Роман с физикой, или За всех отвечает любовь

Утром, как и вчера Изотов дождался пока жена и дочь уйдут в школу. Затем провел обязательную для сталинского мужчины экзекуцию – бритье бритвой Нева. Потом он с философской иронией заметил, что лучший способ похудеть – жить при сталинском режиме. За вчерашний день он съел немного хлеба за чаем с утра и выпил шампанского в дурдоме. По календарю наступила зима, но день был не зимний и даже теплый по меркам декабря.

Изотов прикинул, когда вернется Люба в университет и сел пить чай с хлебом. На хлеб он уже глядел не как вчера, а как голодный пес на сосиску. То, что он съел много семейного хлеба, он оправдывал тем, что идет на важное дело и должен быть полон сил.

Затем он тщательно оделся, и когда уже был в пальто, совершил свой самый умный поступок в жизни, как потом рассказывал он сам. Он полез в портфель достал все пачки сигарет Ява и свои и Боркова, и распихал их по карманам. Пустые коробки от блоков сигарет он выбросил в помойное ведро. Оделся, обулся, присел на дорогу, после чего снял со стены портрет Сталина и бросил его тоже в ведро. Это был жест вроде сжигания мостов, – к Сталину возвращаться он не собирался. Сказать по правде, это было не совсем сжигание мостов, – на худой конец портрет можно было бы достать из мусора обратно...

Заглянув на кафедру и сказав всем «здрасьте», Изотов просил его не беспокоить, и ушел к себе ждать Любу. Шварцман был на месте.

У Изотова еще вчера появился план. Сложно убивать человека, если не знаешь, где он. Просто убить того, кто ходит за тобой следом. Зашел в укромное место, развернулся и бах – все готово. Остается найти укромное место. Сначала Изотов сосредоточился на городских свалках. Там труп, если закатают в мусор, то отроют его только археологи грядущих тысячелетий. Но на свалках полно бомжей и другого подозрительного народа, много открытого пространства, мусорные машины ездят туда-сюда. Словом свалка хоть и хороша, но не подходит. Потом в голову пришли кладбища. Но и там, несмотря на тишину и отсутствие свидетелей могильщики сразу найдут неоплаченный труп. В городе стрелять – идея отпадала полностью. В те времена была еще тишина и звуки выстрелов не были нормой городской жизни. Любой выстрел всполошил бы весь город. Значит пригород.

Чем ближе подходил неизбежный момент, тем больше Изотов жалел Шварцмана. Он казался ему не таким уж и плохим и человеком и даже заместителем. Подсознательно, он хотел, чтобы после смерти Шварцман лежал не на помойке, а в приятном месте. На самом деле покойнику все равно, где лежать, это важно живым. Изотову припомнился подмосковный парк Царицыно, куда его с друзьями водил фанатик исторических наук и его друг Самгин. Огромный парк, ставший за двести лет лесом, развалины от беседки до гигантских руин главного дворца, идеальное место для укрытия трупа. Изотов собирался туда.

Не знал только Изотов, что по субботам в царицынские развалины приходят тренироваться скалолазы со всей Москва, особенно когда не сезон, как сейчас. Не знал он также, что на другой стороне пруда из-за леса торчат не антенны на дачных домах, а нечто посерьезнее. Там располагался пункт управления ядерными силами черноморского флота. А силы эти у флота были. Как сказал один раз адмирал Красовсий, на банкете в честь 23 февраля: У черноморского флота достаточно сил, чтобы вычеркнуть планету Земля из списка обитаемых планет. Наивно было бы полагать, что управление такой мощью будет оставаться совершенно без присмотра, тем более в тот день, когда на флоте была объявлена боевая тревога. По инструкции она всегда объявлялась в день испытаний нового атомного оружия, как сегодня.

В дверь кабинета негромко постучали. Это была Люба. Она вошла с раскрасневшимся лицом, то ли от загородной прогулке, то ли от ответственности порученного ей задания.

– Как? Получилось? – бросился к Любе Изотов.

– Все в порядке, Александр Федорович, – Люба протянула сумку Изотову, – Все вот здесь.

Другого он от Любы и не ждал. Он взял сумку и поцеловал Любу в первый раз по-настоящему в губы.

– Иди, – сказал он задыхаясь от поцелуя, – успокойся. А у меня времени мало.

– Хорошо я пойду, посмотрите, что там.

– Посмотрю. Иди и про все забудь. На всякий случай.

– Вы уж там поосторожней, Александр Федорович.

– За меня не беспокойся, Люба. Иди. Снова на кафедре за все отвечает Любовь?

– Да, Александр Федорович.

Люба ушла за дверь. Изотов за ней повернул ключ в замке и стал разглядывать, что она принесла. В грязной тряпке лежал пистолет ТТ и полная обойма к нему. Изотов разобрал пистолет, как учили на военной кафедре, убедился, что он в исправном состоянии и загнал обойму. Затем дослал патрон в патронник. Всем был хорош пистолет ТТ, но у него часто переклинивало патрон. За это его и сняли с вооружения. Изотов не хотел рисковать. Поставил пистолет на предохранитель. Оставалось переключить предохранитель и нажать курок. Изотов вытер руки о тряпки, которые были на дне сумки, вытащил стамеску и молоток, положил их в стол, – вдруг подремонтировать что надо будет в кабинете. Снова замотал пистолет, бросил его в сумку и присел на кресло перед дорогой. Надел пальто с карманами, набитыми сигаретами и вышел в коридор.

Специально, заглянул на кафедру, повесил ключ от кабинета на гвоздик и демонстративно попрощался со Шварцманом. Затем так же медленно пошел по университету помахивая сумкой, Во дворе университета он не спеша закурил, для того, чтобы его хвост мог заметить, – он идет в сторону метро Библиотека им. Ленина. Там он тоже не спеша специально медлительно повернул на указатель, Станция Арбатская. В подошедший поезд он прыгать не стал. Дождался следующего. И сел на видное место и вышел на Курской. На курском вокзале он подошел к билетной кассе пригородных поездов. К его удивлению станция Царицыно не было. Поискав по схеме, он обнаружил, что она называлась Ленино. Через тоннель он вышел к платформе, на которую приходят электрички. Не успел он почитать газету, как обнаружил, что длинная сутулая фигура была на месте.

Пришла пустая электричка. Изотов перешел в нее не сворачивая газеты, чтобы его видно было издалека. То, что он был с сумкой неопределенного вида и пола, ни у кого не вызывало подозрений. Половина людей было с такими сумками. Это были матерчатые сумки из какой-то синтетической тряпки, вроде капрона, которые легко помещались в кармане. Нужны они были за тем, что вдруг по дороге удастся что-то купить или на работе дадут продовольственный заказ.

От чтения газеты Изотов все больше приходил в ужас. Кроме обычной трескотни о победах и ударных вахтах, международный раздел, который был самый маленький в газете Правда, на прямую призывал к войне. Это был даже не призыв, а приказ.

Погода за окнами резко испортилась, как и в день прошлых испытаний. Солнце и так было низко, а тут вдруг его закрыли тучи. На платформу Ленино Изотов вышел уже в полутьме. Начинал сыпать сухой снег маленькими шариками, как гомеопатическое лекарство. Похолодало. Изотов прибавил шаг, чтобы успеть до темноты. Для того, чтобы попасть в парк надо было перейти по длинному пешеходному мосту через пути железной дороги. С одной стороны железной дороги строили новый квартал сталинских домов Орехово-Сталинское, с другой стороны стоял вековой парк с руинами.

В будний день, в начале зимы около четырех часов в парке не было никого.

Изотов, спустившись с моста нашел место и поглядел на мост. По мосту двигалась нескладная фигура. Что он ходит за мной? Может быть, просто влюбился в Любу. А в нее нельзя не влюбиться. И ревнует, как сумасшедший. Борков бы сказал словами Блока:

Губит не злоба и ненависть а любовь губит, подумал Изотов, поднимаясь на холм, на котором и красовались в рваных тучах заката руины большого дворца. Дворец этот в свое время почему-то не понравился Екатерине и с тех пор стоял в развалинах. Размеры дворца впечатляют. И в длину метров двести и в высоту три этажа. Изотов выдержал паузу, чтобы его заметили и нырнул внутрь руин. Тут он сразу понял, что был не прав. Внутри была уже полная темнота. Под ногами были кирпичи и более крупные обломки, а кое-где зияли дыры в подвал. Можно было запросто сломать себе шею. Изотов уже успел подумать, что сегодня у него разведка местности, благо еще день-другой в запасе есть. Он на ощупь шел по анфиладам комнат, обходя провалы в подвал. Нужен был фонарик, но его взять Изотов не сообразил. Неожиданно в проеме появилась высокая фигура. Кто-то тоже шел на ощупь. Изотов решил не откладывать. Достал из тряпки пистолет и снял его с предохранителя и притаился за колонной.

Когда же солнце в последний раз вылезло из-за тучи и осветило ярким лучом Изотова, Шварцман от ужаса сделал шаг назад. Он увидел своего шефа. Когда же он заметил, что тот с пистолетом, направленным на него он еще попятился и провалился в подвал екатерининского дворца.

Изотов зажмурился, он не хотел видеть смерть Шварцмана, и два раза выстрелил. Солнце спряталось уже в последний раз и Изотову показалось, что Шварцман упал не как подстреленный в кино, а пропал, как Мефистофель в Большом театре. Немного поразмыслив, Изотов протер тряпкой пистолет и бросил его в сторону тела Шварцмана. Смотреть на разлетевшиеся мозги коллеги было неприятно. Потом он вытер руки о чистую тряпку. У него было ощущение, что он сделал что-то обычное, как всегда, и это пугало. Тряпки, газеты, да и саму сумку он выбросил там же, благо тряпок книжек и газет от альпинистов оставалось в развалинах очень много. Потом Изотов вышел с противоположной стороны дворца на дорогу и спокойно, как ни в чем не бывало, закурил и пошел обратно на станцию.

В Москве сложная система движения электричек. Этим и решил воспользоваться Изотов. Сев в электричку на станции Ленино (бывшая Царицыно) курской железной дороги можно доехать до станции Покровское-Стрешнево рижской дороги (почему ее не переименовали?) Изотов сел на электричку Ленино – Дедовск, и через час уже был недалеко от больницы, где лежал Борков. Было чуть больше пяти, и из Курчатовского народ толпой валил с работы. Благодаря этому Изотов потерялся в толпе и не привлекал внимание.

Больница была уже закрыта. Изотов нажал на звонок. Вышел удивленный знакомый санитар.

– Что так поздно? – с удивлением, но любезно спросил он.

– На работе задержался. Можно войти?

– Вам, всегда.

Изотов прошел в палату № 6 и, не здороваясь, пошел в угол к Боркову. Тот что-то читал. Борков отложил книжку, крепко пожал руку Изотова и спросил:

– Как прошло?

– Все готово.

– У меня тоже, можем начинать хоть сейчас.

– Сейчас и начнем. Я иду к врачу за выпиской.

– Не получится.

– Я попробую.

Изотов пошел в кабинет Селезнева, по счастью тот был на месте и не спешил домой. Читал научный журнал и курил, пока начальства не было. Перед ним была уже полная пепельница окурков.

– Здравствуйте! – радостно встретил Изотова психиатр.

– Здравствуйте. Я тут вот по какому делу. Нельзя ли отпустить Боркова домой на выходные.

– Нет, что вы, у нас закрытое учреждение, домой никого не отпускаем. До полного выздоровления.

Изотов вынул из кармана пачку Явы и поставил на стол.

– Нет, это сложно. Если только недалеко погулять могу отпустить.

Изотов достал еще пачку и придвинул к врачу.

– Но для этого одежда нужна. Надо со старшей медсестрой договариваться. Сложно это. Не знаю, как получится.

Изотов придвинул третью пачку сигарет.

– Но чтобы к утреннему обходу вернулись, – строго сказал целитель душ, – и еще одну санитарам дайте, – добавил он уже мягко.

Изотов добавил еще пачку и пошел обрадовать Боркова, а врач пошел в каптерку за одеждой Боркова.

– Все, собирайтесь, – по-деловому сказал Изотов.

– Как вам удалось?

– В философии свои секреты, не только физика вся такая секретная.

В палату вошел санитар с узлом одежды Боркова. Изотов дал ему пачку сигарет.

– Вот они какие философские секреты!

– Не важно, главное работает.

Борков быстро переоделся. Изотов торжественно как награду вручил ему документы. Все было готово к побегу.

Врач предупредил, чтобы к утреннему обходу было все нормально, санитар отпер и закрыл за ними двери. Свобода встретила их ветром и ледяной крупой.

Изотов уже было свернул на знакомую дорожку, но Борков остановил его.

– На автобус нам ни к чему. Ждать долго, а ехать две остановки. Пройдем на прямую через парк. Я дорогу знаю.

Они пошли через парк, к своему счастью мимо замечательного винного магазина. Боркову было особенно холодно, шляпу он выбросил.

– Где пистолет, – спросил Изотов, когда они были далеко.

– Выбросил.

– А вдруг что не так?

– Когда будет не так, будем думать.

– Все прошло нормально?

– Как в кино, только в кино падают красиво.

– Искусство, что поделаешь.

– А ваши приборы?

– Все работает. С утра ребята проверяли. Все как в прошлой жизни.

Борков повел через парк, затем через железнодорожные пути, затем через другой парк, он везде умел найти самый короткий, пусть и не самый простой путь к цели. Будь это дорога в прямом смысле, или это путь научной мысли в физике.

Наконец, они вышли прямо к зданию института, из которого они ушли то ли три дня назад то ли в прошлую эпоху. В еще более темном и убогом вестибюле, чем это было при брежневской жизни, совершенно пустом, сидел знакомый вахтер Петрович.

– Привет Петрович! Нам бы надо пройти.

– Здрасьте! Вы что без ума? Нельзя.

– Ты же меня Петрович знаешь, сколько лет. Правда, надо. Не просил бы так.

– Нельзя, подсудное дело.

– Мы по такой погоде шли. Замерзли как собаки, а ты нельзя.

– Сказано нельзя. Такой порядок.

– Ну, Петрович.

– Хоть чего делайте Николай Георгиевич, – нельзя. Не пущу.

– Да, вот так, – обратился Борков к Изотову, – неожиданное препятствие все пошло прахом. Что делать?

– Что делать? Курить, раз делать нечего.

Изотов достал пачку и угостил Боркова, взял сам и смачно затянулся. Сладкое облако дыма растеклось по помещению.

– Чевой-то вы курите? – поинтересовался Петрович.

– Новая Ява, – Изотов протянул пачку Петровичу.

– Неужто наша, не может быть, – понюхал сигарету Петрович, – чудно, вроде по-русски написано.

– Да, ты прикури.

Петрович аккуратно размял сигарету и закурил.

– Хороша!

– У меня еще есть, – Изотов достал полную пачку, – возьмите покурить. Смена длинная.

– Ну, спасибо, ребятки, так вам куда?

– На второй этаж в методический кабинет. Ничего секретного, а у Профессора Изотова все допуски есть, как положено.

– Хорошо пущу, но не надолго. И чуть чего мухой вы улетаете, а я вас знать не знаю.

– Хорошо, хорошо.

Петрович с Явой в зубах уже открывал турникет.

В знакомом кабинете ничего за пару дней не изменилось.

– Немного другой вид стал у приборов, внешний дизайн более имперский, а все остальное, включая начинку совершенно такие же. Такие приборы делали годах в 50-х, когда я только в институт пришел, у нас такие были, – прокомментировал Борков.

Борков бросил пальто и начал проверять соединение приборов с телевизором.

– Все нормально. Можно начинать, – сказал Борков так, как будто и сам не верил и боялся начать.

– Давайте, начнем, – тоже со страхом поддержал Изотов.

– Ладно, двум смертям не бывать, как говорится, – пробуем, будь что будет.

Точно так же как и в прошлый раз, они расположились на креслах, точно так же и лежали их пальто.

– Включаю.

Борков опять защелкал тумблерами и кнопками. Включил и телевизор.

– Ничего страшного, если с первого раза не получится, еще есть время, – успокаивал сам себя Изотов.

– Да, с первого раза обычно ничего не бывает, – подтвердил Борков.

Экран засветился. На экране была странная картинка. Большая улица заполненная толпой людей. Люди шли неожиданно быстро, по краям толпы у тротуаров происходили какие-то драки. Комментариев было не слышно.

– Это улица Горького. У телеграфа. Я там часто бываю.

– А что происходит?

– Не пойму.

На экране появилась диктор:

Вы смотрели репортаж из центра Москва, где восставший народ расправляется с агентами НКВД и их приспешниками.

– Вот это да!

– Ты видел, – Борков перешел на ты, – ты видел там просто трупы вдоль дороги.

– Конечно, видел. Там просто ловят всех шпиков или кто на шпика похож, и забивают до смерти.

– Интересно когда это. Сколько ждать?

– Снега на улице не было, значит скоро.

Диалог прервала диктор:

А сейчас вы увидите запись казни Сталина и его семьи по приговору чрезвычайного трибунала на даче в Кунцево.

– Это можно не смотреть, – сказал Борков, – как расстреливают немощного старика смотреть тошно.

– Да еще и с семьей. Опять все по-ленински сделали.

– Смотреть нужно, – сам себе возразил Борков, – надо досмотреть пока, как в прошлый раз конденсаторы не разрядятся.

– Какой ужас! – глянул на экран Изотов.

Тут он и произнес ту фразу, которая входит сейчас во все учебники политологии. К сожалению, там нигде не пишут об авторстве этой фразы. С другой стороны в учебниках написано примерно так:

Появление во властных структурах сотрудников спецслужб или получение сотрудниками секретных служб доступа к рычагам власти приводит в конце концов такую государственную систему к массовым беспорядкам и революционным изменения с элементами насилия и жестокости.

Не это говорил Изотов, он сказал, глядя в телевизор:

– Всевластие стукачей ведет к кровавому бунту.

Телевизор снова стал показывать улицу Горького (теперь Тверская) с горами трупов на тротуарах. Кое-где на хилых липах улицы Горького висели висельники, те у которых нашли удостоверение НКВД.

Наши ученые умы вынуждены были смотреть эту жуткую картину, пока конденсаторы не разрядятся. А сталинские конденсаторы держали заряд долго!

Но не бесконечно. Что-то сверкнуло за окном. Мигнул телевизор и потух. Снова вспышка близкой молнии ослепила комнату, ученые зажмурились. Когда открыли глаза, был день, светило солнце.

– А портрета-то больше нет! – подошел к стене Борков, – даже следа от него не осталось. Значит, давно не висит.

– Давайте просто телевизор включим, посмотрим, где мы, – громко, не веря своему счастью, крикнул Изотов.

– Говорить то можно громко, как хорошо.

Ученые почувствовали, что они в своих семидесятых застойных годах, где они были как рыба в воде. Страх и ужас остались в прошлом.

– А вот газеты, – радостно громко говорил Изотов и бросился их внимательно читать.

– Все так? – поинтересовался Борков.

– В точности.

– Ну, слава богу.

– Хотя нет, – испугано заметил Изотов.

– Что не так, – встревожился Борков.

– Горбачева не избрали в ЦК.

– Пустяк, через год выберут, не в 77, так в 78.

– И компания по борьбе с пьянством не началась.

– Ничего, потом наверстают.

– Нет, все-таки как-то не спокойно. Можно на кафедру позвоню?

– Да, можно не спрашивать. Это там где Любовь?

Изотов не ответил, взял старый эбонитовый телефон методического кабинета, оставшийся, наверное, со сталинских времен. Нервно набрал на старинном диске знакомый номер.

– Любовь слушает, – скучным казенным голосом ответила Люба с того конца провода.

– Люба, это я, – радостно сказал Изотов, расплывшись от счастья в улыбке.

– Это вы, Александр Федорович, – уже совсем по-другому, как всегда нежно и певуче ответила Люба.

– Как там дела на кафедре?

– Как всегда я одна за всех отвечаю.

– Красовский?

– Не разу не появлялся.

– Кондратов?

– Операцию ему сделали удачно, поправляется.

– А Шварцман? – со страхом спросил Изотов.

– Как всегда болеет. Теперь где-то в парке гулял, ногу сломал. Приходил тут за зарплатой на костылях и с гипсом на всю ногу.

– Прекрасно! – с облегчением вздохнул Изотов.

Люба засмеялась.

– Вы всегда так шутите смешно, Александр Федорович, – что же тут прекрасного в его больной ноге?

– Неудачно пошутил. Я сейчас просто очень рад, что все закончилось хорошо. Все прошло.

Изотов представлял себе, как на кафедре Люба сидит у телефона и улыбается ему.

– Я тоже рада, что все хорошо получилось.

Люба замолчала. Изотов тоже молчал. Неожиданно Люба спросила:

– А вы не забыли, Александр Федорович, что обещали развестись с женой?