Революционер-народник Порфирий Иванович Войноральский

После одиночного заключения в распоряжении революционеров оказалось несколько комнат. Им казалось настоящим чудом то, что они могут свободно ходить по двухэтажному зданию, свободно разговаривать, носить вместо арестантских халатов свою одежду, жить в камерах -- комнатах кому с кем хотелось, выходить на прогулку в любое время, даже на несколько часов. И если бы не караулы у дверей и парные наряды охранников вокруг забора, можно было бы забыть, что это пересыльная тюрьма. Камеры ни днем, ни ночью не запирались. В камерах, расположенных на втором этаже, стояли деревянные кровати и столики. Здесь же в одной из комнат принимал врач (чаще фельдшер). На первом этаже находилась столовая, называвшаяся "форумом", так как служила местом собраний и общения всех народников. Наконец-то революционеры могли встретиться со своими родными и друзьями. Встречи эти происходили в конторе. Родственников набиралось несколько десятков человек. Они приходили с многочисленными припасами, и в "Мценской гостинице" устраивались настоящие пиршества с домашними солениями, печениями и варениями. У товарищей появились деньги, на которые в городе через надзирателя можно было покупать продукты в дополнение к казенному питанию. Это дело обеспечения товарищей дополнительным питанием взял в свои руки Порфирий Иванович. Все 7--8 месяцев пребывания "централистов" в Мценске он был их бессменным выборным старостой. Свои хозяйственные обязанности он выполнял с энтузиазмом, оперативно и весело, с юмором, шуткой и улыбкой, заражая своим жизнелюбием даже самых больных товарищей, еще не оправившихся от последствий каторжной одиночки.

Порфирий Иванович выяснял у товарищей их пожелания, предложения по организации питания и на собранные средства организовывал закупку свежих продуктов хорошего качества. Заказывал повару разнообразные блюда. Особенно удавались Войноральскому праздничные столы, создавалась радостная атмосфера наперекор всем невзгодам и болезням. Столы, расположенные вдоль стен "форума", сервировались по всем правилам этикета. Кроме завтрака, обеда и ужина, подавался несколько раз чай. Благодаря создавшимся условиям, большой энергии родственников и усилиям старосты Войноральского не прошло и месяца, как живые трупы стали приобретать человеческий облик. Товарищи не могли нарадоваться, глядя, как изменяются на глазах те, кого в централах собирались уже хоронить. Но конечно, не только доброкачественная еда помогала восстановлению сил. Не в меньшей степени этому способствовала свободная совместная жизнь в пределах "Мценской гостиницы" единомышленников, получивших после стольких лет горя и лишений возможность почувствовать себя как бы снова в кругу революционной организации -- по возможности общаться друг с другом, свободно обмениваться мнениями, идеями.

Но были в этой благоприятной в целом обстановке и свои контрасты как напоминание о каторжной тюрьме. Таким контрастом выступали два неизлечимо больных умалишенных, привезенных из Новобелгородского централа, --Александров и Емельянов. Пунктом помешательства Александрова было убеждение в том, что, он уже давно освобожден, а его не выпускают из тюрьмы. Поэтому он всегда находился в камере одетым, с шапкой на голове и весь день простаивал у самой двери. Как только дверь отворялась, он кидался вон во двор. Поэтому к нему приходили всегда двое надзирателей: один отпирал или запирал дверь, другой его удерживал.

Но еще более тягостное впечатление производил Емельянов, тот самый, из-за которого Вера Засулич стреляла в градоначальника Петербурга Трепова. Емельянов вел себя обычно тихо, но разговаривать с ним было невозможно. Весь вид его, глаза, полные мрачного безумия из-под нависших бровей, заставляли всех испытывать внутреннюю дрожь при каждом его приближении. Он мог внезапно устроить сцену, созвать всех и разразиться потоком обвинений против отдельных товарищей: то он якобы видел, что кто-то одевался в централке в жандармский мундир, то ходил в компании с надзирателем и т. д.

Когда Войноральский первый раз увидел Емельянова здесь, в Мценской пересыльной тюрьме, у него сжалось сердце от боли. Он спросил у Мышкина и Виташевского (члена одесского кружка И. М. Ковальского), как развивалась болезнь Емельянова.

-- Я могу рассказать об этом, -- ответил Виташевский,-- со слов Сирякова, который беседовал с Емельяновым в первый период его болезни. Сумасшествие у Емельянова началось с галлюцинации обоняния и вкуса. Ему представлялось, что в его камеру надзиратели напускают какой-то газ, а к пище подмешивают яд. Сиряков посоветовал Емельянову проверить собственные впечатления ощущениями других товарищей, и если все товарищи подтвердят, что его заключения неверны, то и он должен признать их таковыми. Но вы понимаете, что при отсутствии всякого лечения и нормальных условий жизни, а также веры в возможность когда-нибудь выйти из этой крепости заживо погребенных остановить развитие болезни было невозможно.

-- Тем более, -- добавил Мышкин, -- что общение с товарищами было максимально ограничено и оставались лишь случайные редкие встречи во время прогулок и перестукивание.

-- И Емельянов окончательно сошел с ума, -- закончил свой рассказ Виташевский. Войноральский, тяжело вздохнув, произнес:

-- Здесь трагедия не только самих больных, а и всех других, которые их видят в таком состоянии.

-- Конечно, -- подтвердил Виташевский, -- в лице Емельянова и Александрова и других таких же мы видели живое указание на то, к чему неизбежно в конце концов приведет централка всех нас без исключения. Я вам расскажу такой случай, -- продолжал Виташевский. -- Когда в нашей тюрьме на караул стал заступать новый батальон, караульный офицер из любопытства заглянул в глазок моей камеры и у него вырвалась фраза: "Да ведь это с ума можно сойти, сидя в такой обстановке". А старший надзиратель ему ответил: "Да половина и так сумасшедшие, а остальные тоже скоро сойдут с ума".

-- Давайте вспомним о чем-нибудь приятном из прошлого, -- предложил Сажин и продолжал:

-- Со мной был такой случай, когда меня в поезде везли в Харьков. На какой-то станции за Курском две женщины, мне неизвестные, проходя мимо моего вагона, просунули мне через решетку букет цветов, не обращая внимания на то, что эту сцену наблюдали жандармы. Старший жандарм тут же побежал к офицеру с докладом. Офицер отобрал у меня цветы и послал жандарма задержать этих двух женщин, но их, конечно, и след простыл.

-- Да, это примечательно, -- произнес задумчиво Войноральский. -- Народ оценит и в будущем наши усилия, они не могут пропасть зря, слишком много крови пролито.

В один из дней Александрова и Емельянова увезли из Мценской пересыльной тюрьмы в психиатрические больницы.

Свидания с родными и друзьями, приезжавшими из разных губерний России, ослабленный режим контроля привели к тому, что бывшие узники централов имели в своем распоряжении газеты, журналы, книги и устную информацию. А так как все 30 человек не могли прочитать газеты в один день, то договаривались делать обзоры событий по газетам каждый вечер в столовой, причем Ковалик делает обзор о событиях за рубежом, а Мышкин -- о событиях в стране.

Войноральский и его товарищи познакомились с вышедшими после их ареста номерами журнала "Вперед". Они узнали, как рассматривается П. Л. Лавровым вопрос о рабочем социализме: каждый отдает свой труд на пользу обществу и берет от общества лишь необходимое для его личного существования и развития; стремление к личному обогащению, к роскоши признается безнравственным. В одном из номеров журнала шла речь о том, что рабочий социализм утвердится в результате народной революции, которая будет подготовлена тайной революционной организацией, действующей в народе и соединяющей все революционные группы в разных областях в обширную социально-революционную федерацию (союз). Она должна действовать и в войсках, с тем чтобы армия присоединилась к восставшему народу. При этом подчеркивалось, что, только когда социально-революционная организация будет достаточно сильна, она сможет возглавить революционный взрыв, который охватит большую часть России. Отдельных местных выступлений революционных сил не должно быть, пока не будет условий для победы революции. П. Л. Лавров проводил мысль о том, что в конце 70-х гг. для решения главной задачи -- разрушения русского самодержавия -- надо объединиться всем революционным силам, не обращая внимания на партийные разногласия, различия во взглядах и революционной тактике. В другой работе П. Л. Лаврова "Государственный элемент в будущем обществе" вопреки распространенным среди революционного народничества взглядам на безгосударственное в будущем (анархистское или федералистское) устройство общества доказывается, что и с победой социалистической революции государство не отомрет. Он считал, что государственная власть нужна для утверждения начал социализма и защиты социалистического отечества от врагов. Но успешно руководить построением социалистического общества сможет революционная партия лишь только в том случае, если ее члены будут высоконравственны и принципиальны. Государство в будущем сможет исчезнуть лишь тогда, когда "солидарность общего труда в свободных союзах охватит все общество", т, е. когда каждый будет трудиться не по необходимости зарабатывать на жизнь, а потому, что труд станет для него первой жизненной потребностью. Тогда население само из своей среды изберет комитеты распорядителей, которые будут действовать под общим контролем всего населения, и государство станет ненужным, поскольку оно есть лишь средство для построения самого справедливого общественного строя.

После знакомства обитателей Мценской пересыльной тюрьмы с этими идеями среди них начались шумные дебаты о будущем строе России. Одни во главе с Сажиным отстаивали анархистские идеи устройства общества; другие, и в их числе Войноральский, высказывались за идеи Лаврова.

Но наибольший интерес у бывших "централистов" вызывала деятельность народнических организаций. Летом 1878 г. была основательно подработана программа организации "Земля и воля". В ней не только провозглашались требования передать всю землю в руки крестьян с равномерным ее распределением, но и указывалось на разрушающее влияние капитализма на крестьянскую общину. Поэтому признавалась необходимость скорейшего насильственного переворота. В этих целях подтверждалась выдвинутая ранее задача объединения революционных сил, причем пропаганда среди крестьян рекомендовалась при устройстве постоянных землевольческих поселений. В среде рабочих признавалась целесообразной пропаганда о переходе фабрик и заводов из рук капиталистов в распоряжение рабочих производительных общин. Впервые подчеркивалась необходимость стачечной борьбы рабочих. Но все-таки рабочие не рассматривались как главная движущая сила революции; на них возлагались надежды как на революционных пропагандистов в крестьянской среде. Был принят устав построения организации на началах конспирации, централизации и строгого приема новых членов. Создание такой единой централизованной организации было важным достижением народников в деле объединения революционных сил. С октября 1878 г. стала выходить газета "Земля и воля", широко освещавшая развернувшуюся антиправительственную борьбу.

В ряде крупных забастовок народники помогли рабочим выдвинуть и оформить требования, выстоять в стачечной борьбе, наладить сбор средств в пользу бастующих. Так, в январе 1878 г. рабочие патронного завода в Петербурге устроили политическую демонстрацию в знак протеста против гибели своих товарищей во время взрыва на этом заводе по вине хозяев. Когда же полиция попыталась арестовать оратора, то по примеру Г. В. Плеханова, одного из активнейших тогда землевольцев, все участники демонстрации бросились на полицейских и освободили его. Это был наглядный пример силы объединенных действий.

К началу 1878 г. стало заметным возрастание интереса землевольцев во главе с Плехановым к пропагандистской деятельности среди рабочих и студенчества, к таким формам протеста, как стачка и демонстрация. Их участие в этой борьбе -- написание и распространение прокламаций, сбор средств для стачечников, обращения к обществу, к рабочим, к молодежи, призывающие к борьбе с самодержавием.

В конце 1878 г. возникла революционная организация "Северный союз русских рабочих" во главе со С. Н. Халтуриным и В. П. Обнорским. В программе организации был поставлен вопрос о создании общерусской организации рабочих. Союз руководил стачечной борьбой рабочих, успел выпустить нелегальный листок, но в марте 1880 г. редакция была разгромлена, и вскоре союз прекратил свое существование.

Землевольцы проводили пропагандистскую работу среди учащейся молодежи и активизировали студенческое движение. Оно становилось важным фактором революционной борьбы. Среди студентов распространялись листовки и прокламации. В одной из землевольческих прокламаций говорилось: "Над русской молодежью стоят городовые и жандармы, заглядывающие ей в душу, и определяют степень ее честности и гражданственности. Самых честных из этой молодежи душат в казематах без суда и следствия".

Деятельность среди городских слоев населения захватила землевольцев. Это отвлекало силы от работы в деревне. Реально осталось всего два землевольческих поселения -- новосаратовское и тамбовское.

В декабре 1877 г. умер великий русский поэт Н. А. Некрасов. В Петербурге состоялась грандиозная демонстрация на его похоронах. Присутствовавшие восторженно встретили слова, сказанные Ф. М. Достоевским о значении Некрасова для России и о народе, выступающем на арену истории. Землевольцы устроили сходку в честь Некрасова. Читали его стихи. Особенно проникновенно звучали строки:

Иди в огонь за честь отчизны, за убежденья,

за любовь,

Иди и гибни безупречно. Умрешь недаром:

Дело вечно, когда под ним струится кровь.

Однажды, когда зашел разговор о Некрасове в "Мценской гостинице", кто-то принес стихи Феликса Волховского, посвященные Некрасову. Войноральский попросил показать ему эти стихи и, пробежав их быстро глазами, начал читать:

Пусть лагерь довольных и сытых

В утеху и радость себе

В речах своих зло-ядовитых

Пророчит забвенье тебе!

В часы и труда, и досуга,

В час радости редкой народ

Родного поэта и друга

Сердечные песни поет.

Но славы твоей он не сгубит -

Народ охраняет ее.

Народ и лелеет и любит

Великое имя твое!

Поет, проклинал недолю,

Судьбы своей каторжный кнут,

И рвется он к свету, на волю,

Куда твои песни зовут.

Войноральский кончил читать, и все зааплодировали, просили еще что-нибудь почитать.

Товарищи устроились вокруг стола в комнате, называемой "Форум", Войноральский продолжил:

-- Я позволю себе прочитать еще два небольших стихотворения Феликса Волховского, написанные в сатирической манере. Первое называется "Гармония".

Как мудро в этом свете.

Как гармонии полно!

(Жаль при том, что мысли эти

Не усвоил я давно.)

Для того, чей взгляд не шире

Ленты орденской -- простор

Предоставлен в полной мере,

Чтоб расширить кругозор...

Для того же, чьи стремленья

Чересчур уж широки,

Небольшое помещенье

И... надежные замки.

А второе совсем короткое:

Пусть я в тюрьме, пускай я связан,

Все ж остается мне мой смех;

И им я доконаю тех,

Кому веревками обязан.

Дружный смех, улыбки товарищей были наградой Войноральскому.

Эстафету у Войноральского подхватил Дмитрии Рогачев:

-- А я вам прочту более раннее стихотворение Волховского. Правда, я помню его не до конца. Называется оно "Судьба русского поэта".

Глядишь, глядишь, как правду душат,

Как человека бьют ослы,

Как мысль и энергию глушат.

А тупости поют хвалы.

Глядишь на все обиды эти.

Глотаешь со слезами их...

Но есть всему предел на свете -

И вот скуешь железный стих!

В него положить ты всю душу,

Он -- наболевший сердца крик,

Он -- кровь, забившая наружу

Из-под ножа, что в грудь проник...

Дальше, к сожалению, не помню.

Ковалик предложил:

-- Давайте я прочту что-нибудь из стихов Синегуба. Вот, например, это, написанное в тюрьме:

Проходят года... свод темницы моей

Висит и висит надо мною:

Цепь тянется серых бессмысленных дней

Со снедающей душу тоскою...

Как тяжко безмолвны -- сырой каземат.

Окошко, решетка густая,

Железная дверь и угрюмый солдат.

Шагающий возле, скучая.

В окошко бесстрастное небо глядит

И видит, как здесь я тоскую,

Как сырость могилы мой мозг леденит

И силу мою молодую!

Бессильным свидетелем здесь я стою.

Свидетелем казни ужасной:

Бесследно хоронят здесь юность мою.

Намучивши мукой напрасной.

Пока Ковалик читал, Войноральский, вслушиваясь в эти строчки, напоминавшие ему жуткую обстановку "одиночки", думал о том, что поэты находили в своих стихах отдушину, чтобы выразить все, что накопилось на душе, что мучает и терзает ее. Но кроме того, они черпают в поэзии силы для поддержания своей веры и мужества, для продолжения борьбы.

Ковалик закончил чтение. Наступила тишина. Все как бы вновь ощутили себя в ненавистных казематах и задумались над тем, что их ждет впереди, в суровой Сибири. Виташевский, самый молодой и очень впечатлительный юноша, сидел мрачный. Он безнадежно обхватил опущенную голову руками, в глазах у него было выражение тоски. Войноральский заметил это и, неожиданно нарушай тишину, громко произнес:

-- Что-то мы забыли одного поэта, нашего мужественного борца, члена Интернационала, видного землевольца, а теперь и народовольца Николая Морозова. Он сейчас борется на свободе, но, даже и сидя в тюрьме, он не позволял ни себе, ни другим терять веры в победу. Я прочту, если позволите, отрывок из одного его стихотворения, написанного в заключении:

Проклятие! Пишу стихи в тюрьме.

Когда нас ждет не слово -- дело!

Да, жить одной мечтою надоело.

Бесплодно пьется мысль в моем уме.

Когда в борьбе с неправдой злою

Стремится нее живое,

Когда повсюду гнет тупой

Да рабство вековое.

Тогда нет сил в тюрьме сидеть

И песни о неволе петь.

Тогда, поэт, бросай перо скорей

И меч бери, чтоб биться за свободу.

Стесненному неволею народу

Ты не поможешь песнею своей.

Настроение собравшихся под воздействием уверенного, мужественного голоса Войноральского поднялось. Раздались голоса: "И из Сибири можно уйти!"

-- Огня души не погасить! -- произнес Войноральский свою любимую поговорку. В это время в столовую вошел надзиратель и объявил о приходе родных. Все стали выходить из "Форума", а счастливые "посещаемые" устремились на встречу с родными в контору.

И снова обитатели пересыльной тюрьмы с жадным вниманием ловили новости с воли, информацию о деятельности народников. Стали известны подробности казни Ивана Ковальского 2 августа 1878 г. в Одессе, и как ответ на это злодеяние царских властей -- убийство Кравчинским начальника III отделения шефа жандармов Мезенцева.

В Одессе перед зданием суда, где шел процесс над Ковальским, собралась толпа из рабочих и революционной интеллигенции. Они выражали свое возмущение позорному судилищу над революционером и не желали расходиться, даже несмотря на выстрелы полицейских. Выстрелы были слышны в зале суда, и Иван Мартынович Ковальский в своем последнем слове сказал:

-- Судьи, слышите? Это голос общественной совести, общество просыпается от векового сна. Я теперь спокойно могу умереть. Месть за меня еще впереди.

События в Одессе получили большой резонанс. Их обсуждали и землевольцы, многие из которых хорошо понимали, что на место убитых карателей придут новые и только народное восстание способно решительно покончить с самодержавным строем. Но многолетние попытки поднять крестьянские массы на восстание ни к чему не привели. В этих условиях среди народников стало усиливаться направление, рассматривавшее политическую борьбу с правительством с целью его свержения как самостоятельную первоочередную задачу, решение которой создает возможность перехода к социалистической революции. Дезорганизация правительства тактикой индивидуального террора казалась им сильным средством для возбуждения протеста против самодержавия. Противники террора убеждали Кравчинского, вызвавшегося казнить Мезенцева, отказаться от этого. Пока в центре обсуждался допрос о целесообразности акции, Южный Исполнительный комитет во главе с Валерианом Осинским провел ряд успешных операций по борьбе с царскими сатрапами, в том числе освобождение товарищей из харьковской тюрьмы. И Сергей Михайлович Кравчинский решился на отчаянно храбрую операцию -- убийство Мезенцева днем на Михайловской площади в Петербурге у всех на глазах кинжалом. Все было подготовлено блестяще. На месте находилась повозка с лошадью, и она в нужный момент вывезла Кранчинского в надежное убежище. После этого Кравчинский выпустил в подпольной типографии брошюру "Смерть за смерть" с подзаголовком: "Посвящается светлой памяти... Ивана Мартыновича Ковальского". В брошюре он писал: "Русское правительство нас, социалистов, нас, посвятивших себя делу освобождения страждущих, обрекших себя на всякие страдания, чтобы избавить от них других, русское правительство довело до того, что мы решаемся на целый ряд убийств, возводим их в систему. Оно довело нас до этого своей цинической игрой десятками и сотнями человеческих жизней и тем наглым презрением к какому бы то ни было праву, которое оно всегда обнаруживало в отношении к нам". Далее Кравчинский перечислял все преступления Мезенцева как главного виновника расправы над революционерами повсюду в России. И заключал: "...Ужасны ваши тюрьмы и беспощадны ваши казни. Но знайте: со всеми вашими армиями, полициями, тюрьмами и казнями вы бессильны и беспомощны против нас. Никакими казнями вы нас не запугаете! Никакими силами не защититесь от руки нашей. Мы требуем полного прекращения всяких преследований за выражение каких бы то ни было убеждений". Кравчинский писал о том, что убийство -- это вынужденная и нежелаемая мера: "Убийство -- вещь ужасная! Только в минуту сильнейшего возбуждения, доходящего до потери самосознания, человек, не будучи извергом, может лишить жизни себе подобного".

Царское правительство ответило на казнь революционерами шефа жандармов новыми репрессиями. Были арестованы многие члены "Земли и воли", и товарищи настояли на том, чтобы Сергей Кравчинский уехал за границу в Швейцарию, поскольку его усиленно везде разыскивали.

Перед отъездом за границу Кравчинский устроил для своих сподвижников настоящий праздник. Невзирая на опасности, он закупил ложу в Мариинском театре у самой сцены на виду всего зала. Дорого бы дали жандармы, знай они это! Слушали "Пророка" Мейербера, а в антракте шутили. Все были веселы и счастливы и от упоительной музыки, и от ощущения своей молодости, и от небрежения опасностью.

Работа в деревне почти прекратилась, уступив место пропаганде среди городских слоев населения. В ноябре 1878 г. Г. Лопатин [Г. А. Лопатин --выдающийся деятель революционного движения конца 60--начала 80-х гг. XIX в. Член Генерального совета 1-го Интернационала, первый переводчик "Капитала" в России.] информировал об этом Фридриха Энгельса. Он писал: "Социалистическая пропаганда среди крестьян, по-видимому, почти прекратилась. Наиболее энергичные элементы из числа революционеров перешли инстинктивно на путь чисто политической борьбы".

Между тем идея цареубийства все более овладевала умами. Революционер А. В. Соловьев готов был пойти на убийство царя. Этот вопрос обсуждался на большом совете "Земли и воли", что вылилось в бурную дискуссию. Противники террора называли Соловьева "губителем народнического дела", поскольку эта тактика отвлекает силы от подготовки восстания. Г. В. Плеханов предупреждал, что террор вызовет еще большие репрессии. О. В. Аптекман убеждал товарищей в том, что цареубийство неизбежно вовлечет в террор всю партию. В результате обсуждения было решено, что "Земля и воля" отказывает в помощи исполнителю покушения (фамилия Соловьева при обсуждении не называлась). А. В. Соловьев решился на цареубийство не потому, что разуверился в правильности народнической программы. Наоборот, он был убежденным народником, много работал пропагандистом в деревне, и крестьяне с большим уважением относились к нему. Но Соловьев решил принести себя в жертву, поскольку верил, что убийство царя заставит общество поставить вопрос об изменении политического строя. И вот 2 апреля 1879 г. он подстерег царя в 10 утра на Миллионной улице около Зимнего дворца, когда царь вышел на ежедневную прогулку. Группа жандармов в некотором отдалении следовала за государем. Соловьев шел навстречу царю по тротуару. Когда расстояние между ними сократилось до нескольких шагов, Соловьев выстрелил. Пуля попала в шинель. Царь бросился бежать к главному штабу зигзагами, петляя как заяц, падая и вставая. Соловьев, преследуя его, выстрелил 5 раз и все неудачно. Его схватили. А. В. Соловьев был казнен 28 мая 1879 г.

Через три дня после покушения Соловьева на царя, 6 апреля 1879 г. был издан новый закон, по которому вся Россия была разделена на шесть военных округов. Во главе каждого из них был поставлен генерал-губернатор, облеченный диктаторской властью как главнокомандующий во время войны. В полномочия генерал-губернатора входило: высылка в административном порядке всех лиц, признанных вредными для общественного порядка; заключение в тюрьму людей по собственному усмотрению, т. е. без суда; запрещение или временное закрытие газет и журналов, идеи которых покажутся ему опасными; принятие любых мер, какие сочтутся нужными для поддержания порядка в подчиненных округах. Так царизм отвечал на сложившуюся в конце 70-х гг. революционную ситуацию. В стране усиливались крестьянские волнения, развивалось рабочее движение и все более активно действовали революционные народники, включившие в арсенал своих средств борьбы и политику террора. В мае этого же года произошла расправа над В. Осинским и его товарищами Антоновым и Брандтнером. Они были повешены в Киеве как опаснейшие государственные преступники под звуки военного оркестра, игравшего "Камаринскую". Осинский взошел на эшафот последним, ему не завязывали глаза. Он видел, как умирали его товарищи, и голова его в одно мгновение поседела. Войноральскому передали слова В. Осинского, сказанные товарищам-землевольцам. Он говорил: "Мы ли не пытались поднять народ, мы ли не положили годы жизни, чтобы воодушевить его своими идеями, и что из этого вышло? Так что же нам остается делать, если правительство между нами и народом поставило кровавый заслон? Что -- как не вступить в бой? Лично я не вижу другого способа завоевать гражданские свободы, естественные для любой европейской страны, кроме, как приставить правительству нож к горлу".

А реакция свирепствовала. С апреля по декабрь 1879 г. царизмом было приведено в исполнение 16 смертных приговоров над революционерами. Людей арестовывали по малейшему подозрению или доносу. Военные суды, не ведя серьезного расследования, выносили приговор в следующих пределах: заключение, ссылка, казнь. Но революционеров никакие репрессии не могли удержать. Было решено организовать покушение на царя при возвращении его из Крыма. Выбрано было несколько мест: Одесса, Александровск и на Московско-Курской железной дороге близ Москвы. Близ Одессы готовили подкоп под железной дорогой М. Ф. Фроленко, В. Н. Фигнер и Т. И. Лебедева. Динамит был заложен под рельсы в 12 верстах от города по дороге к морю. Но этот вариант отпал: стало известно, что царь из Ялты морем не поедет. Вблизи Александровска А. И. Желябов и А. В. Якимова с группой закладывали мины под рельсы. Этой группе приехал помогать С. Г. Ширяев, который изготовил 6 пудов динамита для этих целей. Но из-за технических неполадок взрыва под Александровском не произошло.

В 40 км от Москвы вел подкоп под железную дорогу отряд в составе: С. Л. Перовская, А. Д. Михайлов, С. Г. Ширяев, А. И. Баранников и Л. Н. Гартман. Когда подкоп стал приближаться к насыпи, грунт стал рыхлым. Возникала опасность обвала каждый раз, когда проходящие поезда сотрясали землю. Теперь каждый, чья очередь была вести подкоп, рисковал быть погребенным заживо. Поэтому народовольцы, отправляясь углублять ход, брали с собой револьверы, чтобы в случае аварии покончить с жизнью без мучений. Когда царский поезд проследовал через Александровск, Желябов прислал телеграмму: "Бабушку проводили утром, встречайте". Наконец наступило 19 ноября 1879 г. Показался поезд. Но вопреки обычаю первым пустили поезд с царской свитой. Он сошел с рельсов, а царь остался невредимым.

С сентября 1879 г. готовился взрыв в Зимнем дворце Степаном Халтуриным, членом "Северного союза русских рабочих", назначенным для этой цели Исполнительным комитетом "Народной воли" в соответствии с его желанием. Устроившись во дворец краснодеревщиком, Халтурин несколько месяцев накапливал динамит, пронося его во дворец небольшими порциями. Взрыв должен был произойти, когда царь войдет в столовую, но царь опоздал к обеду, и это спасло ему жизнь. Взрыв произошел 5 февраля 1880 г., во дворце разбилось около 1000 стекол.

12 февраля 1880 г. царь учредил Верховную распорядительную комиссию по охране государственного порядка и общественного спокойствия во главе с харьковским генерал-губернатором графом М. Т. Лорис-Меликовым. Он возглавил также и следственную комиссию по делу о взрыве в Зимнем дворце.

В своей политике Лорис-Меликов сочетал жесточайший террор по отношению к революционерам и некоторые уступки умеренной ("благомыслящей") части дворянства. Н. К. Михайловский определил такую тактику как политику "лисьего хвоста" и "волчьей пасти".

Верховная распорядительная комиссии просуществовала около 6 месяцев. Затем по указу царя была ликвидирована. По этому же указу создавался департамент государственной полиции при министерстве внутренних дел (III отделение упразднялось, но фактически произошло переименование этого высшего органа полиции). Лорис-Меликов стал во главе министерства внутренних дел. В начале 1881 г. он представил царю доклад об образовании двух подготовительных комиссий для разработки проекта преобразования губернского управления, пересмотра земского и городовых положений и др. Весь этот план преобразований получил название "конституция Лорис-Меликова".

Но решение революционеров казнить царя было окончательным. Летом 1880 г. готовилось покушение на Каменном мосту через Екатерининский канал в Петербурге. На дно канала под аркой моста был заложен динамит. Конец металлического провода был выведен к плоту, где полоскали белье. Провод предполагалось подсоединить к гальванической батарее и, подорвав 7 пудов динамита, обрушить каменный мост.

Желябов принес на плот батарею. Но Макар Тетерка, который должен был ему помогать, опоздал. В результате царская карета промчалась невредимой по мосту. В этот же день 17 августа царь уехал в Крым.

Наступило 1 марта 1881 г. Известие об убийстве царя пришло в Мценскую пересыльную тюрьму в тот же день вечером. В столовую собрались все народники. Возбужденным разговорам не было конца. Оживление царило необычайное. На лицах светилась радость и торжество. Наконец-то свершилось возмездие.

В конце февраля 1881 г. арестовали Андрея Желябова, когда все приготовления к покушению на царя были уже закончены. Руководство операцией взяла в свои руки Софья Перовская.

Было предусмотрено два варианта покушения: 1) взрыв на Малой Садовой улице, под которую была заложена мина на пути следования царя во время прогулки; 2) нападение на царя на Екатерининском канале, если он не поедет по Малой Садовой улице. Когда еще не был арестован Желябов, предусматривался третий вариант при неудаче первых двух -- нападение Желябова с кинжалом на царя. Царь не поехал по Малой Садовой улице. Был осуществлен второй вариант: в царя были брошены метательные снаряды конструкции Кибальчича, сначала Н. И. Рысаковым в царскую карету, а затем Н. И. Гриневицким в царя. От взрыва погибли и царь, и Гриневицкий. "Народная воля" казнила царя, но не произошло то, на что надеялись народники -- растерянности и паники в верхах. Царское правительство жестоко расправилось с героями "Народной воли". 3 апреля 1881 г. были повешены Андрей Желябов, Софья Перовская, Николай Кибальчич, Тимофей Михайлов и Николай Рысаков.

У революционных сил не было необходимого единства. Рабочий класс страны еще не был организован. И революционная ситуация не переросла в революцию.

Самоотверженную борьбу "Народной воли" с самодержавным режимом иысоко оценили К.. Маркс и Ф. Энгельс. Еще в марте 1879 г. Ф. Энгельс писал о России: "Борьба между правительством и тайными обществами приняла там настолько острый характер, что долго это продолжаться не может. Движение, кажется, вот-вот вспыхнет. Агенты правительства творят там невероятные жестокости. Против таких кровожадных зверей нужно защищаться как только возможно, с помощью пороха и пуль. Политическое убийство в России единственное средство, которым располагают умные, смелые и уважающие себя люди для защиты против агентов неслыханно деспотического режима". [Маркс К., Энгельс Ф., Соч. -- 2-е изд. -- Т. 19, -- С. 158.]

В ЗАБАЙКАЛЬЕ -- НА КАРИЙСКУЮ КАТОРГУ

Братья! Хоть тяжки потери

Наши и наших друзей,

Будьте тверды и своей вере!

Не одолеют нас звери,

Не победить им людей!

С. СИНЕГУБ

Время пребывания политкаторжан в Мценской пересыльной тюрьме близилось к концу. Началась подготовка в далекий путь -- в Восточную Сибирь на Карийскую каторгу. Весенние месяцы до отъезда проходили шумно: свидания с родственниками и друзьями, страстные споры о событиях и дальнейшем направлении русского революционного движения, хлопоты со сборами в дорогу. Свидания продолжались в конторе с 11 часов утра до позднего вечера. Это не разрешалось по правилам. Но губернское и тюремное начальство иногда шло на нарушение правил.

После обеда начиналось общее веселье. И это было естественно для молодых людей, какими в огромном большинстве были политкаторжане. Их нравственное здоровье поддерживалось убеждением, что они нужны своей родине как борцы за свободу народа. И лишь только чуть окрепли их физические силы, как раскрылся весь азарт и блеск молодости.

Войноральский и Долгушин были среди них самыми старшими: Войноральскому было в это время около 37 лет (14 из них он провел в тюрьмах и ссылке), а Долгушину -- за 30 (10 лет из которых он отсидел в тюрьме).

Вечерами, собираясь вместе, танцевали, пели песни -- задорные, удалые. Особенно любили старую песню "Ты взойди, взойди, солнце красное" и марш "Мы дружно на врагов". Дмитрий Рогачев обычно был запевалой. Он замечательно умел поднять настроение, заразить всех весельем. Богатырская народная удаль всегда отличала его -- и во время "хождения в народ", и в тяжелой работе бурлака на Волге, и при ведении пропаганды среди рабочих.

С помощью родственников и друзей каторжанам собирали необходимые теплые вещи, все они были снабжены сапогами и мешками из брезента.

Накануне отъезда устроили прощальный вечер с песнями и танцами. Казалось, в этом вечере не смогут участвовать в полной мере несколько человек, приговоренных к наибольшим срокам каторги, поскольку они были закованы в кандалы. В их числе были Войноральский, Мышкин, Рогачев, Ковалик. Но когда под звуки общего хора началась кадриль, закованные в кандалы народники неудержимо двинулись в общий круг и, не обращая внимания на пятикилограммовые кандалы, мешавшие идти, стали танцевать, демонстрируя свое презрение к карателям и непреклонный, несломленный никакими испытаниями дух протеста. Эта сцена осталась у всех в памяти как потрясающая "кадриль кандальников".

В день отъезда при прощании с родственниками и знакомыми мать самого молодого из политкаторжан Николая Виташевского подошла к Войноральскому и Долгушину и со слезами на глазах стала просить их не оставлять ее сына без помощи. Она знала о доброте, справедливости, силе духа Войноральского и его товарища. Войноральский и Долгушин, ласково успокаивая ее, заверили, что будут заботиться о Виташевском как о сыне, оберегать его всеми возможными способами. Они расцеловались с матерью Виташевского как родные.

Мышкин, прощаясь со своей матерью, вновь спросил, что ей известно о судьбе его невесты Ефрузины Супинской. Мать ничего не могла сказать. Она еще не знала, что Ефрузина, направленная после суда в ссылку в Архангельскую губернию, простудившись в дороге, умерла.

Войноральского и его товарищей везли из Мценска до Нижнего Новгорода поездом, оттуда по Волге на барже. На борту ее по сторонам была укреплена железная решетка, придававшая барже вид клетки. Волгу сменила Кама. По Каме доплыли до Перми. Здесь надо было пересаживаться опять на поезд, уходящий в Екатеринбург. К подходу баржи с политическими от пристани по горе к самому дебаркадеру выстроили двойную цепь вооруженного конвоя. Партия политкаторжан (около 30 человек) стала подниматься в гору, звеня кандалами. Когда политические проходили по площади перед вокзалом меж рядами солдат, в публике, пришедшей посмотреть на них, находился В. Г. Короленко. Он жил в Перми под надзором полиции. О приезде этой партии политических он узнал от жены Рогачева Веры Павловны, которая возвращалась из административной ссылки из Томска и хотела следовать за мужем.

В 8 часов вечера подошел поезд, который повез Войноральского и его товарищей в Екатеринбург -- центр Урала.

Из Екатеринбурга пришлось ехать на лошадях в открытых кибитках, запряженных тройкой почтовых лошадей. Из Тобольска на барже поплыли на север по Иртышу. Берега сибирских рек по сравнению с живописными берегами Волги и Камы своим унылым видом и безлюдностью, редко встречающимся жильем навевали мрачное настроение. У села Самарова повернули на юг по Оби.

Наконец добрались до Томска, откуда и начинался собственно этап -- путь арестантов на каторгу.

Арестанты, если они не принадлежали к дворянскому сословию, проходили по этапу пешком в кандалах. Только больных перевозили на телегах. Путь от Томска до карийских приисков-рудников, где добывалось золото в Забайкалье, составлял 3030 верст.

По этапным правилам надо было проходить в день 25 верст от этапа до этапа, т. е. места остановки партии арестантов, где имелось помещение для ночлега. Этапные здания находились в плохом состоянии и не могли вмещать всю партию арестантов. Это происходило потому, что они были построены тогда, когда такая партия состояла из 150 человек. Затем, по положению, на этап стали прибывать арестанты по 350--450 человек. Мест на нарах не хватало. Поэтому в хорошую погоду половина прибывших на этап проводила ночь на голой земле на дворе, а в плохую погоду -- на полу без одеял и подушек. В этих старых зданиях зимой люди страдали от холода, от отсутствия воздуха и зловония, так как не было вентиляции и окна не открывались. Даже сам губернатор Восточной Сибири генерал Анучин в докладе правительству в декабре 1880 г. признавал, что "большинство этапов в ужасном состоянии, за редким исключением ветхи. Это -- источник заразы, зимой в них слишком холодно и они дают мало гарантий от побегов". Стены помещений были испещрены множеством надписей, которые предназначались для товарищей следующей партии. Они как бы выполняли роль газеты с сообщениями, советами, информацией об умерших и др.

Войноральский и его товарищи ехали на подводах, по два человека на каждой. Многие шли рядом с подводами пешком, поскольку повозки были очень неудобными: из-за плохих дорог приходилось испытывать сильную тряску. Колонна проходила около 3 верст в час. Она взметала целую тучу пыли. Пятифунтовые кандалы были тяжелы и заставляли волочить ноги по земле. При безветренной погоде из-за пыли было трудно дышать, особенно тем, кто страдал болезнями дыхательных путей. На время пути выдавались небольшие кормовые деньги, на которые покупали продукты. Для приготовления пищи все разбились на группы по 3--5 человек. Еда в основном состояла из картофеля, хлеба и молока. Войноральский, как и в Мценске, продолжал быть старостой. Он получал у начальства кормовые деньги, делал общие закупки продуктов, улаживал разные организационные вопросы так, что во время всего путешествия не было никаких столкновений с начальством. Наконец, пробыв в дороге целое лето, партия политкаторжан, где находился Войноральский, к осени прибыла в Иркутск. Здесь пришлось задержаться на целую зиму в местной тюрьме.

Иркутская тюрьма имела камеры на 6--7 человек, выходившие в тесный, темный и грязный коридор. Политзаключенным разрешалось покидать камеры и общаться между собой.

В Иркутской тюрьме среди политкаторжан, кроме приехавших из харьковских централов, были осужденные по нескольким процессам. Позднее, 30 сентября 1881 г., в эту тюрьму был доставлен и В.Г. Короленко. Здесь он и познакомился с Войноральским, Мышкиным, Рогачевым, Коваликом и другими товарищами.

Как-то между друзьями зашел разговор об административной ссылке. Короленко поведал свою историю, он рассказал о своем первом объяснении с молодым прокурором в Вятской тюрьме:

-- Я задал ему вопрос: если не ошибаюсь, существует закон, по которому арестуемым должно быть в трехдневный срок сообщено о причинах ареста.

-- Совершенно верно, -- ответил прокурор.

-- И прокурор может своей властью освободить задержанного, если закон нарушен и человек арестован без причины?

-- Да, -- подтвердил прокурор.

-- Тогда почему же я сижу в тюрьме уже неделю, а мне говорят, что единственная причина этого то, что из города уехал губернатор?

После этого вопроса прокурор повернулся и вопросительно взглянул на смотрителя тюрьмы. Тот ответил:

-- В административном порядке.

Эти слова ударили прокурора как электрическим током. Он посмотрел на меня, -- продолжал Короленко, -- и процедил чуть слышно:

-- Извините, но тут я ничего не могу сделать.

-- Значит, достаточно написать на двери мелом "В административном порядке", и действие закона прекращается? И можно держать человека в тюрьме сколько угодно?

-- Ничего не могу сделать, -- пробормотал прокурор и вышел за дверь.

-- Да, такой институт, как административная ссылка -- изобретение самодержавного произвола, -- сказал Войноральский и продолжал: -- Право устанавливать надзор за кем-либо как по русскому уголовному кодексу, так и по французскому, или германскому -- это прерогатива исключительно суда. Но царское правительство применяет административную ссылку произвольно, без зазрения совести и с одинаковым безразличием и по отношению к людям, оправданным судом, как это было с подсудимыми по процессу "193-х", и по отношению к свидетелям, показавшим правду, и по отношению к гражданам, не только не привлеченным к суду, но и к тем, против которых нет вообще никаких улик. Причем срок может быть продлен до бесконечности.

-- Так вот я и есть живой пример, -- рассмеялся Короленко.-- Мне приписали побег, которого не было, на основании донесения урядника, и готово распоряжение министра внутренних дел -- отправить в ссылку в Восточную Сибирь. Я доехал до Томска, побывав по дороге в пересыльных тюрьмах. Но комиссия, учрежденная для разбора причин административной ссылки, выявила ошибку и направила меня снова под надзор полиции в Европейскую Россию. Я остался под надзором полиции в Перми. Здесь мне предложили дать присягу новому императору Александру III, на что я ответил следующее: "Я испытал лично столько неправды от существующего строя, что дать обещание в верности самодержавию не могу". По этой причине я был вновь арестован и направляюсь в Якутскую область в административную ссылку на неопределенное время.

Все присутствовавшие почувствовали в этих словах высокую духовную силу начинающего писателя и поняли, что хотя он и не член народнической партии, но он достоин быть им по своей идейной убежденности. Короленко был принят в среду политических каторжан как свой человек. Со многими у него сложились дружеские отношения. Он рассказал Войноральскому, как в тобольской тюрьме ему передали записку от Фомина (настоящее имя -- Медведев Алексей Федорович), который должен был участвовать в освобождении Войноральского, но не подъехал вовремя, так как сбился с дороги. Он был арестован и осужден на смертную казнь, которая была заменена бессрочной каторгой. Фомин содержался в "одиночке" без прогулок, изолированный от других и в ужасных антисанитарных условиях. Вскоре Короленко должен был следовать дальше к месту ссылки.

* * *

Войноральский и его товарищи были очень обрадованы тем, что совместная жизнь в тюрьме с народовольцами позволяет им узнать многое о деятельности народнических партий. Они часто устраивали общие собрания, обсуждения и целые диспуты.

Летом 1879 г. "Земля и воля" преобразовалась в две новые народнические организации: "Народную волю" и "Черный передел". Однажды собрались в камере Зунделевича и обратились к нему с вопросом. Народу было много, сидели на кроватях, на табуретках, а кое-кто и прямо на полу. Слушали с жадным вниманием.

-- С апреля 1879 г. землевольцы готовились к съезду, -- начал свой рассказ Зунделевич. -- Съезд должен был поставить очередные задачи революционной борьбы, решить вопрос об отношении к борьбе за политические свободы. Перед съездом партии в Воронеже, назначенным на 19 июня, в Липецке 15 июня собрались землевольцы, которые стояли за внесение в программу партии задачи свержения самодержавия как первоочередной на ближайшем этапе революционного движения. Кроме членов "Земли и воли", в Липецк приехали вызванные с юга и не входившие в число землевольцев Желябов, Ширяев, Колодкевич, Гольденберг. В Липецке Андрей Желябов проявил себя как настоящий лидер по широте взглядов, идейной стойкости, влиянию на товарищей.

-- Можно подробнее о Желябове! -- раздались голоса...

-- Отчего же? Расскажу. О нем есть что рассказать, -- улыбнулся Зунделевич. -- Желябов -- сын крепостного крестьянина, учился на юридическом факультете Новороссийского университета. За руководящую роль в студенческих волнениях он был выслан из Одессы, стал видным участником "хождения в народ". После процесса "193-х" за отсутствием улик был освобожден, и летом 1878 г. продолжал пропагандистскую работу в деревне. Андрей Желябов стал как бы живым символом вовлечения крестьян в борьбу с самодержавием. Он считал, что только после свержения самодержавия можно осуществить социалистическую революцию. Но Желябов не только силен духом, но и могуч физически, ну как есть Илья Муромец! Однажды он продемонстрировал свою силу, когда товарищи ехали на очередное заседание съезда в Липецке: он на спор поднял пролетку за заднюю ось.

Все присутствующие при этом разговоре, сидевшие с сосредоточенными лицами, не могли удержаться в серьезном настроении, и каждый в меру своего темперамента реагировал -- кто улыбкой, кто шуткой или смехом. Затем к Зунделевичу обратился Рогачев:

-- Скажите, чего Вы хотели, посягая на жизнь царя.

-- Мы думали, что благодаря этому произойдет могучий толчок, который освободит присущие народу творческие силы и послужит началом социальной революции. Съезд работал 19--21 июня 1879 г., -- продолжал Зунделевич. -- На съезде было в первый же день зачитано политическое завещание В. Осинского. Он писал: "Наше дело не может погибнуть. Эта-то уверенность и заставляет нас с таким презрением относиться к смерти". Осинский высказывал убеждение в том, что в настоящих условиях партия просто физически не может взяться ни за что более, чем террор.

-- А как выступил Плеханов? -- спросил Ковалик.

-- Он высказался против внесения в программу пункта о политической борьбе, против террора. Он задал Николаю Морозову вопрос:

-- Признаете ли Вы террор общим универсальным методом?

На что Морозов ответил:

-- Я считаю такой метод допустимым только в период жестоких гонений, когда всякое средство борьбы с произволом является практически невозможным.

Тогда Плеханов задал другой вопрос:

-- А где предел, дальше которого идти нельзя?

И Морозов отвечал:

-- Как только будет обеспечена свобода слова и низвергнут абсолютизм.

-- Считаете ли вы возможным и впредь высказываться в таком духе? --обратился Плеханов к товарищам.

Большинство голосов ответили: "Да". Тогда Плеханов покинул заседание съезда. Его позиция оказала влияние на товарищей. Многие в этих условиях не решались идти на раскол партии, да и от основных задач народнической программы товарищи не хотели отказываться ради политики террора. Поэтому "политикам" не удалось добиться включения в программу партии задачи свержения самодержавия как первоочередной. Основной задачей по-прежнему была признана пропаганда среди крестьян. Признавая террор как крайнюю исключительную меру, съезд большинством голосов высказался за смертную казнь Александра II.

-- Но землевольцы, -- продолжал Зунделевич, -- не были удовлетворены решениями Воронежского съезда и 16 августа этого же года собрались на новый съезд в Петербурге. Здесь произошел окончательный раздел "Земли и воли" на две революционные организации: партию "Народная воля" и партию "Черный передел". В "Народную волю" вошли участники Липецкого съезда. В "Черный передел" -- Г. В. Плеханов как один из руководителей, О. В. Аптекман, Д. Г. Дейч, Я. В. Стефанович, В. И. Засулич, П. Б. Аксельрод, М. Р. Попов, Е. Н. Ковальская и др. Но уже в начале 1880 г. чернопередельческий центр распался: Плеханов, Засулич, Дейч, Стефанович уехали за границу.

Местные организации "Черного передела" продолжали действовать до середины 80-х гг., развернув работу не только в деревне, но и среди рабочих и солдат. А в 1883 г. Г. В. Плеханов за границей вместе с В. И. Засулич, П. Б. Аксельродом, Д. Г. Дейчем, В. Г. Игнатовым создали группу "Освобождение труда" -- первую русскую марксистскую организацию. -- Вам, наверное, известно, какой была обстановка в стране в то время, -- продолжал Зунделевич. -- В 1879 г, крестьянские волнения охватили большое количество губерний. Участились стачки рабочих. В Саратовской губернии, например, в избах закрывали днем ставни на весь день, чтобы уложить детей спать и уменьшить тем самым их страдания от голода. Правительственная печать многое скрывала. Но в печатных органах "Земли и воли" и "Народной воли" все называлось своими именами. Правда, во второй половине января 1880 г. типография "Народной воли" в Саперном переулке была разгромлена. Работники типографии оказали вооруженное сопротивление. Были арестованы Бух, Цукерман, Иванова, Грязнова. Поскольку Бух и Цукерман с нами, то они могут об этом рассказать подробнее сами.

Николай Бух, серьезный молодой человек с резкими чертами лица, понял это как предложение вступить в разговор:

-- Мы не открывали дверь полиции, отстреливались, чтобы выиграть время и успеть сжечь все, что было необходимо. Пока к полицейским не прибыло подкрепление, мы успели убрать с подоконников горшки с цветами -- условный знак и разбили стекла в окнах на улицу, чтобы обратить внимание товарищей. Ворвавшаяся полиция и жандармы страшно избили всех нас и продолжали бить уже связанных.

-- Полиция на суде отрицала это, -- добавил Цукерман.

Обратившись к Буху и Цукерману, Войноральский сказал:

-- Вашу сотрудницу Софью Иванову я прекрасно знал. Она отлично работала в нашей типографии на Арбате, Как сейчас, вижу ее лучистые синие глаза... А кстати, я хочу вспомнить и всех других героических женщин "Народной воли", о которых мне стало известно, -- сказал Войноральский. -- Ведь это впервые в русской освободительной борьбе у руководства движением встали женщины --Софья Перовская, Вера Фигнер, Анна Якимова. Софья Иванова, Анна Прибылева-Корба, Татьяна Лебедева. Таню Лебедеву я хорошо знал по работе в Москве. Все эти революционерки, как нам известно, теперь ни в чем не уступают мужчинам -- и по работе среди крестьян, и в кружках рабочих, студентов и военных. Они умеют мужественно переносить невзгоды, молчать и не выдавать товарищей при арестах.

Войноральский посмотрел на товарищей -- лица их потеплели. При его словах они думали и о героинях "Народной воли", и о других женщинах, их спутницах в революционной работе и жизни, близких им людях, любимых. Наступило молчание. Войноральский, выждав некоторое время, вновь обратился к Зунделевичу:

-- У меня есть несколько вопросов к Вам и к Николаю Буху как членам Исполнительного комитета "Народной воли". Я знаю, они очень интересуют многих, а именно: как в программных документах "Народной воли" отразились основные народнические взгляды на цели, задачи и движущие силы революции? Как обосновываются в них новые положения о свержении самодержавия как первоочередной задаче, о роли рабочих в подготовке революции и работе в армии?

Зунделевич, сосредоточенно сведя брови, ответил:

-- Вопросы серьезные и требуют обстоятельного ответа. "Народная воля" продолжает дело своих предшественников, начиная от Герцена и Чернышевского и их последователей. В программе записано следующее: "Мы социалисты и народники. Мы убеждены, что только на социалистических началах человечество может воплотить в своей жизни свободу, равенство, братство, обеспечить общее материальное благосостояние и полное всестороннее развитие личности, а стало быть, и прогресс... Мы убеждены, что развитие народа прочно только тогда, когда каждая идея, имеющая воплотиться в жизнь, проходит предварительно через его сознание и волю. Ближайшая наша цель -- произвести политический переворот, уничтожить современное государство и передать власть народу. Воля народа может быть проведена учредительным собранием, избранным свободной, всеобщей подачей голосов. Программа требует постоянного народного представительства, широкого областного самоуправления при обязательной выборности всех должностей, самостоятельности общины как экономической и административной единицы, передачи земли народу, фабрик и заводов рабочим, полной свободы совести, слова, печати, сходок, ассоциации и избирательной агитации, всеобщего избирательного права без всяких ограничений, замены постоянной армии территориальной". При разработке программы были разные позиции: идея захвата власти и декретирования социализма сверху, идея борьбы за конституцию с последующим мирным развитием по социалистическому пути. Но победила позиция А. Д. Михайлова, А. И. Желябова о политической борьбе за свержение самодержавия как начале народной революции, когда политический переворот сливается с социальным.

-- Но ведь у "Народной воли", как об этом раньше упоминалось, не одна редакция программы и не один программный документ! Какая между ними разница? -- снова спросил Войноральский.

Зунделевич кивнул головой.

-- Сейчас отвечу. Если в программе Исполнительного комитета "Народной воли", принятой в конце 1879 г., главная ставка делалась на захват власти только партией, то в принятой весной 1880 г. его программе, одобренной и местными группами "Народной воли", ставится цель подготовки восстания силами партии при поддержке рабочих и войск. Кроме того, разработана "Программа рабочих членов партии", предусматривающая подготовку восстания и в городе, и в деревне, чтобы собирать силы в народе, устраивать крестьянские союзы, "произвести совместный переворот". Подготовленный "Устав дружины рабочих" нацеливает на "массовое вооруженное восстание". Но в разработанных в это время программных документах идея о борьбе за свержение самодержавия и завоевании демократических прав уживается с верой в одновременный политический и социальный переворот, осуществляющий социалистические преобразования и обществе.

-- Какую же роль "Народная воля" отводит рабочим? -- вступил в разговор Мишкин.

-- К концу 1880 г. сформировалась "Рабочая организация "Народной воли". Она входит как часть в ее состав. Таким образом, народовольцы делают ставку на подготовку рабочих к вооруженному выступлению против самодержавия. В ходе восстания Временное правительство должно находиться под контролем рабочих, которые будут следить за тем, чтобы оно действовало в пользу народа.

-- Так кого же считает "Народная воля" главной силой революции --рабочих или крестьян? -- спросил Войноральский.

-- Крестьянство -- основная движущая сила революции. Россия в огромном большинстве страна крестьянская, а рабочий класс не развит и не организован так, как на Западе, -- отвечал Зунделевич. -- "Народная воля" стремится организовать рабочий класс, но это процесс длительный. Значительное количество рабочих уже подготовлено народовольцами к революционной борьбе. И среди видных деятелей "Народной воли" -- рабочий Тимофей Михайлов.

-- А есть ли успехи в привлечении на сторону революции военных? --спросил Ковалик.

-- Военная организация "Народной воли" создается параллельно с гражданской. Начинаем пробивать брешь в главном оплоте самодержавия --армии, создаем революционные группы среди войск. Ведется пропаганда среди офицеров-моряков, артиллеристов. В "Подготовительной программе" предусматривается создание центральной боевой организации, способной начать восстание, и провинциальной революционной организации, способной поддержать его.

-- Но политикой террора, мне кажется, народовольцы увлекаются в ущерб главным революционным задачам, -- сказал Войноральский. -- Я этим не хочу сказать, что они недооценивают другие стороны революционной работы. Стремление убрать с дороги очередного представителя русского самодержавия или самого царя требует огромных сил и жертв со стороны революционеров. Стоит ли такая игра свеч? Надо беречь силы партии. Я не осуждаю террористов, их безумно смелые действия достойны восхищения. Но террор -- это не тот путь, по которому должна идти партия!

-- Но если нет возможности действовать иначе, неужели нужно сидеть сложа руки и не действовать? Признать свое поражение как политической силы? -- спросил Виташевский.

-- Терроризм привлекает тем, что он якобы способен внести панику в ряды правительства, -- ответил Войноральский. -- Я в это не верю. Надо вести тайно революционную пропаганду и агитацию, не рассчитывая на скорый успех и не задавая сроков. Об этом очень обоснованно пишет Лавров -- крупнейший в настоящее время теоретик революционной борьбы. Революция, по его мнению, произойдет тогда, когда создадутся для этого все необходимые условия. Но надо всеми силами это время приближать.

В начале 1882 г. политкаторжане-"централисты", кроме Долгушина (отправленного на Кару позже из Красноярской тюрьмы) и Сажина (у которого кончился срок каторги), выехали из Иркутска на почтовых и к весне прибыли на карийскую каторгу, расположенную по речке Каре (что означает "Черная река"). Кара -- приток Шилки, впадающей в Амур. По берегу Кары располагалось несколько тюрем.

Из осужденных по процессу "193-х" первыми на Кару прибыли "чайковцы" С. С. Синегуб и Н. А. Чарушин и др. С 1879 г. количество политических заключенных значительно возросло. После прибытия партии "централистов" в составе 28 человек всего политических на Каре стало более 100.

Золотые промыслы на Каре были личной собственностью императора. Работа каторжан состояла в том, чтобы снимать с золотоносного песка верхний слой земли. С весны 1882 г. к приезду Войноральского и его товарищей политкаторжанам было запрещено участвовать в работах на промыслах в рудниках, хотя они и были приговорены к этим работам решением суда. Все усилия и протесты каторжан ни к чему не привели. Это было сделано не случайно: самый тяжелый труд, даже в рудниках, значительно легче переносится человеком, чем неподвижное существование в четырех стенах тюрьмы. Физическая работа на промыслах -- это не только полезная нагрузка для человека, но и занятие, дающее возможность находиться на открытом воздухе. Труд вносил разнообразие в жизнь политкаторжан, помогал легче переносить томительно тянувшиеся дни заключения.

Запрещение работать в рудниках частично компенсировалось возможностью работы в помещении мастерских, расположенных за оградой. Туда водили желающих заниматься физическим трудом под конвоем.

Политкаторжан содержали по 25 человек в камере. Кроме них, на Каре были женщины, которые последовали на каторгу за своими мужьями и сыновьями. Они проживали на вольном поселении.

В то время как приехала партия с Войноральским, политкаторжане в тюрьме делились на две группы. Одни были заняты подкопом из помещения тюрьмы за тюремную ограду. Все члены этой группы были всецело захвачены идеей побега, мечтая продолжать борьбу с самодержавием. Другие не участвовали в подкопе, так как заканчивался их срок каторги и можно было надеяться на скорый выход на поселение. А там по сравнению с тюрьмой были большие возможности для реализации своих планов. До марта 1882 г. подкоп был сделан только до половины. На пути беглецов встретились большие препятствия: на глубине 1,5 сажен оказался вечно замерзший слой земли. Работать приходилось лишь по ночам, лежа на животе. За час работы удавалось углубиться только на полвершка.

В результате ложного утверждения смотрителя тюрьмы о том, что начальство будто бы узнало о подкопе, среди двух групп в тюрьме сложились напряженные отношения недоверия. Несколько человек поверили провокации о том, что выдал товарищей нечаевец П. Успенский (приговоренный по нечаевскому делу на 16 лет каторги), когда выходил из тюрьмы для свидания с женой. Несмотря на то что большая часть политкаторжан не верила в предательство Успенского, считая его недоказанным, три человека, поверившие этой провокации, в тайне от всех задумали убить Успенского и осуществили свое решение. После этого происшествия отношения недоверия между группами стали перерастать во вражду.

Войноральский и его товарищи решили приложить все силы, чтобы нормализовать обстановку. В результате работы выборных товарищей была установлена невиновность Успенского. Отчужденность между группами стала проходить, и начали устанавливаться нормальные отношения.

Когда стало окончательно ясно, что с подкопом под здание тюрьмы ничего не выйдет из-за мерзлого грунта, у Мышкина возникла замечательная по своей простоте идея...

-- Друзья, вы знаете, какое тяжелое время переживает Россия, какие потери несут революционеры, а мы тут сидим без дела, -- как-то в один из апрельских вечеров сказал Войноральский. Мышкин поднял руку:

-- Есть идея, кажется, реально осуществимая.

-- Рассказывай! С нетерпением слушаем! -- заговорили все.

-- Вы знаете, что наши мастерские, расположенные за тюремной оградой, ночью тщательно не охраняются, так как работы там, естественно, идут только днем. Проверка утром и вечером ведется по счету, а не поименно. Если удастся в мастерских остаться на ночь хотя бы двоим, для чего можно запутать караульных при помощи частых входов и выходов из мастерской, есть надежда незаметно для охраны выбраться на волю через пропиленное отверстие в потолке.

Войноральский сказал: "Я думаю, что долго обсуждать и обосновывать эту идею нет смысла. Ее преимущество перед подкопом очевидно, и я предлагаю сразу обсудить план ее реализации. Допустим, нам удалось во время дневных работ создать такой шум в мастерской, что караульные не услышат, как будет пропиливаться отверстие в потолке. Допустим, удалось запутать караульных и оставить на ночь в мастерской двух товарищей и им удалось благополучно выбраться на волю. Надо подумать еще о других важных вещах: во-первых, как замаскировать отсутствие товарищей в камерах при утренней и вечерней проверках; во-вторых, как обеспечить удачный путь через тайгу и безопасность при встречах с местным населением, чтобы оно не сообщило властям о беглых каторжниках, и самим не попасться властям на глаза.

-- Что касается пропилки отверстия, это я беру на себя,-- заявил Рогачев. -- Это нетрудно, так как в мастерской нет крыши, а лишь потолок, засыпанный землей на 1,5 вершка. А чтобы было неслышно пилы в мастерской, можно наладить такой концерт, что чертям станет тошно и у них лопнут барабанные перепонки.

Кто-то высказал блестящее предложение -- перенести товарищей в мастерскую в ящиках кроватей, предназначенных для хранения имущества. Показать, что кровати нуждаются в ремонте, было нетрудно. Чтобы скрыть отсутствие товарищей, решили для маскировки на кровати положить чучела.

-- У нас ведь есть художник -- Виташевский, -- вспомнил Войноральский, -- можно делать чучела под его руководством. Но надо быть все время начеку, чтобы не вызывать подозрений и дать возможность беглецам преодолеть огромное расстояние до морского побережья и сесть на пароход.

-- А как быть с паспортами? -- раздались голоса.

-- Ну в этом деле у нас есть великий мастер -- Порфирий Иванович, --засмеялся Мышкин.

-- Может пригодиться в целях конспирации и не один паспорт. Надо иметь на случай запасной, -- подчеркнул Войноральский.

Идея Мышкина была воспринята с восторгом всеми желающими участвовать в побеге. Наступил май. Сборы в дорогу шли полным ходом, собирались теплые вещи, деньги. Особое удовольствие доставляло изготовление чучел: Ковалик в качестве искусного столяра работал стамеской, а Виташевский как художник давал ему указания. Чтобы придать манекену правдоподобную форму, кого-нибудь заставляли ложиться в кровать и по его очертанию строили фигуру. Был предусмотрен вариант спящего каторжанина, закутавшегося с головой, но не снявшего сапоги, которые торчат из-под арестантского халата. Михаил Попов соорудил также чучело шахматиста. Когда Войноральский увидел его, то несколько минут смеялся, не в силах остановиться. Чучело было посажено в углу камеры за стол с шахматной доской спиной к двери. Оно было одето в халат, а на голове шапка с опущенными наушниками. Против него лицом к двери сидел живой шахматист. А рядом с ними два товарища делали вид, что увлеченно следят за игрой.

А в это время Дмитрий Рогачев с друзьями делал лаз в потолке мастерской. Стоял невообразимый шум. Громыхали станки, работники пилили, рубили, строгали, кузнецы работали, не жалея сил. Когда отверстие было проделано, то выпиленный четырехугольник опять поставили на место. Наконец все было готово к побегу. Было решено, что первыми выйдут на волю Мышкин с Хрущевым. Чтобы беспристрастно решить, кто будет следующим, Войноральский предложил кинуть жребий. Рогачев раздал всем полоски бумаги, на каждой надо было написать фамилии двух человек, чтобы было учтено, кто с кем в паре кочет бежать. Кандидатуры были намечены. Осталось проститься. Кто-то положил в карман Мышкина маленький томик Некрасова. Войноральский крепко обнял друзей. Затем Мышкина уложили в ящик кровати, а Рогачев с Коваликом понесли кровать в мастерскую. Рогачев со своей богатырской силой легко справлялся с тяжестью, а Ковалику стоило труда делать вид, что он тащит пустую кровать. В мастерскую вошли несколько человек, в том числе и Хрущев. Затем, чтобы запутать караульных, много раз выходили из мастерской и входили в нее. В конце концов караульные попались на эту удочку и не заметили, как Мишкин и Хрущев остались в мастерской. Загремел железный болт, щелкнула пружина замка. Изредка доносился звук шагов часового. Начало темнеть. Тюремщики, громко разговаривая, стали удаляться во двор. Загромыхала цепь калитки, и скоро наступила полная тишина.

-- Надзиратели ушли домой, пора, -- сказал Мышкин и стал вынимать пропиленный в потолке четырехугольник. Высунул голову и огляделся: часовой шагал вдалеке, удаляясь от мастерской. Его путь шел вдоль тюремной стены на 30 саженей. Выждав некоторое время, Мышкин и Хрущев благополучно спрыгнули на землю и углубились в тайгу. Когда они взобрались на вершину сопки и огляделись, то увидели вдали тюрьму. Она производила впечатление громадной могилы, под сводами которой томились дорогие товарищи. Беглецы стали пробираться по тайге к реке Шилке, протекавшей в 16 верстах от тюрьмы. Дойдя до реки, они пошли вниз по течению. В одном из ближайших казачьих поселков они купили лодку, сказав: "Мы безработные, пробираемся на прииски на заработки". От них потребовали предъявить паспорта, которые атаман некоторое время пристально разглядывал, как бы запоминая фамилии.

На лодке они доплыли до Благовещенска, где пересели на пароход и добрались до Владивостока, преодолев более 3 тыс. верст. Здесь снова им пришлось предъявить свои документы. И Мышкин пожалел, что не захватили запасные паспорта, они помогли бы сбить с толку погоню, если казачий атаман при розыске назовет их фамилии.

А в это время в тюрьме выжидали срок, чтобы дать возможность Мышкину и Хрущеву уйти подальше. Было решено ждать две недели, а потом устроить побег еще четверым. Но за несколько дней до истечения этого, срока стало известно, что на Кару приехал для ревизии из Петербурга начальник Главного тюремного управления Галкин-Врасский. Он в ближайшее время намерен посетить тюрьму вместе с губернатором Забайкальской области, прокурором и свитой чиновников. Возникла угроза, что при их посещении обнаружится отсутствие двух беглецов.

Войноральский собрал срочное совещание всех политкаторжан. Необходимо было выработать линию поведения при посещении высшего тюремного начальства. Было решено, не дожидаясь прихода начальства, выйти всем в коридор и вступить в разговор с Галкиным-Врасским, по возможности не допуская его в камеры. Если задержать его в коридоре не удастся, то идти в камеры за ним всей толпой, не прекращая обращаться с просьбами и за разъяснениями. Были распределены роли, кому о чем говорить, о чем спрашивать и о чем просить. Начать разговор с Галкиным-Врасским должен был Войноральский от имени всех политзаключенных и по ходу разговора предоставлять слово товарищам для дополнений и разъяснений затронутых вопросов.

Когда комиссия из высших тюремных чиновников вошла в коридор Новой Карийской тюрьмы, направляясь в ближайшую камеру, политзаключенные, находившиеся уже в коридоре, окружили ее плотным кольцом. Вперед выступил Войноральский и в очень тактичной и вежливой форме стал задавать вопросы Галкину-Врасскому, обращаясь к товарищам с просьбой об уточнении. Такое начало беседы давало широкий простор для разговоров и позволяло вступать в беседу все новым и новым лицам, утомляя внимание тюремного начальства и мешая ему направиться в камеры. Галкин-Врасский неожиданно для себя попал в положение не властного, спрашивающего администратора, а допрашиваемого лица. Он под градом обрушившихся на него вопросов терялся в объяснениях, обращаясь то к губернатору, то к прокурору. А когда не мог найти ответа на вопрос, просил своего секретаря выяснить по приезде в Петербург.

Намеченный план был успешно осуществлен. Устав от беседы с заключенными, Галкин-Врасский не пошел в камеры и только перед уходом обратился с просьбой к политкаторжанам указать ему Николая Константиновича Буха, приговоренного к 26 годам каторги, отец которого был сослуживцем Галкина-Врасского. Когда Бух вышел из толпы политкаторжан, Галкин-Врасский сказал ему:

-- Ваш батюшка просил передать поклон и узнать о здоровье.

-- Благодарю Вас, я здоров, -- ответил Бух. На этом визит ревизора был закончен.

Но во дворе он задал смотрителю тюрьмы последний вопрос:

-- Зачем тут у вас стоит трехсаженный столб?

Смотритель ответил: "Да для фонаря, чтобы освещал двор ночью". Галкина-Врасского такой ответ вполне удовлетворил, и он ушел с территории тюрьмы. В действительности же назначение столба было совершенно иное и было связано с желанием политических каторжан устроить во дворе "гигантские шаги" для физических упражнений. Комендант тюрьмы сначала разрешил, но перед приездом высшего тюремного начальства испугался и в тревоге прибежал к Войноральскому:

-- Как быть со столбом?

Войноральский отвечал:

-- Убирать столб уже поздно. Но если о нем спросят, то можно ответить, что столб предназначен для фонаря.

При выходе со двора тюрьмы начальник Главного тюремного управления бросил одному из чиновников свиты:

-- Да у них здесь совсем не тюрьма, а Запорожская Сечь!

После отъезда комиссии удалось организовать побег еще четверых тем же способом, что и Мышкина с Хрущевым. Теперь уже на шести кроватях лежали манекены. Причем каждый день манекены перекладывали на другие кровати. Были предусмотрены меры для уничтожения всех следов в случае неудачи побега. Чтобы можно было быстро сжечь предметы, служившие для манекенов, в течение ночи топились 2--3 печи. Кроме того, в бане находился на карауле всю ночь один из товарищей и следил за тем, что делается за оградой. Баня находилась как раз напротив мастерских, но внутри ограды. У раскрытой форточки в бане было очень хорошо слышно, что делается у здания мастерских. Сообщения с баней ночью быть не могло, так как политкаторжан на ночь в корпусе запирали. Но выход был найден при помощи световой сигнализации: всю ночь в бане на окне горела свеча, которая была видна из коридора корпуса. Для наблюдения за свечой в коридоре было установлено постоянное дежурство. Было условлено, что в случае неудачи при следующем побеге из мастерских свечу в бане дежурный погасит. Наступил день, когда должна была бежать следующая пара политзаключенных. Виташевский был дежурным в коридоре, как вдруг свеча в бане погасла. Виташевский, не веря своим глазам, пригласил кого-то из товарищей удостовериться в этом и затем поднял тревогу. В следующее мгновение дежурные у топившихся печей разворошили пламя, другие быстро стаскивали к печам с кроватей манекены и рубили их топорами и бросали в огонь. Вскоре от манекенов не осталось и следа, все вещественные доказательства долго разыгрывавшегося спектакля уничтожило пламя. Неудача побега Минакова и Крыжановского связана с тем, что им не удалось действовать бесшумно, как предыдущим товарищам. Часовой заподозрил неладное. В тот момент, когда один из них спускался по углу здания, часовой смотрел в сторону мастерских и ему был виден профиль угла здания и спускавшийся по нему человек. Он открыл стрельбу и всполошил всю тюрьму. Беглецов поймали к утру. В тюрьму прибыло начальство, и началась поименная проверка. Тут же было обнаружено, кроме двоих пойманных, отсутствие еще шести человек. Галкин-Врасский и губернатор получили телеграмму о побеге, не успев доехать до Читы, и тут же вернулись, чтобы лично руководить розысками. Все взрослое население из крестьян близлежащих деревень было мобилизовано на поиски беглецов. Власти сообщали о политкаторжанах всякие нелепые слухи, чтобы восстановить против них жителей окрестных деревень. Вскоре были пойманы еще две пары. Оставались на свободе лишь Мышкин и Хрущев. Найти их удалось с помощью казачьего атамана, первым проверившего их паспорта. По разосланным фотографиям он узнал Мышкина и Хрущева и вспомнил их фамилии, под которыми они путешествовали. Во Владивосток полетела телеграмма с приказом о немедленном аресте. Не зная, что побег открылся, они решили поехать на пароходе в Одессу и оформили свои документы, по которым и были опознаны, арестованы, а затем доставлены обратно в Карийскую тюрьму.

В тюрьме начались репрессии. Беглецов заковали в кандалы, отобрали книги, теплую одежду. Чтобы как-то оправдать репрессии в отношении не участвовавших в побеге, администрация тюрьмы пошла на провокацию. Утром в камеры ворвались солдаты и стали проводить обыск, который скорее носил характер погрома: при сопротивлении заключенных в ход пускались приклады. Затем политзаключенных развезли по разным карийским тюрьмам. Здание тюрьмы обыскали самым тщательным образом, но подкопа все-таки и на этот раз не обнаружили. Он был найден значительно позже и заделан. Просторные камеры были превращены перегородками в закутки. Режим стал значительно тяжелее: заключенных запирали по камерам, не разрешали общаться, тщательно осматривали кандалы. Некоторых заковали в ручные кандалы. Резко ухудшилось питание, были запрещены прогулки, переписка и свидания с родными, не давали книг, не разрешали покупать дополнительные продукты и т. д. Кроме того, были высказаны угрозы, что применят телесное наказание плетьми.

Терпение у политкаторжан дошло до предела, и было решено объявить голодовку. 12 июля 1882 г. объявила голодовку одна группа, а через несколько дней среди голодающих уже было 60 человек. Несколько дней начальство ничего не предпринимало. Затем было заявлено, что врач будет вводить пищу насильно, на что политкаторжане заявили, что все будут решительно сопротивляться. Наконец тюремное начальство распорядилось прислать депутатов для переговоров о причинах голодовки. Выбрали Мышкина и Ковалика. Мышкин написал заявление, в котором перечислил все надругательства над заключенными и нарушение их прав. Он писал о том, что мужья лишены свиданий с женами, приехавшими к ним с разрешения высших властей; что политзаключенных держат в ужасных и непригодных для жизни человека помещениях; что развивается цинга, однако не выдают никаких противоцинготных средств и не позволяют покупать их на свой счет; что они лишены всякого физического и умственного труда и таким образом обречены на убийственное безделье, разрушающее их здоровье; что у многих уже кончились сроки каторги, а их продолжают держать в тюрьме, и о многом другом. Последнее было связано с тем, что все заключенные новой тюрьмы были отданы под суд по делу о побеге. Никакого определенного ответа от начальства получено не было. Было решено скорее покончить жизнь самоубийством, чем допустить искусственное питание. Голодовку поддержала и женская каторжная тюрьма на Нижней Каре. За это женщин перевели в другую тюрьму и объявили трехмесячное карцерное заключение: лишение прогулок, книг, переписки с родными. Тюрьма на Усть-Каре представляла собой длинный деревянный сарай, где по обеим сторонам коридора находились камеры-одиночки с маленьким окошком. Две печи были только по концам коридора. В женской тюрьме среди политкаторжан находилась Софья Александровна Лешерн фон Герцфельд. Позднее приехала Софья Андреевна Иванова, а через год к ним присоединилась Т. И. Лебедева.

Войноральский и другие товарищи, знавшие Татьяну Ивановну Лебедеву черноокой красавицей, увидели маленькую желтую худощавую старушку, еле передвигавшую ноги. Два года в подвальной камере Алексеевского равелина Петропавловской крепости унесли ее красоту и здоровье. Она смело заявила на суде, что сознательно и добровольно участвовала в покушении на царя.

Софья Лешерн была освобождена по процессу "193-х" благодаря своему знатному происхождению, но, освободившись, она уехала в Киев, где примкнула к Валериану Осинскому, и была арестована вместе с ним. Еще в доме предварительного заключения между ней и Мышкиным началась переписка, которая продолжалась и на Каре. В одном из писем он ей писал: "Как бы я хотел снова произнести речь, но такую, которую слышал бы весь мир, чтобы весь мир содрогнулся от тех ужасов, которые я расскажу. Ценой жизни готов я это сделать... Я показал бы им всех запытанных, замученных, сведенных с ума, я показал бы им прикованных к тачке: безумного Щедрина, Попко и Фомичева. О, как все это ужасно. Тем более ужасно для меня. Ведь они платят нечеловеческими муками за наш неудавшийся побег, за мой побег".

Женщины не прекращали голодовку до тех пор, пока не получили сигнала из мужской тюрьмы о решении закончить коллективное голодание. Здесь начальство не решалось применить насильственные меры, и голодовка на 13-й день закончилась победой заключенных. В камеры было принесено прежнее белье, возвращена теплая одежда, часть тюремной библиотеки была выдана политкаторжанам, восстановлены получасовые прогулки. Было разрешено посещение чужих камер.

Даже в условиях лишения свободы Войноральский и его товарищи не хотели и не могли сидеть без дела, не теряли надежды принести пользу родине в будущем, если доживут, и не хотели терять времени зря. Поэтому после неудачного побега с небывалой до того энергией они принялись за изучение наук и иностранных языков. Были организованы школы по разным областям знаний, а также специальные занятия для находившихся среди них нескольких рабочих, нуждающихся в элементарном образовании. Каждый из товарищей стал преподавателем в своей области.

Прошла осень, потом зима, минула весна. Комиссия, проводившая следствие по делу о побегах, закончила свою работу. Около десяти политкаторжан были отправлены летом 1883 г. в Петропавловскую крепость. Горько было Войноральскому и его товарищам прощаться с ними, особенно с Мышкиным, дружба с которым выдержала много испытаний. Из Петропавловской крепости ряд товарищей, в том числе Мышкина и Долгушина, перевели затем в самую страшную политическую тюрьму, откуда, как правило, живыми не выходили, -- в Шлиссельбург.

Процесс двадцати народовольцев взволновал всех прогрессивных людей даже за границей -- в Англии, Франции, Италии. На весь мир прозвучал энергичный призыв В. Гюго: "Цивилизация должна вмешаться!". Царское правительство было вынуждено заменить смертную казнь девяти осужденным на каторгу и привести в исполнение только один смертный приговор -- Н. Е. Суханову как офицеру армии.

С. М. Кравчинский в книге "Россия под властью царей" писал: "Жизненные силы последующих поколений похоронены самодержавием под снегами Сибири. Это хуже чумы. Чума убивает без разбора, а деспотизм выбирает свои жертвы из цвета нации, уничтожая всех, от кого зависит ее будущее, ее слава; не политическую партию сокрушает царизм, это стомиллионный народ душит он".

ХРАБРОСТЬ ЖИЗНИ

Да, мы погибнем, но рядами

Уж новые бойцы стоят

И двинутся за рядом ряд -

Тропой, проложенною нами.

Так неизменной чередою

За поколением поколенье

Пройдет пробитию тропой

Без отдыха, без утомленья,

Пока ни сможет наконец

Поднять забитую свободу,

И с деспота забрать венец,

И возвратить ею народу.

Ф. ВОЛХОВСКОЙ

Подходил к концу срок каторги.

Осенью 1883 г. Войноральского и Ковалика разными партиями направили в Якутскую область на поселение в г. Верхоянск, называемый "полюс холода". Дмитрию Рогачеву так и не суждено было выйти живым из Карийской тюрьмы -- он скончался 24 января 1884 г. от воспаления легких.

До Верхоянска Войноральскому и Ковалику надо было преодолеть расстояние свыше 3000 верст. От Якутска до Верхоянского хребта ехали на лошадях, а от хребта -- на оленях в нартах: на каждую пару оленей один седок и 80--90 кг клади. Нарты соединялись по нескольку штук в "поезд". Остановки делали на станциях, отстоявших на 150 верст одна от другой. Когда Войноральский приехал в Верхоянск, он застал там Ковалика, но им не разрешили жить вместе. Начальство назначило местом жительства Войноральскому Якутский улус (волость), называемый Бустахским наслегом в 25 верстах от Верхоянска. Улус представлял собой не сплошное поселение типа поселка. Здесь каждый дом отстоял от соседнего на 2--5 верст, а в малонаселенных местах -- до 50 верст.

С помощью якутов он построил себе домик-юрту. Испокон веков обходились без плотников: четыре поставленных опорных столба связывали поперечными перекладинами, настилали потолок и к перекладинам приставляли косо бревна, служившие стенами. На крышу насыпали земли, стены обмазывали глиной. Нужно было только приделать двери, а к оставленным для окон отверстиям приставить на зиму льдины. Летом льдины заменяли слюдой. Войноральский обзавелся своим небольшим хозяйством и пригласил одну бедную молодую якутку помогать ему по дому. Средствами к жизни, кроме маленького казенного пособия в 15 руб., ему служила неофициальная адвокатская практика среди якутского населения. Войноральский быстро овладел якутским языком и стал своим человеком для якутов. Они обращались к нему за помощью написать различные прошения к начальству. Затем ему пришлось заняться самой настоящей адвокатской практикой. Он даже вел дела в судебных инстанциях. На это начальство смотрело сквозь пальцы: грамотных и образованных людей, знающих якутский язык, не хватало. За свои услуги Войноральский брал деньги только с богатых, чтобы иметь средства на жизнь, а бедным помогал бесплатно. Изредка он бывал в Верхоянске, где встречался с Коваликом. Ковалик в Верхоянске купил небольшой домик и подрабатывал себе на жизнь кладкой печей и столярным делом -- взял подряд на устройство кроватей для больницы. Он купил лошадь и решил помочь Войноральскому устроить в улусе небольшое производство --мыловарение. Вскоре у Ковалика сложилась и личная жизнь: он женился на приезжей русской акушерке. Девушек и молодых свободных русских женщин почти не встречалось в этом крае. Жена Войноральского с дочерью не поехали к ному, так как жили на средства родственников, враждебно настроенных к революционерам. И Войноральский женился на молодой якутке, помогавшей ему вести хозяйство. Это была девушка приятной внешности и хорошего характера. Тяжелые испытания наложили отпечаток и на внешность Войноральского, и на здоровье. Но энергия его по-прежнему кипела, и он всеми силами старался, чтобы даже здесь, в глуши, приносить наибольшую пользу людям. Он вспоминал свой разговор с Сергеем Кравчинским об административной ссылке. Тогда Сергей говорил:

-- Царские сатрапы считают человека со свободолюбивыми идеями, борющегося за правду, источником заразы, который отравляет всех своим ядом. Поэтому его необходимо изолировать даже в месте изгнания. Мало того. Такой образованный человек может заразить даже на расстоянии с помощью писем или через печать и развратить своими свободолюбивыми идеями людей, которых он не знает и никогда не видел. Поэтому его надо отрезать от всего мира при помощи всезапрещающей административной ссылки в глухие уголки России на неопределенное время, которое можно продлевать до бесконечности.

Ну нет, думал Войноральский, огня души не погасить даже полюсом холода! И он добился перевода сначала в Верхоянск, а потом в Якутск. В Верхоянске Войноральский узнал, что во время последней попытки побега политических остался их значительный долг местным жителям. И он задался целью этот долг погасить. Деньги нужны были немалые. Воспользовавшись кредитом, предоставленным ему якутскими купцами, которых он сумел расположить к себе, Порфирий Иванович стал успешно вести торговлю и получил необходимые деньги. Продолжая вести торговлю дальше, он денег не нажил, так как много товаров раздавал в долг бедным, и прекратил затем это занятие. В Верхоянске пригодились и его медицинские знания, которые он успел получить на медицинском факультете Московского университета, а также путем самостоятельного чтения медицинских книг. Ему пришлось в течение двух лет выполнять функции городского врача. Он позднее сообщал об этом своему другу Анатолию Фаресову: "В Верхоянске... я два года был за врача; и больница, и аптека, и вся болеющая публика... была у меня на руках... Пришлось вновь штудировать разные паталогии, терапию... а по недостатку средств на лекарства вынужден брать гонорар с богатых, чтобы лечить бесплатно многочисленную бедноту..."

В Верхоянск все прибывали политические ссыльные, и Войноральский с Коваликом устанавливали с ними связи. Этот край политической ссылки стал своеобразным районом народнического движения, куда проникали народовольческие издания, поднимавшие дух ссыльных революционеров. Здесь распространялась нелегальная литература, создавались местные кружки. Несмотря на трудные условия, разобщенность ссыльных революционеров на огромном пространстве Сибири, несмотря на запрет властей заниматься любыми видами деятельности, кроме физического труда, среди народников не ослабевало стремление объединить свои усилил, чтобы не допустить угасания революционной энергии и проводить работу как по распространению передовых идей, так и по просвещению и улучшению в пределах возможного жизни местного населения. И Порфирий Иванович считал, что необходимо, собрав все свои силы, сделать максимум возможного в этих непривычных для европейца условиях. В памяти его всплывали примеры удивительной творческой деятельности в сибирской ссылке революционеров. Еще во время пребывания в Мценской пересыльной тюрьме Войноральскому удалось прочитать в журнале "Вперед" за 1874 г. корреспонденцию "Из Иркутска", написанную Г. А. Лопатиным о Худякове.

Худяков жил в юрте у многосемейного якута в антисанитарных условиях, где за перегородкой содержался скот. Он в это время не только писал научные и литературные труды, но и проводил ежедневные метеорологические наблюдения. Благодаря этой работе Худякова удалось вычислить среднюю температуру в Верхоянске. Худяков составил также якутский словарь и якутскую грамматику, написал еще ряд сочинений. Но у него началась душевная болезнь. Несмотря на хлопоты матери, его так и не переводили в больницу. В конце лета 1874 г. его перевезли в Якутск, где не было необходимых ему врачей, и только через год, наконец, поместили в иркутскую больницу, где он и умер в 1876 г.

А в это время проходил процесс "17-ти", по которому были осуждены ряд членов Исполнительного комитета, в том числе А. П. Корба, Я. В. Стефанович, М, Ф. Грачевский. Большинство из них приговорили к длительным годам каторги, а семь человек -- к вечной каторге. Причем за арест осужденного на вечную каторгу М. Ф. Грачевского начальник петербургского охранного отделения Г. П. Судейкин получил от правительства премию в 15 тыс. рублей и за свои многочисленные заслуги был назначен руководителем политического сыска по всей России. В руки Судейкина попал арестованный в декабре 1882 г. член военного центра "Народной воли" штабс-капитан С. П. Дегаев.

Судейкин, пустив в ход все методы устрашения, заставил Дегаева пойти на предательство и выдать военную организацию "Народной воли". Для этого он должен был при помощи охранки устранить всех старых, опытных народовольцев и заново создать революционное подполье террористов, став в нем диктатором. Это, по замыслу Судейкина, позволило бы ему осуществлять то убийство чиновников (руками террористов), то раскрывать заговоры и расправляться с революционерами (руками охранки). Таким образом, он хотел оказывать давление на правительство посредством террора и на террористов силами охранки. Для осуществления плана Дегаеву был устроен фиктивный побег из-под стражи.

Но Дегаев стал опасаться возмездия за предательство со стороны народовольцев и сам явился в заграничный центр "Народной воли", признался во всем, взяв на себя обязательство убить Судейкина. Но по приезде в Россию, как это обнаружил Герман Лопатин, Дегаев занял двурушническую позицию. Разоблаченный Лопатиным, он был вынужден исполнить данное обещание с помощью двух народовольцев, а затем эмигрировал за границу.

Наступил 1885 год. До далекого Верхоянска долетела весть о смерти в Шлиссельбургской крепости И. Н. Мышкина. Тяжело переживал Войноральский утрату еще одного старого друга. Мышкин не мог смириться с вынужденным бездействием и медленным умиранием в застенках тюрьмы, бесчеловечным обращением с политическими заключенными. Он решил ценой жизни добиться суда над собой, а там показать всей общественности жестокие порядки Шлиссельбурга. Он понимал, что его могут убить и в самой крепости, но надеялся, что до матери дойдет его последнее письмо. Он оскорбил тюремного надзирателя, бросив в него тарелкой. Но тюремные власти испугались суда и расстреляли неутомимого борца в крепости.

В этом же году в Сибирь приехал американский журналист Д. Кеннан, интересовавшийся Россией и решивший подробно познакомиться с положением политических каторжан и ссыльных.

Добравшись только до Томска, Д. Кеннан и его друг художник Фрост были обескуражены беззаконием, царившим в России. Они были поражены, по словам Д. Кеннана, тем, что в Сибири "ссылка и полицейский надзор представляет собой не наказание за совершенное преступление, а меру предосторожности для предупреждения возможных политических проступков". Д. Кеннан встретился в Томске с народниками, судившимися по процессу "193-х", в том числе с Ф. Волховским, о котором писал: "Это был умный, гуманный, энергичный человек, хорошо владевший английским языком, прекрасно знакомый с американской историей и литературой, большой поклонник Лонгфелло, стихотворения которого он перевел на русский язык... Русское, правительство может бросать таких людей, как Волховской, в уединенные прочные казематы своих крепостей, где у них седеют волосы. Оно может ссылать их в серых арестантских халатах в Сибирь, -- но настанет время, когда в анналах истории их имена будут окружены ореолом великой славы, а повествование об их жизни и страданиях послужит неиссякаемым источником геройского воодушевлен и я для всех русских, любящих и отечество".

Д. Кеннан проехал 8000 верст по Сибири, познакомившись и с политическими ссыльными, и с политкаторжанами. Но дороге на родину в США он остановился в Лондоне, разыскал Кравчинского и Кропоткина и встретился с другими представителями русской революционной эмиграции и открыто выразил свое восхищение русскими революционерами.

В 1888 г. Кеннан писал Кравчинскому: "Если Вы приедете в Соединенные Штаты к концу будущего года, Вам едва ли удастся найти человека, кто питал бы симпатию к царю и его министрам, но Вы найдете миллионы горячо и активно сочувствующих русским революционерам. За прошедший год здесь произошел резкий перелом в общественном мнении в отношении русских дел, и я полагаю, мы с Вами можем поставить себе это в заслугу. Ваша последняя книга "Русское крестьянство" была переиздана... и, видимо ее широко читали... Я получаю сотни писем со всех концов Соединенных Штатов с выражением сочувствия русским революционерам и ненависти и презрения к русскому правительству".

В 1890 г. русскую эмиграцию, да и всю прогрессивную мировую общественности потрясла страшная весть из России. Лавров среди многих ценных материалов передал Кравчинскому корреспонденцию, присланную из Восточной Сибири, о массовом самоубийстве политических каторжан в Карийской каторжной тюрьме. Это произошло в 1889 г. в связи с издевательством над политзаключенной Е. Н. Ковальской. За отказ встать перед генерал-губернатором Ковальскую решили перевести в другую тюрьму, причем при переводе подвергали унижениям и издевательствам. Узнав об этом, ее подруги по женской тюрьме потребовали увольнения коменданта тюрьмы, виновного в происшедшем. Узнав об отказе в этом, они начали длительные голодовки в течение нескольких месяцев. Но администрация не уступала. Тогда одна из заключенных Н. К. Сигида попыталась нанести коменданту пощечину. За это она была высечена плетьми. В знак протеста четыре политкаторжанки отравились и 14 человек в мужской Карийской тюрьме приняли яд. Опубликованная информация об этой трагедии за границей и широкий протест прогрессивной общественности вынудили царское правительство ликвидировать Карийскую каторгу.

Слухи о карийской трагедии дошли до Верхоянска, до Войноральского и Ковалика и облетели всю сибирскую ссылку, а потом всю страну, вызвав возмущение всех честных людей.

В это время Войноральский решил реализовать дерзкую идею -- доказать посредством опытных многолетних посадок возможность приполярного земледелия в Якутской области.

Перебравшись в Якутск, Войноральский становится заведующим образцовой казенной сельскохозяйственной фермой. Многолетние опыты приносят положительные результаты. Он пишет ряд научных статей, выпускает альбом с рисунками препарированных растений в разные периоды их развития, собирает коллекции зерен. Свои работы Войноральский пересылает в областное правление, в Статистические комитет, в Иркутское географическое общество, в местные журналы. Но в печать пока проникают только его статья "Из полярного края" и "Письма с Алдана" (напечатаны в 1896 г.).

Представляя свои материалы в Статистический комитет, Войноральский предлагал передать их в музей. С конца января 1896 г. у Войноральского завязалась постоянная переписка с его старым другом А. И. Фаресовым. В своих письмах к нему Войноральский сообщает, что послал с одним из якутов в журнал "Русское богатство" (в редакции которого работал В. Г. Короленко) письмо о возможности приполярного земледелия в Якутском крае, предлагает проект организации вспомогательных станций. Он просит Фаресова содействовать ему в том, чтобы поставить этот вопрос в каком-нибудь ученом сельскохозяйственном обществе. Надежда и воля не оставляют этого прекрасного человека: "Не пройдет еще одного года, как я смогу по закону вернуться в дорогую Россию, жизнью которой пришлось жить так долго лишь по слухам. Вы прекрасно поняли характер психологического влияния "одиночки" и, конечно, лучше, чем многие другие, поймете, что должен переживать человек накануне своего возвращения к жизни после 7-летнего одиночества в казематах и 15-летней ссылки в полярной тайге". Войноральский действует не только как ученый в области сельского хозяйства, но и как врач.

Он с возмущением пишет А. И. Фаресову о безобразном состоянии медицинского и санитарного обслуживания в Якутской области, о преступно халатной администрации при распространении эпидемии сибирской язвы (эпизоотии). "Представьте себе -- эпизоотия проявилась еще со 2 июня, район заразы расширяется и захватывает местности более населенные, стада и табуны в 100--200 голов погибают в несколько дней. К 15 июня в городе получаются очень тяжелые вести... полученные мною бюллетени о ходе эпизоотии и заболеваниях людей производили угнетающее впечатление. Я под влиянием этого пишу надлежащее письмо исправнику -- секретарю Статистического комитета, обрисовываю известную мне зараженную местность как возможный пункт для распространения заразы в Верхоянском округе и к городу... Ничто не пробирает наших черствых охранителей здоровья и благосостояния обитателей. Проходит еще неделя; сведения получаются еще мрачнее. Верхоянские инородцы, приехавшие на ярмарку, умоляют о карантине, могущем предохранить распространение заразы в обездоленном Верхоянском крае; все напрасно, и только 28 июля высылается из города отряд из врача, ветеринара, фельдшера и трех казаков. Но едва ли что они поделали, да едва ли могли, хотя сколько-нибудь помочь. Я знаю район диаметром в 100 верст, где и люди умирали, заразившись язвою, а означенный отряд так и не был".

Из писем Войноральского Фаресову стало известно, что из-за недостатка средств он не мог свободно ездить по Сибири, на что получил уже официальное разрешение властей в 1894 г., и не имеет денег даже на возвращение в центральные губернии, когда это станет возможным.

Тогда Фаресов начинает хлопотать через Литературный фонд, (помогавший писателям, ученым и общественным деятелям денежными средствами) о материальной помощи Войноральскому, где встречает поддержку, и пересылает Порфирию Ивановичу часть этих средств--150 руб.

В ответ Фаресов получил от Войноральского 25 октября 1896 г. следующее взволнованное письмо: "Слов не хватает, чтобы выразить мою благодарность как за Ваше сердечное участие, так и за лестное внимание фонда... Жду с нетерпением минуты возвращения в Россию... Материальная помощь, устроенная Литературным фондом, значительно приближает эту минуту. И теперь я пребываю в таком радостном счастливом настроении и с таким подъемом силы, как это ни разу не было еще за весь период ссылки. Горячо обнимаю Вас, виновника всех этих дорогих для меня минут, которых, пожалуй, достаточно одних, чтобы забыть все те тяжелые годы, которые пережиты одиноко в полярной тайге"... "Одиночество в тайге, -- пишет далее Войноральский,-- вдруг заставило быть и врачом, и сиделкой... и педагогом (для своих детей), и техником, и литератором. Все это вкупе так поглощает мою жизнь, что, как нередко бывало и ранее, дорожу каждою минутою, урываю часы сна, а об отдыхе и не думаю. Только такая жизнь по мне, только и люблю, когда не живешь, а как будто горишь и о старости забываешь. А разве не счастье, что могу вернуться в Россию, не потеряв энергии и живости... Какое же может быть лучшее счастье... Ваше письмо и деньги были как раз к 35-летнему юбилею моего первого ареста в 60-х годах и сопричисления к лику отщепенцев. Могло ли мне ранее прийти в голову, что я буду так счастлив к этому времени".

15 апреля 1897 г. Фаресов получил следующее письмо Войноральского: "Я получил известие о предоставлении мне права возврата в Россию с 10 марта сего года... Как ни подготовлен был я к этому, но переход от надежды на это право к получению оного взбудоражил меня до невозможности. Ждать и мечтать столько лет. Решил выехать из Иркутска первым пароходом около 1 июня". Но на Войноральского внезапно свалилось страшное несчастье -- умерла от эпидемии его жена. Об этом он с горечью сообщал Фаресову: "Я выехал, оставив жену в Якутске до первой телеграфной станции. Получив от Вас 82 р., уведомил жену, чтобы она с двумя старшими детьми выехала из Якутска до Усть-Кута (последняя пароходная пристань на Лене). В Усть-Куте я их не нашел, получив письмо, что в Якутске эпидемия, и жена, и дети заболели. Не дождавшись, поехал в Красноярск, где ждала телеграмма: жена умерла, дети выздоравливают".

Войноральский пишет в Петербург к знакомому сенатору. Он просит его, во-первых, разрешить ему "временно жить в Петербурге, чтобы доказать возможность полярного земледелия я Якутской области". "Во-вторых, -- пишет Войноральский, -- Вы при Ваших связях, может быть, сочтете не особенно затруднительным оказать мне некоторую протекцию для получения какого-либо частного места, чтобы я мог прокормить 4-х своих детей".

Войноральский одержал еще одну победу на своем общественном поприще: его рукопись о приполярном земледелии (первые главы) была напечатана в июльском выпуске журнала "Сельское хозяйство и лесоводство" за 1897 г. Статья вызвала большой интерес среди специалистов и в общей прессе. Для Войноральского это была огромная радость. Но главная цель его жизни не оставляет его. Он разъезжает по различным городам России, чтобы познакомиться с состоянием революционного движения. Однако материальное положение его было очень стесненным. Об этом узнал В. Г. Короленко и сделал все от него зависящее, чтобы помочь Войноральскому, сообщил о бедственном положении революционера друзьям. Так, в письме О. В. Аптекману он пишет: "Войноральский вернулся в Россию, живет под Харьковом больной и в большой нужде. Я сделал кое-какие шаги, теперь очередь за Вами, Осип Васильевич".

Но здоровье Войноральского было сильно подорвано долгими годами тюрьмы и ссылки. И, не успев закончить намеченных поездок по стране, он скоропостижно скончался 17(29) июля 1898 г. в г. Купянске Харьковской губернии на руках своей старой знакомой по ссылке Марии Ипполитовны Легкой.

* * *

Революционные народники в России передали эстафету борьбы за свободу социал-демократам, большевикам. Начался третий, пролетарский этап освободительного движения.

Почему же в России революционные народники стояли на позициях утопического (т. е. реально недостижимого) социализма, в то время как основы научного социализма уже были разработаны Марксом и Энгельсом?

"Марксизм, как единственно правильную революционную теорию, -- писал В. И. Ленин, -- Россия поистине выстрадала полувековой историей неслыханных мук и жертв, невиданного революционного героизма, невероятной энергии и беззаветности исканий, обучения, испытания на практике, разочарований, проверки, сопоставления опыта Европы" [Ленин В. И. Полн. собр. соч. -- Т. 41 -- С. 8].

Задумываясь над тем, сможет ли Россия пойти по пути Запада, если в ней не сложился еще пролетариат, а капиталистические отношения были слабо развиты, идеологи революционного народничества пришли к выводу, что у России будет другой путь: минуя капитализм, прямо к социалистическому обществу через крестьянскую общину посредством народного восстания. Разъясняя причину таких взглядов революционных народников, В. И. Ленин отмечал, что их учение было отражением "той всемирно-исторической эпохи, когда революционность буржуазной демократии уже умирала (в Европе), а революционности социалистического пролетариата еще не созрела" [Там же. -- Т. 2. -- С. 256.]

Опыт революционного народничества помог следующему поколению русских революционеров осознать, от каких форм и средств борьбы надо отказаться, а какие использовать в новых условиях.

Новое поколение борцов было уже свободно от ряда иллюзий: от веры в самобытное развитие России, от убеждения, что народ готов к революции, от теории захвата власти и единоборства с самодержавием геройской интеллигенции.

Социал-демократы восприняли от революционных народников и развили дальше формы пропаганды и агитации среди крестьян, рабочих, в армии; организационные и нравственные принципы создания централизованной революционной партии.

Особую важность при создании партии "ветеран революционной теории" П. Л. Лавров придавал нравственному облику ее членов. Он писал, что "высокое этическое сознание столь же необходимо революционеру, как и революционная теория".

Революционные народники понимали, что воспитание высокой нравственности невозможно без свободы критики. Лавров указывал на критику как на движущую силу прогресса общества. Он считал, что лишь приближаясь к приемам научной критики, можно открыть возможности для перестройки общественных форм.

Эти идеи актуальны в наше время, поскольку социализм -- это общество высокой нравственности. "Нельзя быть человеком идейным, не будучи честным, совестливым, порядочным, требовательным к себе" [Материалы XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза. М., 1986. -- С 88.].

Высоко оценивая борьбу революционных народников, В. И. Ленин отметил то общее, что есть у революционного народничества с марксизмом, -- "защита демократии путем обращения к массам" [Ленин В. И. Полн. собр. соч. -- Т. 19. -- С. 172.].

Последний, пролетарский этап освободительной борьбы в России завершился под руководством Коммунистической партии победой Великой Октябрьской социалистической революции.

И как бы ожили поэтические строки революционного народника Николая Морозова, ставшего при Советской власти почетным академиком и автором книг о революционном прошлом нашей Родины:

Вспоминается мне та пора,

Как по нивам родимого края

Раздалось, мужика пробуждая,

Слово братства, свободы, добра...

Как в смятеньи подняли тревогу

Слуги мрака, оков и цепей

И покровом терновых ветвей

Застилали к народу дорогу...

Как в борьбе с их несметной толпой

Молодая могучая сила,

Погибая, страну пробудила

И поднялся рабочий на бой.