Революция

Один знакомый парень всегда говорил мне, что любит писать. Никогда не показывал мне свою прозу, боялся, что его засмеют. Но у меня был скорее спортивный интерес. «Ты правда пишешь?» Можно сконструировать похожую ситуацию с другими переменными. «Ты правда ей дик пик скинул?» — в общем ситуация не меняется. Мне не важно, какой у него член. Мне важен сам факт, что этот парень пошел на такие вот ухищрения, ради непонятно чего.

Мы знаем откуда-то из космоса интернета, что дик пики — это явление, существование которого невозможно подвергнуть какому-либо скепсису. Также из космоса мы знаем, что длина члена в мужском и, что более обидно, в женском сообществе является каким-то фактором чего-то там. Успеха или чего другого. Факт существования такого вот стереотипного определения мужества или хуй пойми чего тоже не поддается никакой критике. Да, такое существует. И это влияет на мышление маленьких озабоченных мальчиков. Очень сильно влияет. Многие специально ищут порноролики с большими черными членами, похожих на большую толстую кровянку. Они испытывают чуть большее удовлетворение, когда видят, как кожа отверстий простых и наивных порно-актрис натягивается — как после жесткого анального секса остается одна большая растянутая dull hole. Это все большая гиперболизация сексуального опыта, который заменяет что-то маленькое, милое, тихое. Эти приятные эпитеты описывают нечто иное как простой, аккуратный, некрасивый и медленный, как беседа за чаем, девственный секс.

И сейчас легче излить свою боль в рассказе, чем в философском снобистском трактате. Визуальный образ конечен и виртуальная перверсия одномоментна. Литература сейчас будет наполнятся и расти. Скоро начнется Золотой век.

Спертый воздух в маленькой комнате напоминает о наигранной радости первой за долгое время встречи. В беседах он заполняет паузы и сглаживает неловкую отстраненность. Слова теряют свое значение, а голова тяжелеет с намерением заставить бросить этих людей и уйти. К тому же этих людей уже разделило то самое страшное — время.

За окном дома в дальнем пригородном поселке тихо шептал снег. Мороз слабел с каждым днем. Были дожди и гололед. Каждый день напоминал одно большое темно-синее пятно.

На месте пустыря вдруг образовалась компания молодых людей. Все были одеты, но не видно, во что именно: уже темно, фонарей нет. Роскошная тайга где-то вдали казалась одним большим кладбищем на фоне странного неба, которое больше походило на Северный ледовитый океан с редко плывущими белыми привидениями-глыбами.

Небо правда было странным. Оно переваливалось через отблески луны в скорую тугую как мазут ночь и будто бы намеревалось хлопнуться и открыть взору что-то очень светлое и чистое. И это что-то явно спасло бы всех на этой промерзшей насквозь земле.

Группа молодых людей резко поредела. Темные силуэты в быстро сгущающемся сумраке вдруг начали падать на черную пустую землю. Падали они медленно. Протягивали подобия рук куда-то вперед себя и загребали морозный воздух. Вдруг открылись их лица — уже мертвые. Синие щеки покрылись тонкой протянутой коркой от слез. Из красных губ медленно вытекала теплая, очень теплая, даже горячая кровь. Глаза их темнели, не закрывались. Куртки со спрятанными в них телами чернели. Все чернело. Весь мир чернел. Только вот тайга холодно внимала тишине.

Он проснулся. Рука под пузом занемела.

Он, как всегда, спал на животе. Для него это было типа агрессивной стратегией быстрого засыпания. Специфичным положением шеи он перекрывал лишний воздух. Просыпался всегда болезненно и всегда один. Окно было открыто, и оттуда тянуло свежестью раннего утра. Даже зимой он не закрывал окон на ночь. Часто в сумерках на соседних улицах просыпались призраки и тени. Через закрытые глаза их не было видно, но голоса и пьяные крики, смешки и различные другие издаваемые ими звуки рождали визуальные картины ситуаций, которые только что проснувшийся парень средних лет никогда не проживет.

Когда они выходили томными ночами на тротуары больших городов, а Вова вдруг оказывался рядом с другими такими Вовами, чуть пьяными и незнающими, что дальше — парень закрывал глаза и выдыхал сизый пар. Он никогда не курил по-настоящему. Лишь потому ему пришлось научится курить тяжелый ночной воздух, заворачивая его в гильзы-иллюзии, которые с усталостью наведывали его мозг образами смерти от ножа или неведомой заточки в переулках этого большого города. Вдох — выдох — приходит условный покой.

Глаза призраков страшны, но духи все разные. Одни бегут куда-то, чуть пошаркивая подошвой старых заношенных кроссовок, купленных на апражке — бегут тихо, не дыша: боятся разбудить кого-либо. Они не оборачиваются и не смотрят в глаза проходящим им навстречу — они боятся ощутить факт единения со страшными выбритыми головами и треснутыми губами, которые испускают из себя легкий аромат зажёванной, но не потерявшей частицы вкуса жвачки эклипс со вкусом лесных ягод. Боятся они и странной ночной любви. Молчание идущих по пустым коридорам города парочек и их звенящие животной тупостью глаза протыкают других — одиночек, которые все бегут куда-то. Есть и призраки-статуи. Заходя в заведения режима 24/7, ты встречаешь дремлющих резких фигур Востока, и они все также смотрят куда-то в стену. Ты можешь боятся их, но они по-настоящему спят. Лишь иногда их дух пробирается на улицы и изливается чужой кровью.

Вова идет дальше. Он сегодня не один. Он идет и не вдвоем, и не втроем. Его компанию составляют многие и многие другие Вовы, которые, вероятно, даже и не знают, что их в книге прозвали Вовами. Да неизвестно в общем и то, что этого парня зовут Вовой. Просто так получилось, что Вова — имя, относительно заигрывающее с современностью. Да и с названием сего произведения тоже строит некую логическую линию. Скорее всего, даже неправильную. Но пока это неважно. Пока Вова идет по туманом набитому большому городу и не знает, зачем ему этот холод, эта жара, эта боль, комком затыкающая тоннели кишечника.

Он привык думать, что живет в мире царствующего гниения. Видел Вова проявления такого неприятного процесса больше в людях — как минимум, в их тупой и безнадежной ненависти и дикости. Он видел многое. Видел то, что другие парни не видели за все свои безумно дешевые (детские) пьянки, пубертатные походы по темным закоулкам сети интернет. Вова бывал в местах, которые будто бы и исчезли давно, но их пропажа — иллюзия. Сейчас даже какой-нибудь глупый уставший старик, заходя в задрипанный массаж-салон, может попасть в место торговли девственностью.

Конечно, он не мечтал о другой реальности. Тут он не на самом дне. Не на вершине. Перед ним одна большая игра-бродилка. Его шаг все также регулирует судьба. Как упадут кости — так и будет. Но он знает, что он двигается вперед. Это же логично. Ни одна бродилка не может привести к тому, что, например, фишка будет стоять на месте все время. Даже попадание на поле, которое отбрасывает и, вроде, обидно возвращает назад не может отбросить на самое начало поля.

Вове везло сильно. Хотя в силу его характера, он часто сливал в никуда все свои трофеи, медали, грамоты, дипломы, благодарности, кубки, статуэтки, удостоверения, паспорта, водительские права и военные билеты. Он терял все. Ничего не мог с этим поделать. Дело заключалось в том, что он знал кое-что, и его прыткий как ебаная мелкая ящерка ум заставлял его постепенно отказываться от всех даров судьбы.

А знал он дату революции.

Вова был человек простой формации и конституции. В общем. В общем обычный. Единственное, что его отличало от других — знание даты революции. Он узнал ее, однажды и совершенно случайно проходя мимо сточной трубы одного некрасивого дома на Гороховой.

На металлическом ободе белым перманентным маркером были написаны цифры. Вова не был глуп, и он опознал в этих цифрах дату. Оставалось понять, дату чего.

Так он и стоял, остановившись у сточной трубы и нежно, и с интересом всматриваясь в эти, к вашему сведению, далеко не свершившееся цифры. Ну, то есть, ждать нужно было 3 года 4 месяца 23 дня — именно столько. Вова не был математически подкован, поэтому ему пришлось доставать из узкого кармана высоких приталенных джинсов телефон и смотреть по календарю — когда это.

Если честно, то Вова примерно осознал, что событие, указываемое датой, произойдет через 3 года и 4 месяца — но посчитать остатки дней было во многом тяжелее.

Пока Вова тщетно елозил по экрану пальцем в попытке найти это ебучее приложение «Календарь», кто-то очень массивный подошел со спины и легонечко, словно встретил не незнакомца, а своего любовника, движением руки провел ладонью от плеча до талии Вовы.

— Здравствуй, — спокойно сказал мужчина испуганно обернувшемуся Вове.

— Здрасьте, — все также испуганно произнес Вова своими чуть онемевшими губами.

Этот мужчина представился замглавой Комитета национальных интересов — новомодной экстремистской организации, чья программа в общем была забавно адаптированным под современность планом первых народников. «Говори с народом!» — громким шепотом мужчина облизывал уши Вовы, отчего последнему было довольно странно. Ну, в общем не дай бог каждому оказаться в подобной ситуации: ты стоишь на одной из оживленнейших улиц города, и тут же ублажает твой мозг электората словами странный высокий мужчина лет 40, состоящий в запрещенной политической структуре.

Дослушав до конца дебильные и наивные предложения по тому, как сделать жизнь в стране комфортнее, Вова ощутил, как по коже головы пробежали мурашки. Странно, почему вдруг в этот день в этих обстоятельствах организм парня так странно отреагировал на довольно понятное и простое в сути дела слово — «революция». «Революция будет…» — шепнул мужчина в ебаных обтягивающих толстую жопу джинсах и, слившись с толпой, удалился куда-то, пока Вова, переживая очередную запоздалую волну аудиального оргазма, по-щенячьи подергивался.

Вообще Вова был ярый противник какой-либо революции. Не то чтобы он не признавал ценность такого явления. Он всегда учитывал исторический контекст — Вова был не тупой. Но, честно говоря, революция для него была просто безумной кровавой бойней, из которой не выходят победителями. В общем он так считал про абсолютно любое явление человеческой жизни. Даже саму жизнь он считал ебаным продолжением бесконечно уебищной системы, в которой проигрывают все — без исключения.

Однако это не мешало Владимиру считать жизнь игрой-бродилкой, он до последнего считал и считает до сих пор, что он, даже с условием того, что в подобных играх невозможно выиграть, явным образом проиграет. Проиграет по-крупному, с размахом.

Вове везло, никто не спорит. Он родился в хорошей семье с хорошим достатком. Всю школьную жизнь Володя был хорошист-девственник. На тусовки его почти не звали. Или звали в самые незначительно добрые, тухлые и не жестокие тусовки — в них невозможно было воспитать свой характер, невозможно было потерять себя. Это угнетало, но он не сдавался. Он сам начинал пиздить алкашку у отчима, сам начинал выпрашивать у прохожих сигареты, сам начал искать барыг среди местных. Вова делал все сам. И пил он в одиночестве. От травы всегда плакал. Сигареты он выкуривал за секунды, но делал это так эффектно, что, ловя после очередного трюка свой взгляд в зеркале, вдруг ощущал себя одним большим профессионалом всего — мастером мира.

Девушка Вовы не поверила в рассказ о революции. Ее смутила не сама возможность того, что произойдет — ее смутила тонкая струйка слюны, которая, аккуратно огибая Вовину жидкую бородку, сопровождала ярые восхищения парня, как казалось, неминуемым событием.

То, что из мелкого бытового ума Вовы вдруг начала изливаться безграничная энергия, заинтересованность страшным словом «революция», удивило не только Веру, но и маму Вовы, хотя она не была типичной великовозрастной мамой.

В 80-ые Надежда Александровна состояла в модной тусовке питерских литераторов. Писала для дрочащих на Перестройку газет. И ее ценили очень сильно, ведь в свои 20 она умела сочетать мудрость и радикальный политический экстремизм как никто другой. Но и проблемы таких хоть и во многом ограниченных (как хотите, так и понимайте) интеллигентиков-диссидентов ее коснулись сильно. Ее, как и почти всех, звали на поклон уже новой власти. Хотя к тому моменту у нее появился Вова, а политическую и журналистскую карьеру она оставила где-то там. Последнее любимое занятие (писательство) уже не приносило каких-либо финансов — из мейнстрима она давно выпала из-за неоднозначной позиции: неразборчивая злость и ненависть вдруг становились проявлением сострадания потерявшим и сожаления об утраченном. В каждом слове борьбы прослеживалась глубокая чувствительность, которая, ломая невыдержанный стиль, создала пелену умиления действительностью. Все становилось таким наивно острым. Надежда Александровна писала: «Полудохлые пьяницы-дебилы клали обратно подобранные случайно тесаки, о штанину вытирали с них кровь, а потом укладывались на тонкие перины. Слюна их капала на ламинат, который уже начал взбухать».

Со временем Надежда Александровна перестала писать. Последнюю свою книгу она не закончила: споткнулась на слове, которое вдруг вылетело из головы; потом подошел Вова с физикой, и все вдруг опостылело — а после и забылось.

В общем, непростая мать, вы не думайте. И вот она удивилась, потому что ее сын был спокойным мальчиком из числа тех интеллектуалов, которые только в силу своего происхождения считаются таковыми — и тут вдруг начал бегать по квартире и в любом разговоре вставлять и причмокивать это лживое слово «революция».

Вова говорил. Кишки его болели. Как хорошо, что будет революция! Представьте. Ну, просто представьте.

Но Вера не хотела представлять. Она жила этим днем. В общем, о чем разговор… Трудно назвать ее девушкой Вовы. Он и она, конечно, так представляли друг друга своим знакомым, но в общем за гранью тусовки становилось тяжело выстраивать взаимоотношения. Они жили по разным графикам. Когда был свободен один — был занят другой. Встречались они редко, и потому их общий проект построения долгих крепких романтических связей был в простое, хотя в самом начале все зиждилось на очень глубокой симпатии, ментальном единстве. Не то чтобы пара рушилась — просто мощные несущие конструкции никто так и не достроил, и эти постаменты памяти так и не разродились в новые мосты.

Но у вас не должно сложиться впечатление, что обоим было наплевать друг на друга. Вова любил. Это была его первая любовь. Все то, отчего отношения их подгнивали, он со своей стороны сделал для того, чтобы дистанцироваться и не мучать себя. Слишком жаждал встречи, хотя они были отнюдь не продуктивными на откровения. Возможно, он был слишком нерешительным. Но и Вера была не из смелых. И вот они так мыкались по своим уголкам, хотя, вроде бы даже хотели. Хотели, мечтали, но ничего — абсолютное ничего.

Спустя некоторое время после того, как надвигающаяся революция поменяла Вову, отношения их претерпели крах. Но важно отметить какие именно метаморфозы произошли с пареньком.

Вова сидел в метро и смотрел в потолок. Глаза почему-то слезились, а челюсть непонятно отвисла. Голову его посещали грустные мысли, и вдруг мурашками пробежало слово по его загривку. Опять это слово — но в голове Вовы оно прозвучало как в первый раз: громко и отрывисто. Тогда он понял, что мир рушится. В данный момент рушится. После революции будет мир иного свойства, иной структуры. В новом мире все все забудут. Так что он свободен. Свободен.

Но свободу Вова не обратил в свободу выбора. Она проявилась одномоментно и иначе.

Парень сидел и уныло ждал сообщения от Веры. Она не выходила в сеть несколько часов, резко прервав до того разговор на каком-то моменте обсуждения слушков, которые только-только выведала от других членов тусовки, на которую Вова не смог прийти по состоянию здоровья. Они там пили. Там было много парней. Все это пугало Вову — кишку вертело, он плакал, громко и больно пердел. Казалось, что с минуты на минуту станет еще хуже. Он закапывался в подушки и заглушал свои крики и следующие после них мысли осознания наличия бесчисленных бытовых дел, которые на него вдруг навалились. Но не особенно получалось. И тогда Вова набрал какую-то подругу Веры и спросил на прямую, где его девушка и с кем. Подруга ответила молниеносно и довольно грубо — сообщение Вовы оборвало и так плохой сон на случайной скамейке. Парень, услышав ответ, вскочил с кровати, в минуту оделся и вышел на встречу утру.

Шел недолго. Общага девушки была недалеко от дома.

Зашел во внутрь, перепрыгнул турникет, минуя проснувшуюся от внезапного шума вахту. Добежал до комнаты 320, выбил дверь и сделал шаг. На него смотрели две пары глаз. Испуганные и разочарованные лица. Вова не хотел убивать. В голову ударила моча. Он забежал в туалет, чтобы поссать. Достал свой член, подошел к раковине и вскользь заглянул в зеркало, в свои глаза. Улыбнулся, безумно подмигнул себе. Вышел обратно в комнату и помочился на голых людей. Они начали хлопать глазами, вскидывать руки. Открывали рты и туда сразу попадали капли пахучей концентрированной мочи. Вова радовался как ребенок и скалился как обезьяна. Время замедлилось и стало вязким. Любовников омывало большой бесконечной по своему ресурсу и мощи струей. С каждой этой удлиненной секундой в голове Вовы происходил маленький взрыв, который сопровождался совсем незаметными подергиваниями век.

За все время жизни Вова так и остался девственником. И это даже не метафорично — это очень грустно.

После того, как он обоссал Веру и ее случайного любовника по пьяни, одиноко слоняясь по улицам просыпающегося города, пытался подвести итог отношениям.

Вова давно хотел прекратить эту боль, но она и сейчас была жива. Особенно неприятно на душе становилось, когда паренек вспоминал свой давний сон. Тогда он понял, что мозг может мерзко издеваться над своим хозяином.

Он шел, под руку держа Веру. Сегодня она была поистине красива. Призрачное длинное белое платье кутало ее маленькое тело и неожиданно резко обламывало заинтересованный взгляд, который хотел развидеть в этом тумане, покрывшем Веру, стяжки лифчика или трусики. И этот элемент сокрытия делал ее по-настоящему женственной. Она шла в темпе. Вова плелся позади — уж больно быстра была его любовь. Они шли по коридору какого-то типичного торгового центра по прямой линии, которая вела к исполинским дверям, за которыми был приятный вечерний сумрак, похожий на сумрак спальни, в которой в ночи орудует одна лишь дешевая лампадка. Вова и Вера зашли вовнутрь. Пол в этом огромном зале был застелен толстым ковром из ворса, с потолка свисали на длинных перепутанных проводах мелкие желтые лампочки — они еле светили, но добавляли немножечко ретро-романтики. Все стены были заставлены зеркалами разных форм и размеров так, что они составляли огромную мозаику, смыкающуюся на двери, которая осталась позади спин наших героев. Но что удивительно и, наверно, покажется странным читателю — это был зал оргий. По углам валялись голые люди (обычно) двух формаций — отдыхающие и трахающиеся. Подобные места существуют для тех, кому нет места заниматься любовью дома или еще где, к тому же это интересный опыт, когда ты можешь разделить свои удовольствия с пассивным (или активным) наблюдателем — но все по согласию. На самом деле удобно. Оставил ребенка на попечение каких-нибудь развлекаловок — веревочных парков или еще чего — а сам идешь и ебешься в соседнем зале. К тому же подобные заведения еще сильнее добавляли к липовой идее торговых центров — быть местом для семейного времяпрепровождения. Одно было хреново — вход стоил дорого, но был доступен весь сервис: безлимит на гандоны, смазки, игрушки — подойди к админу и спроси об этом, и тебе все дадут. И вот Вера и Вова зашли. Оба еще совсем юные. Такие по сути вещей не должны были оказаться в подобном месте. Молодняк обычно предпочитал трахаться везде, кроме дома, а такие вещи они воспринимали как карикатуру на секс. Но первый раз Вера решила провести здесь — не было понятно почему. Ну, может, надо было… Ну, и Вова в общем не спрашивал — его…