как делала доселе». Но испанское правительство эти заверения не удовлетворяли: оно желало подавления ереси.

Возражения Екатерины

Эти настойчивые советы в конце концов вывели королеву-мать из терпения. В одном письме за июль 1561 г. Карл IX велел епископу Лиможскому, своему послу в Мадриде, передать испанцам, что мы не настолько «больны», как считает их двор. Екатерина, вынужденная доказывать свое правоверие, с раздражением давала епископу Лиможскому разъяснения: «Пусть они узнают, что как христиане мы лучше, чем, возможно, они воображают». Она подозревала Гизов в распространении дурных слухов и клялась дочери, что ведет тот же образ жизни, она и ее дети, «как короли — ваши отцы и деды, и не имеет никакого намерения его менять».

Угрозы со стороны Испании

По мере того как всё более явно проводилась политика терпимости, испанские увещания становились всё резче. Юная королева ставила мать перед выбором: либо действовать вместе с Филиппом II против протестантов, либо ждать союза Филиппа II с католиками. «Используйте нас, — писала Елизавета, — ведь мы отдадим вам все свое достояние, своих людей и всё, что у нас есть, ради поддержки религии, или, если вы их не покараете (еретиков), не возмущайтесь, что, когда у означенного государя короля попросят помощи для защиты веры, он ее окажет» (июль или август 1561 г.). Такое же заявление Шантонне сделал Карлу IX; такие же речи он вел с дворянами. Недовольных и фанатиков вербовали на глазах у двора.

Испания и Гизы

Екатерина жаловалась епископу Лиможскому на настроения Филиппа II, объясняя их «обманом и клеветой некоторых злодеев». Верно ли, что король Испании хочет объявить ей войну? «Однако я не хочу ничему верить, настолько я почитаю в нем государя, склонного к истине, добродетели и верного слову, что у меня не укладывается в голове, чтобы он предпринял войну без обоснованного повода». Она обращалась к самому Филиппу II и умоляла: что бы ему ни говорили, верить, что она — «христианская государыня, желающая сохранять нашу религию». Филипп II охотней верил донесениям своего посла, рапортам Гизов, самим фактам, показывавшим быстрое распространение Реформации. Карл IX в письме епископу Лиможскому гордо заявлял, что каждый — хозяин у себя дома «и подданному, когда государь отдает ему разумное повеление, не следует жаловаться или обращаться в другое место, чтобы уклониться от повиновения, каким ему обязан». Но интересы Филиппа II побуждали его крепить союз с Гизами и французской католической партией. Чтобы не допустить распространения кальвинистской пропаганды в Нидерландах, надо было уничтожить протестантскую партию во Франции. Регентше надо поставить в заслугу, что она какое-то время сдерживала этот напор.

Быстрое распространение

протестантизма

Правду сказать, она поддалась течению, увлекавшему немалую часть нации на сторону Реформации. В режиме полутерпимости распространение новой церкви шло с огромной быстротой. Презрение к развращенному духовенству и культу, привлекательность новизны и желание пить из живых источников слова Божьего порождали множество прозелитов, затронута была и аристократия. Политика смешивалась с модой. Ненависть к Гизам вызывала массу обращений в новую веру, которые, даже если не были ни очень искренними, ни глубокими, производили впечатление и влекли за собой новые. Кюре из Провена Клод Атон ошибочно оценил численность протестантов в четверть населения; венецианский посол тоже преувеличивал их количество. Но гугеноты имелись во всех провинциях и во всех классах. В то время как первый национальный синод в мае 1559 г. в Париже, по самым завышенным оценкам, собрал всего семьдесят две церкви, через год в одном только Провансе их было провозглашено шестьдесят, во время собрания в Фонтенбло Колиньи насчитал в Нормандии пятьдесят тысяч реформатов, и, наконец, во время коллоквиума в Пуасси принц Конде требовал права строить храмы от имени двух тысяч ста пятидесяти церквей. Во многих местах пасторам не хватало верующих. Божий и партийный дух изменили облик королевства.

Январский эдикт

(17 января 1562 г.)

Королева, покорная колебаниям общественного мнения, всё больше симпатизировала партии, которую считала партией будущего. Чтобы создать противовес королю Наварры, который теперь был заодно с герцогом де Гизом, коннетаблем и маршалом де Сент-Андре, она перешла на сторону Колиньи, д’Андело, принца Конде и протестантов. Она ввела д’Андело в Тайный совет и отказалась слушать Шантонне, обвинившего адмирала в подготовке флибустьерской экспедиции в испанские колонии. На угрозу Монморанси покинуть двор она заявила, что он может уходить. Она удалила Сипьера, воспитателя сына, за сдержанное порицание ее неосторожных поступков; детям она велела молиться по-французски. По ее приказу каждый парламент делегировал в Сен-Жермен по два члена, чтобы обсудить средства для примирения. Это собрание высказало мнение, что реформатам надо предоставить свободу проповеди, отказав им в праве строить храмы в городах. На основе этого совещания канцлер составил Январский эдикт (от 17 января 1562 г.), предоставлявший протестантам свободу исповедания своего культа за пределами укрепленных городов и позволявший им даже внутри городских стен проводить собрания в частных домах. Это был последний этап процесса, в ходе которого канцлер и королева за короткое время от простой и милосердной терпимости пришли к признанию почти абсолютной свободы вероисповедания. За год реформаты из объектов преследования превратились в почти полноправных граждан. В результате этот эдикт остался им дорог как хартия освобождения, и во время гонений и гражданских войн они непрестанно требовали возвращения к нему. Им они были обязаны канцлеру, поддавшемуся своим благородным иллюзиям, а также Екатерине, сдержанность которой, безразличная к религиозным страстям, продиктовала ей отказ от этой умеренной политики только под давлением событий и людей.