С отпуском первый отдел расстарался не на шутку. Во-первых, поселили не где-нибудь, а на Сен-Жан-Кап-Ферра, на вилле Ллойда. Правда, не на самой вилле «Фиорентина», там шел ремонт после того, как немецкие солдаты превратили ее в казарму, а в небольшом домике возле корта. Места там вполне хватало, даже с излишком. Парк, правда, зарос за годы войны, садовники слегка привели его в порядок. Но погода баловала, несмотря на то что на улице декабрь. Температура воды – около 18–20 градусов. Наличие машины позволяло свободно передвигаться по всему побережью и даже съездить в Альпы, покататься в Валберге. Не обошлось без прогулок по Promenade des Anglais, в Ницце. Сейчас она выглядит несколько лучше. В то время каменистый пляж заканчивался двухполосным шоссе с четырехметровым бульваром, а знаменитой пешеходной дорожки вдоль моря еще не было. Берег был не укреплен. Многие жители Ниццы выходили на пляж со своими стульчиками и что-то рассматривали в морской дали, но только в теплую и безветренную погоду.

Некогда, сразу после Крымской войны, сюда в Ниццу прибыла вдовствующая императрица Александра Федоровна со своим внуком великим князем Николаем Александровичем, так и не состоявшимся Николаем II. Она купила у Французской Республики деревушку Вильфранш-Сюр-Мер, расположенную у подножия Римского холма, с удобнейшей бухтой. Правда, с обеих сторон вход в бухту перекрывали четыре стационарных береговых батареи, как на Римском холме, так и на полуострове Ле Семафор. После того как она поселилась здесь, Ницца обрела популярность среди европейских монархов. За ними потянулись Ротшильды и Ллойды. Ну а сейчас и мы, со своими чадами, здесь же здоровье поправляем. Но второй ее неразумный внук взял и подарил эту землю Русской православной церкви, которая после войны, Первой мировой, разделилась на две части и пустила эти земли с молотка, некисло погрев себе лапчонки.

Рейд Вильфранша был военно-морской базой русского флота до революции. Поэтому наш отдых здесь был «немножко» увязан с тем обстоятельством, что я вел переговоры с местными властями о возобновлении договора об аренде бухты и прилегающих окрестностей под это дело. Тем более что сама территория Ниццы входила в Советскую зону оккупации, а портовые сооружения и бункербаза были построены Россией и носили название Кронштадт-II. Требовалось решить вопрос с батареями, которые уже начали перевооружать, этим занимались немцы, по их планам здесь должны были стоять 305-мм орудия, подобные их батареям на острове Гернси. Вообще-то, пушки были Обуховского завода, разработанные в Англии на фирме «Виккерс» для вооружения русских линкоров. Четыре таких орудия немцам достались как трофеи в Бергене, остальные они хотели приобрести у Финляндии, которые правительство Клемансо подарило в 1940 году двенадцать орудий бывшего русского линкора «Александр III», четыре из которых до финнов не дошли. Одноорудийные башни и новые снаряды для них разработала фирма «Крупп».

Этот линкор, точнее, его команда, не выполнил приказов командующего рабоче-крестьянским флотом и даже самого председателя Совета Народных Комиссаров. Несмотря на получение двух приказов о затоплении корабля, входившего тогда в состав Черноморского флота, команда, состоявшая в основном из выходцев с юга России, где влияние анархистов и различных националистов было большим, приняла решение следовать в Севастополь из Новороссийска и сдаться немцам. Да вот незадача, у немцев началась революция, и они срочно эвакуировались. Но в Севастополе высадились англичане и французы. С английской командой линкор ушел в Турцию, в Мраморное море, затем вернулся поддержать Врангеля, но оказался небоеспособен из-за отсутствия рядового состава и оказался в Бизерте. Официально был передан СССР еще в 1924 году, но французы отказывались разрешать ему переход на Родину без признания «царских долгов» за строительство КВЖД, большая часть которой проходила не по территории СССР, а по территории Китая, и доходов с нее СССР не получал, хотя формально она числилась за ним. Следует учитывать и то обстоятельство, что в мире на тот момент существовал избыток крупных кораблей, и продать их было невозможно. Поэтому, не сумев добиться от СССР возвращения займа, французы пустили все корабли Бизертской эскадры СССР на слом. Был разоружен и «Александр III». Во время советско-финской войны качающиеся части орудий линкора были подарены Финляндии. Но дошло до адресата только восемь орудий из двенадцати. Эти восемь стволов только что переданы финнами законным владельцам. По поводу остальных, в данный момент находящихся в составе батареи «Нина» на острове Гернси, принадлежащем Франции, идут словесные баталии с правительством Тореза. Скорее всего, они так и останутся в руках французов. Здесь же в Ницце будут установлены три трехорудийные башни с двух линкоров: «Александра III» и с его «систершип» «Екатерины Великой», поднятые из-под воды в Новороссийске ЭПРОНом. Саму «Катю» поднять тогда не сумели, в отличие от «Марии». Не везло «девицам» на Черном море, обе утопились.


Что касается моего грядущего назначения на вторую должность в государстве (или первую? смотря с какого конца смотреть…), то ни я, ни Иосиф Виссарионович еще ничего конкретно не решили. Пленума ЦК не было, я своего согласия еще не давал. Отдыхаю пока. Посоветоваться особо не с кем. Катя у меня замечательная женщина, отличная мать, но она слишком многого не знает. Да и не должна знать. Я прекрасно понимаю, почему именно меня выдвигают на этот пост: все дело в той информации, которую я имею. К тому же удачно проведенные две войны неплохо пополнили бюджет Союза. Ведь нам в ходе подготовки к войне не пришлось полностью менять парк вооружения в авиации, танковых войсках и на флоте. Обошлись минимальной модернизацией «старых» самолетов, выпущенных в середине тридцатых и серийно выпускавшихся до конца 1940 года. Фактически только сейчас, после войны, мы приступили к полной модернизации своей армии и флота, имея запас прочности и времени. Планово, не торопясь, осваиваем новую технику, одновременно сокращая количественный состав войск.

Тут хуже другое! Я ведь хорошо помню этих «любителей хамона», их слишком много и война их не выявила. Тот же Власов совсем недавно отправлен на пенсию, причем бил себя кулаками в грудь и говорил, что здоровье позволяет ему служить и служить. Пришлось Бурденко уговорить его заняться собственным здоровьем и лечением близорукости. Ему ж не скажешь о том, что мы знаем, что он представляет собой на самом деле. И таких людей довольно много. Сталин, кстати, весьма плотно занялся КП(б)У и их связями с ОУН. Идет серьезная чистка украинских партийных рядов. Поднимается вопрос и о возвращении правобережной и приморской части Украины в состав РСФСР, именно промышленно развитых областей. Но до съезда партии полностью решить эти вопросы не удастся. А там будет бой, причем очень серьезный. Сталин готовит изменения к программе коммунистической партии. Пока ни с кем этим не делился, но постоянно в прессе об этом упоминается, что мы вступили в новый этап строительства социализма в СССР. Так что подготовка идет. Должность, на которую меня «сватают», сейчас занимает сам Сталин. До этого одиннадцать лет правительство возглавлял Молотов. С момента создания ГКО, а это случилось практически сразу же после моего появления здесь, эту должность «ликвидировали», так как председатель ГКО одновременно являлся председателем Совета Народных Комиссаров СССР. Кстати, они пока называются по-старому. Указа еще не было, но мою будущую должность поименовали как председатель Совета Министров. То есть это изменение тоже готовится. Так что Сталин надеется, что мне удастся также легко найти выход из создавшегося положения: с одной стороны, форсировать изменения в экономике и не допустить разбазаривания накопленных резервов, а заодно попытаться устранить угрозу как слева, так и справа. Ситуация здорово напоминала историю, рассказанную во многих русских сказках про камень-указатель. Куда ни ткнись – везде сплошные шишки. Чем ближе подходил срок окончания отпуска, тем чаще я становился задумчивым и стремился к одиночеству, бродя по местному парку из вечнозеленых пиний, ливанских и турецких кедров, посаженных здесь кем-то и превращенных в отличную рощу.


Три недели закончились, М-2 сделал круг над полуостровом и пошел на посадку со снижением. Мы забросили свои вещи в машину и через полчаса были в небольшом здании местного аэропорта. Улыбчивая француженка приняла дипломатические паспорта:

– Merci beaucoup. Profitez de votre vol[1].

Дурацкий вопрос командира экипажа:

– Как отдохнули, Святослав Сергеевич?

– Отдыхать – не работать, нормально! Спасибо. Полетели.

– Ждем Леонтьева, его просили забрать диппочту. Сейчас будет.

Во второй салон село еще два человека из курьерского отдела, и самолет начал раскручивать двигатели.


Еще в воздухе стало известно, что по прилету требуется доложить Сталину о результатах переговоров. Сижу, составляю отчет, теперь, вместо конструирования самолетов, я просто обречен создавать такие записки. А оно мне надо? Меня вполне устраивала та должность, которую я занимал, она давала мне возможность заниматься любимым делом и не требовала от меня постоянных отчетов о том, что сделано, а что собираюсь сделать. «Вождь» назвал это анархизмом и чуть было не разжаловал меня неизвестно до какого уровня. В принципе, мавр сделал свое дело, мавр может уйти. Но списывать меня совсем со счетов для него невыгодно, хотя я и плохо представляю себя на «его» месте. Везде и всюду, где бы я ни начинал что-либо делать в этом мире, я начинал с того, что собирал «команду», причем ставка делалась на профессионалов. Сомнительные фигуры я просто убирал с «доски». В результате, естественно, накопил солидное количество людей, которые, вежливо говоря, меня недолюбливали. Кого-то я «зажимал», кого-то «не понимал», а с кем-то и разговаривать не собирался. Но я сам от этих людей не зависел. И они от меня тоже. Их как бы и не существовало. На должности, которую предлагают, таких людей не будет. Что меня и отпугивает от нее.

Наконец, полет окончен, нас довезли до дома, и я с удовольствием сел в свой ЗиС. Даже соскучился по его салону и звуку его двигателя. Тронулись в Москву, я за рулем.


Приемная Сталина, зеленый абажур на столике у Поскребышева. В этой комнате нет окон, и он всегда горит. Александр Николаевич улыбается, говорит, что завидует моему загару. Снял трубку, доложил о моем приходе и показал рукой на дверь, одновременно сделав пометку о времени напротив моей фамилии. Все, как обычно, кроме возвращения из отпуска.

А вот дальнейший разговор был не самым простым и не самым приятным. Выслушав доклад о проведенных переговорах с французами и местным СВА, по которому у «самого» вопросов не возникло, меня начали «вводить в курс дела». По замыслу Сталина в течение весны 1944 года, к концу марта, будет подготовлен и проведен XIX съезд партии, на котором он подаст в отставку с поста председателя Совета Народных Комиссаров СССР. Главной причиной для этого он назвал окончание войны и отсутствие надобности в Государственном Комитете Обороны. Страна должна перейти к мирному этапу построения социализма.

– В настоящее время созданы все предпосылки к тому, чтобы объявить народу, что введенные перед войной ужесточения по трудовому законодательству, карточки на важнейшие продовольственные и промышленные товары, повышение цен на них канули в Лету. Мы – страна-победитель, и победитель – это весь советский народ. Восстановление разрушенного войной хозяйства закончено, и страна возвращается к мирному труду на благо этого народа. Проведенная в кратчайшие сроки индустриализация социалистического хозяйства показала всему миру, чего может добиться освобожденный рабочий класс.

В общем, меня сделали первым слушателем его речи на будущем съезде. А я-то здесь при чем? Я – не член партии, и пока не рвусь занимать место в президиуме съезда. Но как его остановить, я не знал. Может обидеться. Я приподнял вверх указательный палец и некоторое время держал его в таком положении. Сталин остановился, недовольно посмотрел на меня и сказал:

– Слушаю.

– У меня вопрос: кто просчитал обратный эффект от реэвакуации заводов и фабрик? Что произойдет при остановке заводов-спутников? Я двумя руками за отмену карточек и наполнение заработной платы конкретной стоимостью, но против значительных ослаблений в трудовом законодательстве. Это должно произойти не ранее нескольких лет. Срок в полтора-два года, которые проработали спутники, совершенно недостаточен для создания запаса рабочих рук на заводах-спутниках. Реэвакуации должны подлежать заводы, которые мы создали в «переполненных» городах, типа Молотова и Куйбышева. В остальных местах было бы проще объявить о том, что реэвакуация начнется тогда и только тогда, когда вы на местах подготовите себе квалифицированную замену. И еще один нюанс: он касается людей, связанных в непроизводственной сфере: работников торговли, культуры, образования и тому подобное. Они не должны быть в первых рядах реэвакуации. Иначе возникнет коллапс городов-спутников.

– Вопрос вы поднимаете верный и планом на четвертую пятилетку он предусмотрен.

– Извините, товарищ Сталин, но я этого не услышал в тех словах, которые прозвучали. Именно поэтому и возник этот вопрос.

Сталин сделал пометку у себя в блокноте.

– То есть вы, товарищ Никифоров, не считаете это невозможным.

– Нет, не считаю, но требуется предельная четкость и ясность в формулировках. Иначе люди будут считать себя обманутыми. И, мне кажется, что увязывать объявление со съездом тоже не стоит. Гораздо важнее показать, что социалистическое государство заботится о собственном народе, а если на съезде это прозвучит так, как вы сказали, а на деле это будет происходить совершенно не так, то виноватым окажется правительство. Это, кстати, еще одна причина, почему я до сих пор не дал вам ответа на предложение стать премьер-министром или его председателем. Реформы не закончены. Они только разворачиваются, и менять руководство в это время на фигуру, не имеющую такого веса и опыта, как вы, мне кажется преждевременным. Собственно, меня вполне устраивает то положение, которое я сейчас занимаю.

– Вообще-то, вы разворачиваете разговор совершенно в другое русло. Что требуется: вы возьмете на себя экономический блок проблем, включая оборонный, и развяжете мне руки, дадите заниматься партийными делами.

– Я не против, но партия – это небольшая прослойка общества, что-то около четырех миллионов человек. А нас около двухсот миллионов только на «старой» территории. Это – два процента населения страны. А кто будет заниматься остальными? «Любови Орловы» и «Утесовы»? «Тюх-тюх-тюх-тюх! Разгорелся наш утюх!» Они спят и видят себя в роли «звезд», причем «голливудских», с кучей миллионов, обслугой и «вечным праздником души». «Джаз родился в Одессе!» Кто этим будет заниматься? Теневым бизнесом? Воспитанием молодежи? Я ведь их хорошо помню, с их концертами на стадионах, минуя «Союзконцерт». Как меня с самого раннего детства вытаскивали на сцену местного театра и просили рассказать стишок или сыграть Фамусова в шесть лет. «Мы приобщаем ребенка к культуре!» Потом появятся темные личности, торгующие «шмотками» из-под полы. «Гляди, “фирма́”, вот “лейбл”, настоящий!» Все это будет! А потом возникнет слово «совок». Мы, дескать, «крутые, и в фирме́», а твой папа – инженер, и ты – «совок».

– Так и говорили?

– Да, именно так. Заплата рядового инженера была 120 новых рублей, а «фарцовщик» в день «делал» четвертной, полтинник или сотню. Приятель у меня работал всего два-четыре дня в году, тюльпаны выращивал к 8 марта, и букеты составлял на 1 сентября. На год безбедной жизни хватало. Весь этот год он делал вид, что работает в научно-исследовательском институте.

– Ну, это больше экономическая проблема, чем проблема воспитания.

– Они плотно взаимосвязаны, товарищ Сталин.

– Что вы хотите?

– В первую очередь, чтобы главой Правительства оставались вы, хотя бы на ближайшие несколько лет, пока идет формирование взаимоотношений с нашими европейскими соседями и продолжается перевооружение нашей армии. Мы распространили свое влияние на все страны Европы, за исключением Швеции, Швейцарии, Испании и Португалии. В этой части Европы проживает порядка 250–280 миллионов человек. Три большие страны: Франция, Германия и Италия, затем Польша, остальные поменьше, но тоже густонаселенные. Наши взаимоотношения будут сложными. Даже очень сложными. Отдельно стоит Великобритания, где наше влияние пока минимально. А США, как только выкрутятся из кризиса, начнут вновь вмешиваться в европейские дела. А я за это время хотя бы к людям присмотрюсь и подберу тех, кто будет реально тянуть определенные блоки проблем. Я мало кого знаю вне Академии наук, НКАП, армии и флота. Честно говорю, что не приглядывался и не планировал такого изменения положения. Такой задачи не стояло. Считал, что нахожусь на «своем» месте и оказываю достаточную поддержку вам, как руководителю государства.

Препирались мы достаточно долго, но вроде как утрясли имевшиеся у меня вопросы и разъехались ненадолго. Увы! Старый домик командующего ВВС придется оставить, впрочем, ценных указаний по этому поводу не было, поэтому есть шанс, что он останется за нами, но уже в качестве загородной «госдачи». Мне он нравился, да и Катерине на работу ходить удобнее. Но посмотрим. У «кремлевских жен» не принято работать. Только если в Кремле. Честно говоря, новое назначение мне совсем не нравится, впрочем, и Сталин это отметил. Он понимает, что я сажусь совсем не в свою лодку.


К 12.30 я вернулся в Кремль, теперь у меня кабинет на том же этаже, что и у Сталина. Насколько я помню, этот кабинет когда-то занимал Берия, в 1950–1953 годах РеИ. И чем он кончил – я отчетливо помню. А ведь тоже зря штаны не просиживал, ковал ракетно-ядерный щит Родины. Но расстреляли. Теперь и мне выписали тот самый ордер, что и ему. Я ведь тоже приложил руку к этому щиту. Трое секретарей, которые обеспечат круглосуточное дежурство на телефонах. Из окна видна Константино-Еленинская башня, это следующая за Спасской к Москва-реке. Кабинет выходит окнами на Грановитую палату и Соборную площадь Кремля, не на Москву-реку, как у Сталина. Другое крыло Большого дворца. На табличке двери надпись, что здесь сидит первый заместитель председателя Совмина. Остальные должности не упоминались, хотя их много осталось, я их не сдавал. Пока что занимаюсь теми же делами, что и до отпуска, только на новом месте. Довольно много посетителей, ибо жизнь на месте не стоит, всегда что-то успевает произойти, пока начальство отдыхает. Смена кабинета не слишком повлияла на процессы, заложенные еще в старом «домике командующего ВВС СССР». Те же люди, те же доклады о произошедшем за эти три недели. В общем и целом практически ничего не изменилось, только устал принимать поздравления. С чем? Это не моя прихоть, и не моя задумка! «Вождь» или «товарищ Сталин» так решил, а я выполнил его указание. Все шло нормально до того, пока голос секретаря по телефону не доложил о незапланированном посетителе:

– Товарищ Никифоров, к вам зампред КПК товарищ Землячка, зампред Совнаркома.

– По какому вопросу?

Судя по всему, секретарь закрыл рукой микрофон и пытался выяснить у посетительницы цель ее визита. Дверь в кабинет распахнулась, и появилась разъяренная дама в пенсне. Серое платье, серые, из-за проседи, волосы, собранные в тугой узел на голове, серое пенсне с серой цепочкой вокруг шеи. Злющие-презлющие глаза этакой мегеры.

– По какому такому праву у зампреда Совнаркома спрашивают цель его визита? Совсем с головой не дружит новый первый заместитель? Обуржуазился? Решил в «начальника» поиграть? Я тебе быстро устрою «красивую жизнь»! Давно на КПК не был?

– Я вообще-то вас не приглашал, и цель вашего визита мне непонятна. Секретарь у вас спросил только это. Или что-нибудь еще?

– Кто ты такой, черт возьми? И что ты делаешь в этом кабинете?

– Сижу. Посадили и сижу. Принимаю посетителей.

– Тебя не утверждали на ЦК, и я буду против твоего назначения. Тебе не место в этом кабинете!

– Совершенно с вами согласен! Но у меня не было возможности отказаться от назначения.

– То есть? – заинтересованно спросила товарищ Землячка.

– Извините! Не знаю вашего имени-отчества.

Она чуть не поперхнулась! Её, личную связную товарища Ленина, не знали! А я, действительно, не знал! Вот как бы так!

– Розалия Самойловна Землячка. Очень странно, что вы меня не знаете! Чем вы занимались до и во время революции? За кого воевали в Гражданскую?

– Меня зовут Святослав Сергеевич Никифоров. Основная должность до сегодняшнего дня: начальник НИИ ВВС СССР. В Гражданской войне участия не принимал, беспартийный. По специальности – инженер-авиаконструктор.

– Что-то я не припомню такого конструктора, – она решительно сняла трубку внутреннего телефона и набрала прямой номер Сталина.

– Коба, Самойлова. Я тут знакомлюсь с одним персонажем… Да-да. Я не поняла: каким образом он тут оказался? Почему без решения ЦэКа? Что он тут делает?.. Хорошо. Сейчас зайдем. Учти, я буду против! – она повесила трубку и показала рукой на дверь. – Прошу! Сейчас разберемся: кто есть кто и кто может занимать эти кабинеты.

Крута бабка, как не сваренное яйцо! Я едва сдерживался, чтобы не рассмеяться, но удерживался от подобной реакции, потому что мы с ней примерно в одной должности, только она работает в Совнаркоме уже много лет, а я только появился. Она – член ЦК ВКП(б). Один из старейших членов партии, насколько я помню – депутат II съезда РСДРП, еще объединенной. Мне было гораздо интереснее то, как поведет себя Сталин. Я, в принципе, догадывался, что это назначение будет многим против шерсти, о чем и предупреждал во вчерашнем разговоре. Но он принял такое решение.

Пропустив даму вперед, я пошел следом за ней к кабинету Сталина, попросив присутствующих в приемной немного подождать.

– Вы зря надеетесь, что вам удастся сюда вернуться, – практически мгновенно отреагировала мегера.

Я миролюбиво промолчал. Во-первых, моя новая должность меня несколько самого не устраивала, во-вторых, чем быстрее будут расставлены все точки над «i», тем лучше. У меня, вообще-то, планов громадье, от которых меня просто оторвали. Бабулька оказалась с характером и очень жестко взялась за дело, обвинив Сталина в самоуправстве, отсутствии коллегиальности и, ни много ни мало, в вождизме и нарушении решений XVIII съезда партии. Говорила злыми отрывистыми фразами, аргументированно, видимо давно накопилось.

– У вас всё, товарищ Землячка? – тихо спросил ее Сталин, когда она остановилась. – Я рад, что вы наконец-то познакомились с моим первым заместителем. Он пришел сюда, в Кремль, не случайно, и до этого исполнял эти обязанности в роли моего первого заместителя в ГКО.

– Государственный Комитет Обороны – это одно, а Совнарком – это совершенно другое дело. Речь идет о принципах построения нашего государства.

Сталин открыл ящик стола, вытащил оттуда связку ключей, подошел к шкафу и открыл его. Дверь книжного шкафа была «подделкой», внутри стоял несгораемый шкаф, откуда Сталин вытащил папку, достал и разложил фотографии.

– Вы знаете, что это такое, товарищ Землячка?

– Камень какой-то.

– А вы, товарищ Никифоров?

– Это отенит. Хороший кристалл, музейный экземпляр.

– Что такое «отенит»? – переспросила Землячка.

– Фосфат двуокиси урана, – ответил я ей. – Это – уранит, из Шинколобве. А это – уранофан, из Германии, тоже ручной сборки. А это – тюямунит, из Киргизии.

– А что это, товарищ Землячка? – Сталин подал ей фотографию, на которой была наша стандартная авиабомба «С» 261-й серии.

– Насколько я понимаю, это бомба.

– Да-да, именно бомба, только начинка у нее сделана из тех самых «камней», как вы сказали. А вы 25 ноября слушали сообщение о том, что Советский Союз запустил в космос первый в мире искусственный спутник Земли?

– Слышала, конечно, а почему двадцать пятого, а не седьмого?

– И действительно! Чем можете объяснить, товарищ Никифоров?

– Так мы ее собрали двадцать первого, а погоды не было, вы же знаете, товарищ Сталин.

– Ну, я-то знаю, поэтому и не спрашиваю, а вот товарищ Землячка считает, что запуск надо было делать именно 7 ноября.

– Да, вообще-то, это выходной день и праздник, и за работу в праздники требуется платить как за сверхурочные.

– Слушайте, что вы мне голову морочите? Он-то к этому какое отношение имеет?

– Да самое прямое. Он в ГКО отвечал за подготовку к войне авиации. И с Германией, и с Японией.

– Даже так?

– Именно так. Так что кабинет он занял не случайно, а по заслугам. Он курировал Авиапром, Спецкомитет, комитеты два, три, четыре и пять. То, что об этом знало всего несколько человек, такова специфика ведения боевых действий в современной войне.

– Он мне так и не ответил: где был и чем занимался в Гражданскую.

– Не было его здесь, все ответы в его личном деле.

– Я его получить не смогла.

– Работал по линии ВЧК, поэтому еще долго его настоящую биографию мы знать не будем. Вернулся перед самой войной и сразу получил две Госпремии за создание самолетов И-16Н и НМ.

– Это же самолет Поликарпова!

– Да, он их не заново сделал, а модернизировал, что позволило массово их использовать в начале войны, без переучивания и с большим успехом. Это – деньги, Розочка, громадные деньги.

– Не называй меня так, Коба.

– Я это к тому, товарищ Землячка, что тебе поручается, чтобы назначение прошло на ЦэКа без сучка и задоринки. Хозяйственник он цепкий, рачительный. Государственные деньги считать умеет и попусту их тратить не собирается. Как и прежде, в первую очередь, будет курировать оборонный блок, хотя предложений по совершенствованию всего комплекса народного хозяйства у него достаточно много. Так что работать придется всем. Вместе и дружно, по-другому не получится. Ситуация в мире достаточно опасная, мы слишком быстро набрали силу, чем немало «озаботили» слишком многих. Нам этого никто прощать не собирается. Да и «головокружения от успехов» никто не отменял. Такой шлейф шапкозакидательства, что хоть всех святых выноси. А против нас – две крупнейших экономики мира. И пока они не будут разгромлены до основания, мы, коммунисты, останавливаться не имеем права.

– Он – не коммунист.

– Он – советский, а членство в партии – это не «бесплатный билет в красивую жизнь». Всё! Других дел полно, а не разбирать склоку между заместителями. Работайте!


Так вот нас и познакомили. Она, конечно, даже тон не сменила. Не попрощалась, а «отчалила» на второй этаж, гордо подняв некогда очень красивую голову. Не знаю почему, но ее и Надежду Крупскую постоянно во всех книгах демонстрируют старушками в убогих платьишках, подслеповатых и совершенно некрасивых. В молодости они были очень даже «ничего», заглядеться можно было. Дочь богатого купца из Киева, с 17 лет начала свою революционную деятельность. С 1903-го – член ЦК РСДРП. Ее, правда, несколько раз исключали из него, в основном тогда, когда позиции Ленина в нем ослаблялись. Но вновь и вновь она возвращалась на «свое место» в этой группе людей. С 1918 года находилась на политической работе в РККА. В 1921-м стала первой женщиной, награжденной орденом Боевого Красного Знамени, высшей на тот момент военной наградой РСФСР. В 1931-м получила орден Ленина за работу в НКПС. Кто не помнит, в эти годы шло активное восстановление железных дорог России. Руководили которым самые выдающиеся люди: наркомами НКПС были Феликс Дзержинский и Ян Рудзутак. Роль железных дорог и железнодорожников в Великой Отечественной войне переоценить невозможно.

Хорошо, что Землячка – прямая, как столб или стрела, гораздо хуже те, кто замаскируется под «своего» и начнет строчить доносы. Моего непосредственного куратора, генерал-майора ГБ Копытцева, оставили на НИИ ВВС. Здесь в Кремле всем заведует генерал-лейтенант ГБ Власик, с которым у меня вроде и неплохие отношения, но не настолько близкие, как с Алексеем. Впрочем, уже ничего не изменить. Как есть – так есть. Моду и музыку здесь заказывают совсем другие люди. Не я.

Кстати, кто уж действительно воспрянул и откровенно радовался этим переменам, были те люди, с которыми мы работали всё это время. Попасть в кабинет в другом крыле было и сложнее, и занимало больше времени. Требовалось много времени тратить на подготовку всякого рода бумажек. Я, как ныне действующий бюрократ, все бумаги отменить не мог, и тоже их требовал, но объем все-таки значительно сократился, ибо мне не требовались объяснения, для чего это делается и что в конечном итоге принесет, поэтому дела в «оборонке» пошли значительно веселее. Во всяком случае, до съезда.

С которым творилось черт знает что! Я же никогда не принимал участия в их подготовке. Основные приготовления вел не я, но и на меня тоже повесили выступление на нем, причем я должен был заранее согласовать цифры с Госпланом СССР. Его возглавлял тоже первый заместитель председателя Совета Народных Комиссаров СССР Николай Иванович Вознесенский. Он на десять-двенадцать лет меня младше, и совершенно спокойно отнесся к тому, что в Совете Министров СССР двух «первых» не будет. Так как мы довольно часто контактировали в ходе работы по различным проектам, то лично его эта смена позиций нисколько не удивила. Экономист он был сильный, имел не менее сильного заместителя: Максима Сабурова. Их я наметил в «свою» команду. Но до этого еще «как до Луны». Основная проблема была в том, что свое место под солнцем никто из «авторитетных администраторов» оставлять не желал. А руководил этим вопросом ЦК партии.

Визит Землячки – это были только цветочки, уже через неделю стало ясно, что готовится мощная атака на меня, а заодно на Сталина. Причем с нескольких сторон. Сигналы посыпались с разных мест, трясли людей, с которыми я работал до этого. Требовался компромат, грязное белье. А его, как назло, не было. Анкету в сороковом потребовал доработать комиссар Федотов. Её подчистили основательно. Даже новый диплом выдали, подобрав реального однофамильца. Так что я был чист, как стеклышко, так как ничем, кроме работы на оборонку, не занимался. Дело серьезно осложнялось тем обстоятельством, что бучу подняло ЦК и ГПУ. Так как у меня «сохранилось» звание генерал-полковника авиации, то формально я находился на службе в Советской Армии, но переаттестацию не проходил. Звание я получил осенью сорок первого, а возню с переаттестациями и погонами начали только в этом году, а мне было совершенно не до этого. Несмотря на то обстоятельство, что я по должности несколько выше, чем начальник Главного Политического Управления, маршал Советского Союза Мехлис сделал попытку вызвать меня к себе. Я, естественно, это просто проигнорировал, тем более что вызывал он меня через своего секретаря. Последовал звонок, довольно вежливый, но требовательный: прибыть для переаттестации. Пришлось снять трубку телефона и звонить «самому», с просьбой принять по личному вопросу. Дело было еще и в том, что в «ближний круг» я не входил. Один раз был на дне рождения у Сталина на ближней даче, несколько раз с докладами по делам во внеурочное время. Так что никто не мог сказать, что я «любимчик» или «ближайший». Один из многих, кто имел доступ. Так как делами я занимался весьма серьезными, то наши контакты были вполне естественны. А о том, что между нами есть еще кое-какие договоренности, практически никто не знал.

Сталин меня принял, и вопрос был снят, он подписал мою «аттестацию», хотел и звание повысить, но я сказал, что не стоит дразнить гусей. Дело было в том, что резко активизировались «троцкисты», ведь разгром Германии четко прошел по «их» схеме, которую они трактовали, как «рабочий класс Германии, проявив классовую солидарность, поднялся на борьбу и снес клику Гитлера». Хотя генералы люфтваффе просто прикрывали собственную задницу: они проморгали налет на Берлин и их ждал трибунал по этому поводу. Но подвести идейную базу гораздо проще, чем победить Германию. Тут еще один момент выкристаллизовался: сам Сталин, получив информацию о том, что с ним произошло, использовал меня как живца, чтобы определить круг людей, с которыми придется сразиться в ближайшее время. Я не исключал возможности прослушки со стороны структур Власика. Сталин пока никого из ближнего круга не тронул. Тот же Берия и Хрущев сейчас на Украине порядок наводят, и я не исключаю того, что это они сами себе заготавливают гвоздики для последнего дома. Рвения у них хватает, а хватит ли мозгов понять, что это – ловушка, не знаю. Сомневаюсь, во всяком случае.

Мехлис приехал сам, через два дня, имеет практически те же вопросы, что и Землячка: кто я такой, что занял это место?

– Ну, мы с вами встречались один раз в Ставке, когда решался вопрос поддержать или нет Удета. 25 июня, когда сюда мои летчики привезли доктора Зюдова.

– Странно, я этого не помню.

– Я вместе с Филиным сидел и возражал против перевода в Белоруссию Особой авиагруппы. Предложил вначале нанести удар по Варшавскому узлу, подготовленный мной до этого. Как и удар по Берлину.

– Что-то такое припоминаю. Были два летчика.

– Тогда вы должны быть в курсе того, что никакой пролетариат на борьбу с Гитлером не поднимался. Немцы слепо следовали за ним, особо не прислушиваясь к тому, о чем трубила наша армейская пропаганда. Они шли сюда за нашим черноземом и рабами. А в вашем вчерашнем выступлении по радио на совещании политработников армии вы приписываете эту победу верному учению Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина и пролетарской солидарности трудящихся. Вот я и думаю: вы – слепец или враг?

– Кто вы такой, чтобы задавать эти вопросы?

– По должности? Первый заместитель председателя Совнаркома, и есть у меня вот такая «звездочка». – Я открыл ящик стола, внутри которого лежал орден Победы за номером «один». – Еще один такой орден, за номером «два», имеет академик Русаков. Больше кавалеров этого ордена нет. И мне непонятно, почему начальник ГПУ Советской Армии переиначивает слова товарища Сталина, сказанные им на встрече в Кремле, посвященной победе во Второй мировой войне, о том, что «успешность наших действий в этой войне обеспечила наша наука, сумевшая внедрить новые революционные открытия в производство. Предоставившая нам оружие победы в кратчайшие исторические сроки. Это и дало возможность отразить нападение на нас, как со стороны Германии, так и со стороны американского империализма». Именно поэтому ордена Победы присвоены двум представителям советской науки. И никому из военных или политработников. Вы меня понимаете? Как первый заместитель товарища Сталина, вынужден объявить вам замечание, и впредь прошу придерживаться линии партии, а не пороть отсебятину про «пролетарскую солидарность». Не надо выдавать желаемое за действительное. Этим вы наносите громадный вред нашему обществу и переписываете историю этой войны. Тираж с вашим выступлением изъять, внести корректуру, на подпись мне или товарищу Сталину. Действуйте!


Давление нарастало по мере приближения съезда партии. К делу подключился и IV Интернационал, для него было очень важно свалить Сталина и меня, поэтому они дали отмашку на сближение позиций и показали «морковку» или конфетку нашим «ослам». Дескать, роль КПГ и их собственная в перевороте в Германии гораздо выше, чем ее пытаются показать Сталин и Никифоров, Удет – наш агент, которого мы внедрили в НСДАП, и это он дал команду беспрепятственно пропустить самолеты АГОН до Берлина, хотя сам Удет в это время находился на Восточном фронте и никаких решений по этому поводу не принимал. Он вернулся в Берлин после удара по правительственному кварталу. Тем не менее пришлось лететь в Берлин и лично приглашать бывшего исполняющего обязанности канцлера Германии на съезд в Москву. С Тельманом он пока не дружит, армии и авиации у Германии нет, пост рейхсканцлера аннулирован, вся власть в Германии и на бывших оккупированных ею территориях принадлежит СВА (Советской Военной Администрации). Помогал нам во время советско-японской войны, сейчас отошел от дел, занимается формированием социалистической партии Германии. В ближайших планах у него выборы в Рейхстаг. Человек он – сложный, генерал Серов, из НКГБ, провел с ним неудачные переговоры, на которых он ехать в Москву отказался. Дескать, это меня не волнует, в мои ближайшие планы не входит, мне это не интересно. Меня интересует только Германия и ее судьба.

Мы встретились с ним на аэродроме Гросс Делльн в полковом казино. Сам Удет жил в имении Геринга, расположенном неподалеку. Бывший владелец находился в СССР под арестом. Я прилетел сам на двухместном «долгоносике» с турбовинтовым климовским движком. Он у меня давно, и я с ним не расстаюсь, особенно когда требуется срочно куда-нибудь попасть. Чуть больше двух часов назад я еще был в Москве. На аэродроме хозяйничают наши, но генерал Удет прибыл в форме люфтваффе. С ним еще один гауптман, с тремя «птичками» на петлицах.

– Генерал-полковник Никифоров.

– Генерал-полковник Удет. Прошу! – он махнул рукой в сторону небольшого двухэтажного строения справа от СКП. – К себе не приглашаю, там все прослушивается неизвестно кем, раньше это было гестапо, а кто сейчас этим занимается – я не в курсе. Это – полковое казино, там можно поговорить. Мне сказали, что прилетит первый зам Сталина.

Я раскрыл свои документы. Удет ухмыльнулся и подал руку.

– Эрнст. Я думал, что придется куда-нибудь лететь, чтобы с ним поговорить.

– Святослав. Лететь, наверное, придется, если обо всем договоримся.

– Зачем я вам понадобился? НСДАП, как политическая сила, низложена. Это пока не принесло свободы немецкому народу, но небольшие шаги в этом направлении все же предпринимаются.

– У нас возникла дискуссия по поводу того: как и кто выиграл эту войну. Причем не на уровне Верховного Главнокомандования, а расхождения именно в политической оценке поражения Германии и Японии. Вопрос будет рассматриваться на XIX съезде ВКП(б) в конце марта текущего года.

– А какой мне смысл принимать в этом участие?

– Вы пошли на переговоры с нашим командованием, и вы отдали приказ о капитуляции. Вы единственный наш «свидетель» с этой стороны конфликта. Все остальные находились ниже вас в этой теперь уже истории. И депутатам съезда будет интересно узнать: почему вы приняли это решение. Нас упорно хотят столкнуть влево на путь мировой революции. Некоторые отчаянные головы продолжают считать ее возможной, тем более что мы сейчас обладаем абсолютным превосходством в сухопутных вооружениях. А нам новая война не нужна, тем более что основной противник пока тихо сидит за океаном и судорожно пытается хоть что-нибудь сделать, чтобы мы совершили эту ошибку. Задействовал даже ваших коллег по IV Интернационалу.

– Я из него вышел, когда они начали давить на то, чтобы я капитулировал и перед Британией. Вы воевали в эту войну?

– Я больше конструктор, чем летчик, но именно я готовил удары по 8-му авиакорпусу в Греции, по Берлину и Варшаве. Как с точки зрения подготовки техники и вооружения, так и по подготовке личного состава. Сам боевых вылетов не имею.

– Это и есть ваш «тропфен»?

– Не совсем, это истребитель сопровождения, с дальностью 2800 километров, точнее его учебно-боевой вариант. Они не принимали участия в войне против Германии, использовались чуть позже против Японии. То, что вы называете «тропфен», имело другой двигатель: М-62ИР или М-63, наддутые по оборотам до 1560 и 1800 сил.

– Вот, можете передать вашим депутатам, что это был серьезнейший прокол нашей разведки. По нашим данным, у вас не должен был появиться истребитель, равный нашему «фридриху», еще три-четыре года. При самом благополучном для вас раскладе. Разведка была уверена, что самолет И-180 в серию не пойдет, вместо него будет выпускаться Як-1, уступающий по всем параметрам нашим «мессершмиттам». Вы применили «стовосьмидесятые» в Греции, но адмирал Канарис убедил Гитлера, что 7 ноября 1940 года был подписан документ о снятии его с производства и с вооружения. И показывал этот документ. В воинских частях на границе этот самолет не появился, там по-прежнему стояли И-16 и И-153. Несколько полков перешли на новые МиГ-3. Но самолет еще не был освоен вашими летчиками, поэтому его в расчет можно было не принимать.

– Видите ли, генерал, если это скажу я – мне не поверят.

– Почему?

– Потому что я получил две Сталинские премии за создание самолетов И-16Н и И-16НМ.

– Это же самолеты Поликарпова.

– Да, я только модернизировал их винтомоторную группу.

– И провели две бомбежки, которые решили исход войны… Хорошо, я согласен выступить на вашем съезде. Но мне требуется встреча с самим Сталиным. Мне кажется, что вы в Германии совершаете большую ошибку, усиленно продвигая вперед только партию Тельмана. Но об этом я хотел бы поговорить лично с ним.

– Я задам ему этот вопрос, сейчас я ответить за него не могу, генерал.

– Я понимаю. Это не будет связано с выступлением на вашем съезде, но я не хотел бы упускать возможность привлечь гораздо большее количество людей для строительства новой Германии.

– Я пришлю за вами самолет. До свидания!

– До встречи! Теперь я по меньшей мере знаю, кто это сделал. Рад был познакомиться.

Мы пожали друг другу руки и прошли к самолету. Одним «союзником» стало больше. Мой охранник доложил, что самолет заправлен и получен позывной на обратный рейс. Я запустился от аэродромной сети, помахал рукой последнему руководителю Третьего рейха и вырулил на старт. В Москве казалось, что его будет не уговорить прилететь в Москву. Так, по крайней мере, докладывал Серов.

Еще до начала рабочего дня в Кремле был на месте и секретариат успел подготовить докладную записку Сталину. Но вызвал он меня по этому вопросу гораздо позже. Заодно сделал втык за использование «капельки» для перелета. Пришлось напоминать ему, что он лично разрешил мне летать еще в сороковом. Сдал ему черновик своего выступления. Его вернули через день с кучей исправлений и пометок. К концу марта я уже вошел в курс дела почти полностью, даже умудрился выделить два часа времени на работу чисто по проблемам НИИ. Я встаю раньше на три часа, чем «он». Здоровье пока позволяет, а ответственность за работу НИИ ВВС с меня никто не снимал. Там я этим занимался круглые сутки, здесь могу выделить только два часа и воскресенье.


Но чем ближе подходил срок начала съезда, тем отчетливее я понимал шаткость наших позиций. С ходу преодолеть инерцию партноменклатуры, скорее всего, не удастся. Для этого нужны совершенно другие действия. Мы пока могли только защищаться. Атаковать было нечем. Система не предусматривала революционных скачков. Депутатами становились практически одни и те же люди, занимавшие кресла в «комах» различного уровня. Плюс мне была непонятна отсрочка проведения пленума ЦК, о котором ранее говорил сам Сталин. Но я в целом мало интересовался партийными делами, для меня бесконечно далекими. Своих забот хватало выше головы, одна работа с Госпланом чего стоила. Кстати, отмена карточек произошла в ночь на 1 января 1944 года, так что к моей рекомендации прислушались. Не знаю, как в других местах, времени проехаться по городам и весям не было, а в Москве продуктов хватало, и очередей за ними особо не было, только вечером, когда все возвращались с работы и забегали что-нибудь купить в ближайшие магазины. Гораздо более остро стоял вопрос об общественном транспорте. Трамваев и троллейбусов явно не хватало. Автобусы практически не выпускались. По Москве бегали длинномордые ЗиСы с единственной дверью, втиснуться в которые было весьма проблематично. Для решения проблемы было запланировано строительство трех крупных заводов под Москвой, во Львове и в Кургане, это пока только планы, не утвержденные к тому же. Но время не остановить, 24 марта начальник Управления кадров ЦК и секретарь ЦК Маленков объявил об открытии съезда Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Он же, а не Сталин, выступил с отчетным докладом о проведенной работе за период между съездами. Почему сам Сталин не выступил, было для меня загадкой. Похоже, что ему не удалось добиться своего. Народ в зале недоумевал. Я сидел в гостевой «ложе» вместе с приглашенными на съезд. Официальное приглашение с правом совещательного голоса у меня было. Последние три недели мы со Сталиным не контактировали. Лишь вчера он коротко спросил: все ли у меня готово и прибыл ли Удет. Я ответил, что к выступлению готов, Удет прилетел вчера и находится среди немецкой делегации.

– Передайте ему, что ему заказан пропуск на завтра в 01.30. – О чем я, естественно, сообщил адресату.

Маленков закончил доклад и открыл прения. Тут и началось! Дело заключалось в том, что Маленков отчитался о ходе выполнения планов III пятилетки, который был не выполнен по очень многим показателям, кроме тяжелой и оборонной промышленности, где план был перевыполнен чуть ли не втрое по отношению к заданию. Сорок третий год страна вообще жила без принятого и утвержденного плана. Руководил страной Государственный Комитет Обороны. Маленков входил в него, причем с самого начала и до сегодняшнего дня. Первый же человек, выступивший в прениях, а это был подполковник, бывший бригадный комиссар, Абрасимов из 13-го мехкорпуса, секретарь Брестского обкома, указал на то, что коммунистам на съезде хотелось бы услышать совершенно другого человека, который руководил страной в это тяжелое время. Зал зааплодировал и вынудил Сталина взять микрофон в руки. То, что произнес Сталин, заставило «взорваться» весь зал. Он заявил о своем уходе со всех постов. Я, честно говоря, такой вариант развития событий рассматривал, но отмел его как маловероятный. Я же помнил, как он до последнего дня верил в то, что Климову удастся скопировать ТВРД. Инерция мышления и у самого Сталина была высокой. Поэтому я готовился уйти в отставку и ожидал серии громких процессов, в ходе которых он сведет счеты со всеми, кто стоит на его пути. К этой мысли нас давно приучила наша пресса, дерьмократическая, имеется в виду. Но ИВС решил сразу свалить всех, потому что вместо обсуждения доклада, о котором все сразу забыли, делегаты начали требовать объяснений: кто обидел вождя народов? Я присматривался к народу, сидевшему в зале, и понемногу до меня стало доходить, что произошло. В зале было много людей возрастом 30–40 лет. Маленков, только что проваливший доклад, вместо того чтобы волноваться, довольно смотрел на поднявшийся шум. Скорбно выглядели только члены старого ЦК, да часть людей в зале, которым было к шестидесяти. Скорее всего, пленум не собирали, так как голосов, чтобы пробить решение, не хватало. В общем, депутатов полностью и целиком не устроило короткое выступление «вождя», и его криками «Сталин, Сталин» выпихнули на трибуну, и зал затих.

– Доклад у меня есть, товарищи. Вот он! Но впервые за много лет мне не удалось утвердить его на Пленуме ЦК, так как выводы, сделанные в нем, не устраивают большинство его членов. Вот так магически повлияла на умы руководящих органов партии наша блестящая победа во Второй мировой войне. И как ни странно, все они считают, что это произошло потому, что они приложили к этому руку. Римский историк Тацит очень давно написал: «Во всякой войне… удачу каждый приписывает себе, а вину за несчастья возлагают на одного». Очень верные слова! Недавно прибегает ко мне один маршал, возмущенный тем, что один из членов ГКО и Ставки ему замечание сделал, что он неверно отразил в своем докладе причины поражения Германии в этой войне. Он приписал эту победу пролетарской солидарности трудящихся. Фронтовики здесь есть? Много вы видели немцев, перешедших на нашу сторону по политическим мотивам? Несколько случаев было, я не спорю. Один случай даже я помню: за шесть часов до нападения Германии, неподалеку от Львова, на нашу сторону перешел немецкий ефрейтор, который предупреждал нас о том, что им зачитали приказ фюрера о начале войны с нами. Но массово на нашу сторону никто не переходил. На участке фронта, членом Военного Совета которого был этот маршал, в течение трех дней отдавали врагу по сорок километров в сутки. Немецкая армия была очень хорошо подготовлена к этой войне. У нас полностью была готова к бою только истребительная авиация в западных округах и несколько полков на новых пикирующих бомбардировщиках СПБ-2, часть которых успела повоевать в Греции. Бомбардировочную и штурмовую авиацию мы отвели от границы за пределы действия вражеской авиации, оставив на довоенных аэродромах макеты самолетов. В первый день войны немцы ударили именно по ним. Бомбить они умели. Все наши макеты были уничтожены. Вот и представьте себе, что бы могло произойти, если бы мы готовились к войне так, как к ней готовился тот самый маршал.

Зал зашумел, дескать, кто такой этот самый маршал. Сталин рукой успокоил зал.

– Да не маршал он уже, не маршал. Разжаловал я его и уволил из рядов Советской Армии. Еще одного такого мы на второй день войны разжаловали и в Забайкальский округ отправили. Панике поддался. Собрал всех командующих направлениями у меня в кабинете и начал доказывать нам, что он единственный понимает, что делать, что не нужна нам эшелонированная оборона, требуется поднять всю авиацию и вдохновлять красноармейцев на подвиг. И сейчас постоянно предлагается переоценить наши достижения и подогнать их под учение Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, а точнее, товарища Троцкого. Дескать, Европа уже полностью наша, осталось Америку к ногтю прижать, и весь мир у нас в кармане. А карман-то не треснет? Да, мы оккупировали все страны, входившие в Антикоминтерновский пакт и объявившие нам войну. Это факт. Как фактом является то обстоятельство, что после проведения денацификации мы отменим режим оккупации. В этих странах мы, с помощью Коминтерна, готовим свободные и демократические выборы, в результате которых будут созданы условия для передачи власти местным органам самоуправления. Но для этого надо выявить и наказать коллаборантов, служивших Гитлеру и его режиму, и не допустить их возвращения к власти. А разжигать пожар мировой революции мы не собираемся. У нас своих дел полно. Мир стоит перед очередной технологической революцией, что и доказала эта война, победу в которой нам обеспечила советская наука, сумевшая предоставить в наше распоряжение самое современное оружие. С помощью которого и были разгромлены страны Антикоминтерновского пакта. Для того чтобы все здесь присутствующие не сомневались в такой оценке произошедшего, я хочу предоставить слово недавнему нашему противнику, последнему рейхсканцлеру Германии господину Удету. Тем более что на Западе постоянно муссируется вопрос, что если бы он не «предал» Гитлера, именно так и говорят, то они бы нам всыпали по первое число! Как до этого всыпали полякам, бельгийцам, голландцам, датчанам, норвежцам, французам, англичанам, албанцам и сербам. Устоять смогла только Греция, которой мы активно помогли и авиацией, и противотанковым вооружением, и перебросили туда добровольческую авиационную дивизию и воздушно-десантный корпус.


Пока не подошел Удет, Сталин продолжал рассказывать об операции в Греции. Затем уступил место генерал-полковнику, который и сюда приехал в мундире люфтваффе. Зал слегка зашумел, но секретарь ЦК Маленков постучал карандашом по графину и восстановил спокойствие в зале.

– Меня просили сказать несколько слов о себе, так сказать, представиться. Я из Франкфурта-на-Майне, сын владельца небольшой фабрики, на которой я работал учеником слесаря. Там же во Франкфурте получил лицензию на управление самолетом, и в 1915 году добровольно вступил в Рейхсхеер, летчиком, унтер-офицером. Воевал на Западном фронте, войну закончил обер-лейтенантом, сбив за время войны 62 вражеских самолета. Это второй результат, после Манфреда фон Рихтгофена, который в апреле 1918 года был ранен в воздухе, но сумел посадить свой самолет и умер от раны, полученной с земли. Я воевал под его началом. Там же я познакомился с Германом Герингом, которого назначили командовать нами после гибели нашего командира. Я посчитал это несправедливым решением, так как имел гораздо больше заслуг в воздухе, поэтому мы не были друзьями.

После войны я старался восстановить авиационную промышленность в Германии, но Версальский договор не позволял в полном объеме использовать технические возможности Веймарской республики, поэтому я переехал в Америку, где занимался воздушной акробатикой, выступая в воздушном шоу, что-то вроде воздушного цирка. Там я еще раз пересекся с Германом Герингом, который к тому времени уже не летал, и получил от него приглашение вернуться домой и вновь служить под его началом. Окончательное решение я принял не сразу, так как мне лично идеи нацизма и личность Адольфа Гитлера были не симпатичны. В своих политических воззрениях я больше склонялся к позиции сначала Третьего, а затем Четвертого Интернационала. Но ни в одну из партий я так и не вступил. Финансово поддерживал Интернационал, именно потому, что членство в нем было абсолютно добровольным. Свое согласие переехать в Германию я дал после разговора с товарищем Перо, Львом Троцким, которого сильно беспокоил приход к власти Гитлера, и он хотел иметь там, в Германии, «своего» человека, близкого к верхушке Рейха. В общем, я согласился, а так как я человек увлеченный и плохо свое дело делать просто не умею, то через некоторое время из Легиона «Кондор» выросло люфтваффе, в котором я реализовал то, чего не хватало нам для победы в той войне. При моем активном участии в короткий срок были созданы новые типы самолетов и отработана схема их использования в грядущей войне. Используя эти наработки, обкатав их в Испании и получив от промышленности новые двигатели и новые смазывающие масла, к августу 1939-го вермахт и люфтваффе достигли пика своего развития. И Гитлер начал эту войну. Вначале все складывалось в нашу пользу: Великобритания и Франция дали нам возможность аннексировать Австрию и Чехословакию, за счет которых мы пополнили и обновили вооружение сухопутных войск. После Польской кампании мы дополнительно разместили производство истребителей на шести крупных заводах и к моменту начала блицкрига, 10 мая 1940 года, имели 850 истребителей в первой линии, в семи гешвадерах, что позволило уничтожить на земле большую часть французской воздушной армии. В боях над континентальной Европой нами было сбито более 450 «харрикейнов». Основной проблемой в боях над Англией был малый радиус действия наших самолетов. Нам все время приходилось выходить из боя по топливу, когда у наших противников под крыльями была своя земля. Тем не менее, несмотря на довольно значительные потери, мы смогли захватить господство в воздухе над Каналом, но неожиданно последовала команда «стоп». Вторжение не состоялось, хотя у противника уже ощущалась сильная изношенность основного парка истребительной авиации. Но в конце августа нас переключили на подготовку к войне с Россией. Мы проводили перевооружение, вместо BF.109E4 в войска поставлялись BF.109F2, а с весны 41-го – BF.109F4. Наша разведка имела до начала 1941 года полную информацию о том, что происходит на авиазаводах в России. Герингу, мне и Гитлеру показывали подписанное письмо вашего министерства авиапромышленности о снятии с производства истребителя И-180, который как минимум не уступал новейшему BF.109F2. Активная авиаразведка выяснила, что он в полках первой линии так и не появился. Там по-прежнему находилось большое количество самолетов «Рата», «Кертисс» и «Нойе кертисс». Причем все аэродромы стояли без артиллерийского прикрытия. В ноябре 40-го года возник большой скандал из-за падения на вашей территории нашего самолета «Люфтганзы», на котором перевозились какие-то новые данные о вашей авиапромышленности. В этот же момент в руках вашей контрразведки оказывается наш резидент. И больше сведений о том, что здесь происходит, к нам не поступало. Полной неожиданностью стало появление «доппель рата», пусть и в небольшом количестве, над Грецией. Там же мы познакомились с еще одной вашей новинкой: самолетом «Тропфен». И, под занавес, возникли какие-то неопознанные бомбардировщики, которые могли ночью совершать пикирование и не проходить над целью, где их могла подбить зенитная артиллерия. С их помощью был уничтожен подготовленный нами десант в Афины. В итоге, на совещании 10 июня в Вольфшанце, когда решался вопрос о нападении на СССР, я высказался против этого, но адмирал Канарис и рейхсмаршал Геринг убедили Гитлера, что в передней линии обороны русских, как и раньше, только устаревшие самолеты. Но в нескольких полках появились новые самолеты МиГ, которые летчики еще не освоили. Самолеты И-180, которые были в Греции, остались там, и больше нигде не появились, соответственно, выпущены небольшой партией и проданы в Грецию. Армия и люфтваффе полностью развернуты, с Грецией заключено перемирие. Требуется нападать, иначе русский колосс наделает еще больше самолетов, и бороться с ним станет невозможно. В общем, ничего с этим было не поделать, и меня отправили в войска. Я всегда находился там, где шли основные удары. В этом случае это было генерал-губернаторство, Бяла-Подляска. Лично просмотрел данные аэрофотосъемки: все самолеты выстроились по линеечке. Личный состав гоняют на строевой подготовке, готовятся к параду. Намечалась встреча между Сталиным и Гитлером в Минске. В ночь на 22 июня пришел сигнал «директива-21». Гитлер отдал приказ наступать. Мы подняли всю авиацию и нанесли удар по всем выявленным аэродромам. Но на отходе нас перехватила ваша истребительная авиация, которая нанесла огромные потери нашим бомбардировщикам. Таких потерь мы никогда не несли. Выяснилось, что ваших истребителей наводят с земли, а на всей границе стоят радиолокационные станции наведения с большой дальностью. Тем не менее на направлении главных ударов войска прорвали вашу оборону: где на несколько километров, а где и вполне успешно, на глубину 20–40 километров, и вышли на оперативный простор. Мне приказали повторить удары по вновь обнаруженным целям, включая радары. Однако все гешвадеры были перехвачены задолго до подхода к целям, и вновь понесли большие потери. Я сообщил об этом в Берлин, где вечером было собрано совещание у Геринга. Я на него не попал, так как был сбит ночным истребителем в районе города Сельдца, в 50 километрах от Бяла-Подляска и почти в 100 километрах от линии фронта. Ночью, атакой из нижней задней полусферы. По силуэту это был «Тропфен». Я недавно встречался с человеком, который его сделал. Вон он сидит, на балконе. У меня был BF.109F3, персональный, во всем люфтваффе не было ни одной машины, способной его догнать. А меня сбили, как котенка, одним заходом, впервые в жизни. В Берлин я вернулся утром, там все было переворочено в районе министерства авиации, гестапо и рейхсканцелярии. Нам говорили, что у вас нет ночной истребительной авиации, что у вас деревянные самолеты. Но меня сбили ночью. По точности ударов в Берлине я понял, что бомбежка велась с пикирования, и тоже ночью. Этого никто в люфтваффе делать не умел. И тогда я принял решение отправить к вам своего связного. Война была проиграна в первый же день. Успехи наземников уже никакой роли не играли. Ваше командование бомбардировочную авиацию в бой еще не вводило, занимались тем, что выбивали остатки наших истребительных гешвадеров, чтобы затем навалиться на наземные войска, оставшиеся без прикрытия. Через два дня эти же бомбардировщики ночью атаковали мосты через Вислу, практически отрезав группу армий «Центр» от складов и фатерлянда. Я договорился с командирами частей люфтваффе в Берлине и попытался арестовать Гитлера, но он принял яд, который находился у него в зубе. На прямую связь с советским командованием я впервые вышел на второй неделе войны. Остатки вермахта прекратили сопротивление гораздо позже, это были те генералы, которых не удалось убедить прекратить бессмысленное кровопролитие…


Его выступление длилось гораздо дольше обычного, так как говорил он по-немецки, а рядом с ним стоял переводчик, который переводил это на русский. Андреевский зал Большого дворца не имел «радиофицированных» кресел с наушниками для синхронного перевода. Так что выступление генерала заняло приличный кусок времени. Тем не менее слушали его очень внимательно. О неудачах первых дней войны все старались не вспоминать, затушевывая их последующими успехами действий на Южном фланге и забывая о том, что продвинуться к Кенигсбергу смогли только в начале сентября усилиями двух фронтов и подтянув туда всю освободившуюся на других фронтах тяжелую артиллерию, и брать его штурмом. То, что большая часть немецкого флота ушла в нейтральные страны и в Великобританию, тоже замалчивалось на «официальном» уровне. Все эти вопросы и поднял Сталин во втором отчетном докладе, с которым он выступил только тогда, когда добился резолюции съезда о необходимости радикально обновить состав ЦК партии. Был поднят вопрос и о строительстве «большого флота».

Мое выступление состоялось лишь на третий день съезда, хотя было запланировано на второй, по ходу съезда изменили порядок рассмотрения вопросов, и я выступал уже как утвержденный съездом первый заместитель председателя Совета Министров СССР. «Обозвали» меня «опытным и ценным кадром, примыкающим к партии и имеющим большие заслуги в деле укрепления обороноспособности страны». Прямого запрета в Конституции 1936 года на занятие этой должности беспартийными не существовало. Землячка несколько переиначила статью 126 Конституции СССР, поставив телегу впереди лошади, как сказал на съезде товарищ Сталин. Он же заговорил о том, что подобная трактовка этой статьи разрушает «добровольность» пополнения партии и несет в себе существенную угрозу самой партии, так как стремиться туда попасть будут именно карьеристы. Сам доклад не вызвал ни энтузиазма, ни споров, он как бы подводил людей к тому, что время разговоры разговаривать кончилось, давайте утверждать план и приступать к его реализации. Многие пункты этого плана уже были обсуждены отдельно, и по трем из них пришлось коротко выступать. Давая пояснения своим «совещательным голосом». Из старого состава ЦК «усидели» Маленков, Молотов, Жданов, Буденный и несколько кандидатов. Я, естественно, никакого участия в «чистках» ЦК не принимал, не мой уровень. Правда, данные о многих из своих «соратников» Сталин черпал из файлов, сохранившихся на моем компьютере. В основном в составе ЦК оказались «технические специалисты», многие из которых в мое время были руководителями и конструкторами от оборонки и выдающимися учеными. Партаппаратом я практически не занимался, только наиболее одиозными фигурами. Этим занимался сам Сталин, вычитывая те немногочисленные книги и статьи, с которыми я когда-то знакомился и которые меня заинтересовали, случайно или намеренно оставленными на моем компьютере.

Сталин позвонил на второй день после закрытия съезда.

– Занесите свой доклад, чистовой вариант. – И повесил трубку.

Вложил все в папку, поправил остатки волос на голове, сказал секретарю:

– Я к «первому», видимо, совещание.

И вышел в широкий коридор дворца. Дважды повернул, открыл дверь в приемную. С Поскребышевым мы уже виделись утром, он сразу показал рукой на дверь и ответил на мой кивок головой. Сталин приподнял голову, затем открыл правый ящик стола и переложил туда документы, с которыми только что работал. Я подошел ближе и передал ему папку с закладками. Он обратил внимание, что закладки не вставные, а приклеены к листам. Плюс они выполнены из разноцветного лавсана.

– Кто такие выпускает?

– При типографии в НИИ-4 наладили выпуск для внутренней документации.

– Вот-вот, узнаю ваш стиль работы! Все лучшее себе, любимому. Плохо, товарищ первый заместитель! Никуда не годится! Думал вначале обратить ваше внимание на замедление строительства объектов Минэнергетики, но вижу, что у вас полностью запущено направление производства товаров широкого потребления.

– В плане они есть и предусмотрен рост их производства на пятьдесят процентов в течение пяти лет.

– Я в курсе, но в плане не отражено изменение номенклатуры изделий. А как у нас выполняют и перевыполняют планы по валу, не мне вам рассказывать. Вы же, как я догадываюсь, где-то в одном из карманов держите заявление о том, чтобы освободить вас от занимаемой должности и позволить вам вернуться на прежнее место работы. Там привычнее и спокойнее.

– И толку больше. Я – конструктор, а не бюрократ.

Сталин шевельнул усами, доволен, что угадал мое настроение.

– Да-да! «Мавр сделал свое дело, мавр должен уйти!» – знакомые слова. Но дело в том, что отставка ЦэКа и Политбюро это только часть проблемы. Малая ее часть.

– Вы забрали себе наиболее выдающихся представителей науки и техники из шести ведущих направлений.

– Не себе, а нам, и я не собираюсь отрывать их от того, что они делали до этого. Просто повысил их статус. Основным критерием отбора была работоспособность и самоотдача, проявленная в годы войны и первых пятилеток. Это, так сказать, капитаны и флагманы индустриализации страны. Этого курса и предстоит придерживаться в ближайшее время. Но все это должно подпитываться народными массами, а не печатным станком. А как изъять выплаченные населению деньги? Единственным способом: предложив ему товары. Поэтому именно вы сейчас займетесь этим вопросом. Требуется обеспечить все те проекты, которые обозначены в пятилетнем плане, финансированием. Это сейчас первостепенная задача. А товарищи, которые непосредственно ведут оборонные проекты, сами обратятся к вам по мере необходимости. Выполнять за них эту работу не стоит. Но на контроле держать необходимо. Через два месяца доложить о результатах. Работайте, товарищ Никифоров!

«Блин!!! Во вляпался! Скрепками и тряпками придется заниматься! Кошмар!» – подумал я, выходя из кабинета. И срок он поставил малореальный. Это болото просто так не раскачать! Придется применить «сталинский метод» накачки.

Вызвал ответственных за это направление, оно у них немного смешно называется: «промышленность группы В». И объявил им о повышенном интересе, которое испытывает государство к их продукции. Заодно прихватил за причинные места товарищей Кабанова, назначенного министром электропромышленности, и старого верного приятеля Ивана Зубовича, начальника 7-го управления Авиапрома, который отвечал за электрооборудование и приборостроение в главке. Он назначения еще не получил, но его кандидатура намечена на должность министра электронной промышленности СССР. Всем поставлена задача предоставить номенклатурный план отрасли на текущую пятилетку, включая перспективные разработки. Министры и их замы «легонькой» промышленности сразу спали с лица, а двое «монстров», давно привыкшие работать в таком темпе, с ходу спросили о финансировании. Им пришлось пообещать отдельное финансирование из резервов этого года, а у остальных – все по плану.

Кроме того, пришлось основательно покопаться в ЗиСе, где «добыл» некоторое количество различных авторучек, блокнотов, скрепок, закладок, пару папок со скоросшивателями, пластиковые бутылки, начатую упаковку ежедневных женских, пардон, прокладок и небольшую упаковку с ватными дисками. Плюс высвистал из Чкаловска Михаила Ножкина, который мне кофеварку, а себе пылесос делал, и озадачил его, перенацелив его отдел, они приборами управления занимались, 80 человек, на разработку бытовой электротехники. Кабанову «достались» пылесосы и стиральные машины, как простые, так и полуавтоматические, холодильники, электромясорубки, миксеры, электрочайники с термореле. Зубовича нагрузил приемниками, телевизорами, иконоскопами, магнитофонами и проигрывателями. «Оружейников» – утюгами, «танкистов» – детскими колясками. Все заводы военно-промышленного сектора обязал выделить место, станки и рабочую силу под развертывание производства бытовой техники. Составив необходимые бумаги, вернулся в кабинет Верховного.

Приняли меня не сразу, Сталин посчитал, что я отказываться от поручения прибежал. Встретил меня настороженно, в полной готовности дать мне отпор. А я начал разговор с другой стороны.

– Товарищ Сталин, тут идея мелькнула. Как вы понимаете, появление ядерного оружия у наших противников – это только вопрос времени, через пару лет точно будет. Плюс-минус. И встанет вопрос о возможности попыток развязать ядерную войну. Такой сценарий мы исключать не можем. И бить будут по промышленно-развитым городам, где люди живут в многоэтажных домах, друг у друга на шее и голове. Помимо прочего, вы поставили задачу эффективно изъять деньги из населения.

– И что?

– Предлагаю раздать неудобные для крупного сельского хозяйства земли в пригородной зоне крупных промышленных городов в личное пользование. Примерно по девять соток земли на работника, причем для каждого предприятия выделять землю в одном месте. И разрешить им строить на этой земле жилища. Нормальное жилье, с возможностью зимнего проживания. Со стороны государства, по линии Гражданской обороны, профинансировать подвод к местам расселения коммуникаций: электроэнергии плюс подстанция, питьевой воды, средств связи. Плюс обязательный универсальный магазин, медицинский пункт с аптекой и домик управления поселком, с небольшим бомбоубежищем. Всё остальное – пусть делают сами. Это гарантированный спрос на продукцию, которую мы уже производим: лопаты, грабли, инструмент, стройматериалы, стекло, мебель, семена. Ослабление давления на ГлавСнаб, ведь 90 процентов «рабочих» – бывшие крестьяне, соответственно, сады и огороды возникнут мгновенно. И вполне приличные суммы будут изъяты у населения за счет массового строительства. Плюс громадное оборонное значение: в случае обострения ситуации мы рассредоточим рабочую силу по пригородной зоне, где ее массово уничтожить просто не смогут. И оттуда будем возить людей на предприятия. Единственное «но», на пороге апрель, посевная на юге уже началась. Готовить постановление требуется быстро, иначе год потеряем.

– Тащить начнут все с предприятий.

– Начнут. А фининспекторы на что?

Сталин снял трубку и приказал вызвать нескольких человек, в том числе Сабурова. То есть идея прошла. Пока ожидали людей, поинтересовался ходом исполнения его распоряжения по выпуску ширпотреба. Я раскрыл папку и начал выкладывать документы на подпись.

– Так много?

– Там у нас конь не валялся, товарищ Сталин.

– Какие принципы заложены и во сколько это встанет?

– Принцип: максимально загрузить строящиеся и проектируемые атомные электростанции с реакторами «Брест». Основной упор сделан на развитие бытовой электротехники, средств связи и коммуникации, включая телевидение. Распорядился при всех заводах военно-промышленного комплекса открыть цеха по производству товаров для населения, так как имеющихся заводов и фабрик группы промышленности «Б» явно недостаточно. Перекраивать бюджет пока необходимости нет. Обойдемся примерно 20 процентами резерва СовМина. Если удастся запустить дачное строительство, то вернем средства в течение полутора-двух лет.

– Общее постановление готово?

– Вот оно.

– Я подписываю, остальное – рабочим порядком.

– Так будут валютные расходы, есть необходимость участия в выставке в Париже. Я отдал некоторые разработки в НИИ ВВС, потребуется патентная поддержка, так как такое пока никто в мире не выпускает.

Сталин черканул сверху синим карандашом: «Согласовано. СовИнТоргу – обеспечить».

– Начал переписку с Итеном, товарищами Торезом и Тельманом по вопросу присоединения к Парижской конвенции по охране промышленной собственности, без чего выход на международный рынок чреват серьезными издержками. Это по поводу патентного права. Но буду настаивать на том, что обратного хода это не имеет. У нас с этим вопросом не слишком считались.

Сталин отмахнулся, это его пока совсем не интересовало. В ходе обсуждения вопроса о загородном строительстве выяснилось, что такое постановление готовилось в 1938 году, но было заморожено по политическим соображениям. Плюс ощущалась сильная нехватка строительных материалов, большая часть которых шла на сооружение оборонительных линий вдоль старой и новой границы СССР. В настоящее время мы даже экспортируем стройматериалы в страны, где война разрушила города и поселки. Так как необходимые для начала работ объемы были мной уже подсчитаны, минимум определен их порядок, провалились попытки комиссара 2-го ранга ГБ Круглова и генерал-лейтенанта Осокина отказаться от проведения этой работы, из-за того, что они успели сократить ГУМПВО до предела, оставив на всю страну четыре тысячи человек личного состава. Только для проведения контрольных функций. Открутиться им не дали, и уже вечером 28 марта о принятом решении узнала вся страна.

Первое постановление касалось только промышленно развитых городов. В дальнейшем его действие распространили на все предприятия страны, за исключением сельских районов. Там увеличивать на девять соток приусадебный участок было затруднительно, да и земля принадлежала самим крестьянам и колхозам. Сами решат, что делать. Ну, а мне, в нагрузку, это направление оставили. Собственно, весь стиль руководства сводился к тому, чтобы времени вообще ни на что не оставалось. Сколько я протяну на работе в таком темпе? А кто его знает! В сентябре, правда, выделили две недели для отдыха в Крыму. И снова: Москва, Кремль. Хочу обратно! В Чкаловск, где бываю сейчас урывками.


Тем не менее связь с авиапромом, МинСредМашем и спецкомитетом № «2» постоянно поддерживалась. Меня держали в курсе проведения всех работ. Несколько раз приглашали участвовать в «мозговом штурме» на заводах № 84 и 88. Ведь ими самими была инициирована «глобальная перестройка» ракеты V-2, завод по производству которых вывезли полностью из Пенемюнде. В остальные страны это изобретение так и не попало, так как ракета не была достроена в Германии. Там V-2 полететь не успела. Впервые успешно она стартовала в 1942 году в Капустином Яру под Сталинградом. Двигателями занимались Глушко и Тиль, корпусом Королев и Розенплентер, системами управления Пилюгин и Греттруп. За прошедшее время они успешно форсировали двигатель Тиля до 35 тонн тяги. На заводе № 84 наладили серийный выпуск модернизированных двигателей. Ракета Р-1 и «старая» ФАУ-2 довольно успешно летали, особенно V-2. Р-1 летала нестабильно, уступая старой ракете в точности и надежности. Я про этот момент, естественно, читал у Чертока. Дело в том, что «форсированный» двигатель при запуске частенько «чихал», пока не разогреется до необходимых температур, а созданная немцами аппаратура управления таких рывков на старте не допускала и «обнулялась». Сбрасывались на ноль автоматы наведения, и ракета либо уходила в сторону, либо оставалась на столе и требовала демонтажа. На совещании с участием Сталина в начале 1943-го председатель спецкомитета № 2 Келдыш поставил еще более сложную задачу: собрать четыре двигателя в один пакет. Испытывались они практически на таком же стенде, что и ФАУ-2, который имел все «недостатки» предыдущего. Даже «плавный» набор мощности не помогал избавиться от «хлопков». Но виной несхода со стола были не «хлопки» двигателя, а разъем штекера пяточного контакта, который сделали еще в Германии, который в результате вибраций размыкался и срывал предстартовую подготовку ракет после команды «зажигание». Вся переделка заняла всего один день, и «пакетная» ракета успешно стартовала, показав дальность в 820 километров. Пересчитав полученный результат, Королев и Глушко подошли ко мне и показали будущую «семерку». А шел 1944 год, апрель месяц. Дескать, давайте рискнем!

– Вы для чего сейчас испытывали пакет?

– Чтобы убедиться, что все работает.

– Не совсем так, чтобы вы поняли, что обеспечить одновременный пуск всех двигателей даже в одном пакете очень сложно, а вы приносите проект, в котором камер уже двадцать, плюс подруливающие. Требуется переход на другое топливо, самовоспламеняющееся. Или установка химического поджига смеси.

– Как это?

– Ну, например, вот так: на выходе установить емкость с самовоспламеняющимся горючим, которое продавливается в камеру основным. При этом оно с основным горючим не должно реагировать. Только с кислородом.

– Зачем менять отработанную технологию? – спросил Глушко. – Вот взгляните, это новая форкамера, по моим прикидкам, с ней мы получим 60 тонн тяги.

Он протянул схему разработанной и испытанной камеры. Это для будущего рд-103 и 105.

– Прекрасно, но пара керосин-кислород гораздо более энергоемкая и дешевле. А имеющаяся у вас камера ее не выдержит. Расплавится. Если вы работаете с жидкостями, то облицуйте изнутри камеру сгорания медью, тонким слоем, и сделайте оребрение внутренней части внешней рубашки. При этом значительно возрастет теплоотдача. И еще, камера должна быть не круглой, а цилиндрической. Надо разместить на верхней крышке смесительную головку, но не так, как у вас – полусферическую, а плоскую и охлаждаемую. На ней поместить радиально по краям и квадратами посередине однокомпонентные форсунки. Часть форсунок должны иметь выступающую головку. Вот так. – И я набросал от руки смесительную головку 14Д22, которую много раз видел. Такая висела у меня в комнате в Новосибирске, изображая солнце и работая как люстра. «Добыл» я ее в Куйбышеве на заводе имени Фрунзе.

– В общем, пробуйте, и сразу на высококипящих и на паре керосин-кислород. Иначе все ракетные войска споите, – улыбнулся я.

Шутку поняли, но, кажется, не оценили. Посыпались вопросы: почему бы им не воспользоваться металлокерамическими соплами, которые используем мы для своих ракет.

– В первую очередь, они много дороже, во-вторых, у нас нет жидкости, которую можно использовать для охлаждения, а у вас есть. В-третьих, это не боевая ракета, а гражданского назначения, и, если есть способ сделать ее дешевле, значит надо добиваться этого. Она получится значительно мощнее, чем наши твердотопливные. Груз, выведенный в космос, в принципе, это деньги, выброшенные на ветер. Так что думать надо о самоокупаемости проекта. Начните с малого двигателя, например, с рулевого агрегата, а затем масштабируйте его. Отработайте на модели. Думаю, что там и возникнут первые сложности, особенно с высокочастотной пульсацией.

Этих небольших подсказок вполне хватило для того, чтобы через полгода убедиться в том, что дело сдвинулось с мертвой точки, более того, наметился прорыв в надежности запуска ракет Р-1, которым заменили систему зажигания, и вариант Р-5 с одним турбонасосом на все четыре камеры сгорания, пока спирто-кислородными, преодолел отметку в 1000 километров. Тем более что оборона страны от этих работ не слишком зависела. На площадки и в шахты пока шли исключительно твердотопливные ракеты в небольшом количестве, но их достаточно, чтобы в случае необходимости решительно разобраться с противником в радиусе 5000 километров. Имея под рукой Исландию, и ракетную базу на Чукотке, мы обладали возможностью нанести непоправимый ущерб противнику. Все остальное должна была решить экономика. Именно поэтому Сталин и направил основные мои усилия совсем в другое место. Так что от «милитаризма» мне предстоит излечиваться.

А это – нелегко! За время моего пребывания здесь я здорово привык к тому, что на первом месте должна быть военная мощь, а уж потом – «слюни».


Однако с первых же дней пришлось много заниматься «союзниками». Не теми, у которых камень за пазухой, а отношениями с европейскими странами. Точнее, с их «правительствами в изгнании» и с ныне действующим аппаратом самоуправления в составе СВА. Как вы понимаете, найти общий язык они не могли, поэтому вредили они друг другу ужасно. Хорошо еще, что у США и Англии были большие финансовые проблемы, связанные с перепроизводством оружия. Больших денег на подрывную работу у них не было, но драпанувшие в Лондон ребята обычно не забывали прихватить из своей страны значительные средства, так что не бедствовали. А вот на их территориях возникли проблемы, аналогичные тем, что были и у США, и у Великобритании, да и у нас. Экономики стран, входивших в Ось, целиком и полностью были настроены на обеспечение операций вермахта и поставки продовольствия в Германию. Заводы выпускали продукцию для нужд армии, флота и люфтваффе, которые прекратили свое существование. Все транспортные и экономические связи оказались нарушенными. И оккупационные власти запретили производить что-либо, связанное с военно-промышленным комплексом Германии. Все договора, заключенные с нацистским правительством, были признаны недействующими. Восстанавливались довоенные границы, сметенные Третьим рейхом, но не везде. Например, Польши это не касалось, и ей пришлось вернуть Тешинскую область Чехии, оставаясь при этом в составе СССР и Германии.

Что касается СССР, то более 75 % ВНП было направлено на оборону. За два года, прошедших после войны, мы сумели снизить этот показатель до 62 %. В 1944 году планируем уйти на 20–25 % ВНП, несмотря на перевооружение вооруженных сил. Иначе придется раскручивать маховик инфляции, которая в Европе уже бушует вовсю. И все просят помощи у нас. Вот и приходится каждый день выслушивать эти просьбы. Хорошо еще, что ослабло давление со стороны ЦК КПСС, которое зачастую до этого решительно требовало финансировать «дружественные партии». Эту практику прекратил XIX съезд, провозгласивший, что все освобожденные страны вольны выбирать себе то правительство, которое они сочтут необходимым для себя. Но профашистские силы к власти мы не допустим. Фактически это означало то, что партия, выступающая против СССР, шансов набрать большинство в правительстве не имела. Впрочем, победителю всегда принадлежало всё, остальным он делился с проигравшим. В трех крупных странах к власти уверенно приходили компартии, в Германии, правда, разрешили создание Социалистической партии под руководством Удета, который на встрече со Сталиным сумел доказать ему, что смягчение некоторых позиций, декларируемых Тельманом, принесет больше пользы, чем вреда, а двухпартийная основа двух, близких по духу, партий позволит гибче подойти к восстановлению экономического потенциала страны. Так, например, смысла в сплошной национализации всей промышленности и всей торговли в Германии нет. Велика прослойка мелких предпринимателей, издавна занимающихся своим делом. То есть настоящих и хороших специалистов в своей отрасли. Если он не бегал по митингам НСДАП и не проявил себя как нацист, то какой смысл лишать его всего и обрекать на противостояние властям. Пусть работает и приносит пользу государству. С дисциплиной, в том числе и финансовой, в Германии гораздо лучше, чем в России. В общем, учитывая, что Удет, при всей его неоднозначности, все-таки оказал нам помощь в войне с Гитлером, новый состав ЦК не возражал оставить его фигуру в качестве действующего политика, расширив таким образом базу для образования новой Германии.

Исчезновение ближайших «соперников» пагубно еще и тем, что нюх притупляется, впрочем, даже их наличие абсолютно ничего не меняет. Прекрасно помню, что начало 80-х спокойным не было, и даже в войну ввязались, причем наземную. «Дерьмократы», все поголовно, говорили, что именно она привела к развалу СССР. Пускали крокодиловы слезы по невинно убиенным мальчикам в совершенно «ненужной», чужой войне. Термин «#онижедети» придумали чуть позже, но он из той же серии. Школу я в 82-м закончил, о вводе войск слышал, но попасть служить туда было очень сложно. Многие писали заявления, оставленные без рассмотрения. В институте, правда, это уже в Москве, а не в Новосибе, «академики»[2] мужеского пола частенько использовали этот мотив, чтобы выбить слезу у препода и выпросить «троечку» или «зачет». Дескать, из-за этого меня отчислят, и в Афган пошлют, моя мамочка этого не переживет. А сами весь год фарцевали, а последний год в кооперативах «подрабатывали». Некогда им было учиться, да и ни к чему. Хотя страну и базами окружили, и «империей зла» обозвали. Но народ устал верить в то обстоятельство, что кто-то придет и нарушит их покой. Служба в армии стала помехой, устаревшим атавизмом, мешающим движению вперед к заветной цели. И не к «победе коммунизма», а к теплому месту, в которое по блату пристроят. Ощущение незыблемости и монументальности строя было настолько сильно, что в угрозу из-за океана никто не верил. Все лучшее было там: тысяча сортов колбасы, джинсы, пласты, эстрада, Голливуд, красивые машины, австрийские и финские сапоги по цене чуть дороже наших, но зато какого качества! А главное – мода! Вся мода шла оттуда! Там находился рай, особенно глядя на опустевшие полки магазинов в Новосибирске, где товар «выбрасывали» в гастрономах два раза в сутки: утром для бабок и домохозяек, а вечером для работяг и их жен. Товар мгновенно исчезал. Стоил он копейки, зарплаты у всех повысились. На рынке было все, но туда не ходили. Там дороже. В первый год после института, как МНС, я получал не слишком много, но родители кормили, соскучившиеся после пятилетнего отсутствия, поэтому мы с Екатериной, не этой, а той, что сейчас там осталась, тратили свои зарплаты в основном на шмотки. Чисто для проформы отдавая матери 50 рублей в месяц на питание, на обоих. На эту сумму мы и в Москве питались. Из собственных денег оплачивали только обед в институтской столовой, рубль-полтора на двоих в день. В месяц набегало две сотни на семью «лишних» денег, которые требовалось куда-то деть. И это только с зарплаты! А с 86-го года, еще на практике, я познакомился с таким понятием, как «хозрасчет»! Обратив внимание на то обстоятельство, что я среди тогда еще студентов быстро и корректно считаю, кое-что понимаю в аэродинамике и механике и уже имею изданные статьи в ВАКовском журнале, меня, как подающего надежды, перспективного кадра включили в хозрасчетную бригаду, занимавшуюся доводками серийных и экспериментальных машин. За три месяца практики на НАЗе я тогда заработал умопомрачительную сумму в семь с половиной тысяч «деревянных». Родители «малость» помогли, не только деньгами, но и уступив очередь на машину, и новенькая «Нива» застыла у подъезда, отвозя нас, как белых людей, на работу и обратно. Через год, уже в 87-м, сразу после диплома, даже не взяв положенного отпуска, я вновь приступил к этим обязанностям, и до августа 1991-го выполнял исключительно работу по хозрасчету. Проводили их через какой-то кооператив, при институте. Денег было море, но потратить их уже было сложно. Тут, бац, реформа Гайдара, цены начали меняться ежедневно и даже чаще, все кинулись скупать доллары, но я к тому времени сидел за первым диссером, жена в отпуске по уходу. Запах инфляции я хорошо помню: получил «зряплату» в виде двух пачек новеньких «двадцатипятирублевок», от которых пахло машинным маслом.

А вот теперь приходится сидеть и думать: как сделать так, чтобы этого не произошло. Теребить Людочку, у которой, по совершенно объективным причинам, пока ни фига не получается с БЭСМ. То, что без них не обойтись – это совершенно очевидно. Еще один момент, который сильно беспокоил, это национальный вопрос. По национальному признаку нас потом всех и разделили. Но здесь я пока бессилен. Максимум, что удалось сделать, это обратить внимание «вождя» на сращивание УНА и КП(б)У. Но ведь это происходит во всех республиках! Поэтому позвонил Келдышу, и договорились вечерком посидеть, кофейку попить с ним. Речь пошла о недопущении создания республиканских «академий». Предпосылки к этому уже были, этому способствовала Академия Наук УССР, «созданная» господином Скоропадским, в бытность его гетманом Украины. Если украинцам можно, то почему остальным нельзя? Поэтому я поднял вопрос о подготовке заседания президиума АН, в ходе которого необходимо принять постановление о преобразовании АН УССР в Малороссийский филиал АН СССР. Кроме того, предлагалось закрыть филиалы в среднеазиатских и закавказских республиках, коих расплодилось целых шесть, свести в два: Среднеазиатский и Кавказский. Всего иметь не более 7–8 филиалов: Северный (Ленинградский), Уральский, Новосибирский, Дальневосточный, Малороссийский, Кавказский и Среднеазиатский. Так как АН СССР – структурное подразделение при СовМине, с 14 декабря 1933 года, то поднять этот вопрос я право имел, к тому же, будучи действительным членом Академии и входя в ее президиум. Предстоял непростой период бурного роста научно-исследовательской деятельности, и готовиться к этому стоило уже сейчас. Уже более 130 человек были академиками. Заметный рост по отношению к 37-му году, когда академиков было 88 человек. Название «Малороссийский» не прошло, остановились на Киевском. Келдыш, как и я, был согласен с тем, что делить все по национальным признакам достаточно опасно. Он по жизни больше централист и хорошо понимает, что именно в централизации скрыты причины наших успехов последних лет.


Вопрос об украинской Академии поднят мной не случайно. Создали ее немцы и австрийцы, совместными усилиями. Немцы прекрасно помнят слова «железного канцлера» о том, что Великую Германию создал немецкий учитель. Именно поэтому под «республику в составе федерации» ими была заложена мина замедленного действия. Начало этому положили австрийцы, которым принадлежала Галиция. В 1898 году там издается первый том «Новой истории Украины» Грушевского. По ней украинцы и русские вовсе не одного рода племени, украинцы произошли от «антов», и наследницей Киевской Руси была не Московия, а Галицко-Волынское княжество. В общем, он обосновал, что Черное море – это искусственный водоем. Именно во времена Центральной Рады и гетманской Украины произошел захват правобережных областей России. Причем аппетиты у «украинствующих» были огромны. Одиннадцать областей России были объявлены украинскими. И еще к семи областям были высказаны территориальные претензии, включая области войска Донского, войска Кубанского, Крыма, Полесья, Холмщины. В общем, «губа не дура у нашего Андрея». Так что вовсю муссируемый в Интернете лозунг о том, что Ленин «подарил Украине Харьков и Донбасс» несколько не соответствует действительности. Это – результат самозахвата.

Теперь эти же силы пытаются протащить те же самые лозунги и упорно продвигают вперед изучение «украинского языка», на котором говорит всего две западные области республики. Готовятся к выпуску новые учебники, в которых развиваются идеи Грушевского. Установленная германцами мина продолжает накапливать критический потенциал.

Заодно коснулись программы подготовки специалистов высшей школы. Уж слишком велик уклон в сторону «нетехнических» наук. Где-то 60–62 процента студентов обучаются по «лирическим» программам. А требуются «химики», «физики», «информатики» и прочие технические специалисты. К сожалению, школьную программу придется переделывать, усиливать естественно-научную часть предметов, которых в программе практически нет. И делать это срочно. И я знаю, кому это поручить: академику Колмогорову. Предусмотреть создание специализированных физико-математических, физико-химических и информационных школ, набор в которые вести с помощью вступительных экзаменов. Предусмотреть открытие заочных школ при отделениях Академии Наук. Сделать так, чтобы ни один способный человечек мимо этих учреждений не проскочил. Для этого еще требуется урезать «хотелки» Комитета по делам искусств при СМ СССР, дабы сократить отток учащихся на «лирическое» направление. Не обошлось без небольшого спора.

– Могу точно сказать, в чем вас обвинят в первую очередь: в технократизме, – совершенно уверенно сказал Мстислав Всеволодович.

– Что поделаешь, я – технократ, но мне откровенно не нравится, когда «с пелен» начинают отбор наиболее талантливых людей в непроизводственную сферу деятельности. Как будто тот же самый театр играет бо́льшую роль в обществе, чем инженерия или наука. Это – ремесло, причем до недавнего времени они выступали в масках и хоронились вне кладбищ. А им высшие учебные заведения открыли. Доходит до маразма: у нас есть Литературный институт имени А. М. Горького, с двумя факультетами: очным и заочным, в каждом из которых три отделения: творческое, критическое и научно-исследовательское с аспирантурой. Доктор литературоведения, кандидат критических наук, академик литературы! Звучит! А посмотришь в библиографию: три-четыре произведения весьма сомнительного качества. А наиболее интересные вещи написаны людьми, реально проявившими себя в совершенно других делах. Ну, например, подполковник Казанцев с его «Пылающим островом». Он, кстати, один из создателей телеуправляемой танкетки, и продолжает работать в этом направлении. Согласитесь, Мстислав, что перекос, причем значительный, все-таки существует, и мы испытываем острый дефицит подготовленных инженеров и научных работников. Из Германии приходится возить. А требуются свои.

– Это так, Святослав Сергеевич, но я сомневаюсь, что мы что-нибудь сумеем кому бы то ни было доказать.

– Доказывать ничего не нужно, требуется действовать в этом направлении. Начать с себя. Никто не может помешать Академии выделить финансирование на эти нужды. Сейчас создаем телецентры в Москве, Ленинграде и в Киеве, резервируйте канал, основным направлением которого будут лекции и научно-популярные фильмы о науке и технике. Еще одно направление – научная фантастика, твердая фантастика, популярность этого канала могу просто гарантировать, ведь мы стоим на пороге первого полета человека в космос. Работы по созданию фотоэлектрических батарей и литий-ферро-фосфатных аккумуляторов практически завершены. РТ-4 и РТ-5м производятся серийно, есть возможность начать работы по созданию полноценной позиционной системы. А для этого требуется отработать систему ретрансляторов сигналов «Земля – космос». Имеющейся элементной базы вполне достаточно, чтобы обеспечить передачу сигналов от ведущей станции к приемникам через космический ретранслятор. Так что уже в ближайшее время Московский телецентр сможет вещать на всю страну. Но требуется разработать и создать такие «спутники». Причем двойного назначения. И как навигационные, и как ретрансляционные. А это еще и наземные станции. Это, конечно, перспектива, но я думаю, что к началу следующей пятилетки вопрос станет первоочередным. А готовиться надо уже сейчас. Есть там возможность разместить гиростабилизированные антенны?

– По массе – да, но в первоначальных проектах этого не было, поэтому требуется дополнительная проработка вопроса.

– Все в ваших руках.

– Необходимо постановление Правительства.

– Считайте, что оно у вас есть.


В общем, договорились, в отличие от еще одного разговора, который состоялся незадолго до этого. Кто-то, пока не знаю кто, но с этим вопросом разбирается Власик, слил информацию с закрытого заседания XIX съезда, на котором обсуждалась моя кандидатура на этот пост. Там Сталин описал мое участие во всех исполненных проектах и в некоторых планируемых. Так как однозначной оценки от рядовых членов партии ожидать не приходилось, я практически не засветился в прессе и был «темной лошадкой» для большинства депутатов, кроме ВПК, ВВС и части научного сообщества, то Сталин решил немного приоткрыть завесу секретности. Честно говоря, зря он это сделал, но он никогда не советовался ни с кем, если решение уже принято. Так же, как я узнал о полной замене ЦК только на съезде. Уже в апреле в Лондоне вышел документальный фильм «Who are you, mr. Nikiforov?». А в мае стало известно, что в Голливуде на International Pictures режиссер Фриц Ланг, по сценарию Джона Ларкина, снимает фильм «Мистер Зло», с Гэри Купером в главной роли. Его «героя» зовут «генерал Никифоров». С этими новостями в кабинет ввалилась целая толпа «мосфильмовцев». Сами слили эту инфу на Запад, а теперь пришли зарабатывать бабки здесь. Расчет был верным: грохот медных труб редко кого не волнует. Причем суперсекретная информация о сценарии американского фильма уже находилась в их руках. «Товарищи! Ну нельзя же так грубо работать!» Расчет был на то, что возмущенный тем, что лично меня Запад обвинил в уничтожении 286 тысяч японцев, включая «хибокуся», умерших после работы на зараженных кораблях, оставшихся на плаву, я начну оправдываться и приоткрою чуть больше главный секрет СССР. Но я совершенно не испытывал никаких угрызений совести. Вместо 2,5 миллиона жертв, понесенных Японией в той войне, эта обошлась значительно дешевле, около 300 тысяч или чуть больше. Да, большую часть из них она понесла в один миг. Никто не просил объявлять нам войну, кроме американцев. Надо знать, с кем дружить! От участия, в каком бы то ни было виде, в создании «нового шедевра» я отказался. А в качестве отместки сказал, что собираюсь создать «альтернативный Голливуд». Нашел, дескать, место, где свободно растет падуб узколистный. Немецкие товарищи готовят аппаратуру для кинопленки, строим две фабрики совместно с фирмой «AGFA». ВГИК, точнее ВГИКТ из Алма-Аты переедет во Владивосток, где решено создать «Владивуд». Вуз разделится, технические специалисты продолжат обучение в институте, а актерский и режиссерский факультеты станут средне специальными.

– Это как? Вы не понимаете роли режиссера в кинематографии!

– Я? Да. Абсолютно! Это – ремесло, а не инженерия. То же самое ждет и театр. Ни одного театрального вуза в стране не будет. Достаточно студий при театрах. Вот там ножками и дрыгайте сколько угодно. Всю мировую историю это делалось именно так. Никаких высших учебных заведений для этого не требовалось. А театр рос и развивался. С кинематографией и телевидением чуть сложнее, технические средства для них требуется развивать, но… Просмотрев программу ВГИКа, я не нашел ни одного курса по усовершенствованию съемочной техники, аппаратуры для проявления пленки и тому подобного. Все это делается в ГОИ и на других предприятиях оборонного комплекса. Или массово закупается за границей. Собственных разработок просто нет. Почти. Кому нужен такой «институт»? За что мы платим деньги таким «профессорам», «доцентам с кандидатами». Не будет отдачи – переведем в техникум. И не надо делать такие страшные глаза. Голливуд – это «дикий запад» на другом краю страны, так, чтобы никто не вмешивался во внутреннюю и внешнюю политику страны. И мы пойдем по такому варианту. А то сидите здесь, понавыбивали себе справок о реэвакуации и сливаете вероятному противнику всю информацию, которая стала вам доступна. С тем, кто эти данные вам слил – мы разберемся. Но и вами займутся компетентные органы. Вот такой вот я – Mr. Evil.

Естественно, что, выйдя от меня, они ломанулись к Сталину. Он был большим любителем кинематографа. Пришлось готовить справку о том, во что нам обходится содержание этих богоугодных заведений. И в конце концов сказать ему, после достаточно долгих препирательств, что я лично знаю, кто и каким образом разрушил нашу страну. В первых рядах там стояли деятели искусств, Союзконцерта, Союза писателей, различных региональных театров, организовывавших на стадионах выступления популярных певцов, ансамблей, тащивших на сцену все западное.

– Я ведь пальцем не коснулся Ленинградского хореографического училища или тех учебных заведений, которые не перевели себя в высшую школу. Постановление касается исключительно вузов. Причем, обратите внимание: бесплатных вузов. За высшее образование в инженерных науках людям приходится платить, пусть и небольшую сумму. А у них – государственные стипендии. За что? Я не понимаю. Нам не требуется столько актеров и актрис. А имея на руках диплом о высшем образовании, они требуют себе рабочие места. Вот и открываются театры в каком-нибудь Задрюпинске. А кому он там нужен? Элите города? Они и так себя барами чувствуют. Поэтому: хочешь песни петь и не работать – поживи на Дальнем Востоке, почувствуй размеры и гордость за свою страну, подними там рождаемость. А телецентр мы там построим, в следующей пятилетке. В Оргбюро ЦК есть такая женщина: Фурцева Екатерина, по-моему. Вот ее вместо Храпченко посадить в комитет искусств. Храпченко на съезде был, и я думаю, что это его работа. Она была министром культуры СССР. Все эти деятели ее страшно боялись. Вот так их держала. – И я показал крепко сжатый кулак.

Сталин ухмыльнулся в усы, ничего не ответил, но спорить прекратил. Постановление вышло и обрело форму закона. Тем не менее я сам себе сказал: «Стоп! Хватит дуэлей! На сегодня дуэлей хватит!» Сделанного уже не воротить, я понимаю, что просто свел счеты с людьми, прожравшими страну. Их суть от того, что они теперь станут жить в другом городе, не изменится. Они считают себя талантами, звездами, и хотят иметь «уровень бога». А их зажимают, не дают развернуться и пытаются засунуть в какие-то рамки, тарифное уложение. А они – гении, все, поголовно. Их бы энергию да в мирных целях! Поэтому сказал секретарю, что еду в МИАН, вернусь к 20.00.


Это – гораздо важнее, чем возня с отпрысками от культуры. Там возник «затык» с реализацией проекта суперкомпьютера на транзисторах. Требовалось выяснить, в чем дело, и немного подтолкнуть реализацию проекта. Я давненько там не появлялся, еще с довоенных времен. Людочка очень хотела меня женить, не совсем понимая мое положение здесь, в довоенный период. После того, как НКВД «обезопасило» меня от общения с «посторонними», в лице дочки одного из академиков, я прекратил визиты в МИАН. Люда сама приезжала в институт, если ей требовалось, а так – работала самостоятельно. Затем началась война, и у меня очень много работы было в Спецкомитете-1. Теперь времена изменились, раньше мне вся ее работа требовалась только для своих «машин» и оборудования для них. Теперь это нужно для людей, для экономики. На месте выяснилось, что как такового затора нет. Есть чисто технологические сложности, связанные с получением поликристаллического кремния. Требуется форсировать строительство заводов по производству силанов, кремнийводородов. Логические транзисторно-транзисторные элементы изготовлены и испытаны, но массового производства пока нет. Все делается кустарным методом и в крошечных объемах. Но делается! Продвинулись даже в области КМОП-технологии, так как у меня с собой были в основном микросхемы, выполненные с ее помощью. Подвижки очень большие. Но времени предварительные исследования сожрали много. Главное все-таки сделано. Имеем возможность убедиться в этом, так как здесь в МИАНе сейчас работает изобретатель первого в мире компьютера доктор Цузе, и он привез сюда Z.3, собранный им для нужд авиакомпании «Хейнкель». Но его машина «не дружит» с десятичными цифрами, данные в нее вводятся в двоичном коде. Мы же создали EEPROM (энергонезависимую электронную память) и на ее основе настоящий БИОС. Так сказать, «подружили машину и человека». Да, до компьютера, как у меня, ему еще шагать и шагать, это только второе поколение машин, но устройства ввода и вывода информации у нашей машины есть, дисковое пространство – тоже. В этом отношении мы уже опережаем IBM, так как с перфокартами и перфолентой, их патентованным коньком, уже не работаем. Кстати, в том числе и монитор. Переход на высшие языки программирования мы сделали еще в сороковом.


Вернулся я оттуда в приподнятом настроении, после практически обязательного кофепития с пирожными, с «умными» разговорами с несколькими настоящими профессионалами своего дела. Обсудили «циклы» и «останов», то, что не смогли реализовать «конкуренты» в то время. Решения есть, имеющаяся технологическая база позволяет это сделать. Остановка, как, впрочем, и во многих других местах, вынужденная. Профинансировать эти работы в должном объеме не позволяла международная обстановка и необходимость сконцентрироваться на более приоритетных проектах. Тем не менее Люда и Иван, со своей дружной компанией, блестяще справились с поставленной задачей. Никогда бы не подумал даже, что в 1944 году буду держать в руках 32-пиновую логическую микросхему «рамки», оперативной памяти компьютера. Они практически готовы шагнуть сразу в третье поколение компьютеров. Дело за «малым» – производством всей этой техники. Массовым. В отличие от Википедии, я прекрасно знаю, что микросхема КР580ИК80А – это наша самостоятельная разработка, а не копия Intel 8080/8080A. Но пока это «прекрасное будущее», а не реальная продукция. Благо, что направленной кристаллизацией и моим людям пришлось много заниматься, хотя они и не были пионерами в этом деле. В Ленинграде в РИАН доктор Степанов разработал способ получения монокристаллов сапфира и кремния, усовершенствовав метод Чохральского еще в 1938 году. Возня с полученными им монокристаллами сапфира, несмотря на четыре года войны, привела к Нобелевской премии в области физики, в той истории. Здесь же у Людмилы инструментарий был, лазер был готов в конце 40-го года. Зонную плавку мы освоили уже в 41-м. Какие-то первичные сведения о том, как делаются микросхемы, она получила и от меня, и выварив имеющиеся электронные элементы. Так что теперь дело только в развертывании промышленного производства, всю подготовительную работу МИАН и РИАН выполнили. А это – деньги. Поэтому по приезду обратно в Кремль собрал все бумажки, включая проекты Указов по реформе школьной программы, опытные образцы мы с Людмилой уложили в штатные упаковки и закрепили их в полиэтиленовом пакете. К этому разговору со Сталиным я готовился давно, как только понял, что отвертеться от этой должности не удастся. Еще в ходе войны сам для себя решил проблему: стоит или не стоит пытаться изменить историю? Игра стоила свеч. И затраты на изменения очень скоро вернутся обратно в экономику. Сейчас главное – выбить базу из рук теневой экономики. Партийную верхушку уже прижал сам Сталин, поняв, насколько они могут быть опасны, если им вовремя по рукам не дать. Исторически ведь произошло следующее: «развенчав» Сталина, они обеспечили себе уверенное «сидение» на своем месте, став «хозяевами жизни». Режим «коллективной безответственности» позволял им творить все, что душе было угодно. Дело оставалось за малым: вовремя и красиво отчитаться об успехах. Для этого в дело шли любые ухищрения: приписки, коррекция планов, неучтенные пахотные земли, усушка, утруска, это и создало базу для теневой экономики. Дальше появился товар, который можно было реализовать по негосударственной цене, да по любой, главное, чтобы он не был учтен. А кто и как будет учитывать? Вот и произошло сращивание преступного капитала и партийной верхушки на местах. Особенно в республиках Средней Азии и Закавказья, где советская власть кончилась задолго до 1991 года. Причина? Причина мне известна и понятна. Его величество «cash»! Поэтому, заявив о теме разговора еще по телефону, зашел в его кабинет в 22.00 7 мая 1944 года. Последнее время мы общались лишь время от времени, ежедневный доклад существовал, но носил формальный характер и в основном касался подписания каких-либо документов, с моей стороны, и мне передавались указания по тем или иным вопросам, на которые я должен был обратить свое внимание или подготовить документы по ним. Здесь же я вытащил из своего внутреннего кармана уложенную в аккуратную форму пластиковую карту «Visa», на которой была вытиснена моя фамилия и имя на английском.

– Что это?

– Там, откуда я прибыл, с помощью этой карты я мог расплатиться в любом магазине, при условии наличия на ней каких-либо средств. Есть еще одна, вот эта, это – кредитная карта на 250 000 рублей. Если эта сумма находится на счету, то они просто лежат, это не мои деньги, это деньги банка, которыми я могу воспользоваться. 60 дней – без процентов, а дальше под 11 процентов годовых, с погашением один раз в месяц. Заработную плату мне начисляли на дебетовую карту. В любом банке я мог снять наличные за определенный процент или в «своем» банке без процентов. Это – так называемые электронные деньги.

Сталин, экономические знания которого были очень высоки, после этих слов попросил вытащить карту из формы и внимательно рассмотрел обе.

– Просто пластик или внутри есть еще что-то?

– Вначале, с 1950 года, это был просто пластик или плотная бумага с тиснением, затем заработала вот эта магнитная лента, а позже туда был вмонтирован так называемый «чип», для доступа к которому требуется знать код, после введения которого транзакция разрешается. «Чип» – это вот такое устройство. Вот этот – извлеченный из аналогичной карты, а этот я забрал сегодня из МИАНа. Экспериментально они уже выпускаются. Я сегодня был там и познакомился с тем, чем они занимаются. Беседовал и с директором товарищем Виноградовым, и с непосредственным руководителем работ товарищем Людмилой Келдыш. Это задание мы выдали ей еще в конце сорокового года. Помните, вы просили создать планшетный компьютер для вас и членов Правительства.

– И каковы успехи?

– Вот фотографии устройства, принцип действия которого аналогичен планшету и моему компьютеру.

– Да, планшет он пока напоминает очень мало.

– Тем не менее, это устройство ввода, как видите – клавиатура, это устройство вывода информации – монитор, а это – принтер, то, чего у нас не было вообще, если помните, мы технологические карты и чертежи снимали с монитора, а затем печатали на фотобумагу, «синьку». Это малая электронно-вычислительная машина МИАН-М. Быстродействие – 500 тысяч операций в секунду. Полностью собрана на экспериментальных транзисторах, сделанных в МИАНе. Вот они. – Я выложил прозрачный пакет с переданными Людмилой образцами.

Сталин рассмотрел их внимательно и тщательно. Отложил в сторону, начал набивать трубку. Это хороший признак, значит, разговор его не раздражает, и он собирается выяснить все до конца. Я продолжил говорить об успехах МИАНа, показал большую машину, но у которой была меньшая производительность, чем у малой, и проект суперкомпьютера, для создания которого не хватало мощности лабораторных фотолитографических машин. На создание такой машины уйдет не менее пяти-шести лет.

– Проблему я понял, ваши предложения?

– Во-первых, подключить к проблеме немцев из «Карл Цейс ГМБХ», с целью создать мощную 6–10-метровую фотокамеру, и не одну, а целую серию для нескольких заводов. Без таких камер уплотнение монтажа в большой интегральной микросхеме будет невозможно.

– Не возражаю, тем более что были подобные предложения со стороны Германии.

– Во-вторых, выделить в отдельное направление создание вычислительной техники из МИАНа, создав Московский и Ленинградский научно-исследовательские институты точной механики, оптики и вычислительной техники. Кандидатуры на пост директоров имеются, это Михаил Лаврентьев и Аксель Берг. Третья кандидатура – член-корр Исаак Брук из Энергомаша. Общее руководство оставить за Людмилой Келдыш. На институты возложить ответственность за строительство и разработку оборудования для массового производства таких микросхем. Это – особо чистые производства, буквально стерильные. А с этим вопросом у нас очень тяжело. Места для строительства: Ленинград, Московская область, Минск, Киев, Пенза. Пять заводов.

– Почему так много?

– На эти элементы перейдет вся радиопромышленность и приборостроение. Их понадобится очень много. В перспективе, через три-пять лет, мы сможем создать машины третьего поколения, значительно меньшего размера, чем сейчас, и эта продукция станет массовой. Вот тогда мы сможем начать переводить нашу экономику на электронные деньги. Что даст абсолютную и доказуемую прозрачность всех товарно-денежных операций в стране. И господам или товарищам «Корейко» придется очень тоскливо. Вы, правда, не любите Ильфа и Петрова, но кем был Корейко, наверное, помните.

Загрузка...