Рэм

Глава 1

У Француза была наждачная бумага, у Скрипача — металлическая шайба, у Рэма — много скепсиса. Он наблюдал, как Француз, с сосредоточенным лицом и высунутым к уголку губ языком, быстро-быстро водил шайбой по листу, приговаривая: — Щас, щас… как миленькая пойдет.

Елозил так, что чуть не стирал в кровь кончики пальцев.

Три минуты спустя Рэму надоело. Очевидно: это было бесперспективно.

— Не получится, — просто сказал он, отходя в сторону, к велику у стены.

— Получится, — настаивал Француз. — У Клюва получилось, а у меня чё? — он перестал тереть, чтобы с вызовом посмотреть на Рэма. — Чё я, тупее Клюва?

— Он напиздел.

— Чё?

— Напиздел, говорю, — повторил Рэм, ударяя ногой по педали. Поправил и, перекинув ногу, рульнул к выходу из гаража. Бросил через плечо: — Я так поеду.

— Ну а мы со Скрипачом поедем на автобусе, — обиженно пробубнил Француз. И голову поднял на друга: — Да, Илюх?

Тот, кажется, не был в этом уверен. Потупив в пол взгляд, сказал, смахивая рыжие пряди с лица:

— Да может пофигу, а? Зайцем проедем.

Рэм хмыкнул, отталкиваясь ногой от бетонного пола.

— Гудбай.

Следом, постепенно отдаляясь и становясь глуше, зазвучал надрывный голос Француза:

— Гудбай, Америка, оу-у-у-у… Где я не был никогда-а-а-а…

— Прощай навсегда-а-а-а, — в унисон запел под нос Рэм, крутя педали. — Возьми банджо, сыграй мне на прощание…

Он выкрутил руль «Урала», объезжая старые трубы теплопровода, и продрался колесами через густую мартовскую грязь. «Последнее письмо» теперь заевшей пластинкой крутилось в башке, и Рэм насвистывал её, пока ехал мимо вереницы пятиэтажек к дому. В воздухе ещё чувствовался морозный холод, но запах сырой земли и почему-то травы — как утром, будто только-только скосили — напоминал, что весна уже в городе.

Когда дорога поднялась в горку, Рэм встал на педали, чтобы набрать скорость, а потом, оглушаемый свистящим ветром в ушах, съехал вниз с тихим: «У-у-у-у-у-у» и со сладким замиранием в груди. Кайфово.

Вырулив на Лазурную, он заприметил впереди киоск с газетами и журналами, и начал сбрасывать скорость. Возле открытого окошка совсем остановился, крутанув педали назад. Спустил одну ногу на асфальт, чтобы поразглядывать витрину: «Комсомольская правда», «Аргументы и факты», «Известия», «Кубанские новости»… О, вот.

«Синцов инвестирует в строительство: новые проекты вопреки кризису».

— Здрасте, — и в окошечко заглянул. — А можно вот этот, — пальцем постучал по стеклу прям по фотке Синцова. — «Вестник».

— Местный? — уточнила тётенька.

— Ага.

— Три рубля.

Расплатившись, Рэм сложил газету и сунул во внутренний карман синего бомбера, снова закрутив педали. Теперь домой.

Там, конечно, батя — как всегда. Встретил с порога тяжелым взглядом, будто Рэм уже что-то успел натворить, и теперь будет игра в угадайку: что именно. Пришел засветло. Трезвый. Ничего не курил. Что не так?

— Где был?

— С пацанами.

— М-м-м.

«М-м-м» и всё. Видимо, всё так, батя просто не в настроении. Рэм осторожно прошел мимо него в комнату, как мимо притихшего пса на цепи.

В комнате первым делом вытащил газету из бомбера и разложил на столе. Нашёл ножницы, аккуратно вырезал фотографию Синцова. Что там про него писали — не читал, всё равно непонятно, и по большей части скучно, потому что состоит из слов «бизнес», «инвестиции» и «дивиденды», которые Рэм не в состоянии прочитать без ошибок, не то что осмыслить.

Закончив с фоткой, перепроверил, что родители заняты — смотрят там что-то по телеку, — и развернулся к шкафу. Распахнул створки, одежду вместе с вешалками сложил на кровать, из ящика стола вытащил крестовую отвертку. Принялся откручивать саморезы на задней стенке шкафа — они уже были разболтанными, потому что Рэм никогда не закручивал до конца. Оставлял возможность быстро снять и вернуть стенку обратно.

Когда за шкафом открылся небольшой зазор, он осторожно подтолкнул стенку, и та с тихим скрипом поддалась. Он отложил отвертку на пол и, потянувшись, снял стенку. Прислонил к столу.

За шкафом, на стене, открывалась целая система связей: все упоминания Синцова в газетах за последние два года — вырезанные фотографии, как правило само себе, но иногда — с заголовками или, если влезало, датой выпуска, чтобы понимать хронологический порядок. В прошлом году Рэм растянул между фотографиями красную нить — она брала начало от самых старых фоток и направляла к новым, — никакого практического смысла, кроме систематики и эстетики. Почему-то Рэму хотелось, чтобы это было похоже на доску расследования, как у бати в кабинете.

Теперь, скотчем, он лепил ещё одну, самую новую — и протягивал к ней нить.

Долго любоваться было нельзя. Комната всё равно, что проходной двор — не батя, так Даша ввалится со своим: «Где моя помада?». Как будто Рэм губы красит.

Он осторожно приставил стенку на место и закрутил саморезы обратно. Вещи развесил внутри.

Только закончил, мамка ужинать позвала, за столом опять гробовая тишина. Только Даше было весело — сидела в наушниках с плеером прям за столом, танцевала чему-то. Отец замечание сделал, она нахамила.

Потом переключился на Рэма.

— Макар.

Он аж вздрогнул. Взгляд поднял. А батя:

— Чё пацаны твои?

— Чё пацаны мои? — невинно переспросил тот, накалывая котлету на вилку.

— Опять в гараже были?

— Ага, — кивнул, кусая. — И что?

— Болтаетесь…

Рэм промолчал. За столом снова повисла тишина, только Даша табуретом скрипела, вихляясь из стороны в сторону под музыку.

Он ткнул сестру в бок.

— Чё слушаешь хоть?

Она не ответила. Рэм снял наушники с её головы, бросил ей на колени. Даша сразу набычилась:

— Ты чё?

— Чё слушаешь, спрашиваю.

— Спайс гёрлз. А ты чё, ценитель?

— Ну, не такой херни точно.

— А что не херня? — хмыкнула она. — Нотариус Пампариус?

— Наутилус Помпилиус.

— Гудбай, Америка оу-у-у-у? — вопросительно пропела Даша.

— Где я не буду никогда-а-а, — подпел Рэм.

И вместе:

— Услы-ы-ы-шу ли пе-е-есню, которую запомню навсегда…

Отец стукнул вилкой по тарелке, не дав допеть: «На-на-на-на-на-на-на-най-най», и с хриплой холодностью в тоне напомнил: — Мы за столом вообще-то. Успокоитесь, может?

Ребята затихли. Мама молчала, словно всё это вообще не здесь. Или она не здесь. Рэм глянул на неё, вздохнул и уткнулся в тарелку.

До конца ужина никто больше не заговорил.

Глава 2

• 14 октября в 23:24

На завтрак была нелюбимая молочная каша — рисовая. «Русский завтрак чемпионов» говорил отец, пародируя какую-то американщину. Рэму съедать надо было всё, иначе «не встанешь из-за стола», Даше — по своим девчачьим возможностям. «Потому что она не перебивается сухариками и чипсами, как ты». Батя считал, нужно сделать так, чтобы у Рэма большую часть дня не было аппетита.

Пока завтракали, Даша включила «Эй Арнольда» на Никелодеон Раша, и Рэм покраснел до ушей, проворчав:

— Как в детском садике что ли?

Ну, мультики перед выходом. Даша закатила глаза:

— Нормальный мульт. Даже маме нравится.

Рэму он не нравился. Наверное, потому что Хельга Патаки со своим алтарём имени репоголового напоминала ему… его же.

Отец остановился в дверях кухни, поторапливая. Рэм взглядом прошелся по голубой милицейской рубашке, переспрашивая:

— Зачем?

— Подвезу.

— В ментовской тачке? — он криво улыбнулся уголком рта.

Вот Француз со Скрипачом желчью изойдутся.

— Другой нет.

— На велике доеду. Тут расстояния-то…

Даша, съев меньше половины каши, подскочила, убирая тарелку к раковине:

— А меня до уника подкинешь?

— Собирайся, — одними губами ответил отец.

Он иногда так говорил, будто вообще челюсти не разжимал.

Едва батя с сестрой свалили, Рэм выключил телек, а кашу отправил в мусорное ведро. Правда, за этим делом его застала мама, и очень укоризненно посмотрела, а он ответил: — Вкусно, — и поцеловал в щеку, пролетая мимо.

Щас к первому уроку опоздает с этим «доедай до конца».

Рюкзак на плечи, выкатил велик из тамбура и погнал. До школы на нём — десять минут. Как и до всего. Разве что до местного аэропорта с единственным рейсом до областного центра — двадцать. На город всего три школы, одна из которых специализированная — для детей со… всяким. Глухой пацан из соседнего подъезда в ней учился.

А Рэм, Француз и Скрипач — в сорок второй, в десятом «Б». Мама всё время пыталась перевести его в десятый «А», потому что он типа для умных, а: «Ты у меня мальчик умный», но Рэм хотел остаться с Французом и Скрипачом. Их в десятом «А» никто почему-то видеть не хотел.

Но ещё в десятом «Б» учился Синцов. Младший, в смысле. Елисей. И это было чуть ли не главным, чтобы оставаться в «Б» классе, и иметь возможность наблюдать старшего чуть чаще, чем среднестатистический школьник. Сергей Александрович им всегда всякие приколы с классом устраивал. В пейнтбольный клуб водил, прошлой весной в боулинг, новогодние дискачи обычно устраивал не в школе, а в арендованных клубах, и выпускной в девятом классе прошел в коттедже, а не парке имени Ленина. Они в этом коттедже, конечно, набухались так, что потом ещё два дня блевали, но… Короче, кто не учится в десятом «Б», тот не блюёт несколько раз в год.

Но Рэму было дорого не это.

— Как его ещё не убили, — недовольно буркнул Француз, глянув на двуногий стенд возле актового зала: «Встреча с Сергеем Синцовым». Фотка такая выцветшая, у Рэма на стене лучше смотрится. — Школка пиарит сыночкиного папу, чтобы башлял на шторы. Лан, пошли к твоей любимой Алёнушке, — и потянул Рэма за ручку рюкзака.

Он потянулся, бросив на стенд прощальный взгляд. Время запомнил: завтра, после седьмого урока.

Француз тут же спросил про планы:

— Завтра на базе зависнем после матеши?

— Завтра же… — и ещё раз через плечо взгляд бросил на лицо Синцова.

— Так это по желанию.

Рэм неловко признался:

— Я хочу.

Француз фыркнул:

— Нахер тебе это надо?

— Он иногда интересное рассказывает.

— В бизнесмены заделался? — и, не дождавшись ответа, сыронизировал: — Ну, тебе это легко. Батя крышу обеспечит, как и этому, — небрежно кивнул назад.

Рэм снова последовал взглядом за кивком, уже третий раз оборачиваясь на стенд.

— Никого он не крышует, — заспорил Рэм.

— Ага, ещё скажи взятки не берёт.

— Не берёт.

Француз только хохотнул. Рэму стало неприятно за отца, что, в общем, случалось с ним часто в компании друзей, потому что «менты нам не кенты». Но они смирятся рано или поздно, потому что, кроме этого, «сегодня — кент, а завтра — мент».

— Они просто друзья, — добавил он. — Со школы дружат. Как мы.

— Ну да, мент и коммерс, отличный союз.

Рэм неловко поправил лямки рюкзака на рубашке, шагая в класс за Французом. С последней парты сразу подорвался Скрипач, начал что-то затирать про то, что «нашел новый способ подделать жетон». Это они в автоматы для размена бросают, чтоб настоящие деньги посыпались, но нихера у них не получается. Вчера из-за этого пешком домой шли, потому что мелочь на автобус так и не собрали, а кондукторша выставила через две остановки.

Но Рэм таким не занимается. Не только потому, что ездит на батином «Урале», но и потому, что точно знает в какой пункт милиции его приведут за ухо, если поймают. И перед кем поставят.

Тем не менее, не смотря на то, что отцовская профессия не пользовалась у пацанов уважением, он всё равно им врал, что собирается стать ментом номер два, а не поступать на филфак. Потому что филфак — это по-пидорски, и туда идут одни девчонки. Пусть лучше думают, что он мент, чем решат, что филолог. А про Алёну Игоревну, их молодую училку русского и литры… Рэм говорил, что ходит к ней на допы, потому что влюблен. Это помогало многое в себе объяснять.

Почему не жмешься к девкам, не подкатываешь на остановках, не свистишь вслед, не поддерживаешь разговоры о сексе? Всё просто — потому что однолюб. И влюблен в училку. Шансов нет, сами понимаете, пацаны, но ни на кого, вот ни на кого больше посмотреть не могу. Как подумаю, что с какой-то девчонкой сосусь, так прям… ух. Аж противно становится.

Ну, вот примерно так Рэм себя и объяснял. В общем и целом, всё правда, только в деталях привирает.

Он сел за предпоследнюю парту, сразу за Французом и Скрипачом, и Илюха, развернувшись, резко бросил ему под нос петарду. Рэм, вздрогнув, выбросил её в угол кабинета, где никто не сидел, но… она не взорвалась. Двое придурков покатались со смеху.

Он взял пластмассовую оранжевую линейку и, отогнув, ударил Скрипача по таким же оранжевым волосам. Кусок линейки, встретившийся с его головой, отломился от удара и отлетел в сторону, на парту Синцова, чуть не заехав ему по переносице.

— Извини, — виновато улыбнулся Рэм.

Елисей, прямой, как тростинка, и всегда одетый с иголочки во что-нибудь приталенно-прилизанное, смерил взглядом голубых глаз сначала его, а потом — Француза и Скрипача. Произнёс, выделяя почти каждую букву: — Плебеи.

И отвернулся.

У Рэма раньше была мечта подружиться с ним, чтобы чаще бывать в синцовском особняке. Не вышло, конечно же.

Глава 3

• 16 октября в 16:34

Звук расстроенной гитары неприятно бил по ушам, и Рэм морщился каждый раз, когда пальцы Француза проезжались по струнам. Он пытался наигрывать «У-у-у-уте-е-е-ека-а-а-ай».

— В подворотне нас ждёт мани-и-а-ак, — вполголоса подпевал Рэм, глядя на усеянный трещинами потолок с желтыми подтеками. — Хочет нас посадить на крючок…

Он сидел на старом кресле, которые родители ещё несколько лет назад пытались выкинуть на помойку, а Рэм утащил в гараж, и пытался понять, почему всё-таки пошёл сюда, а не туда.

То есть, ясно почему. Француз в шутку спросил: «Ты чё, влюбился в него?», и Макар, застигнутый этим вопросом врасплох, решил остаться с друзьями, а не слушать лекцию Синцова. Точнее, не смотреть на Синцова. Он ведь пошел бы только для того, чтоб смотреть, а не слушать.

Теперь, устало разлегшись в кресле, утешал себя тем, что послезавтра День Города. Наверняка он там будет что-то в очередной раз открывать. Остановку или новые мусорные баки. В смысле, ленточку разрезать вместе с мэром — как главный спонсор всего, что делают в городе.

— Красавицы уже лишились своих чар-р-р, — мурлыкал Француз. — Машины в парк и все гангстеры спят…

— Остались только мы на растерзание-йе-йе…

Француз сильно ударил по струнам (Рэм поморщился), и все вместе — даже Скрипач, который обычно ничему не подпевает, считая, что у него не получается — пацаны проорали: — Парочка простых и молодых ребят!!!

Дальше — снова жуткая какофония расстроенной гитары. Рэм разве что уши не закрывал.

Отлипнув от кресла, он обернулся на Француза:

— Можешь, настроишь?

— Я не умею.

— Мой брат однажды настраивал сам, у него струна лопнула, заехала по глазу, и тот вытек, — промямлил Скрипач из угла, пока возился с шинами на старом велике. У него тревожность.

— У тебя нет брата, — напомнил Рэм.

— Троюродный.

— И че, он теперь без глаза ходит? — Француз обернулся на Илюху.

— Нет, с глазом.

— Так если он вытек!

— Ну, может, обратно залили? Я не знаю, я не врач.

— Или у него протез искусственный, — поддакнул Рэм.

— Такого не бывает, — фыркнул Француз.

— Бывает, конечно, — нахмурился Скрипач. — Как у Ильясова.

Ильясов раньше владел местным пивзаводом. На него два раза нападали: сначала глаз кастетом выбили, а на второй совсем убили, и теперь у них в городе другой пивзавод. Тем тревожней Рэму за Синцова, но с ним пока ничего не случалось. Мама говорила, сейчас времена другие, а папа говорил, Сергей Александрович и мухи не обидит. Последнее Рэма не обнадеживало — такие только быстрее мрут. Тоже как мухи.

Что-то грохнуло о железную дверь гаража, и парни синхронно подобрались, вздрогнув. Француз перестал играть, Скрипач — возиться с колесом. Рэм вцепился в подлокотники кресла. Шепнул, оборачиваясь на друзей: — Думаете, Чингиз?

Чингиз со своей оравой из местного ПТУ иногда захаживал к ним в гараж, обдирал прям на глазах: в последний раз японский магнитофон унёс, а ещё до этого новые Илюхины ботинки, которые тот сохнуть оставил после дождя. Если пробовать останавливать, будет драка, и ребята не решаются: говорят, они как-то трём таким же пацанам, как они, все кости переломали. Один даже умер в больнице, но Чингизу ничего не было, потому что… Рэм не знает, почему. Надо у папы спросить.

Пока они думали, что делать, лязгающий звук раздался ещё раз. Рэм не понял: чего не открывают-то? Гараж только снаружи ключом закрыть можно, а когда кто-то внутри: заходи и бери, что хочешь.

Но только он об этом подумал, как дверь всё-таки распахнулась, и на пороге появилась Даша. Все резко выдохнули, а потом заорали: — Чё ты долбишься?!

— А чё вы не открываете?! — заорала она в ответ.

— Так открыто!

— Я не хочу без стука заходить, может, вы тут друг другу дрочите!

За её спиной раздался чей-то насмешливый фырк, Рэм потянулся с кресла в сторону, и увидел — чей. Вадим Артамонов. Дашин дружок с четвертого курса какой-то пидорской специальности: дизайнер чего-то там… Кажется, даже не интерьера, а прям одежды, что только усугубляло ситуацию. Он и выглядел соответствующе: пальто, шарфик, брюки-клеш… Странно.

— Чё хотела-то? — спросил Рэм, вставая Даше навстречу.

— Папа мои ключи случайно забрал, дай свои.

Рэм, зашарив в карманах, отдал свои с брелоком из «Супер Марио». Кладя их на Дашину ладонь, спросил со вздохом:

— Ты чё, с этим к нам домой пойдешь? — очень тихо, чтобы только она слышала.

Она оглянулась на Артамонова и с усмешкой снова повернулась к Рэму:

— А тебе-то что?

— Да ничё.

Вадим, заглядывая в гараж, взглядом зацепился за Француза. Глянув на гитару в руках, спросил с неприятной улыбкой:

— Ямаха?

— Хуяха, — буркнул Француз.

— Не продаешь?

— Нет.

— Ну, всё, пошли, — это уже Даша потянула его за рукав пальто.

А Артамонов, делая шаг назад, хмыкнул на прощание:

— Лан, покеда, школота.

Как только они исчезли, в гараже возмущенно забузили:

— Щас, продам я ему гитару отца! — это Француз говорил. У него отец в Чечне погиб.

— А они чё, встречаются? — это распереживался Скрипач. Он в Дашу с пятого класса влюблен.

— Пижон такой, — это просто небрежно бросил Рэм.

И, садясь обратно в кресло, пояснил для Илюхи:

— Не встречаются. Они типа… лучшие друзья.

— Да он на педика похож, Илюх, не парься, — утешил его Француз. — Видел чё по манерам? — и заморгал, закривлялся, пародируя ужимки Вадима.

Рэм знал, что не только похож, и это знание раздражало его больше всего. Хотелось память стереть о том дне, как он однажды в Дашином универе спустился на нулевой этаж из любопытства, а потом сразу поднялся обратно.

Его никто не заметил. И он никому ничего не рассказал. И никогда не расскажет, только подумывает иногда между делом — а Даша в курсе? С одной стороны: они же друзья, а с другой… Его-то собственные друзья — в курсе? Ни о чём ещё не говорит.

Но почему-то хотелось тешить себя мыслью, что сестра к такому будет спокойна. В крайнем случае.

— Сгоняю домой за разводным, — вяло бросил Скрипач, направляясь к двери.

Настроение у него из-за Дашки испортилось. Не верит, что Вадим педик, а Рэм молчит, как рыба.

Но едва Скрипач открыл двери, как от сильного толчка улетел на бетонный пол гаража обратно. У Рэма в груди всё сжалось: вот теперь это Чингиз.

Он шагнул к ним один, здоровый под два метра, с тонкой косичкой из макушки, а сам весь лысый. Сразу направился к Французу, скаля зубы: — О, вот это я еще в прошлый раз хотел забрать, а не нашёл.

Гитара! Рэм встал, напрягаясь каждой мышцей, как кошка перед прыжком, и глянул на двери: увидел, что двое стоят на шухере. Плохо дело.

Скрипач, обычно тревожный и боязливый, вдруг решительно закричал, вскакивая:

— Пьер, не отдавай! — и бросился на Чингиза со спины.

А на него — тоже со спины — один из чингизовых прихвостней. Рэму тоже пришлось влезть в драку: не особо разбираясь, куда, он врезался в переплетения рук, ног, тел, и заколотил, не глядя. Кто-то, кажется, сам Чингиз, оттащил его в сторону, бросая лицом в пол, и чьи-то руки тут же схватили волосы на загривке. Оттянули так, что в носу защекотало, и Рэм понял: щас долбанут носом об пол.

И так бы и было. Но третий, что на стрёме, зашипел:

— Слышь, вы чё! Это ментеныш!

Они повернули лицо Рэма к себе, как бы убеждаясь, что действительно — «ментеныш» — и завздыхали:

— Бля. Ладно.

Отпустили, и Рэм почувствовал небывалую легкость в теле. Тут же вскочил, зло крича вслед уходящим:

— И гитару не трожьте!

Они уже и не пытались, уходили, но Рэму всё равно хотелось поставить точку — словно они победили, а не… испугались, и даже не его, а батю. И не потому, что батя крутой, а потому, что… не крутой.

Он бухнулся обратно в кресло, оглядывая Француза и Скрипача. Первый сидел, вцепившись в гитару, Скрипач кровь из носа утирал. Повисла какая-то нехорошая тишина, до тех пор, пока Француз слабенько не пропел: — …парочка простых и молодых ребят…

Тогда они обессиленно рассмеялись.

Глава 4

• 18 октября в 23:21

Сладкая вата липла к пальцам, скатываясь в шарики. Рэм отрывал длинные розовые нити от сахарного облака Француза, и погружал в рот, с наслаждением зажмуриваясь: так сладко, что сразу хочется пить. Рэм запивал вату фантой, множа сладость во рту, и пить начинало хотеться ещё сильнее. Его всё устраивало.

— Пошлите туда, — Скрипач указал на единственный работающий в парке аттракцион — колесо обозрения. Другие пока были закрыты — ещё не сезон.

Рэм же косился на сцену, где с минуту на минуту должен был появиться Синцов, поздравляющий горожан с праздником. Там же группировались телевизионщики — Сергея Александровича по ящику показывали в два раза чаще, чем мэра. Папина милицейская машина была припаркована там же, недалеко от сцены.

Рэм пытался сообразить, как оправдаться: если скажет, что хочет послушать скучное и казённое выступление местного коммерса, ему ведь опять повторят: «Чё, влюбился?». Но они же шутят, правильно? Они ведь не могут всерьёз думать, что он влюбился?

Но когда Рэм смотрел на Синцова, то не понимал, почему не влюбились все остальные. Хотя, наверное, кто-то точно. Как минимум, его жена. Но ещё он думал, что многие девчонки — тоже, потому что Даша мельком однажды говорила об этом, когда ещё сама училась в школе (и он тоже приходил на всякие мероприятия к старшеклассникам).

— Папа просил помочь там, — промямлил Рэм, кивая на машину.

— С чем? — хмыкнул Француз. — Охранять Синцова?

— Пока не знаю, с чем, — нахмурился Рэм. — Подойду — узнаю.

— Ну, иди, узнай, — кивнул Француз, и они оба со Скрипачом остановились посреди парка. Один вату кусает, второй арахис в шоколаде жрёт.

Рэм с недоумением переспросил:

— Вы будете тут стоять?

— Ну, да, может, нихера и не надо, пойдём на колесо тогда.

Он сглотнул, почувствовав себя заложником собственных друзей.

— Я не хочу, — проговорил с раздражением. — Я высоты боюсь.

Скрипач прыснул:

— С каких пор?

— Да, мы же уже катались.

— А я всё это время боялся, — с вызовом ответил Рэм. — Идите без меня.

Француз с подозрением прошелся глазами по нему — от лица до грязных носков кед и обратно, — затем сказал:

— Что ж… ладно.

Неприятно сказал, так, будто они поссорились. Рэм, передернув плечами, пошел в сторону — к батиной машине.

А поравнявшись, удивил своим присутствием и его. Тот даже спросил:

— Чё не с пацанами?

А ему эти пацаны вообще-то даже не нравятся.

— Да просто… Послушать хочу.

Отец хмыкнул. Что ж все такие подозрительные сегодня?

Закулисья в парке Гагарина нет, поэтому Рэм начал искать глазами Синцова на скамейках, дорожках, между деревьями — и нашел. Кто-то из телевизионщиков брал у него интервью, а он что-то сосредоточенно объяснял. Красивый.

Он был не такой, как другие в его деле — без золотых колец на пальцах и малиновых пиджаков. Напоминал печального интеллигента, всегда одетого с иголочки — галстук, рубашка, приталенный пиджак. Стройный, даже щуплый, и невысокого роста — Рэм был с ним примерно одного, но если удавалось постоять близко-близко, то пытался примериться поточнее: если целоваться, ему нужно будет наклониться? Кажется, совсем чуть-чуть. И представлял всегда, как положит ладонь на его щеку, запуская кончики пальцев в чуть вьющиеся волосы, всегда уложенные как у Джуда Лоу в «Гаттаке».

А ещё Сергей Александрович был мягкий, спокойный, вежливый, с тихим голосом, и поэтому все про него спрашивали: «Почему Синцова ещё не убили?». В «батя крышует» Рэм не верил. Отец ему не личная охрана — как можно крышевать настолько?

Когда человек с телеканала отстал от Синцова, тут же подоспел какой-то журналист с фотоаппаратом, попросил «снимок со всей семьей». Тогда-то Рэм и заметил, что Синцов-младший ошивается неподалеку вместе с матерью. Но на слова «со всей семьей» они реагируют, как собачки Павлова — тут же подтягиваются к мужу и отцу. Синцов приобнимает свою жену за талию — такую же миниатюрную, интеллигентную и стройную, как он сам, словом, красотку, — и своего бледного сына с трупно-голубыми глазами. Последнего Рэм красивым не считал, но девчонки по Елисею сохли — особенно младшеклассницы.

Это не вся семья. В Америке у Синцова училась дочь, взрослая, старше Даши. Полина. Рэм всё время пытался подсчитать, как это так: Сергею Александровичу ровно сорок, дочь старше двадцати, когда всё это случилось? Потом папа рассказал, что Синцов женился в восемнадцать. Мама говорила про это: «Пахнет залётом», а батя настаивал: «Всерьёз женился». Это Рэма не радовало — ну, ещё в те времена, когда он не знал всей правды. Теперь уже всё равно — залёт или нет, — но был бы интересней штрих к портрету.

Жаль, что он, скорее всего, никогда не узнает наверняка. Впрочем, он так думал о многом, и кое-что всё-таки узнал.

Теперь и сам не рад.

Когда фоторепортеры нащелкались, Елисей первым отделился от семьи и отошел в сторону. Увидев Рэма, наблюдающего за ними со стороны, прошелся взглядом, совсем как Француз, от макушки до носков, но ничего не сказал. Будто бы хмыкнул в сторону.

Затем отошел и Синцов, что-то нашептав своей жене. Двинулся прямо на Рэма, у того аж ладони вспотели и, проходя мимо, хлопнул того по плечу (у Рэма сбилось дыхание — господи, почти обморок).

— Привет, Макар, — и улыбнулся.

Рэм застыл на месте, ничего не ответив. Не сообразил, не догадался. Спохватившись, резко обернулся через плечо, а Синцов уже далеко, у отцовской тачки. Руки жмут друг другу.

Поговорив, снова разошлись — Синцов к сцене, а отец — к Рэму. Он аж снова сжался от напряжения: скажет что-то про Сергея?..

— Хочешь к Синцовым после гуляний на продолжение банкета?

Макар глупо поморгал:

— Я?

Будто Синцов с батей мог договариваться именно об этом: лично Макара заказать на продолжение. Батя так и посмотрел на него: мол, дурак что ли?

— Мы. Ты, мать, я, Дашка, если захочет, ещё там кто-то будет, семья Быструхина вроде, Греченко… — он рассеянно посмотрел по сторонам, выискивая в толпе всех этих людей. Снова глянув на Рэма, почти великодушно уточнил: — Ну, тебе не обязательно, если что. Я знаю, ты с этим не дружишь, — и на Елисея кивнул.

— Я хочу, — быстро выпалил Рэм.

— Уверен?

— Да.

— Ну, смотри, — и тоже хлопнул по плечу, возвращаясь к машине.

У Рэма от предвкушения аж в кончиках пальцев закололо. Из колонок, с привязанными к ним воздушными шариками, заиграла торжественная музыка, и он повернулся к сцене, ожидая появление Сергея. И он появился — с высоты отчего-то ещё красивей. Поздравил всех с днём города, начал рассказывать, как много сделал для этого захолустья мэр, нахваливать его несуществующие заслуги (про Брюхина, мэра, иначе, как «вор» в народе не говорили), и между строк добавлять про свой завод по изготовлению тротуарной плитки, которой, естественно, устелили весь город (и теперь, когда едешь на велике, его постоянно трёсет, и в голове — дыр-дыр-дыр, как по худшему асфальту). В общем, здорово, что всё так славно и красиво — в конце все похлопали, а Рэм громче всех, как главный фанат всего, что скажет Синцов. Он и не слушал обычно. Какая разница? Главное: смотреть и наслаждаться. Тут ещё и все мысли в его скором посещении особняка Синцовых — он там уже был, но давно, в детстве, когда ещё не понимал, что Сергей Александрович — мужчина мечты. Теперь зайдёт в этот дом совсем другим человеком.

Правда, придётся объясниться перед пацанами.

И с этой необходимостью он сталкивается, едва Синцов заканчивается речь.

— Ну чё, на базу пойдешь? — это Скрипач спросил, подловив его за сценой (где Рэм надеялся подловить Сергея, чтобы он ещё раз потрогал плечо и сказал: «Привет, Макар»).

— У нас тут… семейное мероприятие, — проговорил в ответ.

— В честь чего?

— Ну… к Синцовым пойдем, — всё равно, что признаться, что ты филолог. Также в горле застревает.

— Нафига?

— Ну, там отмечание какое-то… — мямлил Рэм. — И вообще… он друг отца. Чисто… семьями типа.

— А ты там че, обязан быть? — недоумевал Илюха. — Тебе это нахера?

— Отец попросил быть, — соврал Рэм.

— Господи, — и глаза закатил.

Потом развернулся и ушел, видимо, чтобы передать это всё Французу. Рэм смотрел им вслед и не понимал, почему он не чувствует себя предателем, никого не предавая? Он же просто… влюблен. Они тоже ведут себя глупо, когда влюблены, и ходят как хвостики за девчонками, с которыми у них нет шансов. Как Скрипач за Дашей — никто ж не смеется. А Рэм даже у сцены постоять не может и в гости сходить — так, чтоб никто не обиделся.

Бесит.

Елисей, неожиданно выйдя из-за спины, спросил, растягивая улыбку:

— А ты что, к нам пожалуешь?

— Тип того.

Тот улыбнулся ещё шире:

— Будет весело.

Что-то Рэма не радовало, когда такое говорит Елисей. Рожа у него… красивая, но больно маньячная. Гомес Аддамс в молодости, блин.

Но после того, как Француз и Скрипач вот так глупо ушли от него, Рэм снова начинал подумывать: не завести ли ему друзей из круга… получше? Нужно будет пораскинуть мозгами.

Глава 5

• 20 октября в 19:51

Рэм большинство из этих людей раньше никогда не видел. Все эти Быструхины, Греченко, ещё какие-то фамилии, стершиеся из памяти в тот же момент, когда Рэм их первые услышал, были семьями другого сорта. Не такие, как у него. И Рэм видел это по тому, насколько взрослыми казались его ровесники: пацаны в пиджаках с широкими плечами и зауженными брюками и с кольцами на пальцах (в общем, со всей атрибутикой, которого не обладал бизнесмен Синцов, но обладали какие-то дети в его доме); девчонки в обтягивающих нарядах с подведенными глазами и яркими губами — словом, все они выглядели на тридцать. Макар же, тонущий в своих широких джинсах и толстовке, выглядел среди них на четырнадцать. Как ребёнок, потерявшийся на вечеринке у взрослых.

Может быть, отчасти так оно и было.

Синцов-младший, нарядившийся лучше всех, почти по возрасту — в кожанке, не смотря на хорошее отопление (в их зале даже горел камин), — притащил к столу алкоголь. Среди трёх бутылок с темноватой жидкостью, Рэм зацепил взглядом одну с прозрачной, и сразу же догадался, что это такое. Стало как-то нехорошо.

При том, что в остальном всё было уж как-то чересчур интеллигентски. По началу.

У панорамного окна стояло пианино. Или рояль. Рояль скорее, Рэм не особо разбирался, но инструмент был огромный с большущей фигурной крышкой — во много раз больше, чем школьное пианино. Одна из девчонок села за него играть, и великолепно исполнила неизвестную Рэму мелодию. Ребята обсуждали между собой, что это «Третья песня Эллен» Шуберта.

— «Аве Мария» в певческой практике, — сумничал какой-то очкарик в пиджаке.

Рэм и без того чувствовал себя лишним, а теперь — совсем.

Тут ещё Елисей, отпивающийся что-то цвета колы (но, наверное, не колу) из бокала, с ехидцей спросил у него:

— А ты же на гитаре играешь, да?

Рэм удивился этому предположению:

— Я так… не особо. Это больше Франц… в смысле, Пьер. Я всего несколько песен.

— Да ладно, не прибедняйся, — и он по-свойски обнял Рэма, будто они старые приятели. Развернул лицом ко всем, как будто собирался представить. Так и вышло: — Это Макар. Мой одноклассник. Отлично поёт и владеет инструментом, просто скромный. Вон и гитара есть, — он кивнул на стену над камином, и Рэм удивился: реально гитара. — Сыграешь?

Помотал головой: этим он здесь точно никого не впечатлит. Елисей, на удивлением, отреагировал очень мягко:

— Ну, как знаешь, — качнул стаканом в своей руке, уточняя: — Тебе налить?

— Да не…

Но тот уже пошел к столу с бутылками, на ходу перечисляя:

— Колу, виски, ром — что предпочитаешь? — взяв в руки бутылку с прозрачной жидкостью, спросил, играя бровями: — Водку?

— Да я не…

«Пью», — хотел закончить фразу Рэм, но его перебил чей-то сладенький голосок:

— Водочки ему плесни. Пусть мальчик расслабиться.

Он нашел взглядом девчонку, сказавшую это — она сидела в очень коротком платье у камина, положив ногу на ногу. Выглядела, как чья-то мама, но Рэм готов был поклясться, что видел её в школе.

Рэм почувствовал, как щеки начали наливаться жаром, хотя он не выпил ещё ни капли. Кожей чувствовал, как вокруг него медленно концентрировался интерес: все отвлекались от Шуберта, телека, камина, собственной выпивки, и вонзили в него любопытные взгляды. Рэм понял, что это испытание на взросление. Обряд инициации, как у мальчиков в древних племенах.

Елисей уже раскручивал крышку, с явным удовольствием наблюдая за реакцией Рэма. Он думал, как бы отшутиться, но чей-то девичий голосок сладко щебетал над ухом: — Ты что, стесняешься? Бери, не бойся.

Рэм сжал кулаки, сделал шаг к столу. Рука будто сама собой потянулась к небольшой рюмке, которую Синцов-младший ловко наполнил до краев. На мгновение Рэм застыл, глядя на прозрачную жидкость: водка казалась безвредной, как вода, но запах, бьющий в ноздри, вызывал желание поморщиться.

— Давай, чё ты! — засмеялся кто-то за его спиной, и этот смех словно сорвал стопор.

Рэм быстро взял рюмку, поднес её к губам, чувствуя на себе десятки взглядов. «Всё, просто сделай это. Один раз, и всё. Чего сложного?» — успокаивал сам себя.

Он закрыл глаза и запрокинул голову назад. Водка обожгла горло и мгновенно разлилась огнём по пищеводу. Казалось, что он сейчас вспыхнет, как свечка. Рэм постарался не кашлять, удерживая себя от желания зажмуриться, но лицо всё-таки скривилось.

— О-о-о! Вот это да! — Елисей засмеялся, хлопнув его по плечу. — Молодец, братан!

— Ну как, понравилось? — спросила та же девчонка у камина. Её насмешливый взгляд теперь казался внимательным, почти изучающим.

Рэм сглотнул и медленно кивнул, как будто обычное дело. Голова слегка закружилась, пол под ногами вдруг стал немного неустойчивым.

— Ну что, теперь сыграешь нам? — снова спросил Елисей, косясь на гитару.

— Да ну… — пробормотал Рэм.

Ему больше не хотелось привлекать к себе внимания, но, похоже, его настойчиво втягивали в какую-то игру.

— Давай, возьми! — парень в свитере снял со стены гитару — блестящую, как новая игрушка, — и протянул её Рэму. — Послушаем, что ты умеешь.

— «Мурку», наверное, — засмеялась та девчонка у камина.

Компания вокруг неё тоже захихикала. Смех был лёгкий, но с каким-то… подтекстом. Рэм, даже пьянея, продолжал чувствовать, что он не в их лиге. Ему не хотелось выглядеть идиотом, но и отказаться было бы слишком демонстративно.

— Да ладно вам, — пробормотал он, глядя на гитару. — Я мало песен знаю. И они простые.

— Ну, давай простые песни, — подхватила девчонка, покачивая в руках бокалом с вином. — Мы любим простое. Да, ребята?

Ещё несколько смешков подтвердили её слова. Рэм почувствовал, как пальцы непроизвольно сжались в кулаки, но он подошёл к гитаре. Струны показались холодными под пальцами, даже слишком, и он немного нервно перебрал аккорды, вспоминая что-нибудь подходящее.

— Ну что, «Владимирский централ» или «Кино»? — бросили насмешливо за спиной.

Рэм не ответил. Но думал — что?

И на ум пришла только одна песня, которая может прозвучать в этой роскошной гостиной, с обитой бархатом мебелью и камином, не как уместная мелодия, но как высказывание. Как попытка себя защитить.

Он сел на стул, опустил голову, примеряясь пальцами к незнакомому инструменту, и, поднимая взгляд на собравшихся, хрипловато запел: Вот море молодых колышат супербасы,

Мне триста лет, я выполз из тьмы.

Они торчат под рейв и чем-то пудрят носы —

Они не такие, как мы.

Рэм пел, а сам думал: будто кто-то включил радио на неправильной волне. Всё вообще — неправильное. Даже идеально настроенная гитара в руках казалась ему дурацким инструментом, а их гаражная — не в пример лучше.

Но он продолжал:

И я не горю желаньем лезть в чужой монастырь,

Я видел эту жизнь без прикрас.

Не стоит прогибаться под изменчивый мир,

Пусть лучше он прогнется под нас.

— Однажды он прогнется под нас, — последнее он проговорил, а не пропел, убирая гитару.

Дальше начинались куплеты про друзей, большие и путанные — Рэм плохо их помнил. А здесь — всё что он хотел сказать.

Когда он замолчал, комната на мгновение погрузилась в тишину, несколько человек обменялись взглядами, раздались жиденькие, единичные аплодисменты, больше похожие на издевку. Елисей, поигрывая стаканом в руках, сказал с насмешкой: — Неплохо… для своего жанра.

Рэм снова почувствовал в его словах скрытое издевательство, словно он играл на потеху, как шут. Но вдруг за спиной раздался голос: — А мне понравилось.

Голос совершенно другой, не глумливый, не подростковый, и точно не принадлежащий никому из Елисеевой компании. Рэму не нужно было оборачиваться, чтобы его узнать, но он всё равно обернулся.

В дверях, прислонившись плечом к косяку, с бокалом вина в руке стоял Синцов-старший. При его появлении все — включая Рэма — резко подобрались. Зазвякали бутылки, стаканы и бокалы — начали ныкать алкоголь, куда придется. Только Рэм сидел, придерживая гитару, обернувшись через плечо, и не шевелился. Тяжело дышал от волнения: это что же, Сергей его похвалил? Его? Жалкого пацана в огромных джинсах?

— Елисей, можно тебя на минутку?

Младший мгновенно поднялся, на глазах становясь шелковым. Пропала куда-то развязная вальяжность в движениях. Они вышли за дверь, и Елисея действительно не было где-то с минуту, не больше (в комнате в это время стояла тишина, никто не переговаривался), а потом он вернулся и несколько виновато сказал: — Ребят, всё, кроме вина, придется убрать.

Гости разочарованно загудели, а Рэм хмыкнул: жалкое зрелище. Поднявшись со стула, он прислонил гитару к стене и коротко бросил: — Я пойду.

— Куда же ты, Макарик? — елейно спросил Синцов-младший.

Девчонка у камина тоже поддела:

— Ему без водки теперь неинтересно.

Но Рэм уже закрывал дверь гостиной. Клял сам себя: нафига поперся? Он хотел смотреть на Сергея Александровича и быть поблизости от него, но взрослые в другой комнате, и всё, что можно расслышать — лишь отдаленные голоса из другой части дома. Пойти к ним, посидеть с мамой и папой? Будет смотреться там, как придурок. Даша не пошла, и правильно сделала.

Он заглянул в зимний сад, к родителям, только чтобы подойти к своим и коротко шепнуть, что уходит.

Отец, уже заметно выпивший, предложил:

— Давай хоть такси вызову, поздно уже?

— Я дойду.

И, бросив прощальный взгляд на Сергея Александровича, развернулся, чтобы уйти.

А потом уже, шагая по пустынным улицам и вспоминая, как он их уделал (теперь, несколько минут спустя, выбор песни и её исполнение там, среди них, ощущалось именно так — уделыванием), Рэм неожиданно развеселился. Вытащив плеер из кармана, он надел наушники и, долистав до «Машины Времени», дослушал «Однажды мир прогнется под нас», перепрыгивая под ритм через стыки новой синцовской тротуарной плитки.

Глава 6

• 23 октября в 12:30

Вернулся домой, а там та ещё дискотека. Музыка играет настолько громко, что Рэм услышал её ещё на первом этаже, а потом она по нарастающей усиливалась, пока он не поднялся до третьего. Всё думал: «Хоть бы не у нас», так нет — у них. Ещё и ключи как назло не взял, уходил с родителями — думал, с ними и вернется.

Пришлось сначала звонить в дверь, а потом долбить. Ни то ни другое не помогло, поэтому Рэм перешел к тяжелой артиллерии: звонить, долбить и кричать: — Даша, блин! Выключи свою шарманку!

Это помогло. Дверь неожиданно распахнулась, и Рэма обдало звуковой волной — аж уши заложило. Из комнаты Даши на всю громкость разносилось: «Байландо, байланадо-о-о, амигос адьёс, адьёс, эльчегототамблин». Рэм шагнул за порог, прижимая ладони к ушам, и прокричал: — Как на тебя ещё ментов не вызвали!

— Да батя пьяный, наверное, на вызов не приедет, — со смешком ответила она.

Песня резко начала играть потише, и Рэм понял, что сестра не одна. Когда из её комнаты выглянул Артамонов, он, закатив глаза, фыркнул: — Понятно, — и развернулся к дверям, чтобы снова демонстративно уйти, но Даша его остановила:

— А чё ты вернулся-то один? И че так рано?

«Так рано» — это, значит, в восемь вечера. Даша, видимо, рассчитывала на долгую вечеринку.

— Да ниче, — проворчал Рэм, стягивая куртку.

Не уходить же всерьёз из-за этого Артамонова по улицам шататься, там в такое время уже холодно.

Наступая на задники кроссовок, он разулся и прошел в квартиру, попутно жалуясь сестре:

— Я пришел, а там эта компания мажоров во главе с Синцовым, сначала начали разводить на алкашку, чтоб я типа напился, а они поржали, а потом начали просить сыграть на гитаре, чтобы я типа выглядел дебилом на фоне их Шуберта с «Аве Марией»!

Пока говорил это, сердито ходя по комнате Даши, заметил, как с её розового диванчика, стена над которым обклеена кучей девчачьих плакатов, на него насмешливо-иронично смотрит Вадим. Всё ещё одетый в свои брюки-клёш и обтягивающую водолазку.

— Че? — огрызнулся Рэм.

— Драматично, — просто ответил тот, и непонятно — всерьёз или так, тоже с издевкой.

— Хуитично, — с этими словами Рэм сел на крутящийся стул, схватил с письменного стола фигурку какого-то черного пластикового бронтозавра, повертел в пальцах.

Артамонов будто бы с сочувствием спросил:

— А зачем ты туда пошел? Ты чё, дружишь с этим Синцовым?

— Не так близко, как ты.

Тот фыркнул:

— Да я в душе не ебу кто…

«Кто он» утонуло в музыке, которую Даша снова выкручивала ближе к максимуму. Рэм поднялся, чтобы уйти, снова потянулся к ушам, но сестра схватила его за руки, не давая этого сделать.

— Оставайся с нами, — противным елейным голоском проговорила на ухо. — На нашей вечеринке будет лучше, «Аве Марию» включать не будем.

— Это заметно! — попытался Рэм перекричать музыку. — У меня эта хрень уже в печенках играет!

— Че, думаешь, в твоей комнате её не будет слышно? — хмыкнул Вадим.

— Сделайте потише, — потребовал Рэм.

— Только если останешься с нами, — упорствовала Даша.

— Зачем?

— Мы весёлые! И ты весёлый! Весёлые должны держаться вместе.

Рэм бросил скептичный взгляд на своё отражение в обклеенном мультяшными наклейками зеркале — вряд ли он видел кого-то более недовольного за прошедший день.

Выпутываясь из рук сестры, он тяжело вздохнул и глянул за окно: темно, хоть глаз выколи. И холодно — от сильного ветра трещали оконные рамы.

— Ладно, останусь, — нехотя проговорил он, снова садясь на крутящийся стул. — Но сделайте музыку потише, реально голова трещит.

От водки, наверное. Было как-то тяжело и злобливо. Даша же, сияя от радости, тут же сделала потише, такая довольная, что аж тошнило. Но это тоже, наверное, от водки.

— Давайте во что-нибудь поиграем тогда, — предложила она, бросив быстрый взгляд на Вадима. — «Правда или действи»?

Звучало, как еще одна разводка на лоха. Что-то, во что его могли втянуть играть у Елисея, как ещё один способ выставить посмешищем.

Но тут, дома, особо не перед кем было выставлять. Перед Вадимом что ли? Да тому насрать. Даша и так знала про него всё. Ну, почти всё. Всякое стыдное — уж точно, как любая сестра.

И всё-таки Рэм, ковыряя лапку бронтозавра, не удержался от комментария:

— Тупая игра. Но давай.

Даша тут же уселась на ковёр, вытянув ноги перед собой и опершись за спиной на руки, и по очереди посмотрела сначала на Рэма, потом на Вадима. Будто жертву выбирала.

— Рэм, — она ткнула у него пальцем. Ты. Правда или действие?

Любой дурак знает: в таких играх нужно выбирать «правду» и врать, иначе придется кукарекать. Он так и сделал:

— Правда.

— Ты мне врал когда-нибудь о чём-нибудь серьёзном? — прямо спросила сестра, глядя в глаза.

Рэму аж сделалось не по себе, захотелось юлить, мол, ну что значит «серьёзном», это же относительно… Но правда — что это значит? И что значит «врал»? Говорил ли Рэм когда-нибудь, что гетеросексуален? Нет. Отрицал ли он, что в восьмом классе идёт в кино с Олей Сорокиной, потому что она ему нравится, а не потому, что она сама позвала, а отказать постеснялся? Тоже нет. Короче, прямого вранья не было, ведь так? Просто… недоговаривал.

Да и разве это серьёзное? Это ж только Рэма касается. Вот если бы что-то Даши касалось, а он бы соврал — тогда да. Например, что её хомяк не сбежал, а умер. Ну, то он просто расстраивать её не хотел, в этом и не надо сейчас признаваться.

— Нет, — попытался звучать достаточно уверенно.

Вадим опять встрял со своими комментариями:

— Вот щас походу был этот момент.

Рэм закатил глаза: самый умный что ли?

— Жаль, что это невозможно проверить, — вздохнула Даша. — Ладно, теперь ты — Вадиму!

Он бросил взгляд на Артамонова. Правда или действие? Рэм знал, как одним вопросом к нему испортить весь этот вечер.

— Правда, — выбрал тот. Тоже, наверное, думает, что может соврать.

Но Рэм знал, как поставить вопрос так, чтобы правда стала очевидной независимо от ответа.

В воспоминаниях, как за туманной поволокой, нарисовался тот день, ещё полгода назад, когда он застукал их целующимися на лестнице. Это был День первокурсника, большой праздник в актовом зале. Дашин. Они пришли всей семьей, Рэм тоже, потому что там был и Синцов, дарящий университету путей и сообщения благоустроенную территорию. Он пошел туда не из-за сестры, из-за него. Взгляда не сводил весь день, и, когда после мероприятия увидел, как тот идёт к лестнице и спускается на цокольный этаж, по-шпионски, прячась за стенами и колоннами, двинулся за ним.

А там, едва Сергей спустился, его за грудки пиджака подхватил Вадим, целуя и прижимая к белой стене, и Синцов, посмеявшись ему в губы, сказал, что она мажется белым, а Артамонов пробубнил: «Да похуй», и поцеловал с такой страстью, какую Рэм раньше видел только в кино для взрослых. Рэм видел это сверху, смотрел, цепенея, перегнувшись через перила. Как только пришел в себя, оттолкнулся и быстро ушёл.

С тех пор он единолично носил эту тайну в себе. Иногда подолгу не видел их вместе, и радовался, что всё закончилось, а потом — нет-нет — но что-то давало знать об их ещё существующей связи. Например, как они быстро обменялись парой реплик на Дне города, а потом улыбнулись друг другу, и Синцов задержал руку на плече Вадима на десять секунд.

«Привет, Макар», — быстро, коротко, беглый взгляд, одна секунда.

«Привет, Вадим», — долго, улыбаясь, глаза в глаза, десять секунд.

Правда или действие.

«Ты ещё трахаешься с Синцовым?». Хороший был бы вопрос.

— Почему ты выбрал дизайн?

Но Рэм, похоже, совершенно беззубый.

— Мне нравится, — пожал плечами Вадим. — Я рисую. С детства. Мне ещё кукол нравилось наряжать.

— Это немного по-пидорски, — заметил Рэм.

Даша прыснула, а Вадим лишь улыбнулся:

— Не будь ханжой.

— Так, ладно, — сестра, видимо, почувствовала острый момент. — Я выбираю действие. Загадывай.

Это Вадиму, значит. Он почти не думал:

— Когда твои родители вернутся, скажи им, что выходишь замуж через неделю.

Она расхохоталась:

— За кого?

— За меня.

— Они будут в ужасе!

Это точно. Вадим тоже начал смеяться, и только Рэм сидел с каменным лицом, покручивая себя ногами на стуле — туда-сюда. Перед глазами всё ещё стоял тот день первокурсника, выложенные кафельной плиткой ступени цокольного этажа, и маркая белая стена. Рэм смотрел на Артамонова почти невидящим от слёз взглядом, и думал: «Вот щас я скажу… Я спрошу и ему будет неловко… Сейчас заставлю оправдываться…».

Но так и не смог. Имя Синцова застревало у него в горле.

Глава 7

• 28 октября в 0:22

Рэм выкатил велосипед со двора, подтянул лямки рюкзака, чтобы удобнее сидел на плечах, и покатил в сторону школы. Стоял один из тех совсем не по-южному промозглых мартовских дней, когда хотелось остаться под одеялом: ветер хлестал по щекам, солнце только-только встало, и холодный свет резал по глазам. Оставив одну руку на руле, второй потянулся к карману и достал плеер с «Наутилусом Помилиусом» внутри: кассета потрёпанная, а обмотанный изолентой провод наушников вечно цеплялся за замок куртки.

Заиграл «Взгляд с экрана». Он ставил эту песню по кругу последние несколько дней. Щелкнул кнопкой, зажмурился и, закрутив педали быстрее, позволил музыке затопить сознание, громко, так, что почти заглушило шум улицы.

Правда. Всё в этой песне правда. Она похожа на его жизнь, как никакая другая: похожа парнями по подъезду с «прыщавой совестью», похожа этой лирической героиней (в которой Рэм, конечно же, видит себя) — простоватой дурой из многоэтажных кварталов мелкого городка, у которой ничего в жизни нет, кроме любви к кумиру. Рэм такой же. Взгляд с экрана. С газетных полос. Со сцены. Иногда — в лучшие дни — из соседней комнаты, если он решает заглянуть на детский праздник. В этом вся его больная Рэмова любовь, нелепая, смешная и недоступная ему.

А выворачивающая душу, как настоящая. Его личный Ален Делон, всегда носимый в сердце, и пьющий хрен знает что вообще, потому что Рэм никогда не может подобраться ближе.

Он ехал по битому асфальту, продирался через серое утро, словно через густой туман, и слушал, слушал, слушал, утирая выступающие слёзы рукавом куртки, а в наушниках: «Любовь — это только лицо на стене,

Любовь — это взгляд с экрана».

Мир вокруг как будто терял чёткость, становился размытым фоном. Или это от того, что слезились глаза?

На перекрестке, ожидая, пока проедет редкая машина, он машинально протёр запотевшее стекло наручных часов. Двадцать минут до урока. Можно было ехать медленней, но, как только загорелся зелёный, он с рывком тронулся вперёд, обгоняя на переходе двух ребят из параллельного класса. Те кивнули ему, но в голове Рэма не было мест для лишних лиц.

Он думал об Алене Делоне.

Перед школой остановился, тяжело дыша, и вынул наушники. «А дома совсем другое кино,

она смотрит в его глаза…» — строчка, идущая уже по третьему кругу, на ней он щелкнул «стоп» на плеере.

Пристегнул к перилам на крыльце велик, едва выпрямился, оглядевшись по сторонам, и заметил Елисея. Сбежать не успел.

— О, Макар, — он подхватил его за плечи, тут же обнимая одной рукой и по-свойски притягивая к себе, как старого приятеля. С совершенно безобидной улыбкой на голубом глазу спросил: — А почему ты в субботу так рано ушёл? Что-то не понравилось?

Рэм, фыркнув, нагнулся, выбираясь из-под его руки, и прямо ответил:

— Вы ж надо мной ржали.

Елисей пошел рядом, явно не ощущая себя лишним. Рэм толкнул двери, заходя в здание, а Синцов — за ним.

— Почему ты так думаешь?

— Я не дебил. Видно было.

— Ребятки просто дикие немного, — вежливо объяснил Елисей. — Ну, знаешь… одухотворенные.

— А ты сам? Типа другой?

— Я так, — он покачал ладонью в воздухе, усмехаясь. — Человек из народа.

Рэм прыснул: ну уж конечно. Все знают, что этот плиточный завод Синцовых ещё в конце 80-х был кооперативом дедушки Елисея, а потом и его бизнесом, пока девять лет назад он благополучно не словил пулю в затылок. Человек из народа…

— Могу реабилитироваться, — добавил он, когда Рэм чуть ускорил шаг. — У нас намечается семейное мероприятие…

— Что, ещё одно?

— Ещё одно, — просто ответил Синцов. — Но этих там не будет. Которые тебе не понравились.

«Мне ты не понравился», — зло подумал Рэм, но, не в силах сопротивляться ещё одной возможности оказаться на территории Сергея, будто бы нехотя — а на самом деле загоревшись от одной мысли — с ленцой спросил: — А кто будет?

— Все свои, — пожал плечами Елисей.

Рэм, останавливаясь, повернулся к нему, недоуменно приподняв брови: что это значит? Кто у них свой?

— Ну, ваша семья, вы с сестрой, если хотите, там ещё, может, парочка… — ответ прозвучал весьма размыто. — В общем, много народу не будет.

— И в честь чего мероприятие?

— Сестра прилетает, у неё день рождения.

— И что, она прям всех ждёт на свой праздник?

Елисей, улыбнувшись, развел руками: мол, у нас так принято. Рэм пошел дальше по школьному коридору, делая вид, что не слишком заинтересован, хотя в груди затрепетало от радостного предвкушения. Он сам не мог себе объяснить, почему так цепляется за эти мизерные возможности посмотреть, поздороваться, побыть на одной территории — они ведь никогда не давали ему ничего больше взгляда, случайного прикосновения или улыбки, брошенной в толпу, так, будто Синцов улыбнулся ему, хотя на самом деле всем и каждому. Это всегда ни о чём, ни для чего и ни для кого, а Рэм — всё равно всегда там. Глупо.

Но он шагал дальше, оставляя Елисея позади, и пряча глупую улыбку в ладони, делая вид, что зачем-то ведет ею по губам.

Глядя в пол, не сразу заметил впереди Француза и Скрипача, и врезался в первого, как в стену. Тот подхватил под плечи совсем, как Синцов, и мрачно поинтересовался: — Что, нашёл нового друга? — кивнул ему куда-то за спину.

Рэм опешил:

— Да вы чё гоните, пацаны? Куда ему до вас.

Они похмурились немного, но быстро оттаяли: пошли рядом, начали спрашивать, что вообще было в этом «пафосном особняке». Рэм честно рассказал, как есть, и парни оборжали друзей Елисея, называя их обоссанными нуворишами.

— Да лан, у богатых свои забавы, — зачем-то высказался Рэм в их защиту.

Может, потому что «обосанный нувориш» — это и старший Синцов тоже. По всем понятиям.

Француз тут же затянул:

— У тебя заба-а-авы-ы-ы…

— Утром всё за-а-абы-ы-ыл, — подпел Рэм.

— Музыка сорва-а-ал-ась…

И вместе:

— Ты. Меня. Уби-и-ил.

Рэм поймал себя на ощущении, что теперь везде его видит. Везде чувствует. В каждой песне.

Он его убил.

— Так, звонок для кого прозвенел?! — раздался надрывный голос математички. — Быстро в класс!

Француз и Скрипач рассмеялись сломавшемуся об этот голос моменту — для них возвращение в реальность, пахнущую тряпками от школьной доски, совсем не так болезненно, как для Рэма. Потому что они любят людей, которые этой реальности принадлежат. Даша отсюда. И девчонки, за которых периодически цепляется Француз, учатся в этой же школе.

Лишь у Рэма — кроме всего прочего — любовь всей жизни не вписывается даже в декорации этой жизни. Так и останется навеки: лицо на стене, взгляд с экрана. Он ведь даже не носит брюки-клёш и не разбирается в дизайне.

Глава 8

• 2 ноября в 1:30

Рэм вытащил из шкафа мятую футболку, надел её на себя, покрутился у зеркала, и решил, что на нём разгладиться. Мама сегодня за его внешним видом в «приличном доме» не бдит, потому что не идёт туда, как и отец — они решили, что это «тусовка для подростков».

И парочку подростков он даже прихватит с собой.

Переговоры об этом были двусторонними: сначала он уговаривал Елисея разрешить прийти Французу и Скрипачу, а потом — Француза и Скрипача прийти на эту вечеринку. Ни одна из сторон поддаваться на уговоры не хотела: Елисей говорил, что его семья даже их не знает, Француз и Скрипач отвечали, что тусоваться с мажорами — себя не уважать.

— Я с ними уже тусовался, — напомнил тогда Рэм.

Француз многозначительно покивал:

— Вот именно.

Они бы, наверное, даже поругались на этой почве, если бы дипломатичный Илья не вставил свои пять копеек:

— Можем просто прийти, посмотреть и уйти, если нам не понравится.

— Конечно, — согласился Рэм. — Я так и сделал в прошлый раз.

Ему было важно оказаться на этом вечере не одному. Когда ты с компанией — тебя сложнее унизить. Придется тогда унижать сразу троих, а втроём они могут и постоять за себя. Если надо, даже кулаками — с Француза не убудет, он любит помахаться.

По дороге к дому Синцовых троица шла молча, лишь время от времени переглядываясь, если Француз отпускал очередную саркастическую шутку по поводу «элитки района». Он выглядел раздражённым, готовы уйти оттуда, едва они переступят порог. Рэм из-за этого чувствовал свою вину. Скрипач же, наоборот, был спокоен, держался чуть позади, осматриваясь.

— Так, пацаны, — вдруг остановился Француз. — Давайте договоримся на берегу: если там начнут выделываться, сваливаем. Мне вот это всё нахуй не упёрлось.

Рэм кивнул, понимая его настрой.

— Да всё норм будет, — сказал он, стараясь придать голосу уверенности. — Нам же не обязательно до утра торчать. Просто поздравим Полину.

Он хмыкнул:

— Кто-нибудь эту Полину хоть раз в жизни видел?

— Ну так, — отозвался Скрипач. — Классе в пятом.

— Да, — поддакнул Рэм. — У неё тогда был выпускной.

— И чё, как она выглядела?

— Ну такая… — Рэм честно попытался вспомнить кого он видел, когда они стояли квадратом в школьном дворе на линейке в честь последнего звонка. — Такая… высокая?

— С темными волосами?.. — добавил Скрипач, но тоже неуверенно.

Француз фыркнул:

— Всё понятно.

— Зато там можно халявно пожрать, — Рэм решил пустить в ход козыри.

— Пожрать — это по делу, — пробормотал тот в ответ.

На подходе к дому уже были слышны шум голосов и музыка с заднего двора: вечеринка в самом разгаре. Рэм невольно напрягся, стараясь держать лицо: ему не хотелось, чтобы кто-то заметил, как это место действует на него, каждый раз заставляя окунаться в переживания. То об издевательствах, то о любви. Но чаще всего — о нелюбви.

В зимнем саде, где проходила вечеринка, будто бы открывался другой мир. Снаружи — весенний холод, сырой воздух, промерзшая трава под ногами, а здесь — тепло, словно лето в коробке из стекла. Высокие окна были увешаны яркими гирляндами и шарами, и Француз, с интересом оглядев их, буркнул: — Вредно для экологии.

Елисей, возникший возле них не пойми откуда, бросил на Рэма быстрый взгляд, потом повернулся к Французу и Скрипачу, оценивающе глянул на них. Они втроём, разодетые как неопытные хип-хопперы, явно веселили с иголочки одетого Синцова. Как и ожидалось, надменная улыбка тут же скользнула по губам.

— Ну, какие люди, — протянул он. — Надеюсь, не подрались, пока шли сюда?

— Как раз обсуждали, стоит ли вообще сюда тащиться, — Француз и не пытался скрыть раздражения.

В дальнем конце зимнего сада, в окружении подруг и свиты парней постарше, стояла Полина — и то, что это именно она, Рэм угадал вовсе не по тёмным волосам (они оказались светлыми) и высокому росту (она была явно ниже него), а по улыбке. Такой же, как у Синцова-старшего. Когда она улыбалась, на углах губ появлялись мелкие складочки, которые тут же смягчили её образ богатой дочки бизнесмена. Она выглядела центром внимания, но при этом держалась чуть отстранённо, будто наблюдала за происходящим со стороны, будто это не её вечеринка.

Рэм вдруг понял, что они не знают её совсем, что они пришли на день рождение к незнакомке.

Шум вдруг стих: кто-то объявил, что сейчас вынесут торт. Взгляды присутствующих обратились к длинному столу, и только Рэм смотрел, как в отражениях высоких окон гипнотически переливаются мягким светом гирлянды. Через блики стёкол он заметил, как кто-то из обслуги выносят большой многоярусный торт — всё это конечно под заунывное растягивание «хэппи бёздэй ту ю». На самой верхушке красовалось свечками число «22», и Рэм с какой-то внутренней печалью вспомнил: а Синцову сорок. Восемнадцать лет разницы с дочерью. Как же хотелось знать всю историю целиком.

Полина подошла к торту, выдержала паузу, словно насладилась вниманием, и, слегка прищурившись, загадала желание. Став серьёзной и сосредоточенной, она ещё больше напомнила Рэму Сергея. Когда она задула свечки, шум возобновился: Полину осыпали поздравлениями.

Елисей, наблюдавший за этим с явной скукой, вдруг обернулся на ребят, и с каким-то излишне заинтересованным выражением лица двинулся к ним, обходя стол. Подойдя, наклонился вперёд, понижая голос до заговорщицкого шёпота, и спросил: — Хотите настоящего развлечения?

— Наркотики что ли? — с тревогой переспросил Скрипач.

Елисей прыснул:

— Ага, щас.

Рэм посмотрел на него с лёгким недоверием.

— Что задумал? — спросил.

Елисей быстро оглянулся, убедившись, что их никто не слушает, и кивнул в сторону двери на задний двор.

— Пошли, покажу кое-что. Из папиного сейфа.

Француз закатил глаза, но первым пошёл следом. Рэм напрягся, перебирая варианты, что можно показать из «папиного сейфа». Ему было очень интересно, что бы это ни было, потому что принадлежало Сергею. Но ещё было неприятно, потому что они, кажется, возьмут это без спроса, а ему не хотелось вести себя неуважительно по отношению к Синцову-старшему.

Елисей повёл их через просторную кухню мимо нескольких официантов, и открыл стеклянную дверь на задний двор: в лица сразу дунул неприятный ветер.

На веранде, под тусклым фонарём, стоял небольшой столик, а на нём — серебристый пистолет. Елисей ухмыльнулся, заметив их взгляды.

— Тридцать восьмой, — сказал он, проводя пальцем по блестящему стволу. — У папы их несколько, но этот — мой любимый.

«Так вот почему Синцова ещё не убили», — нервно подумал Рэм, чувствуя, как покрывается холодным потом.

Бред, конечно. Оружие в доме богатеньких — ничего особенного. К тому же это какое-то выпендрёжное, как у ковбоев с Дикого Запада.

Вокруг них на мгновение сгустилась тишина, лишь слышались осторожное постукивание на ветру стеклянных дверей зимнего сада и отдалённый смех гостей. Француз быстро потерял интерес, не особенно впечатленный увиденным, но Рэм не мог отвести глаз от оружия, лежащего на столе.

Вечерний холод, казалось, пробирался сразу под кожу, пробуждая притупившееся на празднике чувство осторожности. Елисей взял револьвер, вставил патроны, и металл блеснул в свете фонарей, отчего оружие показалось ещё более пугающим.

— Ну что, кто хочет поиграть? — Синцов, усмехаясь, повернулся к ним. — Как в кино: мишень и мастерский выстрел.

Француз криво усмехнулся, но было видно, что ему не по себе. Рэм сглотнул, нервно переводя взгляд с Елисея на пистолет, а Скрипач сделал шаг назад.

— Ладно, давайте сделаем так, — продолжил Елисей, явно наслаждаясь растущим напряжением. — Иди сюда, — он схватил Скрипача за рукав толстовки, подвел к колонне и прислонил лопатками. — Ждите здесь, я мигом.

Он быстро зашел с веранды обратно в дом, и, пока его не было, пацаны быстро обсудили, не свалить ли им.

— У него пушка, — проговорил Скрипач как аргумент, что валить нельзя.

Француз же сказал:

— Именно поэтому надо сваливать.

— Да ладно вам, — вяло отозвался Рэм. — Это же… просто Синцов. Что он сделает?

— Он придурок, ты никогда не замечал?

В этот момент Елисей вернулся с яблоком в руках, и у Рэма задрожали коленки от понимания, что он хочет сделать. Так и есть: он подошёл к Скрипачу и приставил яблоко ему на голову.

— Ты чё, совсем?

Рэм ждал, что Илья дернется, вырвется, отбежит, но тот оцепенел, сдавленно выдохнув. Тогда к нему подался было Француз, желая, видимо, вытащить друга из лап опасности, но в этот момент и раздался выстрел, заставивший всех отшатнуться. Когда Рэм снова посмотрел на Илью, тот стоял, зажмурившись, и трясся плечами. Бесшумно плакал.

Яблока над его головой не было, оно разлетелось на куски.

Француз, нахмурившись, посмотрел на Елисея с откровенной неприязнью.

— Ты совсем двинулся? — процедил он сквозь зубы. — Ты мог его убить.

Елисей пожал плечами, как будто это была мелочь, не заслуживающая внимания.

— Расслабься, я отлично стреляю, — ответил он с усмешкой, будто они просто не понимают его «таланта».

В этот момент Рэм ощутил, что перед ним стоит кто-то чужой. Чужой не в смысле постороннего, как можно сказать о прохожем, а чужой на глобальном уровне — не совсем человек. Кто-то, отличающийся от них сущностно, словно состоящий из принципиально другого набора характеристик.

— Где твой отец? — тихо спросил он.

— Его нет дома, — ответил Елисей.

«Наверное, с Вадимом». Это было неуместно, но Рэм всё равно так подумал.

— Убери это обратно в сейф и больше не трогай.

— Пойдем отсюда, — тихо сказал Француз, сжав плечо Рэма и кивая в сторону калитки. — Этот реально поехавший.

Скрипач, всё ещё не оправившийся после выстрела, сдавленно закивал. Они, казалось, синхронизировались в одном и том же ощущении: нужно как можно быстрее уйти и больше не быть рядом с этим — с ним.

— Да, валим, — глухо отозвался Рэм.

Двинулась через зимний сад — чтобы у их отхода были свидетели, и Синцов не вздумал останавливать с пушкой, — в сторону выхода, пробираясь через толпу. Француз шепотом выругался, как только они вышли за калитку, Скрипач же всё это время продолжал молчать. Его застывшее выражение лица пугало Рэма: казалось, тот всё не мог осознать, как прошёлся по краешку.

— И это твой друг? — поинтересовался Француз, не скрывая злости.

Рэм раздраженно бросил в ответ:

— Не друг он мне.

Когда шум вечеринки остался далеко позади, они, наконец, сбавили шаг, а на перекрестке разошлись каждый в свою сторону, будто пытались отстраниться не только от Елисея, но и друг от друга: от их общего воспоминания о том, что произошло.

Глава 9

В понедельник он увидел её снова. Полину. По-ли-ну. Почему-то так произносил её имя историк, делил на слоги, когда весело рассказывал: — А сегодня ко мне заходила По-ли-на Синцова.

Рэм сразу подумал: между ними что-то есть. Или было, когда она училась в школе. Потому что никому нахер неинтересно, куда там заходит По-ли-на Синцова. Только тем, кто влюблён в Полину.

Но ему понравилось придумывать, как будто у неё есть какая-то история с учителем… истории. Тогда он сразу почувствовал себя не таким одиноким: тяжело быть странным сразу в нескольких категориях, хорошо, когда попадается кто-то, кто хотя бы половину такой же странный, как ты. Например, тоже влюблен в старика. Или тоже гей, но Рэм из таких знает только Артамонова — это знакомство не сделало его участь легче.

Но про Полину он фантазировал ещё весь урок истории и потом немного на химии. Представлял, что там у них и как, но картинки плохо собирались в цельный образ: так, какая-то умилительная ерунда. Вот Арсений Иванович ждёт Полину после уроков, чтобы проводить до дома. Или вот Полина мерзнет под дождем, а Арсений Иванович накидывает ей свою куртку на плечи. Он милый вообще-то. Ему тоже около сорока, не такой красавчик, как Синцов, но обаятельный. Может, если бы сердце Рэма не было занято беспрерывными страданиями по отцу Елисея, он бы выбрал страдать по учителю истории. Тот хотя бы доступней — смотреть можно хоть каждый день. И на переменках подглядывать, подкрадываясь к кабинету.

Елисей же подошёл к Рэму после химии, как будто ничего не случилось, а субботняя выходка с револьвером — это… это у них в семье такие традиции. Обычный элемент вечеринки, такой же обыденный, как гирлянды и большой торт.

Пока Рэм стоял у окна, копаясь в рюкзаке в поисках контурных карт, Елисей остановился рядом, оперся на подоконник поясницей, и заговорил с ним так, словно это… нормально. Словно нормально после всего, что случилось, остановиться рядом и заговорить.

Рэм предыдущие два урока всеми силами избегал сталкиваться с ним взглядом. С Французом и Скрипачом тоже — они сели вместе, отдельно от него, и хотя Рэм считал это несправедливым (он же ничего не сделал! не он яблоко на голову Илюхе поставил), в то же время это было… как будто бы справедливо. Во всяком случае, он не чувствовал себя вправе заговорить с ними, и уж тем более навалиться на их парту с претензиями: чё, мол, отсели.

— Слышал, вам понравилось? — начал Елисей как бы невзначай, скользнув равнодушным взглядом.

Рэм напрягся, но отчего-то зассал посылать Елисея. То есть, понятно — от чего. От любви к его отцу, от желания появляться в этом доме снова и снова, независимо от того, что в нём будет происходить — до тех пор, пока будет возможность смотреть на Сергея. Хотя бы мизерная. Хотя бы призрачный шанс этой возможности.

Когда молчание затянулось, Рэм дипломатично проговорил:

— Нам не очень понравилось. Особенно Илье.

Елисей усмехнулся:

— Да он ссыкло. Всего-то нужно замереть на секунду.

Рэм возмутился:

— Я бы посмотрел, как у тебя это получилось!

— Хочешь посмотреть? — оживился Елисей. — Давай.

Это уже звучало совсем сумасшедше, и, осекаясь, Рэм проговорил:

— Я вообще-то стрелять не умею.

— А я, может быть, хочу умереть.

Он улыбнулся, но прозвучало очень… нездорово. У Рэма даже пробежали мурашки.

Он предпочел промолчать снова, и тогда Елисей заговорил сам, очень по-приятельски:

— Иногда нужно попробовать что-то совершенно особенное, чтобы понять, кто ты такой.

— Например, суицид? — мрачно пошутил Рэм.

— Я верю в твои навыки, Макарик.

— Зря. Я никогда не стрелял.

— У тебя ж папка мент.

— И чё? Думаешь, он даёт мне пострелять из табельного оружия?

Елисей в ответ только плечами пожал:

— Не знаю, какие у вас порядки.

— Уж точно не такие, как у вас, — раздраженно ответил он.

Рэм больше не хотел слушать. В его голове всплыли воспоминания из зимнего сада, где всё было «как в кино», где под мерцающие гирлянды он ощущал себя частью чужого мира — и не совсем своим. Теперь же он понимал, насколько этот мир ему чужд.

— Знаешь, у нас, кажется, география через пять минут, — быстро произнёс он, закидывая рюкзак за плечо.

И, обходя, Елисей, увидел в стороне Француза и Скрипача, возле кабинета математики. Он неловко замер, не зная, как поступить: они не ссорились… ну… официально, но взгляды у них такие, что Рэм явственно читает: лучше не подходи. Наверное, из-за Синцова ещё. Он же с ним только что разговаривал.

Он всё-таки сделал шаг навстречу ребятам, как сразу же услышал:

— О, явился, — Француз вскинул подбородок, будто собирался быкануть. Или уже. — Что, подружились?

Это заставило Рэма остановиться на месте — на расстоянии двух метров от друзей.

— Да ладно вам, — попытался пробормотать он, защищаясь. — С чего вы оба так взъелись?

Скрипач цокнул, Француз перекрестил руки на груди. Он и ответил:

— Может, с того, что твой новый кореш чуть в Илюхе дыру не проделал?

Рэм вздохнул: потребность оправдаться схлестнулась в нём с чувством вины. Он понимал, что эта вечеринка — да нет, вообще вся ситуация с Синцовым-старшим, — это какой-то бесконечный кошмар, где в конце он будет утянут склизкими щупальцами в пропасть. Но у него не получается к этой пропасти не тянуться.

— Слушайте, я и сам был не в восторге от этого, — начал оправдываться Рэм. — Я вообще не знал, что он притащит пистолет.

Француз скривился:

— Но при этом продолжаешь с ним водиться? Оправдываешь?

— Я просто… — Рэм почувствовал, как слова застревают в горле. — Мне не так-то просто всё это прекратить, окей?

— Окей, — Француз резко отвернулся, хотя Рэм ожидал встречного вопроса, мол, почему. Может, тогда бы и вышли на диалог (но правду он бы, конечно, всё равно не сказал). — Тогда иди к своей элитке.

— Эй, да чего вы? — Рэм ощутил, как раздражение мешается в нём с грустью, превращаясь в злобливую тоску. — Просто ситуация такая…

Скрипач кивнул, как бы подтверждая слова Француза.

— Ситуация, в которой ты выбрал того, кто людей за людей не считает, — снова встрял Пьер. — Мы поняли.

Рэм почувствовал, как в нём зарождается обида на пацанов: им проще, они могут легко порвать с Елисеем, с его миром. А он… он слишком запутался. И если бы они хотя бы попытались спросить сейчас, почему он цепляется за Синцовых, он бы… Нет, он бы всё равно не рассказал правду.

Но, возможно, его обиде негде было бы развернуться.

— Ладно, — тихо сказал Рэм, потупив взгляд. — Я понял.

Ребята не ответили: отвернулись, как будто разговор окончен. Рэм ощутил их отстранённость, как выросшую между ними стену, где он по одной стороне, а Пьер с Илюхой по другой. Может и правда: если у него не получается оставаться с теми, кого он считал своими, то… вдруг они тогда никак и не «свои»? И «свои» какие-то другие. Может, Рэм действительно сделан из другого теста, просто пока сам не понял, из какого.

Но если его так тянет к Синцову — может, как раз из этого? Из нездорового, извращенного, больного теста, которое липнет ко всякому уроду, извращенцу, психопату. Может, они с Елисеем одной крови: они оба на грани между нормальностью и болезнью. Это ведь болезнь — то, что с Макаром. Это только недавно перестало быть болезнью — но было до этого всегда.

И Елисей определенно болен, только по-своему. Но иногда они даже говорят на одном языке: иногда нужно попробовать что-то совершенно особенное, чтобы понять, кто ты такой…

Рэм подловил его после географии: его и дружкой из класса старше, пока те, загородив своей компанией проход на лестницу, с громким хохотом что-то обсуждали. Но как только заметили Рэма, разговор сразу стих. Синцов посмотрел на него с лёгким презрением, которое, впрочем, быстро сменилось заинтересованностью.

— О, Макарик, — Елисей улыбнулся, оттолкнувшись от перил. — Чего надо?

Рэм на секунду замялся. Ему хотелось отступить, уйти, забыть о плане сблизиться с этим психом ради призрачной выгоды, но…

Кажется, он слабый человек.

Стиснув зубы, подошёл ближе.

— Есть минутка? — спросил, стараясь говорить твёрдо.

Елисей прищурился, жестом отослал своих приятелей, те нехотя разошлись. Они остались вдвоём.

— Валяй, — сказал Синцов. — Чем могу быть полезен?

Рэму не верилось, что он действительно пришёл с ним об этом говорить.

— Ты ведь серьёзно сказал про то, что надо попробовать что-то особенное, чтобы понять, кто ты такой? — начал он, глядя Елисею в глаза Елисею. Тревожный стук сердца пытался проигнорировать.

Елисей склонил голову набок, разглядывая, и Рэм почувствовал себя какой-то безделушкой в его руках.

— Серьёзно, — подтвердил он. — Хочешь что-то попробовать?

— Шмальнуть в тебя, — серьёзно ответил Рэм.

— Сначала я в тебя, — парировал Елисей.

— Без проблем.

В ногах, тем временем, стало ватно, а в желудке — тошно. Может, всё-таки стоило попытаться подобраться к Синцову-старшему через Полину? Она, по крайней мере, нормальная.

Глава 10

Так это всё и началось.

Сначала изредка, со стрельбой во дворе, когда родителей Елисея не было дома — и это было изматывающее времяпровождения для Рэма: не потому, что над его головой в клочья разлетались яблоки, а потому, что дома не было Сергея. Контакт, ради которого он приходил, был минимальным.

Но был.

А потом учащалось до совместного времяпровождения за Сони или обменом кассетами для mp3-плеера, на которые Елисей всегда говорил: «Срань какая-то».

Иногда Сергей бывал дома, и если это совпадало с присутствием Рэма, то они вместе садились за стол. Сергей, его жена Индира (Индира — странно, что-то восточное, хотя по голубоглазому светлому лицу так не скажешь), Елисей и Полина — пока последняя не улетала обратно в Америку. Когда это случилось, Рэм был рад, потому что расстояние до Синцова-старшего сократилось — раньше между ними за круглым столом сидела именно она.

Теперь было так: Индира, Сергей, Рэм и Елисей. Рэм переживал, что он намеренно садится каждый раз рядом с Сергеем, и Елисей может догадаться, что тот влюблен, и не лучше ли им поменяться местами, но быстро сообразил, что это глупость. Ведь тогда он окажется рядом с матерью, и что, влюблен в неё? Нет, всё это неважно.

И он оставил за собой право на этот стул с чуть вздувшимся деревом на спинке.

Разговоры за столом всегда были… странные.

— Мы с Сергеем недавно думали, куда бы поехать летом, — обычно именно Индира пыталась поднять какую-нибудь непринужденную тему, от которой Рэм всегда чувствовал себя… принужденно. — В Европе, конечно, всё сейчас интересно, но и дорого.

Рэму показалось, что это «дорого» она говорит специально для него. Пытается делать вид, будто их семьи — семьи одного круга, словно Синцовы не едят деньги на завтрак.

— Европа, — хмыкнул Елисей, поглядывая на мать. — Как будто кому-то из нас там рады. Ты чё, не слышала, как там сейчас на русских смотрят?

Индира вздохнула, а Сергей, уловив недовольство сына, как бы мимоходом сказал:

— Дело не в том, как на нас смотрят, а в местах, где можно почувствовать себя свободно.

Рэм, конечно, за это сразу уцепился. После совка свободы хоть отбавляй — жена, небось, подумала, чего это он? А Рэм знает — чего. Он слышал, что в Европе у таких, как они есть какие-то… типа шествия. Как раньше были на Первое мая, только в совке, конечно, без геев. Ну так вот там с геями. Может, Синцов этого и хочет?.. Рэм вот не был уверен, что хотел бы на такое сам.

Только чего тут рассуждать, когда за границей никогда не был и едва ли можешь себе представить что-то, кроме ненавистной школы и серых запутанных кварталов родного города.

— А ты, Макар, где бывал? — обратился к нему Сергей, и от его голоса, прозвучавшего над ухом, Рэм чуть не подпрыгнул на стуле. Это было внезапно.

Он почувствовал на себе взгляд Сергея, прямой и изучающий, и растерял все слова. Промямлив, неловко ответил:

— Нигде особо… Максимум в Сочи на море. Да и то… давно.

Елисей фыркнул, проговорив с лёгким превосходством:

— У нас тут путешественник, понятно.

Рэм покраснел, почувствовав себя ничтожной подзаборной нищетой (вот именно так, нисколько не иначе), но Сергей неожиданно его поддержал, сказав сыну: — В Сочи тоже может быть неплохо. Главное ведь не место, а впечатления.

Индира улыбнулась ему, как бы в подтверждение этих слов, и Рэм задумался: они оба такие… вежливые, мягкие, обходящие острые углы. Даже если они только строят из себя кого-то, это у них получается хорошо. Что же не так с Елисеем?

— А ты, пап, — обратился он к Сергею, — куда бы сам хотел отправиться? Если без учёта бизнеса.

Сергей прищурился, задумавшись, и на мгновение все за столом стихли. Рэм даже перестал дышать — всегда так, если начинал говорить старший Синцов.

— В Южную Америку, — наконец произнёс он. — Знаешь, где Анды. Хочется иногда быть подальше от цивилизации.

Эти слова прозвучали с такой странной тоской, что Рэму стало его жаль: слышалось в голосе Сергея какое-то желание убежать — может быть, в большей степени от самого себя, чем от других. Рэм это понимал.

— Анды? — переспросил Елисей, удивлённо глянув на отца. — Да ты же с ума сойдёшь от скуки через день.

Сергей рассмеялся, а Рэм едва удержался, чтобы не повернуть голову, не посмотреть в упор, не залюбоваться этой неожиданной искренностью. Он не так часто видел его расслабленным.

— Может, и так, — признался Сергей. — Но мечтать никто не запрещал.

Он всё-таки глянул на него, быстро прошелся взглядом, и тоже невольно улыбнулся.

Когда и эта тема за столом угасла, погружая столовую в тягучую тишину, Индира нашлась и здесь: сначала задумчиво посмотрела на сына, а потом перевела взгляд на Рэма, и он как будто заранее почувствовал, что она скажет.

— Знаешь, — начала она легким тоном, обращаясь к Сергею, — я тут подумала: наконец-то у нашего Елисея появился настоящий друг. Я уже давно говорю, что ему нужно найти хороших друзей. А то совсем замкнулся, как этот… как его… Кирилл.

Елисей посмотрел на мать с зажатой улыбкой.

— Да ладно, мам, не начинай

Индира же решила не заканчивать, чуть подаваясь к нему:

— Я вот думаю: может, вам с Макаром стоит потусить, ну, как подростки?

— Со впиской что ли? — прыснул Елисей.

— С ночевкой, — поправила она. — Но вообще, если захотите алкоголь или ещё что-то такое, лучше попросите у нас, так будет лучше. А то меня беспокоит, что мальчики вашего возраста не столько друзья, сколько партнёры по бедам.

— Конечно, мам, — неожиданно покладисто отозвался Елисей на слова, от которых Рэму захотелось закрыть лицо и спрятаться.

Может, от того, что вот это «мальчики вашего возраста» — уничижительное и детское определение, — в совокупности с попыткой контролировать выпивку звучало очень… плохо. При Сергее.

— Для этого ведь и нужны друзья, — добавил Елисей. — Чтобы тусить, а не ходить в гости ради других целей.

Рэм напрягся: это сейчас было… что? Камень в его огород? Он что-то понял?..

Но мысль не успела развиться, потому что Елисей, подперев подбородок рукой, тут же сказал другое:

— Ну что, Макарик, — на тонких губах растянулась ухмылка, — ты как, готов к ночевке?

Рэм растерялся ещё больше — одно, когда об этом гипотетически говорит мать Елисея, другое, когда тот вот так спрашивает за столом. При всех. Он не знал, что ответить, потому что не понимал, насколько тот серьёзен. Такое же, наверное, должны родители одобрять? А они молчали.

Елисей зато говорил:

— Родители как раз переживают, что у меня нет хорошей компании, а ты, говорят, отличный парень, не обидишь, — казалось, ему самому забавно от этих слов.

Рэм нервно кашлянул. Это же… Это же всё для него вообще не про Елисея. Это шанс остаться рядом с Сергеем, быть к нему поближе, пускай всё и останется на уровне переглядываний. Зато это не только совместный обед или ужин. Это ещё и… завтрак. Какой Синцов-старший с утра? Какой он, когда без костюма, без микрофона у лица, без камер фоторепортеров? Он сможет это узнать.

— Ну… я не знаю, — выдавил Рэм, стараясь быть вежливым. — Может, не стоит… я не хочу быть неудобным…

— Всё в порядке, — поспешно заверила его Индира. — Можешь остаться, здесь все тебе рады.

Сергей промолчал — только потянулся к бокалу с вином и сделал глоток. От этого Рэм сразу подумал, что тот не хочет его видеть ночью в доме. Впрочем, а сам он планирует быть в доме ночью? Или опять поедет… к этому.

Рэм понял, что не может отказаться от этого. Может, было бы правильно отказаться, но у него не получится.

— Ну… ладно, — произнёс он. — Тогда, если это не будет проблемой… я, наверное, останусь.

Елисей легко рассмеялся, вставая с места.

— Отлично! Вот и отлично, — он хлопнул ладонями по спинке стула, задвигая тот на место. — Я тебе покажу, как развлекаться по-настоящему.

Звучало угрожающе. Зная Елисея, Рэм нисколько не усомнился: это и была угроза.

Глава 11

В ту ночь он ушёл. Сергей ушёл. Через час после ужина, сославшись на рабочие дела, и Рэму от этого стало гадко-тоскливо. Неприятно засосало под ложечкой и тоже захотелось уйти, только было поздно: он почувствовал себя запертым в огромном особняке на пару с Елисеем и его мамой.

Когда та проводила Сергея «на работу», Рэм, поднимаясь за Елисеем по лестнице, не удержался от вопроса:

— И часто у тебя отец по ночам работает?

Тот, прищурившись, покосился:

— Ты на что-то мне намекаешь?

— Да нет.

И стало ещё хуже. Когда ловят на намеке, который ты и вправду подразумевал — сразу чувствуешь себя глупо.

Ему выделили отдельную комнату. Отдельную комнату. Дома у Француза Рэм обычно спал рядом с его кроватью на раскладушке, а у Скрипача мама стелила ему постель на полу из двух сложенных вместе одеял.

А здесь — гостевая комната, в которой полуторная кровать, письменный стол, шкаф для одежды и личная ванная комната. Бывает же.

Они зашли к Елисею, и тот, едва шагнув за порог, сразу развалился на небольшом диванчике напротив телека (наличие телевизора в комнате, считающейся комнатой ребёнка, удивило Рэма отдельно). Принялся лениво жонглировать мячиком для игры в теннис. Рэм, глянув на него, посчитал видок жутковым: лицо Елисея освещала только настольная лампа, и тени от неё плясали по стенам.

Рэм неуверенно уселся на краешек кресла рядом.

— Та-а-а-ак, — протянул Елисей, указывая мячиком на Рэма. — Чем займёмся?

— Да я… у меня нет идей, — признался Рэм, пятерней нервно откидывая светлую чёлку с лица.

— Давай че-то покажу, — с этими словами Елисей легко поднялся с дивана, и прошел к столу, открывая ящик под столешницей.

Вытащил оттуда маленький фотоальбом с двумя красногрудыми снегирями на обложке, и Рэм нахмурился: детские фотки что ли будет показывать?

Так и есть. Во всяком случае, Елисей немедленно сообщил:

— Семейный архив.

И, раскрыв, быстро пролистал почти до конца. Пальцами поддел какую-то фотку, вытащил и показал Рэму. Он стоял далеко, и пришлось встать и подойти поближе, чтобы разглядеть.

Рэм уже через два шага понял, кто на фото, и сердце забилось быстрее.

— Мой отец, — вторя догадкам произнёс Елисей. — Ты наверняка хотел посмотреть.

Рэм, завороженный, пропустил мимо ушей этот брошенный вскользь намек, и протянул руку к фотографии. Взял снимок дрожащими пальцами, принялся разглядывать. Сергей на снимке выглядел совершенно иначе: волосы взъерошены, рубашка небрежно расстёгнута, да и эти… брюки-клёш. Как у Артамонова. Он стоял рядом с каким-то парнем — другом, наверное, — положив локоть ему на плечо. За их спинами было море, и виднелось судно, похожее на яхту. Сергей уже тогда казался мажористым, новсё равно невероятно красивым. А ещё свободным и дерзким — совсем не таким, как сейчас.

— Лет двадцать ему тут, наверное, — раздался голос Елисея над ухом. — Или меньше.

— Вот же… — выдохнул Рэм, теряя слова.

Он не мог отвести взгляда, отмечая каждую деталь: как уголки губ слегка приподняты, как лёгкая тень щетины ложится на лицо, как весело смотрят в камеру глаза-полумесяцы.

Елисей усмехнулся, явно улавливая его восхищение, и хлопнул Рэма по плечу.

— О, да, — протянул он. — Красавчик, да? Мама говорит, девки тогда штабелями перед ним падали.

«Не только они, — подумал Рэм. — И не только тогда».

Он сглотнул, чувствуя, как краснеет. Понял, что нужно перестать так таращиться, потому что Елисей… Он, кажется, внимательней, чем другие люди.

— Да, видно, что он… — Рэм запнулся, пытаясь подобрать слова, и тут же отдал фотку обратно. — Уверенный в себе.

— Ага, — поддакнул Елисей, убирая снимок обратно в альбом.

А, захлопнув его, он сказал, указывая на обложку:

— Кстати, знаешь, что из снегирей красногрудые только самцы?

— Чё? — Рэм правда не сразу уловил, что он имеет в виду: что за внезапная информация из учебника по биологии за седьмой класс?

Елисей не пояснил. Только улыбнулся шире, убирая фотоальбом в стол. Рэм потом до утра лежал в своей гостевой комнате, думая о Синцове-старшем: представлял, как родился бы раньше, и, может, смог бы стать Сергея вот таким — молодым, двадцатилетним. Может, у них даже что-нибудь получилось бы.

Наверное, тот парень, которому он опирается локтем на плечо — был тогда его парнем. Это ведь вероятно?

И, наверное, Синцов хотел жить свою жизнь с ним, но, может, он отверг его или жестоко бросил, и Сергей, психанув, женился.

Хотя нет, у него ведь родилась дочь в восемнадцать, не сходится… Только если он изменял с этим парнем своей жене.

Так странно, что даже в двадцать лет можно изменять своей жене — это как будто что-то про взрослых. Кризис старческих отношений.

А потом вдруг: блин, он имел в виду, что они геи? Снегири типа. Теперь дошло.

Но это была только одна ночь. Впереди таких было ещё много: через день или через два — Рэм бывал с Елисеем чаще, чем с кем-либо из бывших друзей. Отцу нравилась их дружба. Он говорил, что нечего водиться с «обалдуями», а вот Елисей из приличной семьи: не курит, не пьёт, не зависает в гаражах, не ходит в джинсах с пузырями на коленях (а Француз ходит, и отец почему-то особенно не любил его за это). А ещё, конечно, не носит собачьи клички и не придумывает их другим людям.

— Чё ещё за Рэм? — всегда возмущался отец. — Мы тебе такое красивое имя с матерью дали, а ты — Рэм, Рэм…

Наверное, если бы батя всерьёз интересовался его друзьями, Француз и Скрипач устроили его бы больше, чем Елисей. Но он не интересовался, а их дружба набирала обороты.

Рэм не отказывался от ночевок — каждый раз, когда Елисей предлагал остаться, он соглашался. Он знал, что когда-нибудь будет ночь, когда Сергей не уйдёт, и такие ночи действительно случались. Но ценнее были даже не они, а вечера, когда удавалось после ужина засидеться за болтовней с Синцовыми и узнать старшего лучше.

Например, что это его гитара висит на стене в гостиной. Индира весело рассказывала, что сама играет на рояле («Шербурские зонтики — моё любимое»), а Сергей может их и на гитаре.

Он же скромничал, прячась за бокалом с вином:

— Ну, прям их у меня плохо получается. Я так, без музыкального образования.

— Как и Макар, — встрял Елисей. — Но у него гитара тоже любимый инструмент, — и снова эта его улыбочка.

Рэму вспомнился тот дурацкий вечер, когда он почувствовал себя униженным и обсмеянным, и эти ощущения ненадолго вернулись. Пока Сергей не сказал: — Я помню. Машина времени. Мне понравилось, — и улыбнулся.

— Может, ты нам ещё что-нибудь сыграешь? — предложил Елисей, выразительно глянув на Макара.

Захотелось мрачно пошутить: что, прошлого раза не хватило? Рэм только хмуро посмотрел в ответ, а Индира сказала не к месту:

— А давайте я лучше на рояле сыграю «Шербурские зонтики»!

Или к месту. Может, она так хотела сбить напряжение, перетянуть неловкое внимание с Рэма на себя. Если так, он даже почувствовал к ней благодарность.

Только Елисей от неё отмахнулся:

— Да мам! Пусть Макар нам что-нибудь сыграет. В прошлый раз даже папе понравилось.

Это «даже» звучало так, словно Синцову трудно угодить. А Рэм смог? Надо же.

— Я сейчас принесу гитару, — и подорвался с места, будто его кто-то об этом просил.

Родители — оба — забеспокоились, поглядывая на Рэма:

— Да не смущай ты его, — это Сергей.

— Да, правда, сынок, что ты пристал с этими песнями? — это уже Индира.

Елисей же, вернувшись в столовую с блестящей гитарой под тёмное дерево (и пахнущее дубом, Рэм ещё тогда заметил), сунул её Макару в руки. Он принял её, чуть отъезжая на стуле от стула (ножками противно заскрипело, и как будто от этого стало ещё более неловко), но пообещал Елисею: — Тебе не понравится.

— Я заинтригован, — улыбнувшись, ответил он, и сел за стол.

Рэм чувствовал, как в нём медленно, но верно, словно подолгу закипающая на старой плите кастрюля с водой, начинает бурлить злость. Сначала совсем чуть-чуть — так, пузырьки на поверхности. Но в момент, когда он сжал гриф пальцами, злости было уже много. И ощущения такие же, как на вечеринке перед мажорами, только… Только и сейчас, наверное, точно также. Вечеринка перед мажорами.

И посмотрев на Синцова, Рэм подумал: он тут в последний раз. Это будет песня и против него тоже. И против Индиры — ему почему-то кажется, что она первой решит его выгнать.

Он мелодично заиграл на струнах.

Я чествую вас, сыновья дипломатов, юристов, министров и профессоров,

Ожиревших актрис, журналистов-магнатов, многотомных поэтов и суперпевцов.

Рэм оторвал глаза от гитары, и несколько нервно осмотрел лица Синцовых, предполагая, что его могут выгнать уже за первые строчки. Но пока не гнали, и он, переглотнув, продолжил.

Короче, тех, кого всегда у нас вызывают на "бис".

Тех, кто везде легко пролезет без ви-и-и-з.

Продолжать дальше было ещё сложнее. Рэм услышал, как под Индирой скрипуче задвигался стул, и напрягся. Но всё равно попытался допеть: Раскройте рты, сорвите уборы — по улице чешут мальчики-мажоры.

Раскройте рты, сорвите уборы — на папиных "Волгах" — мальчики-мажо…

— Так, хватит, — и Индира встала из-за стола.

Рэм замолчал, обрывая музыку — неуклюже проехался пальцами по струнам. Синцов-старший на него не смотрел, а Елисей, допив из своей кружки чай, лениво сказал: — Да, мне что-то тоже не очень… — потом обернулся на мать. — Тебе с картиной помочь?

Она откликнулась уже из другой комнаты:

— Да, там нужно будет ровно придержать, пока я примерюсь.

Елисей, коротко бросив Макару неожиданно нежное:

— Она у меня рисует, — тоже поднялся, уходя за матерью.

Они с Сергеем остались на кухне одни. У Рэма так сильно застучала кровь в ушах, что он, казалось, перестал слышать что-либо кроме этого. Тук-тук-тук.

Среди которого вдруг:

— Хорошая песня.

— И мне нравится, — глухо отозвался Рэм.

— Умеешь ты… подобрать к атмосфере. Я ещё тогда заметил.

— Ага, — ответил он, и почему-то улыбнулся. Это звучало как похвала.

Сергей вдруг спросил:

— У тебя она и со мной ассоциируется?

Рэм быстро замотал головой:

— Нет. Вам бы я сыграл другую.

— Какую?

Он одной рукой наиграл на струнах едва узнаваемую мелодию, но пропел под неё почти складно:

— Задумывая чёрные дела-а-а, на небе ухмыляется луна-а-а…

А Сергей вдруг подпел:

— А звёзды будто мириады стрел…

Рэм снова улыбнулся, начиная играть поживее:

— Ловя на мушку силуэты снов, смеётся и злорадствует любовь…

— И мы с тобой попали на прицел, — это они пропели почти в унисон.

Рэм, плотнее подхватив гитару, несколько торопясь от волнения перешёл к припеву:

Я же своей рукою

Сердце твоё прикрою,

Можешь лететь и не бояться больше ни-че-го.

И в глаза, в глаза друг другу, почти безотрывно.

Сердце твоё двулико:

Сверху оно набито

Мягкой травой, а снизу каменное, каменное дно.

— Так, закончили музыкальную паузу, — это Индира резко ворвалась в их пространство, разрушая интимность момента. — Макар, ты иди лучше домой, Елисей себя неважно чувствует.

Вежливый способ сказать: «Больше никогда не приходи».

Но, едва Макар поднялся со стула, Сергей сказал ему:

— Заходи к нам ещё.

— Лучше не…

Он перебил жену:

— Нет, ты заходи, заходи. Елисей отходчивый.

Макар не смог сдержаться, снова губы растянулись до ушей.

— Приду, — пообещал он.

А по дороге домой, настолько счастливый — ну, будто ничего в жизни лучше не было, чем эти пять минут наедине с Сергем, — он сочинял отговорки, чтобы помириться с Синцовым-младшим обратно: ему ведь обязательно нужно прийти к старшему. Ещё не раз.

Глава 12

В первый день весенних каникул неожиданно наступило лето. Рэм сменил куртку на джинсовку, и теперь летел вниз по тротуару с музыкой в наушниках: в плеере перематывалась лента, он только что заменил батарейки, и теперь звук был такой чистый, словно это не дешевенький «Диана-стерео», а не меньше, чем Sony или Pioneer.

«А не спеть ли мне песню… о любви-и-и-и-и…».

Сергей. Сергей, Сергей, Сергей. Он мелькал в мыслях, как рефрен этой песни. Рэм не мог забыть их последний разговор, хотя это был даже не разговор, а короткий момент — взгляд, пара фраз, мимолётное касание. Не физическое даже, а чувственное какое-то — касание на уровне душ. Они друг друга поняли. Заметили. Ощутили.

«Мою песню услышат тысячи глаз,

Мое фото раскупят сотни рук,

Мое солнце мне скажет: «Это про нас»,

Посмеется над текстом лучший друг».

Голос Чижа подхватывал его настроение, и он вскинул руки, будто дирижируя самой природе. Шагнул в сторону, скользнул вдоль краёв луж, пытаясь удержать ритм, пропел на высокой ноте: — И я стану сверхновой суперзвездой!

А остальное промычал в ритм, не замечая никого вокруг:

Много денег, машина, все дела.

Улыбнувшись, ты скажешь: «Как крутой!»

— Я тебя обниму — ты права-а-а-а!..

Чем дальше в промзону он заходил, тем сложнее становилось бежать, хотя дорожка шла вниз, и в какой-то момент, делая звук тише, Рэм понял: пахнет гарью и жжёт глаза. Из-за пятиэтажек поднимался столб дыма, и, хотя это могло быть что угодно — магазин хозяйственных товаров на углу Луговой улицы или рыбный рынок на Портовой, сердце всё равно тревожно провалилось вниз от догадки, в которой почему-то не было сомнений: гаражи.

Нет, не просто гаражи. Гараж.

Он, на ходу снимая наушники и убирая плеер в карман джинсовки («Напишу-ка я песню о любви…

Только что-то струна порвалась»), побежал вперед, уверенный: это их с пацанами гараж.

Ещё издалека понял, что так и есть: тот горел так сильно, что языки пламени выглядывали из-за открытых дверей, а рядом суетились две знакомые фигурки — Француз и Скрипач. Они пытались спасти вещи — Рэм заметил, как Скрипач выносит несколько пластинок в бумажных конвертах, и бьёт по ним рукавом свитера, пытаясь сбить огонь.

Рэм, не думая, рванул к ним.

— Что случилось?! — выкрикнул, подбегая.

В момент, когда открыл рот, легкие мигом набились дымом, и он закашлялся. Француз обернулся, лицо его было красным от жара и… ярости?

— А ты ещё спрашиваешь?! — заорал он, резко бросая магнитофон на землю. Тот и без того плавился, было видно, что не уцелел. — Тебе виднее!

Рэм замер, потрясённый.

— Чего?! Я вообще… я только подошел!

— Конечно, подошел! Это по-любому твой тупой дружбан!

— Чё? — он опешил. — Да это наверняка Чингиз со своими! Мы же тогда с ними сцепились!

— Чингиз твоего батю боится, как… — он осёкся, явно хотел сказать «как огня». — Ссыкло, короче, Чингиз для такого! Зато Елисей не боится, его батя с твоим отлично ладит! Договорятся, да?

— Да чё ты…

Но Француз ему и слова вставить не давал:

— Тем более папаня твой нас не любит, да? Да?! Чё ты так смотришь?! Постоянно тебе в уши льёт, чтоб ты с нами не водился, как будто я не знаю! Рад только будет, что нашу базу спалили!

Скрипач, обычно спокойный, на этот раз тоже выглядел злым. Он дул на обожженные руки, и исподлобья поглядывал на Рэма.

— Гараж выгорел до основания. Там была гитара отца Пьера. Ты понимаешь, что это значит?

Рэм растерялся. Он оглянулся на пылающие остатки гаража и почувствовал, как внутри всё сжалось. Он прекрасно понимал, что это значит.

И теперь не знал, что сказать, чувствуя себя виноватым, хотя ему всё ещё казалось нелепым думать на Елисея, а не на Чингиза. Ну, или он не выдерживал мысли, что это сделал Елисей, потому что для пацанов это будет всё равно, что Рэм.

То есть, для них это уже так. В их глазах это Рэм пришёл сюда с канистрой и всё спалил.

— Вы пожарных вызвали? — глупо спросил он.

— Без тебя не догадались! — огрызнулся Француз. — Хорошо, что ты такой умный пришёл, щас вызовем!

— Я ничего об этом не знал, — попытался ещё раз оправдаться Рэм. — И Елисей… Он бы такого не сделал.

Француз сжал кулаки и шагнул ближе.

— Не сделал? Он бы ещё как сделал! Этот мажор всегда делает всё, что ему вздумается, и ему нихрена за это не бывает!

Больше слов не находилось, и сердце стучало так громко, что, казалось, ему могут услышать даже ребята. Он хотел помочь, хотел объясниться, но слова застревали в горле.

— Я об этом не знал, — повторил тихо, чувствуя, как этот аргумент становится всё более жалким. — Да и зачем ему… это не он…

— Да завали уже! — заорал Француз, и с силой ударил ногой по сгоревшему магнитофону.

Рэм замер от ощущения, какого у него никогда рядом с друзьями не было: сейчас его побьют. Он смотрел на друга — точнее, на человека, который ещё недавно был его другом — и видел в его глазах слепую ненависть. Француз его ненавидел, как, наверное, никого и никогда. Даже к Чингизу у него такого не было.

Он шагнул ближе, а потом сорвался.

— Ты думаешь, мы это так оставим? — зашипел он, но шипение снова сорвалось на крик. — Да ты, Рэм, сам мразота! С такими и водишься, себе подобными! Сам не понял, как все проебал!

И прежде чем Рэм успел ответить, Пьер бросился на него, ударяя кулаком в лицо. Голова откинулась назад, от удара онемел нос, и Макар пошатнулся, теряя равновесие.

— Ты вообще понимаешь, что случилось?! — Француз стиснул его куртку, снова замахиваясь. — Это была гитара моего отца! Её больше нет! Из-за тебя, ублюдок! — он толкнул его так, что Макар свалился на землю, и сразу понял руки, увидев, как в него летит пинок.

Не успел. Второй удар пришёлся носком кеда в бок, заставив съежиться, как эмбрион. Рэм не сопротивлялся, не хотел бить в ответ — только закрывался руками в попытке укрыться от новых ударов.

— Пьер, хватит! — Скрипач бросился к ним, пытаясь оттащить Француза. — Ты что делаешь? Остановись, блин!

Но это не сработало. Еще один удар пришёлся Рэму по плечу, а потом — в живот. Он начал задыхаться, в ушах почему-то зазвенело.

— Ты привёл его сюда! — выкрикивал Француз, пытаясь вырваться из рук Скрипача. — Ты! Ты всегда был слабым! Ты нас предал!

— Всё, хватит, так тоже нельзя, — пытался унять его Илюха, но тот орал:

— Я его сейчас убью! — и голос пронесся эхом среди гаражей. — Пусть знает, как это больно, когда у тебя всё забирают!

Рэм перевернулся на колени, задыхаясь. Он смотрел в землю, руки дрожали, из носа на куртку капала кровь. Боковым зрением он увидел, как кто-то идёт мимо, и по разлетающимся брюкам-клёш со злостью догадался: Артамонов.

Он остановился в паре метров от них, и Рэм услышал несколько ленивое:

— Какая драма. Пожар, драка… Помощь нужна?

Француз было кинулся уже на него:

— Иди отсюда, пидорас! — Скрипач вовремя удержал того за куртку.

Рэм услышал настойчиво повторенное уже только для него:

— Макар? Помощь нужна?

Это, видимо, Вадим к нему обращался. У него прицельно спрашивал нужна ли помощь. И Макар, вскакивая на обе ноги, распсиховался на манер Француза: — Нет! Нет, не нужна! Иди отсюда, пидорас, тебе же сказали!

Вадим посмотрел на Рэма, прищурившись, и чуть качнул головой, снисходительно так, словно ребёнок сделал какую-то пакость, а он, взрослый, выше этого. Он сунул руки в карманы своего пальто и пожал плечами.

— Как скажешь, — проговорил он, отступая на шаг. — Держись там, а то ещё до инвалидности дойдёт.

Рэм смотрел, как Вадим, неспешно разворачиваясь, уходит, и почему-то злился так, будто это Артамонов во всём виноват. Будто он сжег гараж, рассорил его с друзьями, надавал по почкам. Хотя он вроде всерьёз помочь хотел, но всё равно… этот короткий момент его присутствия показался Рэму унизительным.

Француз снова шагнул к нему, но Скрипач встал между ними.

— Всё, хватит, Пьер, — сказал он твёрдо. — Уже ясно, что ты думаешь. Отпусти. Он и так своё получил.

Француз остановился, его плечи поднимались и опускались от тяжёлого дыхания. Потом он резко отвернулся, кинул взгляд на тлеющие остатки гаража и только махнул рукой.

Рэм почувствовал, как остаётся один: между ними появилась такая пропасть, какую никогда не получится преодолеть. А самое дурацкое, что он сам не был уверен в Елисее: они так херово расстались последний раз, когда Рэм спел ему песню про мажоров, что… Что, наверное, было на что взбеситься. То есть, не было — не до такой же степени, но Француз прав. Это Елисей. Это мажор, который делает, что захочет, и ему нихрена за это не бывает.

— Макар, — тихо произнёс Скрипач, обернувшись на него. — Ты… ты лучше не приходи больше сюда.

Эти слова были как последний удар. Скрипач отвернулся и отошёл от него следом за Французом, оставляя Рэма в одиночестве возле дотлевающего гаража, как посреди пепелища их дружбы.

Вскоре приехали пожарники, начали тушить, только это уже казалось бесполезным.

Глава 13

Теперь он был в ссоре со всеми. С пацанами, потому что… понятно почему. С Елисеем, потому что… тоже понятно почему. Рэм уже начал задумываться, что с ним что-то не так: он ни с кем не может мирно сосуществовать в последнее время.

Впрочем, Елисей свою обиду ему никак не предъявлял. Просто шёл уже пятый день каникул, а он ни разу не позвонил, не позвал в гости или погулять — и хотя Рэм чувствовал себя скорее хорошо без необходимости общаться с младшим Синцовым, ему всё равно было плохо от тоски по старшему. На каникулах было как-то совсем мало шансов увидеть его случайно. В школе они могли подвернуться друг другу проще всего, или на родительских посиделках, но что-то мать с отцом стали притихшие.

В общем, каникулы были в самом разгаре, и дни тянулись скучно и без смысла. Макар иногда подумывал, не стоит ли ему позвонить Елисею самому, чтобы извиниться, но почему-то останавливал сам себя. Вспоминал слова Француза, взгляд Скрипача, и думал: а вдруг он правда?.. Он как будто не верил в это на самом деле, и в то же время не понимал — а во что верить ещё? Версия с Чингизом была самой правдоподобной, только сомнения Рэма и на неё не ложились. Душу мутило — непонятно.

А на шестой день ссоры Елисей всё-таки объявился первым, вырвав Рэма из тихой рутины. Он легкомысленно подорвался к телефону, ожидая, что это водоканал или показания по счетчику, а это был он. Синцов.

— Макар, — голос Елисея был таким же, как всегда: ленивым, чуть насмешливым, но без признаков враждебности. — Ты что, на меня дуешься?

Рэм нахмурился, стискивая телефонную трубку в руке. Вообще-то он думал, что наоборот…

— Я не… — начал он, но запнулся о странноватость момента. — Не дуюсь. С чего ты…

— Да ладно тебе, — перебил Елисей. — Серьёзно, я всё понял. Песня про мажоров, да? Окей, это было обидно. Но ты же не думаешь, что я настолько чувствительный?

— Я не хотел обидеть, — растерянно сказал Рэм, но голос прозвучал очень тихо.

Елисей рассмеялся.

— Ну, значит, я зря психанул. Считай, мы квиты. Хочешь заскочить? Родаков дома нет, а мне скучно.

Рэм помедлил. Жаль, что родаков дома нет, но они же потом придут? Про Сергея это всегда не факт. При мысли об этом в памяти неприятно всплыл Артамонов и тот вечер возле гаражей. У Рэма до сих пор синяки цвета космоса — никак не сходят. Здорово Француз его отмудохал, сил не пожалел.

— Ладно, — коротко ответил он. — Через полчаса подойду.

— Отлично, — сказал Елисей. — Я пока гитару настрою, вдруг ты ещё что-то обидное решишь спеть.

Эта шутка царапнула Рэма по чувству вины, но он всё равно попробовал посмеяться. Елисей же пытается разбавить обстановку. Пытается же?

Когда домофон пикнул и Рэм вошёл во двор Синцовых, Елисей был тут как тут: ждал его, облокотившись на перила веранды. Поигрывал револьвером в руках, и Рэм уже напрягся, что опять придумает стрелять по яблокам, но нет. Спрятал его в карман. Это вообще нормально — убирать такое оружие в карман, будто какую-то безделушку? На удивлённый взгляд Макара тот только ухмыльнулся.

Непонятный человек. Макар вообще не был уверен, что Елисею свойственно улыбаться, что он в принципе умеет растягивать губы дружелюбно, а не издевательски. И непонятно ещё: оно само у него так получается, типа строение лица такое, что улыбаться не умеет, или всё-таки намеренно?

— Ну что, идём мириться? — спросил Елисей, жестом указывая на дверь.

Прозвучало почти двусмысленно. Рэм даже на всякий случай перехватил его взгляд, чтобы удостовериться: он ведь… ничего такого не имеет в виду, да?

Конечно не имеет.

Они поднялись наверх. По дороге в комнату, Елисей зашел в кабинет отца и убрал револьвер в сейф — Рэма туда не пропустил, хотя ему хотелось бы. А в комнате у Елисея пахло свежим тестом и сыром. На столе стояла открытая коробка пиццы, а к стене была прислонена та самая гитара, ставшая причиной их ссоры. Рэм даже остановился на пороге, нахмурившись: — Зачем она здесь? — спросил он.

— Ну, ты же не боишься гитары? — спросил Елисей. — Или теперь боишься?

Рэм, поджав губы, сделал шаг в сторону и присел на диван. Он посмотрел на Синцова, чувствуя, как напряжение, которое копилось все эти дни, никуда не хочет спадать, а будто бы только разрастается.

— Я правда не хотел обидеть, — он попробовал ещё раз сгладить ситуацию. — Это была просто шутка. Дурацкая, наверное.

— Да ладно, — махнул рукой тот. — Ты думаешь, я об этом серьёзно думал всё это время? Я психанул тогда, потому что… Ну, знаешь. Это мой дом. А ты пришёл и давай петь про то, какие мы тут… Ну, ты понял.

Рэм почувствовал себя ещё более виноватым, но Елисей быстро сменил тон.

— Но ты хорошо поёшь, — сказал он, пододвигая ближе к нему коробку с пиццей. — Так что, может, если я дам тебе второй шанс, ты выберешь что-нибудь без наездов?

Рэм попробовал улыбнуться, но вышло натянуто.

— Посмотрим, — ответил он. — Но вообще, я бы предпочёл просто поесть.

Сказал, чтобы сменить тему, а потом вдруг мысль: «А если отравленная?». Даже непонятно, откуда взялась — он никогда не думал, что какая-то случайная еда в чужом доме может быть отравленной. Не семнадцатый век же. Похоже, подсознательно готов был ждать от Елисея чего угодно — даже самого худшего.

Может, даже…

— Тогда жуй, — подытожил Елисей, вальяжно падая в кресло рядом и откидываясь на спинку.

Кусок пиццы был у него в руке, и он, откусывая, лениво жевал. Видимо, нормальная.

— Только предупреждаю, — серьёзно сказал Синцов. — Если я начну петь про дворняг, ты не обижайся.

Он рассмеялся, а Макар нет: шутка вроде, и даже смешная, а почему-то не смешно. И вообще странно. Как в страшном сне или в фильме ужасов: ничего плохо ещё не произошло, но тревожная музыка уже заиграла: непереносимый саспенс.

Чтобы от него избавиться, Рэм съел один кусок пиццы (не помогло, потому что Елисей неотрывно следил взглядом, пока он жевал — словно ждал, что Макар сейчас действительно свалится замертво), а потом сказал: — Пойду воды попью.

Нужно было разорвать с ним зрительный контакт хотя бы на время. Елисей великодушно кивнул.

Рэм вышел в коридор, хотел повернуть к лестнице, только… Взгляд начал цепляться за множество дверей. Раньше он об этом не думал, но ведь какая-то из них — спальня Сергея?.. И жены, понятное дело, но Сергея. Елисей говорил, что дома никого, значит, можно зайти, посмотреть, потрогать его вещи, полежать на его постели… Рэм чувствовал, что это нездорово, даже безумно, но было тяжело отказаться от такой возможности. В конце концов, ради чего он всё это терпит? Этого мудилу с маньячной улыбочкой — ради чего?

Он торговался сам с собой, замерев в коридоре.

«Ладно, — думал. — Лежать не буду. Просто загляну».

Или:

«Загляну и потрогаю вещи».

Или:

«Хотя бы подушку понюхаю, но потом сразу уйду».

Но дверей было много — дом огромный — и Рэм терялся, не понимая, куда идти. Почему-то решил, что надо открыть вот эту — которая через две от комнаты Елисея. Ему показалось, что это подходящее расстояние, но объяснить выбор логически он бы не смог. Просто почувствовал.

Подошел, дверь поддалась легко, он заглянул, и сразу понял, что не угадал. Это была не спальня и вообще не комната, что-то типа… кладовки? Какие-то инструменты, принадлежности для уборки, сушилка для белья, канистра…

Стоп. Канистра? Рэм замер.

Он медленно подошёл ближе, и тень сомнений превратилась в неоспоримый факт: здесь стояла канистра. Красная, пластиковая, с чёрной крышкой. Он открутил её, и запах бензина ударил в нос, вызывая волну животного ужаса.

Но ещё страшнее стало, когда за спиной раздался голос:

— Ты чего делаешь?

Он так сильно вздрогнул, что крышка выпала из дрожащих пальцев. Рэм быстро поднял её, закрутил и поставил канистру обратно. Едва шагнул за дверь, как Елисей чуть не вжал его в стену вопросом: — Что ты там делал? — в его тоне не было явного подозрения, но взгляд стал внимательнее.

— Искал… туалет.

Елисей усмехнулся.

— Ты там туалет искал? Почему в мой не сходил?

Он имеет в виду в тот, что примыкает к спальне. Тут у каждой спальни свой, даже у гостевой: всё по-богатому.

— Я просто… ну, уже вышел, и потом понял, что хочу.

— Пошли покажу другой, а то заблудишься, — и приобнял, увлекая за собой.

А дальше… ничего страшного. Просто показал, где другой туалет. Просто спустился с ним на кухню и помог налить воды. Просто… всё как обычно. Но почему он, блин, такой жуткий?

Может, потому что сжигает чужие гаражи, и Рэм это понимает — понимает раньше, чем находит пустые канистры.

«Это просто совпадение, — твердил он себе, пока снова поднимался в комнату. — Канистра может быть для чего угодно. У них большой дом, может, они генератором запасаются. Да что угодно!».

Но мысли, как назойливые мухи, крутились вокруг одной версии: это он.

Звук открывшейся входной двери распугал мысли, заставил замереть на лестнице и спуститься на несколько ступеней вниз. И ещё на несколько — пока не станет видно, кто пришёл.

Сергей. Говорил с кем-то по телефону — мобильному, в смысле. У него, кажется, единственного в этом городе был мобильный телефон, и он в него что-то раздраженно выговаривал, разуваясь. Рэм попытался прислушаться.

— Я тебе уже всё сказал… — потом непонятный бубнёж. — И что ты от меня хочешь? — снова неразбочиво. — Ну, значит, сиди один. Я дома останусь, — долгое молчание, после которого Сергей почти взорвался: — Да иди ты на хер! Ты не понимаешь, что сейчас это вообще никуда не встраивается?

Собеседник на том конце видимо бросил трубку, потому что Сергей, отняв мобильный от уха, раздраженно — ударом ладони — задвинул антенну обратно. Что ж, видимо, есть ещё один человек в городе с мобильным телефоном. Вадим Артамонов.

Рэм на цыпочках поднялся дальше по лестнице — так тихо, как только мог, чтобы Сергей его не заметил.

Глава 14

Ночью он не мог уснуть. Ворочался с боку на бок, думая о канистре: никак у него это не шло из головы. Если Елисей, то зачем? Из-за песни? А причём тут пацаны, причём тут гараж? И он ведь делает вид, что ничего не случилось — словом не обмолвился, что с гаражом что-то не так. Или мог бы хотя бы поинтересоваться издалека, но нет, ничего. В чём удовольствие такой мести, последствия которой тебе даже до конца не видны? Он ведь не видел, как Француз избивал Макара — да, теперь разбита губа, но мало ли из-за чего. Елисей и про губу не спрашивал — за пять дней та почти затянулась, осталась только бледным шрамом белая полосочка.

Мысли о возможной причастности того, кто спит в соседней комнате, его изводили. Во втором часу ночи он поднялся с постели и — не столько потому, что хотел пить, сколько просто из желания развеяться, — решил спуститься на кухню, попить воды.

Спустившись с лестницы, Рэм направился к столовой мимо гостиной, как вдруг заметил через панорамные окна знакомую фигуру на веранде, и остановился, не доходя до кухни. Он эту фигуру ни с кем не спутает — Сергей. Курит, тоже не спит.

Рэм тут же забыл, что хотел пить. Нужно было действовать быстро, а соображать ещё быстрее: глубокая ночь, он в доме Синцовых, стоит в одних пижамных штанах посреди гостиной, и смотрит на Сергея, одетого почему-то не по-ночному — в рубашку и брюки. Они могут поговорить наедине. Рэм не придумал, о чём, но уже решил: надо попытаться.

Бесшумно выбрался на веранду, босыми ногами ступил на каменный пол и, тихонько шикая, поежился от холода. На улице было не теплее плюс пяти, но Рэм не побежал за футболкой — а лучше толстовкой — почти из стратегических соображений. Синцов — гей. Рэм — полуголый. Всё слишком хорошо совпадало.

Покашляв — предупреждая о своём присутствии, чтобы внезапно не всплыть из-за плеча, как призрак — Рэм подошёл ближе, уточняя:

— Не угостите? — и на сигарету кивнул. — Тоже не спится.

Рэм до этого курил дважды: оба раза в гаражах с пацанами, Француз приносил сиги. Не понравилось, но он умеет — и ради налаживания контакта попробует ещё раз. Если, конечно, Сергей не ханжа, и не заведёт шарманку про возраст и «а родители в курсе?».

Он оказался не ханжой. Пройдясь быстрым взглядом по Макару, он задержался глазами на его теле — Рэм сразу подумал, что на рёбрах, на синяках, — и протянул пачку с высунутой сигаретой. Спросил при этом: — Не холодно?

— Нормально, — отозвался Рэм, закусывая сигарету зубами. — Я закалённый. А можно это?.. — и показал большим пальцем жест зажигалки.

Пока ждал, огляделся вокруг: на столике за спиной Сергея лежал мобильный телефон с высунутой антенной. Опять с Артамоновым своим общался что ли? Рядом с телефоном пепельница и стакан с недопитым то ли виски, то ли коньяком. Коричневое, крепкое. Значит, пил.

— А у вас случилось чего? — спросил как мы между делом. — Вы какой-то напряженный.

Синцов сделал шаг назад, к столу, и отряхнул сигарету над пепельницей.

— День был тяжелый, — ответил он глухо. — А так… ничего, — поднял взгляд, ещё раз посмотрел на тело, и спросил: — Занимаешься где-то?

Осознание, что Сергей обратил внимание на его тело — вроде бы обычное, немного подтянутое из-за батиной муштры, но, в целом, ничего выдающегося, — молнией проходится от макушки до пяток: прошибает до дрожи и жаром концентрируется внизу живота. Рэм уже перебирал в голове зацепки для разговора, в котором он посветит Сергея в своё увлечение литературой, чтобы показаться умным и интеллигентным — в конце концов, перед другим геем не так стыдно спалиться, что ты… филолог.

Но он его изучающего взгляда мигом стало не до литературы.

Рэм затянулся от напряжения излишне сильно, закашлялся — аж слёзы проступили, — и сделал шаг к столу с пепельницей. Опёрся на него бедром, скрещивая ноги, стряхнул пепел с сигареты.

Бросил взгляд на себя, и с неловкой хрипотцой после кашля ответил:

— Да это просто… ну, там, турники.

Да, даже не качалка. Это денег стоит, абонементы всякие — не для Рэма.

— Отец хочет, чтобы я в академию поступал. Которая МВД, — объяснил он. — А туда надо… вот так, — и растерянно пожал плечами, мол: выглядеть вот так.

Снова затянулся, посмотрел на расстегнутые верхние пуговицы рубашки Сергея, пытаясь угадать, нафантазировать, как бы могло выглядеть его тело. Никогда раньше не видел. В газетах Синцова в таком виде не показывают.

Он забегал глазами, пытаясь придумать, что ещё сказать. Ему казалось, Сергей сейчас докурит, скажет: «Ну, всё, спокойной ночи» и свалит спать.

Но тот, бросив сигарету в пепельницу, сказал другое:

— Пойдём в дом. Не май месяц.

Рэм спешно затушил и свою, а затем, повинуясь, двинулся за Сергеем на кухню. Тот сразу принялся возиться с кофемашиной (господи, у них ещё и такое есть — Рэм впервые увидел вблизи), а Макар неловко мялся позади. Странно это — пить кофе посреди ночи, когда не можете уснуть. Но ладно.

У Синцовых столешница на кухне, как барная стойка: они встали по разные стороны от неё и замолчали. Синцов, закончив с кофе, потянулся к ящику над собой и вытащил оттуда бутылку коньяка. Плеснул сначала в свою чашку, а потом, повернувшись к Макару, спросил: — Будешь?

Тот кивнул: будет. Он в эту ночь ни от чего не собирался отказываться. Зря, конечно. Отец на утро вынюхает в нём всё — и запах сигарет, и коньячный перегар, но Сергей того стоит.

— Не хотел бы я, чтобы моему сыну кто-то также наливал, — добавил Синцов, закручивая бутылку, — но… что-то день сегодня такой.

— Да Елисей сам кому хочет нальёт, — зачем-то брякнул Рэм, и только потом подумал: блин.

Как бы ещё чего-нибудь от обиды не сгорело, если сынок Синцова узнает. Но Сергей только снисходительно улыбнулся и кивнул, как будто соглашаясь: — Да, знаю, ему палец в рот не клади… Но, может, и хорошо, что он не такой, как я.

— Что плохого в том, чтобы быть как вы? — спросил Рэм, пододвигая чашку с кофе ближе к себе. Понюхал: пахнет вкусно.

Сергей сделал пару глотков из своей, а потом, ставя её не стол, негромко сказал:

— Ну, Елисей, он… Как все.

«Я бы так не сказал», — чуть не встрянул Рэм, но в этот раз удалось промолчать.

— И хорошо, — заключил Сергей. — Общество не любит неправильных людей. А я неправильный.

Макар, ещё только услышав начало фразы, сразу спрятался за чашкой — испугался, что сейчас раскраснеется, выдаст своё абсолютное понимание того, о чём Синцов говорит. Он пытался представить на своём месте другого человека, ну вот будь это Француз или Скрипач — что бы они подумали, слушая о «неправильности» Сергея? Что он рохля? Или алкаш, раз даже в кофе коньяк добавляет. Или что угодно ещё, кроме, блин, этого их общего пидарства. Нормальным пацанам такое в голову не приходит, так?

Может, надо сделать вид, что он ничего не видел и ничего не понимает. Переспросить, хлопая глазками: «А вы о чём?».

Рэм, делая слишком большие глотки с непривычки, поморщился от разливающегося жара в горле и, отставляя чашку на стол, вытер влажные губы тыльной стороной ладони.

— Я тоже неправильный, — произнес он, и поднял взгляд на Сергея.

С вызовом даже, будто тот ему может в глаз дать за такое признание, и надо показать, что он не боится.

А всё-таки: никогда и никому ещё такого не говорил. Не признавался.

Сергей, замерев, оторвал взгляд от своей чашки — будто через какое-то усилие — и посмотрел на Рэма. Через паузу спросил:

— Что ты имеешь в виду?

— То же, что и вы, — ответил тот хрипло и даже развязно. В голову быстро ударило. — Ему с вами повезло.

— Кому? — тон у Сергея стал отстраненным и каким-то холодным.

Рэм поджал губы, ловя себя на досаде: сказал не то. Не надо было. Его просто расклеило — от зависти, от ревности, от навалившихся чувств, от коньяка с кофе, от всего…

Потупившись, Макар бросил в сторону:

— Вадиму, — еле слышно. А потом добавил быстро и путано: — Я никому не скажу. Не парьтесь ваще. Я давно знаю, ну, с осени, я вас видел на лестнице в универе Дашином, но я никому… — дыхания на оправдания перестало хватать, он запнулся, выдыхая, и договорил четче и медленней: — Никто больше не знает. И не узнает. Я не трепло.

Он ощутил себя ещё более обнаженным, чем на самом деле. Как будто вообще без кожи. Захотелось нахохлиться, сунуть руки в карманы куртки, спрятаться в воротник, а он… В этих дурацких пижамных штанах. Даже руки некуда деть.

Сергей вздохнул, и снова замолчал. Надолго, на минуту или две, что в такой ситуации ощущается, как целая вечность. Наконец выдавил: — Спасибо.

Больше всего на свете в тот момент Рэму хотелось податься вперед, перегнуться через столешницу, а потом резко и собственнически поцеловать. Как в кино. Только помимо того, что это просто опасно, Рэм ещё никогда и не целовался. Это будет смешно: чудо, если не промажет мимо губ в таком порыве, а даже если попадет, растеряется дальше. Он не умеет.

И следом за этой идеей пришла следующая, совершенно жалкая и тупая. Расплакаться и сказать: «Я вас люблю». Расплакаться Рэм уже был готов, потому что стоило ему об этом подумать, как перед глазами вставал тот день, когда Артамонов вжимал Сергея поцелуем в стену. А Сергей целовал его в ответ. И пойдёт Рэм со своим признанием куда подальше, только всё испортит и сделает неловким.

Но слёзы, видимо, уже подступили в глазам, потому что Сергей обошёл стойку, оказываясь рядом, и в непонятном утешении положил руку не плечо. Сказал при этом: — Ну, тише… Всё у тебя будет нормально.

А потом ещё:

— Мне очень важно, что ты никому об этом не рассказал. Я это ценю.

Рэм, не выдерживая, подался к нему, обнимая, и сразу оказался окруженным облаком запахов. В голове стало мутно: запах табака, алкоголя, парфюма, кондиционера от рубашки, чего-то ещё — сладкого и косметического — может быть, от уложенных волос, — и всё это одновременно било в ноздри, кружило голову, заводило. Если вжаться носом к коже, наверняка можно было бы почувствовать ещё просто запах тела. Запах Сергея. Ничего так не хотелось больше, чем просто узнать его.

И когда Макар почувствовал, что Сергей обхватил его за плечи в ответ, он чуть отстранился, чтобы их лица оказались рядом, и неловко мазнул губами по губам. Ничего больше не получилось, потому что Сергей тут же сделал шаг назад, и Рэм чуть не потерял равновесие, когда оказался резко отпущенным.

Подняв заплаканный взгляд, увидел, что Синцов в какой-то опаске прижался лопатками к холодильнику и… смотрел. Просто смотрел — его взгляд Рэм расценил как растерянность: видимо, вежливый и деликатный, он даже сейчас не мог отшить Макара грубо. Тогда он решил ему помочь. Уйти.

И, оттолкнувшись от барной стойки, резко направился к лестнице. Но когда проходил мимо Сергея, тот перехватил его за руку, останавливая, и развернул к себе. Пришлось подчиниться, и Рэм непонимающе свёл брови: что такое?

— Всё хорошо, Макар, — проговорил Сергей. — Не убегай.

Рэм хотел объясниться, что уже поздно, и странно, и спать пора, но, когда Синцов потянул его на себя, он так оцепенел, что сначала даже и не сдвинулся.

А потом сдвинулся.

И подошел ближе.

И позволил провести большим пальцем по нижней губе, прежде чем дать себя поцеловать.

Глава 15

Там пахло полированной древесиной, дорогой кожаной мебелью, старыми и новыми книгами, расставленными вразнобой в шкафу. А прямо здесь под затылком, лопатками и вообще вокруг — свежим хрустящим постельным бельём, алкоголем и сексом. Это был кабинет, а рядом — через арку, как бы в соседней комнате, но всё равно как будто бы в самом кабинете — небольшое пространство для сна. Кровать большая. Он, наверное, с женой вообще не спит — всегда здесь.

А теперь здесь лежал Рэм, разглядывая в темноте фигурный потолок, и слушал, как в унисон тяжелому дыханию быстро-быстро колотится сердце. У него только что сбылась мечта, но почему-то, как только он кончил, и эйфорические ощущения откатились на второй план, резко стало грустно.

Это же всё, получается?

Сергей зашевелился первым: приняв сидячее положение, сказал, не оборачиваясь на Рэма:

— Сходи в душ, а потом иди к себе.

Он сидел потный, взъерошенный, совсем не такой, каким его привыкли видеть. Он такой только для определенных людей, и теперь Макар чувствовал себя определенным, пока Сергей четко не дал понять: ему нельзя здесь оставаться.

Ну да. Конечно. Естественно.

Рэм мог бы предложить миллион альтернативных вариантов: завести будильник на семь, прокрасться в гостевую комнату заранее, до того, как его хватится Елисей, но оставшуюся ночь провести вместе. Вместе уснуть. В обнимку. Круто было бы.

И утопично. Он понимал, что его отсюда прогонят, ещё в момент, когда только ступал за порог.

Он тоже сел, вздохнул. Осторожно, чтобы ничего не пролить, снял презерватив и связал его в узел. Подумал, что выбросит в ванной комнате, но тут же усомнился в этой идее: а если кто-то заметит потом в ведре?

Не глядя на Сергея, с прохладцей в голосе уточнил:

— Это куда? — он не специально звучал так отстраненно, просто… почему-то не получалось иначе.

Сергей бросил взгляд на его руку, потянулся к тумбочке за пустой пачкой сигарет и протянул её, раскрытую. Рэм послушно сунул мокрую резинку внутрь, и Сергей отложил пачку обратно на тумбочку. Сказал при этом: — Я выброшу сам.

В голову пришла дурацкая шутка:

— Так это всё было ради донорства спермы?

Синцов вяло улыбнулся. Рэм улыбнулся в ответ — тоже вяло. Кажется, им обоим не до шуток, хотя так было хорошо в моменте.

Поднявшись, Рэм начал одеваться: трусы натянул, нашёл в темноте на полу штаны. Окинул взглядом спальню, Сергея на постели, последний раз вдохнул застывший в воздухе запах спермы, смазки, пота, смешавшийся с остальным запахом роскоши и богатства. Коротко сказал: — Спокойной ночи, — и, повернув замок на двери, нажал на ручку.

Вернувшись в гостевую комнату, он прошёл через неё в личную ванную, где долго разглядывал себя в зеркало, пытаясь понять, видно ли по нему, что случилось. Как будто бы нет. Как будто бы он всё тот же. Только виднелся след от укуса на плече и, если повернуться, на спине проступали красные полосы от ногтей. Ничего, что могли бы заметить другие.

Он разделся, встал под душ, и в тот момент еще держался молодцом. Спокойный, невозмутимый — по крайней мере, внешне, будто в этой ванной комнате ему есть перед кем красоваться. Внутренне тоже пытался храбриться: ну и похер. Ну и ладно. Не было у него раньше Сергея Синцова, и дальше не будет — что, собственно, изменилось? Он уже давно живёт в этой недоступности, в невозможности подойти ближе, только смотреть и не трогать — так и продолжит жить. А то, что удалось хотя бы раз прикоснуться к его телу — да ещё как, — это наоборот нужно ценить.

Он так и уговаривал себя — пока мылся, одевался снова, шёл из душа до своей комнаты. Но там, упав лицом в подушку, всё равно начал плакать — так сильно, как в последний раз, наверное, плакал только в детстве.

И после этого ещё долго не мог уснуть. Лежал, обняв подушку, до рассвета: то срывался на задушенные рыдания, то успокаивался, коротко всхлипывая, и затихал. Потом снова прорывало. Уже тысячу раз пожалел, что шагнул на эту долбаную веранду, потому что, оказывается, есть огромная разница между Сергеем, который никогда ему не доставался и Сергеем, который достался только на одну ночь: результат одинаковый, но в первом случае им хотя бы не пользовались, сунув потом в пачку сигарет, чтобы выбросить, как этот использованный презик.

Устав от слёз, к утру он всё-таки заснул, а проснулся, когда Елисей ворвался в его комнату со словами:

— Там твой батя приехал.

— Че? — Рэм, вырванный из сна, поморщился, пытаясь осознать наступивший день: зачем тут батя…

Он вдруг понял, что так и уснул поверх одеяла: с обнаженным торсом и подушкой в обнимку. Вспомнил про след от укуса на плече, про царапины, стыдливо натянул на себя края одеяла. Елисей, заметив это, фыркнул: — Сисечки прикрываешь? Чё я там не видел, — и рукой в воздухе покрутил, поторапливая. — Давай, а то мне некомфортно, когда у нас во дворе ментовская тачка.

И вышел из комнаты также резко, как в неё пришёл. Рэм приподнялся на локте, задрал голову к окну, выглядывая отцовский бобик: и правда. А чё приехал?

Он сел на постели, и всё случившееся за ночь резко навалилось чувством тяжести на плечах. Поднялся, натянул футболку, достал щетку из рюкзака, чтобы быстро умыться. Пока ходил по коридору, слышал голоса внизу, и четче остальных выделял голос Сергея. Аж в животе переворачивалось. Надо, наверное, спускаться, но он не понимал, как сможет посмотреть на него снова.

И всё-таки переоделся, усомнившись, что в этом доме принято разгуливать в пижаме. У них-то вообще пофигу. Хоть в трусах (мама будет не рада, но в целом — пофигу). А тут всё чинно-благородно, и Рэм попытался соответствовать, меняя пижамные штаны на джинсы.

Батю увидел ещё с лестницы — тот стоял в прихожей, одетый по форме, и о чём-то говорил с Сергеем. Рэму от этого было нехорошо: как будто их спалили. Хотя у отца может быть тысяча и одна причина говорить с Сергеем.

Спустившись, он прошёл у нему, стараясь не замечать Синцова, а в груди — тук-тук-тук. Сердце на ультра скоростях.

— Чего ты?

Вопрос прозвучало не очень приветливо, и отец сразу же за это зацепился:

— И тебе доброе утро, сынок. Чё там с вашим гаражом?

Рэм от растерянности глупо спросил:

— Каким гаражом?

— У вас чё, много гаражей? — усмехнулся отец. — Владелец решил заяву писать за поджог.

Рэм быстро припомнил, кто владелец гаража по бумажке… Кажется, Илюхин дед.

— А… а чё, а на кого?

— Да вот… На Елисея, — отцу, кажется, самому неловко стало, когда он это сказал.

Несколько виновато кивнул на Сергея, но Рэм на это не купился — всё равно не посмотрел.

— Тёрки у вас какие-то что ли? — продолжил отец.

— Они просто бесятся, — сразу ответил Макар. — Елисей ниче не поджигал, забей вообще.

— Ну, я и подумал, что надо сначала заехать, разобраться, — он это как будто перед Синцовым оправдывался, а не Рэму говорил. — Пацан-то хороший.

Рэм покивал, увидел боковым зрением, как в унисон ему кивает и Сергей, а самому стыдно стало: Елисея выгородил, а про пацанов сказал, как про придурков каких-то. Странно так: десять лет дружбы было разменяно непонятно на что.

— Ладно, улажу, — вздохнул отец, и протянул руку Сергею. Тот пожал. А потом батя глянул на Рэма: — Ну-ка посмотри на меня, — очень строго.

Макар напрягся: что уже успел натворить? Но посмотрел.

— Ты чё, траву курил?

— Че? — искренне опешил.

— Почему глаза красные?

Рэм не знал, что на это ответить, но Елисей, подслушивающий за разговором с лестницы, ехидно вставил:

— Плакал.

Какой проницательный.

— Ниче я не курил, — буркнул Рэм. Отдельно было неловко, что весь этот разговор перед Сергеем происходит.

— Смотри мне. А то ты со своим Пиросмани…

— Руставели, пап.

— Да пофиг. Пьером этим, да и Скрипачев не лучше.

— Пап, — перебил Рэм, сгорая от стыда. — Хватит.

У бати фиксация на его друзьях. Бывших, в смысле. Всё, что в Макаровой жизни идёт не так, всегда из-за них типа. Лучше по сторонам бы посмотрел, на своих друзей, например — увидел бы истинную причину всех бед.

Неожиданно Синцов подал голос:

— Товарищ майор, — не без иронии произнёс тот. — Сбавьте обороты, совсем пацана зашугали.

Он вроде как заступился, но лучше почему-то не стало. Только уши ещё больше покраснели. Батя что-то там отмахнулся, а Рэм сказал: — Я, наверное, домой пойду, — сообщил всем сразу: и отцу, и Сергею, и Елисею.

— Давай подвезу, — предложил отец.

— Тут идти-то…

Не город, а деревня. Этот комментарий он удержал при себе: всяким зажиточным баронам, должно быть, неловко думать о том, что они живут в деревне.

Он развернулся к лестнице, и когда проходил мимо сынка Синцова, тот с улыбочкой спросил:

— А почему вы грузина Французом называете?

Как будто это сейчас было самое важное.

Рэм взлетел по лестнице на второй этаж за рюкзаком и толстовкой, запихнул свои вещи в большой отдел: штаны пижамные, зубную щетку, плеер. Все действия были быстрыми и нервными, как он и сам в тот момент — почти трясущийся от переполняющих эмоций: и обида, и гнев, и… жалость с разочарованием. Он даже понял, что ведет себя несколько демонстративно, как трудный подросток (а Рэм себя трудным не считал), но что ему остается, если… всё болит? Как он должен себя теперь вести, как смотреть на Сергея, что ему говорить? Улыбаться расслабленно, типа не было ничего? Ну, может, какой-нибудь развязный придурок, типа дизайнера местной шаражки, у которого за спиной таких Сергеев вагон с тележкой, так бы и делал. Но Рэм не может, это же всё было… абсолютно особенным.

Глава 16

Иногда нечто злое, чужое, съедающее тебя изнутри, полезно направлять на созидание. Так мама однажды сказала, а потом повторяла всё время, когда Рэм с чего-нибудь бесился: «Шоколадку? Хочешь шоколадку? У меня нет на неё денег, иди лучше порисуй». Но он плохо рисовал и это его не утешало.

Папа говорил, чтобы не грустить, надо не страдать ерундой. Например, сделать уроки.

Даша говорила, чтобы не грустить, нужно просто обратиться к ней. «Я дам тебе по лбу с такой силой, что станет не до грусти».

Друзья… Они говорили: «Ну рассказывай».

Может, поэтому Рэм пошёл посмотреть, что стало с гаражом после пожара: от какой-то тайной надежды, что они будут там и смогут поговорить. Не о том, что случилось у Рэма, но, может, о том, что случилось у них, и… всё как-то само разрулится.

Но, подъехав к гаражам на велике, он понял, что последствия поджога оказались хуже, чем в его представлениях: его встретили обугленные стены, обвалившаяся крыша и чёрные следы копоти на соседних гаражах. Тишина вокруг казалась мёртвой.

Рэм спрыгнул с велосипеда, облокотил его на стену и шагнул ближе. Земля под ногами захрустела — он не понял, что это, но по позвоночнику пробежался неприятный холодок. Внутри же, в углу, где раньше стояла гитара Француза, теперь были обломки. Он наклонился, чтобы разглядеть их ближе: рядом валялся кусок грифа, а из пепла, как острые шипы, торчали искорёженные металлические струны. Когда он протянул руку в попытке коснуться, гриф посыпался под пальцами.

— Чего приперся? — голос раздался неожиданно и заставил Рэма вздрогнуть.

Он резко обернулся. Француз стоял в нескольких метрах от него: руки в карманах, взгляд тяжёлый и холодный. За ним, чуть дальше, маячил Скрипач.

— Я просто… — начал Рэм, но… что просто?

Что он мог сказать? Что пытался понять, как это произошло? Что искал прощения?

— Просто, — повторил Француз, подходя ближе. — Просто тебе теперь сюда ходить нельзя. Понял?

Он никогда раньше не видел Пьера таким: взгляд острый, голос глухой, плечи напряжены, словно от готовности в любой момент вытащить кулаки и подраться. В нём больше не осталось ничего, что напоминало их прежние отношения. Да и в Рэме, наверное, тоже.

— Я не… — снова попытался сказать он, но Француз перебил:

— Тебе здесь не место. Понял? Мы не хотим, чтобы ты сюда приходил.

Скрипач, молчавший всё это время, вмешался:

— Пьер, ладно тебе, — сказал тихо. — Пусть посмотрит, если ему надо.

Но Француз резко обернулся к нему, уже нападая будто бы на Илью:

— Ему не надо. Он уже всё посмотрел. И сжёг.

— Ты думаешь, это я? — выдавил Рэм, чувствуя, как голос срывается. — Ты правда думаешь, что это я?

— Ты. Руками своего дружка.

Он открыл было рот, чтобы оправдаться перед ними в сотый раз, но… Сразу же закрыл обратно. Похоже, где-то в глубине души, где-то на самом дне его мыслей, эта идея уже прижилась, и он больше не находил сил её оспаривать из раза в раз.

Сначала прижилась идея, что гараж сжёг Елисей. Теперь он привык и к той, что виноват в этом сам.

— Просто иди, Рэм, — тихо сказал Скрипач. — Не надо сейчас.

Он кивнул, медленно развернулся, взял велосипед за ручки. Отодвигая его от стены, обернулся, глянув на парней будто в последний раз, а потом перекинул ногу и поехал домой.

Вернулся выжатый, как лимон: словно не катался на велике, а работал сто часов к ряду. Пока ноги автоматически крутили педали, мысли, будто трясина, затягивали всё глубже.

Он ехал, вспоминая, как всё начиналось. Как на линейке Первого сентября Рэм, а тогда ещё просто Макарик, маясь от скуки, встал на тоненькую цветочную ограду, как на канат, и пошел по ней, представляя себя канатоходцем. А с другой стороны, навстречу ему, пошёл другой мальчик. Они встретились на середине, и никто не желал уступить дорогу другому.

Пьер сказал: «Уйди». А Макар ему: «Сам уйди».

А потом появился третий, перегнулся через ограду, сорвал фиолетовый цветок с клумбы и сказал: «Это для Татьяны Константиновны». Рэм, опешив от такого поворота, первым потерял равновесие и сорвался в клумбу с бархатцами. Пьер над ним тогда рассмеялся, обидно показывая пальцем.

Потом они втроём стали дружить.

А через десять лет перестали.

Затащив велик на свой этаж, Рэм открыл дверь ключом, прислушался: дома было тихо. Пока громоздил велосипед на балконе, появился вернувшийся с работы отец. Проходя мимо на кухню, спросил оттуда, гремя посудой: — Где был? — коротко, как всегда.

— У гаражей, — ответил Рэм. — Ходил просто… посмотреть.

— И что? — он зачем-то вышел. — Эти твои дружки там были?

Макар вздохнул, дёрнул плечами, опустил голову. Глаза намокли, и он отвернулся, скрывая это.

— Да, — пробормотал негромко. — Но это уже неважно.

Папа прошёлся взглядом по его спине (наверное, Рэм так подумал — словно почувствовал затылком), и вернулся на кухню. Макар отошёл от балкона, зашторил окна, сел на диван, поджав одну ногу. В тишине слушал, как отец стучит ножом по доске, нарезая колбасу.

Тот громко спросил:

— Макар, а ты чего ходишь туда вообще? Я ведь тебе говорил: эти ребята — не твоя компания. Они только в неприятности втягивают.

— Это не они… — вырвалось у Рэма, и он прикрыл глаза. Сдавленно прошептал: — Бать, они вообще ни при чём.

— Чего говоришь? — тот снова вышел из кухни, с ножом в руках, перемазанным в масле. — Тогда кто при чём? Что за история с гаражом?

Рэм покачал головой. Чего теперь рассказывать про Елисея? Тем, что случилось прошлой ночью, Рэм закопал себя капитально — теперь лучше никогда и ничего в сторону Синцовых не вякать.

— У Француза гитара сгорела в гараже, — глядя в стену перед собой сообщил Макар. Голос дрожал от слёз. — Отцовская. Он же у него… на войне…

Батя как-то притих у косяка, оперся на него плечом и замолчал. Рэм боковым зрением видел, что смотрит — долго-долго.

Моргнул, и крупные капли слёз упали с ресниц на щеки — покатились вниз наперегонки. Он подался вперед, уронил голову в ладони и расплакался. И ощущение у него было, что плачет он из-за Сергея — так плохо и тошно, — но говорил почему-то про Пьера: — Он же думает, что это я… — всхлипнул, — в смысле… что я дружу с Елисеем, а это он… — снова всхлипнул, — и типа… злится на меня.

Отец размытым пятном сбоку продолжал стоять у двери, такой молчаливый и тяжёлый, что хотелось плакать уже просто от его безучастного присутствия. Только через долгую минуту он оттолкнулся и ушёл, оставляя Макара одного.

Рэм подумал, что разговор закончен. Он снова всхлипнул, потёр лицо ладонями, хотел было улечься на диван в позе зародыша, но отец вдруг вернулся. Без ножа.

— Вставай, — коротко бросил он.

— Куда? — растерянно спросил Рэм, поднимая заплаканные глаза.

— Хочешь что-то сделать — пойдем сделаем. — ответил отец. — Или будешь лежать и жалеть себя, как кисейная барышня?

Рэм, удивлённый, замер. Слёзы мигом высохли. Он быстренько поднялся, чувствуя, как ноги подгибаются от волнения — теперь уже почему-то перед отцом.

— А что сделаем?

— В подвале посмотрим, что у нас есть. Может, чего пригодится.

В подвале их советской многоэтажки было холодно и пахло сыростью. Рэм туда не часто спускался, а когда спускался, всегда погружался в ощущение неуюта: на стенах и потолке виднелись потёки с пятнами плесени, сделать глубокий вдох было невозможно — легкие будто забивались пылью.

Они зашли внутрь, отец включил тусклую лампочку — она замерцала над головой, заполняя подвал неровным жёлтым светом, — и он увидел всё это воочию. Они направились к веренице кладовок, перешагивая через ржавые трубы и мусор.

— Вот, смотри, — сказал батя, указывая на большой шкаф в углу. — Тут инструменты. Пилы, молотки, рубанки… кое-что по дереву.

Он выдвинул пару ящиков, достал рубанок и положил его на верстак.

— Это всё твоё? — спросил Рэм, оглядываясь.

— Моё, — подтвердил отец. — Ну, когда-то было дедово, а потом мне перешло.

Он взял одну из досок, постучал по ней пальцем.

— Для корпуса нужна хорошая древесина, плотная, без сучков. Можно на рынке купить.

— Мы гитару будем делать? — изумился Рэм.

Отец спросил у него с вызовом:

— А ты чё, не потянешь?

Рэм ответил не сразу. Внутри было сильное, просто до жути, желание ответить: "Да нафиг оно мне надо! Они на меня пургу гнали, вешали всех собак, а я буду тут время тратить?". И, пожалуй, только то, что других занятий не было, заставило его не сказать этого.

— Потяну... — со вздохом ответил Рэм.

— Тогда слушай, — батя стал водить пальцем по доске, объясняя, но, как это обычно бывает с объяснениями отцов, Рэм едва улавливал: — Сначала вырежем корпус. Шаблон у меня где-то был, найду. Потом выпилим гриф, но тут надо точно: криво сделаешь — струны фальшивить будут. Понял?

Снова кивок.

— Лады надо будет купить отдельно. И струны тоже, — батя нахмурился, задумавшись. — Ну, потом — полировать, покрывать лаком. Работа не на день, до конца каникул точно придётся здесь торчать. Точно готов?

Ещё больше захотелось послать бывших друзей к чертям. Гробить все каникулы?! Хотя, с другой стороны, а чем ему их ещё занять?.. Особенно теперь, когда...

— Да, готов, — со вздохом ответил Рэм, пытаясь отогнать мысли о... Нет, не думать о нём! Уж лучше и впрямь гитара.

Батя посмотрел на него внимательно, а потом вдруг улыбнулся — только правой стороной рта — и потрепал по волосам.

— Ладно. Тогда завтра вечером начнём. А щас — иди отдыхай.

И Рэм пошёл отдыхать. Стало немного лучше, чем было до. Совсем чуть-чуть.

Мама, получается, была права?

Глава 17

Подвал уже третий день полнился звуками и запахи: сегодня отец неспешно строгал заготовку, Рэм сосредоточенно шлифовал край будущего грифа. Всё вокруг пропахло древесной стружкой, и пыльная сырость перестала ассоциироваться у Рэмом с этим местом. И вообще — почему-то становилось уютно, хотя кое-что оставалось, как в фильмах ужасов: например, их тени. При каждом движении они плясали в свете лампы, подвешенной на провисшем проводе.

— Ровнее дави, — бурчал отец, не поднимая головы. — А то потом струны натянешь, а у тебя гриф перекосит.

Рэм кивнул, крепче взял шлифовальный брусок и продолжил. Руки ныли от напряжения, но это была усталость, которую он решил терпеть. Каждый новый шаг в работе — как маленькое подтверждение, что он может не только разрушать, но и создавать.

Даже если криво.

— Ну что, похоже на гитару? — вдруг спросил отец, немного отстранившись, чтобы оглядеть заготовку.

— Уже больше, чем вчера, — ответил Рэм с улыбкой, размазывая по лицу пыль от дерева.

— Ты главное не спеши. Хочешь как лучше, так делай нормально, а не тяп-ляп, — сказал отец, откладывая рубанок.

— А ты для кого раньше гитары делал?

— Гитары, — хмыкнул отец, как будто передразнивая. — Не гитары, а гитару. Одну. Для Серёжи.

— Синцова что ли? — уточнил Рэм, чувствуя, как меняется в тоне. Голос дал дрожащую слабину.

— Какого ж ещё.

— Которая в гостиной висит?

— А? — переспросил отец, а потом нахмурился — видно, вспоминая. — Да, наверное.

— Я на ней играл.

— И как она?

— Хорошая.

Рэм наклонился, сдул мелкие опилки с поверхности будущего корпуса. А когда выпрямился, опираясь на верстак, осторожно спросил, пытаясь придать голосу легкость: — Вы с первого класса дружили?

Отец задумался, провел рубанком по дереву, и лениво ответил:

— Не, не с первого. Со средней школы, наверное. Лет с двенадцати. Серёжа тогда уже… Ну, знаешь, такой: всё на себя тянул. Вокруг него все крутились.

— А ты? — быстро спросил Рэм.

Отец приостановился, переворачивая доску, чтобы снова пройтись рубанком.

— А я… — он усмехнулся, вспоминая. — Был не из тех, кто крутится. Скорее из тех, кто держится рядом и смотрел на это со стороны.

Рэм снова начал шлифовать гриф, но пальцы дрожали от волнения, и получалось неровно.

— А вы потом… всегда поддерживали связь? — спросил он как можно небрежнее.

Отец фыркнул, поставил рубанок и взял в руки напильник.

— Ну, поначалу — да. Потом жизнь пошла. У него бизнес, семья, дети. У меня вы вот. Но общаемся, как видишь.

Рэм отложил шлифовку, уткнулся взглядом в верстак. Спросил после паузы:

— А давно ты ему гитару сделал?

— Да лет двадцать назад, — отец остановился, чуть прищурился: — А чего ты так подробно спрашиваешь? — в голосе появились нотки подозрительности.

— Просто интересно, — быстро ответил Рэм, отворачиваясь к грифу. — Это же… ну, круто. Ты тоже, получается, другу гитару вырезал. Как я.

Отец посмотрел на него, словно в попытке понять, степень искренности, а потом сказал:

— Ладно, пойду матери помогу. Скоро вернусь.

Он направился к выходу, оставляя Рэма одного в тишине подвала.

Макар попытался сосредоточиться на грифе, выравнивая края. Чтобы не думать о разговоре (какая ему вообще разница, как и когда они дружили?) начал представлять, как зазвучит гитара, как струны натянутся под пальцами. Может быть, Француз её и не примет, но важно, что он хотя бы попробует.

За спиной раздался тихий шорох. Рэм не придал ему значения, думая, что вернулся отец, но шорох повторился, превращаясь в шаги — не такие, как у бати.

Макар резко обернулся, выцепил в полумраке силуэт Елисея. Тот глянул на него из темноты блестящими глазами и шепотом проговорил: — Макар.

У Рэма от этого шепота зашевелились волосы на затылке. Момент почти интимный, но рядом с Елисеем — да ещё спустя пять дней, как они не общались, — ощущался совершенно иначе. Жутко. Захотелось отойти подальше и начать оправдываться.

Тон Елисея как раз требовал оправданий.

— Совсем куда-то пропал, — сказал он, спускаясь к Рэму по лестнице. — Я звонил тебе домой, но тебя там всегда нет.

— Я просто много времени провожу здесь, — ответил Рэм, медленно разворачиваясь к станку. — Ты, наверное, попадал в такие моменты.

Это почти правда. Один раз Макар намеренно проигнорировал звонок, попросив маму сказать, что его нет дома, но в остальных случаях — работал над гитарой.

Елисей с явной брезгливостью обвёл взглядом его рабочее место, провел пальцем по вырезанной по отцовскому шаблону доске, а затем помусолил пальцы друг о друга, как бы смахивая невидимую пыль. Спросил, поворачиваясь к Рэму: — И что делаешь тут?

— Гитару, — с некоторым возмущением в тоне ответил он. — Видно же.

Ну, правда видно: всё по форме вырезано, подготовлено, осталось только склеить. Синцов оценивающе посмотрел теперь уже на заготовки, и снов спросил: — А зачем?

— У Француза гитара в гараже сгорела. Любимая, — хмуро сообщил Рэм, берясь за рубанок. — Хочу заменить.

— А потом споёшь ему песню про дворнягу?

— Чего? — Рэм нахмурился. Какая-то фиксация на дворнягах.

Елисей пояснил:

— Ну, песня, которая ассоциируется с ним, — он сделал шаг назад, оглядывая кладовки, и принялся напевать: — Висит на заборе, колышется ветром, колышется ве-е-етром бумажный листок, — вернувшись к станку, снова глянул на Рэма: в полумраке его лицо было освещено только наполовину. — Пропала собака, пропала соба-а-ака… Пропала собака по кличке Дружок.

Рэм чутко уловил, что это песня не про Француза, а про него. Он же в этом мастер — подбирать песни. Он и свою роль рядом с Елисеем прекрасно понимал. Мотив — не очень, но сама роль была кристально ясна.

Он очень занятный, он очень занятный,

Совсем еще глупый доверчивый пёс.

Макар оборвал его пение:

— Нет, эту не буду, — прохладно сказал он. — Она у меня с Французом не ассоциируется.

— А какая с ним ассоциируется? — спросил он, отступив на шаг, чтобы опереться лопатками о стену. — У тебя же в голове для каждого свой плейлист.

Рэм стиснул рубанок, чувствуя, как перестаёт справляться с ситуацией.

— Да перестань ты, — жалобно буркнул он, опуская взгляд на заготовку. — Я просто делаю гитару. Всё.

Елисей, выдержав паузу, сообщил:

— Папа про тебя спрашивал.

Рэм замер. Пальцы разжались, и рубанок с глухим стуком упал на верстак.

— Что? — прошептал он, медленно поворачивая голову.

— Почему не заходишь.

— Серьёзно?

Елисей пожал плечами, будто это ничего не значило.

— Ну да. Ещё, кажется, жаловался, что ты не зашёл попрощаться после последней ночёвки. Может, он хочет тебя усыновить?

Он врёт. Господи, он всё врёт.

У Рэма щеки загорелись от стыда: он врёт, потому что знает правду. Откуда он, сволочь, всегда всё знает?

Он начал интенсивней работать по дереву, пытаясь скрыть за усердием смущение и страх. Елисей, глядя на это, засмеялся: — Макарик, ну ты чего? Я же просто шучу. Ну правда, чего не заходишь? Раньше чуть ли не с нами жил.

— Потому что я занят! — резко сказал Рэм, едва не выкрикнув это. — У меня дела. Гитара. И… Просто дела.

Он понимал, что повторяет одно и то же, как попугай, но уже не мог остановиться. Елисей наблюдал за ним с прищуром, смакуя его смущение. Потом он сделал шаг назад, будто собираясь уйти, но тут же остановился, бросив напоследок: — Если передумаешь — заходи. Папа будет рад тебя увидеть.

Рэм, выждав с минуту, чтобы Елисей точно скрылся, в порыве злости взял ненужный брусок дерева и, разворачиваясь, от плеча швырнул его в темноту, в сторону двери. Крикнул при этом: — Пошел на хуй!

Представлял, конечно, как сделал бы это вслед Елисею, и не после того, как тот свалил, а раньше, но из темноты раздался болезненный вскрик, а потом жалостливый вопрос: — За что?!

Макар не сразу по голосу понял, кто это (слава богу, не отец), а когда из темноты выплыл Вадим, выбесился ещё больше.

— Ты-то тут чё забыл!

— Зашел посмотреть! — оправдался он, потирая плечо. — Жесть, почти в голову…

— На что посмотреть?! — почему-то заорал на него Рэм, хотя Артамонов этого ничем не заслужил. Ну, если объективно.

— Даша сказала, ты делаешь гитару, — спокойно ответил он. — Покажи?

Рэм всплеснул руками, выкрикнул:

— Смотри! — и сам сбежал из подвала вверх по лестнице.

Уже там, щурясь от яркого света, думал: вот каким нужно быть, чтобы нравиться Синцову. Он не мог сформулировать свои ощущения от Артамонова в четкое и понятное определение (спокойным? не то; гордым? тоже не подходит), но чувствовал, насколько Вадим больше и выше Рэма, и это не про рост и вес. Про что-то другое.

А когда, успокоившись, вернулся в подвал, Вадим его похвалил. Как ребёнка. Сказал:

— Молодец. Красиво.

Потом посмотрел внимательней, чуть сведя брови, и зачем-то уточнил:

— Ты в порядке?

— А что? — сразу вскинулся Рэм.

— Он мне рассказал, — просто ответил Вадим, не называя ни имен, ни событий, но всё стало понятно настолько, что Макара затошнило.

Что теперь? Будет бить? Он уже был готов сделать шаг назад, чтобы сбежать снова, как вдруг Вадим вдруг подошел ближе, приобнял одной рукой за плечо, будто в утешительном жесте, похлопал по спине, отстранился, кивнул и… ушёл. Просто ушёл.

А Рэм, глядя ему вслед, понял две вещи.

Первая: вот оно — то, что больше и выше Макара. Это было оно.

И второе: ему никогда не быть с Синцовым. Никогда.

Глава 18

На улице уже давно стемнело, только вереница неисправных фонарей в переулке между домами, мерцали по очереди, создавали узоры на потрескавшемся асфальте. В кармане болталась чужая (Илюхина, кажется) кассета «Кино», но слушать ее сейчас не хотелось. Рэм направил руль в сторону набережной, промчался мимо киоска с пивом, ларькой со сладкой ватой, и стеной, обклеенной выцветшими плакатами давно прошедших концертов. Воздух пах бензином и морем.

Батя считает, что раньше набережная была лучше: с белыми парапетами, фонтанами, кафе-мороженым и автоматом со сладкой газировкой. Затем половина парапетов обвалилась, кафе позакрывались, а вместо этого торговали пивом и чипсами. Парни в наклонных костюмах и девчонки в наклонных юбках тусили в тени полуразрушенного павильона — откуда принёсся гул магнитофона. Рэм притормозил, осматриваясь.

Чуть дальше, у самого берега, виднелись легкие огоньки — чья-то стихийная вечеринка. Там, среди развалин старого санатория, несколько молодых людей дергались под магнитофонную музыку вокруг костра в бочке. Рэм подумал, что мог бы прижаться к нему, смешаться, стать частью чужой компании, и хотя бы на мгновение забыть, кто он такой. И что случилось. И перестать думать о том, почему ваш главный герой возглавляет. Лёгкий способ стать несуществующим — анестезия от жизни.

Может, они там все только ради этого? Но Рэм всегда был плохо восприимчив к обезболам.

Опустив голову, он крутнул педали и поехал обратно.

Домой вернулся в «комендантский час» (позже десять, батя будет отчитывать), ничего не пил и не курил, поэтому отцовский фейс-контроль прошёл без проблем. Зато Даша — нет. Она вернулась домой лишь в полуночи и соврала, что было с Вадимом. Или не соврала. Просто если бы Макар был девочкой, которая была с мальчиком (ну, в смысле, с нормальным мальчиком, а не с Артамоновым), то тоже бы соврал, что был с Артамоновым.

А если бы Макар был с Синцовым-старшим, то соврал бы, что с младшим.

Но отец Дашино объяснение про Вадиму не устроило — он для нее, по словам бати, такой же опасный насильник и посягатель на честь, как и любой другой парень. Макар выслушал их перебранку из кухни под баночку йогурта, а когда стало хуже слышно, прошел в гостиную и плюхнулся в кресло, облизывая ложку. Решил своеобразно вступиться за сестру: — Не парься, бать, он на гомика похож.

Даша, прыснув от возмущения, посмотрела на Макара. Знала, наверное, что не только похож — друг же. Интересно, про Сергея тоже знает?

Отец завёлся по-новой, сказал, ему плевать, кто на кого похож — «ты должна быть дома к десяти и точкам». А она ему: «Я уже совершеннолетняя». Всё как обычно.

В общем, разворачивалась какая-то семейная драма, пока у других — веселье на развалинах под градусом и наркотой. Макару не было жаль, что его там нет, но жаль, что не где-то ещё. Не с Сергеем. Хотя ему даже было трудно представить, где он мог бы быть с ним.

Ночью стало совсем невмоготу, и Рэм понял, что переход нужно сделать к решительным действиям. Открутил стенку шкафа и распотрошил коробку. Со стены сорвал фотки Сергея и эту дурацкую красную нить, из ящиков повытащить газеты. Чтобы прочистить дыры в душе, нужно сначала прочистить их, и он, флегматично разорвав одну фотку Синцова за другой, положил обрывки в мусорное ведро под столом. Когда газеты закончились, он окинул накопившийся мусор взглядом и… начал плакать.

Плакать, вытаскивать всё обратно, выкладывать полусверху, как мозаику. Всё, конечно, уже перемешалось, не сходилось друг с другом, и от этого Рэм, утыкаясь лбом в пол, плакал ещё сильнее.

Ему нужно было что-то сделать. Связаться. Написать. Он обещал себе до этого не опускаться, потому что это — слабость, — но теперь, распластавшись на полу, и без того чувствовал себя слабым, как никогда.

Но что он скажет, даже если придёт оббить пороги синцовского особняка?

«Я вас люблю»?

«Мне плохо, я не могу без вас жить»?

Или ещё более истеричное, где будут греметь слова, вроде перелом, сука, жизнь и использование? Одно хуже другого.

Надо быть серьёзней, взрослее. Спокойней.

Он честно попробовал себя спросить, чего вообще хочет от Сергея.

Быть с ним очень серьезно, по-настоящему, когда только он и больше никто — ни Вадима, ни жены? Он с ним не будет. Это невозможно.

Быть тайной любовью? Рэму кажется, это тоже невозможно. Он даже не верит, что Сергей любит Артамонова. Что Сергей вообще мог кого-то любить, иначе стал бы изменять Вадиму с первым подвернувшимся?

Быть любовником? Это ближе к возможному, но это не то, чего хотел Макар на самом деле. Это тоже казалось унизительным. И это место было занято.

Быть обожателем, смотрящим со стороны? Сопливо. Сергей послушает, покивает и забудет. Для него всё, что Рэм может сказать, с высоты своего возраста детского лепет.

И пока он лежал вот так, на полу, во вторую ночь, чувствуя, как слезы стекают по щекам в уши, к нему и пришла Даша. Пришла, остановилась на пороге в темноте и спряглась: — Ты чё?

Рэм поднял голову, затем сел сам, и неловко передернул плечами.

— Ничего, — выдавил сипло, не глядя на сестру.

— «Ничего» выглядит так, как будто ты тут написал антологию страданий, а потом сжёг, — заметила Даша, перешагивая через порог. Она прислонилась к дверному косяку и скрестила руки на груди. — Рассказывай.

Она нагнулась, хотела подцепить один палец из обрывков бумаги, но Рэм торопливо забрал его прямо из-под ее рук. Даша выпрямилась и вопросительно изогнула бровь.

— Ты… типа с кем-то поссорился, да? С существами своими… пацанами? — спросила она и, не ожидая ответа, добавила: — Или с девчонкой какой? Хотя у тебя никаких девчонок и не было никогда.

Рэм нервно сглотнул: в этом и дело. На него навалилась сильная усталость — такая, что больше не осталось запала борьбы за свои и чужие тайны, — и Макар негромко сказал: — Можешь посмотреть.

— Что?

— Обрывки.

Даша присела на корточки, взяла случайные клочки бумаги, попыталась соединить их между собой. Они были разными — из разных газетных контейнеров, — но, тем не менее, на всех них были одни и те же черты лица. Угадали безошибочно.

Она произнесла, откладывая их обратно на пол, и произнесла:

— Понятно.

Какое-то время она ничего не говорила, и Рэму показалось, что она может его осудить. Он не думал, что сестра, казалось, может осудить по-настоящему, жестоко и бескомпромиссно (уже не только потому, что её лучший друг — Вадим), и он больше ждал осуждения не за то, что гей, а за то, что эта его неправильная природа вылилась в любовь именно к Синцову.

— Понятно, — ещё раз повторила она и, опираясь ладонью о пол, села рядом. — Даже не спрашиваю, откуда у тебя всё это. И так ясно: ты… его любишь, да?

Рэм прикусил губу, но не ответил, отвёл глаза. Даша превратилась сама в себя, получив тем самым главный ответ на вопрос.

— Вот он конечно… такой, — она горько усмехнулась.

Рэм, сведя брови, обернулся на нее:

— Какой «такой»?

— Ну, такой… Ведутся на него малолетки.

— Ты про Вадима?

— Не только. Девчонки в моей группе по нему сохнут больше, чем по собственным парням.

Рэм, едва став настороженным, тут же расслабился: девчонки — пофигу. Не страшно.

— И чё, с Вадимом у них серьёзно? — небрежно интересовался Рэм.

Даша вздохнула:

— Только сегодня это может быть серьезно с Синцовым.

— А действительно может?

Рэм чувствовал, что дотошен, но ему нужно было знать. Даша пожала только одним плечом — правым. Сказала:

— Он женатый гей с двумя детьми. От этого никуда не денешься.

Макар понимает: понятно, мол. Он много раз думал о том, что решил это в жизни Сергея. Принял бы тот факт, что жена есть (но он её не любит и не хочет), если бы тот мог любить и хотеть его. Поэтому и злился на Вадима, который взял на себя эту роль, и тешил себя надеждой, может, нет там никакой любви. Надежды не оправдались.

— Ты же никому не расскажешь? — на всякий случай уточнил Рэм.

Даша почти возмутилась:

— Конечно, нет! Мог бы заметить, что я хорошо храню секреты.

— Спасибо, — тихо сказал он, не глядя на неё. Боялся расплакаться снова. — Правда, спасибо.

Даша потянулась, провела рукой по волосам Рэма на затылке и подождала. В полутёмной комнате её силуэт казался почти призрачным — какая-то ненастоящая лёгкость. Она встала, стряхнула с колена воображаемую пыль и вернулась к двери.

— Если что, я тут, — сказала она уже у порога. — Станет совсем хреново, зови.

Он не ответил.

В зале вновь стало тихо. Рэм перебрался на кровать, устало опустил голову на подушку и прикрыл глаза. Раздеваться не стал. Убираться — тоже.

Глава 19

Рэм проснулся рано, когда за окном ещё серел предрассветный сумрак. Через рассохшиеся деревянные рамы в комнату проникал сквозняк, и Макар, плотнее завернувшись в одеяло, попытался уснуть обратно.

Не получилось. В комнате пахло деревом и лаком — запах гитары, которую он притащил сюда из подвала. Для школы. Подарить. Или хотя бы попытаться.

В конце концов, он встал, потянулся, хрустнул костяшками пальцев. На полу, аккуратно завернутый в старую ткань, лежал инструмент. Он прошёлся по ней — через ткань — ладонью, видя, как наяву: чистое дерево, блеск натянутых струн, дотронься — и зазвучит музыка, которую он отдаст Французу.

На кухне отец уже колдовал с чайником. Он рано вставал, ещё до шести. Человек старых привычек: это в нём от армии.

Увидев сонного Макара на пороге, батя приподнял бровь:

— Чего встал так рано?

Рэм пожал плечами, открыл кран прям здесь, на кухне, сунул руку под прохладную струю воды и провёл ладонью по лицу. Попытка сбросить утреннюю сонливость.

— Сегодня… гитару понесу, — негромко проговорил он, садясь за стол.

— Проверил настройку? — спросил отец, наливая чай. Ему тоже — кружку сразу к Макару подвинул.

— Да, вчера ещё, — ответил Рэм, сразу отпивая. Чай был терпкий, с чуть горьковатым вкусом. — Всё звучит. Я побренчал пару раз, вроде гриф ровный.

Отец поставил чайник обратно, прислонился к столешнице, скрестив руки на груди.

— Слушай, Макар, — сказал он, глядя прямо в глаза, — ты уверен, что тебе надо это делать? Твои эти друзья… они ведь не очень-то с тобой сейчас?

Рэм сглотнул, хотя в целом с отцом был согласен.

— Хотя бы попытаться, — выдавил он безо всякой уверенности, просто чтобы ответить хоть что-то. — Гитара-то готова, и я… Хочу показать, что мне не всё равно. Мол, можно что-то исправить. Не словами, а делом...

Отец вздохнул, словно ему это всё вообще не нравится, но «дело твоё». По-родительски так, коротко.

— Смотри сам. Главное — веди себя достойно. Если начнут гонор показывать, не лебези там перед ними, лады?

Кажется, ментовская работа прививает характеру зоновские установки. Во всяком случае, Рэму показалось, что совет «не лебезить» (что в переводе: не извиняться), может дать как отец-мент, так и отец-зэк.

Но он кивнул, не желая спорить. На месте разберётся «лебезить» ему или нет.

— Я в школу тогда пораньше поеду, — сказал Макар, отставляя чашку. — Попытаюсь подловить Пьера где-нибудь в коридоре.

Он встал, вернулся в комнату, подхватил гитару. Откинул ткань, провёл рукой по грифу, проверил ремень для переноски на плече. Вроде нормально. С трудом запихал гитару в самодельный чехол, сооружённый из старой куртки, перетянутой ремнями, и пристегнул в таком виде к багажнику на велосипеде — закрепил резинками, чтобы не болталось.

Ладно, если всё пойдёт плохо, он хотя бы будет на ней играть сам. Не каждому довелось играть на гитаре, сделанной своими руками.

Пока он крутил педали, глядя перед собой, школа возвышалась на горизонте тёмным силуэтом. Всё казалось зловещим, и погода ещё эта… Несолнечная.

Рэм пристегнул велик к перилам, подхватил гитару, зашёл внутрь. Школьный холл наполнялся гулом голосов, Макар пробрался через толпу младшеклассников к лестнице, плотнее прижимая гитару к себе, и поднялся на второй этаж.

Француз и Скрипач появились только через несколько минут — они неторопливо поднимались по лестнице, о чём-то болтали. Рэм подождал, пока они приблизятся, и, сглотнув, шагнул вперёд.

— Пьер! — позвал он.

Тот поднял голову и остановился, глядя на Рэма так, будто уже знал, что сейчас будет. Будто это каждое утро происходит и ему уже надоело. Скрипач шагнул вперёд, но Француз движением руки остановил его, сам подходя ближе.

— Чего тебе? — спросил, сузив глаза.

— Я… — Рэм вздохнул и поднял гитару, как щит перед собой. — Я хотел… подарить её тебе. Это не заменит ту, понятно. Но я… сам сделал. С отцом. Хотел, чтобы… ты знал. Мне не всё равно.

Пьер уставился на гитару. Скрипач украдкой бросил на него взгляд, потом на инструмент и ничего не сказал.

— Сам сделал? — переспросил Француз, криво улыбаясь. — Что ты хочешь этим сказать? Типа теперь всё забудется?

— Нет. Просто… — Рэм замялся, цепляясь за слова. — Просто, может, ты захочешь… Ну, играть снова.

Француз усмехнулся и качнул головой.

— Я не буду играть на твоём костыле. И ты это знаешь.

Слово «костыль» задело больнее, чем Рэм ожидал. Он вцепился пальцами в гриф, чтобы не выдать, как это было больно.

— Не хочешь — не надо, — сказал он, приподняв подбородок в жалкой попытке сохранить остатки гордости, хотя о какой гордости вообще можно говорить, когда он стоит тут, как побитая собака? Вспомнились слова отца: не лебези.

В нервном порыве он сдёрнул с корпуса куртку, бросая ту прям так, на пол, покрепче ухватился за гриф гитары и встал к окну, подпирая поясницей подоконник. Устроил пальцы на струнах. Два лба из одиннадцатого класса, проходя мимо, глянули на него со смешками: — Эт чё у нас, музыкальная пауза?

— «Угадай мелодию»!

И загоготали. Рэм уговаривал себя не слушать. Француз со Скрипачом уходили — он выловил их взглядом на середине коридора, вот-вот скрылись бы за поворотом, и надо было торопиться.

От этой торопливости Макар мазнул пальцами по струнам немного неловко, криво — звук получился нестройным. Он даже забеспокоился, что всё-таки накосячил с грифом, как и говорил отец, но второй проход по струнам получился звучней, и это придало Макару уверенности.

Глядя друзьям вслед, он пропел раньше, чем заиграл:

— У-те-ка-а-а-ай.

А потом, забренчав по струнам, уже под музыку:

В подворотне нас ждёт маньяк,

Хочет нас посадить на крючок.

Красавицы уже лишились своих чар,

Машины в парке, и все гангстеры спят…

Он заметил, как они оба остановились, но ни один не обернулся на него: они словно переговаривались. Советовались, наверное, стоит ли им вообще сейчас тратить время на чужие раскаяния.

Мысль об этом задевала, но Марк пытался допеть:

— Остались только мы на растерзание-е…

Он замолчал. Он хотел, чтобы они подхватили это вместе с ним. Но они молчали тоже. Время растянулось между ними, и казалось, кто-то каждый раз переворачивает песочные часы — иначе почему тишина не прекращается?

Она казалась вечной, пока не закончилась.

— Парочка простых и молодых ребят, — это Пьер сказал. Не пропел, а сказал, но обернулся, криво усмехнувшись.

Рэм тоже разулыбался, от нахлынувшей радости даже перестал играть — вроде как отмена миссии, сработало, песню можно не заканчивать. Пьер подошел ближе (Илья — чуть поодаль за ним), забрал гитару из рук. Легко, без лишних слов. Его пальцы пробежались по струнам — на пробу — и он едва слышно сказал: — Лады. Хоть звучит.

— Я же говорил, — выдохнул Рэм, стараясь не выглядеть чересчур довольным.

Француз не улыбнулся, но уголок губ дрогнул.

— На базе ремонт делаем, — вдруг сказал он. — Пойдёшь с нами?

Рэм на секунду замер, глядя на него, а потом кивнул так резко, что чуть не стукнулся лбом о плечо Пьера.

— Конечно!

— Хорошо, что не похожа на отцовскую, — добавил Француз. — Я бы не хотел… — голос под конец фразы дрогнул, но Рэм понял.

Он почему-то думал об этом: думал, что тоже бы на месте Пьера не хотел какой-то… муляж вместо оригинала. Ему бы не понравилось.

Теперь они двинулись по коридору втроём. Рэм шёл несколько виноватый (не так быстро начнешь снова чувствовать себя своим после случившегося), смотрел в пол и, когда заметил на линолеуме, исполосованном чёрточками ботинок, девчачью резинку для волос, поднял её. Обернулся, думал, может владелица не далеко ушла, но зацепился взглядом за Елисея, который, стоя посреди коридора возле приоткрытой двери кабинета математики, провожал их взглядом.

Макар понял, что он всё подслушал — из-за закрытой двери. А потом вышел, чтобы посмотреть вот так. И хотя эта оглядка назад была чистой случайностью, Рэм не мог избавиться от ощущения, что рядом с Елисеем всё подстроено, как в фильмах ужасов.

Сначала маньяк расставляет вокруг ловушки, а потом ты в них попадаешься.

У-те-ка-а-а-ай...