Все началось с того, что моя машина вышла из строя. Я возвращалась в Варшаву из Гданьска и за Пасленком свернула в лес, чтобы нарвать цветочков. Правда, в начале марта трудно рассчитывать на настоящие цветы, но вот уже несколько дней стояла чудесная погода, солнце светило вовсю, и флора не замедлила прореагировать — из-под засохших стеблей прошлогодних трав пробивались кое-где зеленые побеги.

От шоссе к лесу вела колея, делая заманчивую петельку. Выглядела она вполне сухой и невинной, как будто сама приглашала путника в лес. Внешность оказалась обманчивой, петелька представляла собой такую трясину, где и корова утонет по самые рога, и моя машина, отчаянно пробуксовав, безнадежно увязла.

Наверное, нужно было выйти на шоссе, проголосовать и попросить помочь, но такое простое решение как-то не пришло мне в голову. Приходили другие, и из них самое гениальное — дождаться лета, когда болотце подсохнет, и уж тогда выбраться из него. От собственной глупости я совсем расстроилась, окончательно потеряла всякую способность действовать спокойно и рассудительно, а вместо этого принялась таскать со всей округи прошлогоднюю траву и охапками заталкивать ее под колеса машины. Кончилось тем, что из трясины я вылезла задом с жутким натужным ревом — ну точь-в-точь тонущая корова. Машина моя, далеко не новая, не вынесла пережитого и под Млавой развалилась на куски. Не буквально, разумеется, но что-то внутри ее отломилось. Двигатель вышел из строя окончательно и бесповоротно. До Варшавы меня дотащили на буксире.

Оставив драндулет в ремонтной мастерской, я стала пользоваться общественным транспортом, преимущественно автобусами-экспрессами. Такси исключались, ибо езда в легковой машине в качестве пассажира не для моих нервов.

Так вот, как-то поздним вечером я возвращалась от знакомых, которые живут на Старом Месте. Привыкнув всегда иметь под рукой собственное средство передвижения, я совершенно упустила из виду, что автобусы ходят до определенного часа. Внезапно с ужасом вспомнив об этом, я на полуслове прервала визит и в панике покинула хозяев. К остановке я неслась сломя голову и чувствовала, как парик съехал набок, а на лоб выбилась идиотская челка, макияж размазался, и вообще я напоминала пугало огородное. Привести себя в порядок не было времени, да и какой смысл? Вероятность встретить кого-то, кому мне захотелось бы понравиться, равнялась нулю: на улицах было темно, холодно, сыро и пусто. Пробежав Замковую площадь, я несколько замедлила шаг на Краковском Предместье, так как дорога пошла в гору и остановка была уже видна. Навстречу шел какой-то мужчина. При виде меня он остановился как вкопанный, лицо его последовательно отразило целую гамму чувств, начиная с изумления и кончая восторгом. Нет, я вовсе не собираюсь утверждать, что ни на какой улице, никогда в жизни, ни в одном прохожем не вызывала восторга, тем не менее его проявления у этого незнакомого человека показались мне несколько преувеличенными. Из-за чего это он буквально врос в землю, то бишь в тротуар? Может, мы просто знакомы и он собирается поздороваться? Да нет, скорей всего, я действительно выгляжу как огородное пугало, и человек не понимает, как это варшавянка может дойти до такого…

Как бы там ни было, я обошла неподвижный столп и проследовала к остановке.

Наверное, столп все-таки ожил и оторвался от тротуара, ибо, выходя на своей остановке, я опять увидела этого человека. Значит, он ехал со мной в одном автобусе, а теперь вышел через вторую дверь и разглядывал меня с таким напряженным интересом, что, казалось, сам воздух между нами пропитался этим напряжением. До самого дома он шел за мной, и я чувствовала, как его взгляд сверлит мне спину. Неприятное ощущение… Не хватало еще, чтобы он сунулся за мной в подъезд. Чтобы избежать этого, в подворотне я остановилась и, обернувшись, испепелила нахала взглядом, от которого он должен был пасть трупом на месте. Не пал, видимо, потому лишь, что в подворотне было темно и убийственная сила взгляда пропала зря.

Войдя в подъезд, я опять обернулась, грозно взглянула на него и захлопнула дверь перед самым его носом. Орлиным носом. Над входной дверью горела лампочка, и я смогла хорошо рассмотреть моего преследователя. Это был высокий худощавый мужчина, черноволосый и темноглазый, с тонким орлиным носом, лет сорока. Одет прилично, если не сказать — элегантно. Удивило меня выражение некоторой робости и нерешительности на его лице. Нет, он никак не походил на любителя ночных приключений, а уж тем более на бандита. Совсем непонятно. Чего же тогда так пялится на меня?

И хотя он выглядел вполне прилично и не опасно, дверь за собой я с треском захлопнула. Не выношу орлиные носы!

Назавтра, с самого утра, я то и дело стала натыкаться на него — в магазинах, на улице, везде. Он путался у меня под ногами, как собака, почуявшая мясо, и не отводил от меня напряженного, испытующего взгляда. Несколько раз мне пришлось изучать свое отражение в стеклах витрин — нет, решительно у этого типа не было никаких оснований до такой степени терять из-за меня голову.

А на следующий день произошло нечто прямо противоположное. Выйдя из дому в несусветную рань, в полдевятого, еще полусонная, я дождалась на остановке нужного мне автобуса-экспресса, следующего по маршруту "Б", села и поехала. Возможно, я и думала о чем-то, хотя ручаться не могу — вряд ли в столь раннюю пору я на это способна. И замечать окружающее тоже не была способна. И лишь когда автобус уже подъезжал к площади Унии, я вдруг заметила мужчину, сидящего по другую сторону прохода. В полупустом автобусе никто его не заслонял, и я могла спокойно разглядывать пассажира, который задумчиво смотрел прямо перед собой. Он был светлым. Таким светлым, что я наверняка обратила бы на него внимание и в большой толпе, не то что в полупустом автобусе. Автобус ехал себе, я не отводила взгляда от блондина, а тот по прежнему смотрел в пространство. Сначала, пребывая все еще в утреннем оцепенении, мой мозг лишь автоматически зарегистрировал наличие блондина и только спустя какое-то время, наконец, пробудился. Я стала гадать, кем может быть этот человек, и неизвестно почему решила, что он журналист. Ничто другое к нему как-то не подходило. Затем пришла вторая мысль: у такого мужчины обязательно должно быть одно из двух — или машина, или красавица жена. Машины, по-видимому, нет, остается жена… И заработало воображение. Его жена непременно стройная брюнетка. Гладкая прическа, узел волос, сама в чем-то зеленом, лучше всего — в замше. И наверняка она его не любит, а если и любит, то явно недостаточно, и, вообще, она эгоистка, а мужа своего совсем не ценит. Кретинка, такого мужчину! И лишь после всего этого с угрюмой отрешенностью, в мрачной тоске я подумала о том, о чем должна была подумать с самого начала: такой мужчина никогда мной не заинтересуется, это же яснее ясного. Именно такая разновидность блондинов — мой идеал, мечта с самой ранней юности. Время от времени они встречались в моей жизни, и жизнь же убедила меня в том, что именно у них я не имею ни малейших шансов. С меня не сводит обожающих глаз совершенно офонаревший чернявый недоумок, а этот… этот и не взглянет! Эх, видно, уж так мне на роду написано!

Из автобуса я вышла в полном расстройстве чувств, но все же как-то управилась с делами, которые меня заставили встать ни свет ни заря, после чего решила купить кое-какие продукты и в магазине "Деликатесы" на Новом Свете опять наткнулась на черномазого кретина с носом. И он осмелился мне поклониться!! Ну форменный идиот.

В последующие два дня он встречался мне буквально на каждом шагу, и с каждым разом увеличивались неприязнь к нему и раздражение. Казалось, вся Варшава кишит брюнетами с орлиными носами! Если бы не мимолетное видение в автобусе-экспрессе маршрута "Б", возможно, я бы отнеслась к преследовавшему меня поклоннику с большей терпимостью, но теперь, при невольном сравнении… Один его вид в главном варшавском универмаге "Центрум" разъярил меня до такой степени, что я совершенно непреднамеренно, а наверное, просто в поисках разрядки взбунтовала баб, толпившихся в очереди у прилавка с бюстгальтерами. "Такой товар нельзя покупать на глазок! — громко возмущалась я. — Потому как не на глаза он надевается! Такой товар надо мерить на… фигуру, а не на пальто и свитера!" Очередь с готовностью подхватила мои протесты, на поднявшийся неимоверный шум сбежались покупатели из других отделов, узнать, что за дефицит выбросили, прибежала заведующая. А я, похоже, тратила силы и драгоценное время из чистого альтруизма, ведь упомянутый товар покупать не собиралась.

Непосредственный виновник светопреставления в очереди за лифчиками, брюнет с орлиным носом, терпеливо переждал его, то есть светопреставление, стоя в сторонке и не сводя с меня телячьего взора. Затем так же терпеливо ждал, пока я копалась в товаре на прилавках с косметикой, потом в "Чулках-колготках", потом в "Пижамах", и подойти ко мне решился лишь в тот момент, когда я проходила мимо подштанников. Самое романтичное место выбрал!

— Прошу извинить меня, милостивая пани, — робко начал он, запинаясь и краснея. — Возможно, вас удивляет то, что вот уже несколько дней я так настойчиво преследую вас. Для этого имеются серьезные причины, и, если позволите, я их изложу.

Голос у него был приятный, выражался он культурно и вообще производил благоприятное впечатление, ну а то, что он не шел в сравнение с блондином из автобуса, так это не его вина…

Я ответила ворчливо:

— И вовсе меня это не удивляет! Всегда знала, что моя красота сражает наповал.

Похоже, ответ и в самом деле сразил брюнета, но надо отдать ему справедливость — он быстро оправился.

— О Боже, что я ляпнул! Извините мою бестактность! Я не хотел… То есть я хотел… Вы действительно прекрасны, но я хотел сказать… Ваша красота для меня имеет совершенно особое значение по причине… И вообще, дело совсем не в том, о чем вы думаете.

— А в чем? — все еще неприязненным тоном поинтересовалась я, немного удивленная, хотя по-прежнему пышущая к нему враждебностью, как доменная печь жаром.

Такое отношение окончательно обескуражило беднягу. Он не знал, на что решиться, беспомощно огляделся по сторонам, и, похоже, его что-то не устроило в антураже. Подштанники, наверное.

— Уйдем отсюда! — вдруг решился брюнет. — Умоляю, заклинаю вас всем самым дорогим — выслушайте меня! Тут недалеко, на Сенкевича, есть маленькое кафе. Можете сами заплатить за свой кофе, если пожелаете, но уделите мне хоть четверть часа! Прошу вас!

Звучавшая в его голосе страсть временами сменялась глухим искренним отчаянием, и это несколько охладило клокотавшую во мне неприязнь. К тому же я и так собиралась выпить чашечку кофе, так что, в конце концов, не все ли равно?

— Начать мне придется с себя, — заговорил незнакомец, глядя на меня с робкой надеждой и автоматически помешивая ложечкой свой кофе. — Дело в том, что я и одна женщина… Извините, я начинаю с таких интимных признаний, но без этого никак нельзя. Так вот, эта женщина для меня все! Ну как бы получше объяснить? Для меня больше никто не существует, только она! Одна во всем мире, понимаете? Она тоже питает ко мне нежные чувства, и я ничего так не жажду в жизни, как сочетаться с ней законным браком!

Последние слова странный незнакомец произнес с какой-то отчаянной безнадежностью, что сразу возбудило мое любопытство, похоже, тут не обычная любовная история — и даже симпатию к нему. Романтические истории всегда меня живо интересовали, а тот факт, что объектом его чувств являюсь не я, а совсем другая особа, меня очень обрадовал и сразу же притушил раздражение.

— Так что же мешает вам сочетаться?

— Все несчастье в том, что эта женщина замужем! — почти простонал влюбленный брюнет. — Я-то не женат, а вот она замужем! Ее брак с самого начала был неудачным и практически давно распался, но формально… Муж ни за что на свете не желает дать развод. Детей у них, слава Богу, нет, но что из того, если подлец не даст никаких поводов для развода, поэтому по закону начать бракоразводный процесс нельзя ранее, чем через два года. Но вы, наверное, знаете, в суде должны быть представлены доказательства действительного распада семьи на протяжении… не менее двух лет. А столько времени мы ждать не можем, мне предстоит длительная загранкомандировка, поехать мы хотим вместе и, сами понимаете, для этого должны состоять в законном браке. Полгода я еще могу потянуть с командировкой, но никак не более…

Он говорил с таким жаром, что от волнения даже закашлялся и был вынужден хлебнуть кофе. А я почувствовала, как вопреки своему желанию начинаю сочувствовать трагедии двух несчастных влюбленных. Да, но я-то тут при чем? И воспользовавшись паузой, задала вопрос:

— А от меня чего вы хотите? Чтобы я очаровала мужа и он дал согласие на развод, так?

Несчастный влюбленный безнадежно махнул рукой.

— Нет, ничего не выйдет. Я уже сказал — на развод он никогда в жизни не пойдет. Чтобы не было недоразумений… Ее муж — обычный, нормальный человек, не мерзавец какой-нибудь, не преступник, но развода жене не даст. Не знаю, чего тут больше — любви к жене, амбиции, оскорбленного чувства собственного достоинства или просто вредности, но он уперся, — и ни в какую… А она с ним не может больше жить! Никогда не любила, а сейчас он ей просто отвратителен. Знаете, физическое отвращение…

Я кивнула, хотя и не совсем понимала, чем же в таком случае объяснить непреодолимые препятствия на пути к счастью двух влюбленных сердец. В бракоразводных процессах можно очень далеко заехать на физическом отвращении, насколько я знала. Брюнет же продолжал:

— Итак, муж — нормальный во всех отношениях человек и только в одном вопросе словно ума лишился. Он патологически ревнив, следит за женой, даже нанимает для этого каких-то хулиганов. Бедная женщина ни минуты не чувствует себя спокойно, а о том, чтобы нам встретиться, и речи быть не может. То есть мы все-таки встречаемся, она прибегает ко мне, но нанятые мужем шпионы тотчас же ему доносят. Вы не представляете, какие жуткие скандалы он устраивает тогда в подъезде моего дома, на лестнице под моей дверью! Соседи даже милицию вызывали, но та отказалась задержать его, мол, семейное дело, нет оснований для вмешательства властей. Если бы вы знали, в каком постоянном кошмаре мы живем!

Воспоминания о пережитых кошмарах заставили беднягу позабыть о первоначальной сдержанности. Теперь он говорил эмоционально, даже вскакивал с места и размахивал руками. Правда, речь его была несколько хаотичной и местами даже непонятной, но чем меньше я его понимала, тем больше сочувствовала и даже жалела, особенно в те моменты, когда у него от волнения перехватывало горло. Тогда он замолкал, и лишь глаза говорили — такая бесконечная скорбь в них выражалась! Да и как было не пожалеть преследуемых бешеным ревнивцем двух влюбленных, к которым судьба оказалась столь жестокой! А в искренности несчастного сомневаться не приходилось, достаточно было его увидеть и услышать. Думаю, не только мне, но и любому станет ясно, что этот человек находится в состоянии полного отчаяния и только огромным усилием воли удерживается от того, чтобы рвать на себе волосы и биться головой о стену. Сколько страсти, какая глубина чувств! Просто трудно поверить, что такое возможно в наш рациональный век.

Некстати мелькнула мысль — что нашла в этом человеке та женщина? Я тут же прогнала ее (мысль), вспомнив, какого бесцветного типа вот уже пятнадцать лет слепо обожает моя подруга. Интересно, как выглядит предмет чувств несчастного брюнета с орлиным носом?

Ему тем временем удалось немного взять себя в руки, и уже спокойнее он сказал:

— И вот нам в голову пришла одна идея.

Выговорив это, несчастный неуверенно взглянул на меня, как бы сомневаясь, можно ли доверить мне столь важную тайну, и с отчаянной решимостью продолжил:

— Идея, может, и дикая, но в ней вся наша надежда. Если ее осуществить, суд немедленно даст развод, сколько бы муж ни протестовал. Я консультировался с самыми лучшими адвокатами… Если бы мы… если бы моя возлюбленная… Одним словом, если бы у нас был ребенок!

Я хорошо помнила его слова о предстоящем через полгода заграничном вояже и не могла сдержать восклицания:

— Что вы такое говорите? Ребенок за полгода?! Недоношенный, что ли?

— Да нет, не совсем так. Ему не обязательно родиться, хватило бы медицинского заключения. Никаких подделок, справка от врача, разумеется, должна отражать истинное положение вещей.

Я уже открыла рот, чтобы высказать обуревавшие меня сомнения, но поспешила его закрыть. Ошеломляли грандиозные трудности, которые придется влюбленным преодолеть для осуществления своей идеи. Если хотят иметь ребенка, им надо, как минимум, встретиться в спокойной обстановке, иначе нельзя… И я представила себе жуткую картину: в подъезде неистовствует муж, сбежались соседи, явилась милиция. Муж не только кричит и ругается на лестнице, но и наверняка изо всех сил колотит в дверь… Железные нервы надо иметь, чтобы в такой ситуации… Если после этого и родится ребенок, будет ли он полноценным?

Возможно, несчастный любовник пришел к той же мысли. Он вздохнул так тяжело, что пепел из пепельницы поднялся легким облачком и опустился в мою чашку с кофе.

Бедняга так сконфузился, что на него жалко было смотреть. Он сорвался с места, выхватил у меня из-под носа кофе с пеплом, заказал новый и чуть ли не на коленях выпросил позволения на этот раз заплатить за него. Естественно, рассказ о муках любви пришлось прервать на самом интересном месте. Признаюсь, я с нетерпением дожидалась продолжения и начала первая:

— Ну хорошо, вы меня заинтересовали. Однако я так и не поняла, зачем вы мне рассказали свою историю. Я-то вам зачем?

— О, к этому я и веду и чрезвычайно признателен милостивой пани за то, что согласилась меня выслушать. Итак, вы наверняка уже поняли, что в сложившейся ситуации нам с Басенькой здесь просто нет возможности встретиться. Вот мы с ней и решили уехать отсюда недели на две-три. Все равно куда. А чтобы муж 06 этом не узнал, чтобы ни малейшее подозрение не закралось ему в голову…

Он не договорил и взглянул на меня. Это был взгляд приговоренного к смерти, которому в самый последний момент, уже под виселицей, блеснула слабая искорка надежды.

— Прошу вас, — со сдержанной страстью произнес он, — дайте мне договорить, воздержитесь от криков протеста. Видите ли, Басенька… Я не сказал, что так зовут даму моего сердца? Так вот, Басенька и ее муж не только уже давно не спят в одной спальне, но и почти не разговаривают друг с другом, почти не видятся, хотя и продолжают жить в одном доме. Они находятся в состоянии… как бы это поточнее выразиться… в состоянии постоянной холодной войны, так сказать, войны позиционной, и нашу идею вполне возможно осуществить, не такая уж она сумасшедшая, как может показаться на первый взгляд.

Я не издала крика протеста, напротив, вся обратилась в слух, и ободренный любовник продолжал уже более уверенным голосом:

— Вот мы и придумали — пусть ненадолго ее подменит другая женщина. Разумеется, похожая на нее. А если еще эту женщину немного загримировать, сделать соответствующую прическу, одеть в Басенькино платье, научить соответственно держаться… Басенька ненадолго выйдет из дома по какому-нибудь делу, а в дом вместо нее вернется другая женщина. Он ничего и не заметит. Да он на нее и не взглянет, главное — жена дома! Комнаты у них отдельные, при встречах они не смотрят друг на друга, почти не разговаривают. А вы так похожи на нее! Там, на Краковском Предместье, мне показалось, я встретил Басеньку! Уже несколько дней я наблюдаю за вами, изучаю ваше лицо, походку, голос. Сходство поразительное! Умоляю вас — ради нее и ради меня — спасите нас! Согласитесь!

И он опять сделал попытку пасть на колени. Сказать, что я была поражена, — значит не сказать ничего. Ошарашена, ошеломлена, огорошена, потрясена до глубины души! Я тупо глядела на вдохновенного безумца, будучи не в состоянии произнести ни слова и не зная, на что решиться: с криком умчаться прочь или, напротив, не кричать, не делать лишних резких движений — говорят, с такими это опасно, лучше исчезнуть незаметно, потихоньку. Безумец, похоже, понял мое состояние.

— Не говорите пока ничего, — поспешно сказал он. — Отказаться вы всегда успеете, дайте мне договорить. Я, конечно же, не прошу оказать такую колоссальную услугу даром. Как можно! Миссия ваша, возможно, и небезопасна, муж человек импульсивный, он и прибить может, если мистификация раскроется…

Он еще что-то говорил, а мое богатое воображение уже нарисовало впечатляющую картину: на полу распростерт мой хладный труп, а над ним потрясает орудием убийства чудовище с безумным взглядом и волосами дыбом. Нет, бежать, бежать, и как можно скорее!

Брюнет попытался меня успокоить:

— Я уверен, муж ничего не заметит, обман не раскроется, но, поскольку, хоть и минимальная, опасность риска все-таки есть, в качестве компенсации я предлагаю пятьдесят тысяч злотых. Если сумма покажется вам недостаточной, я готов… Прекрасно понимаю — нервное напряжение, потраченное время, рискованный эксперимент…

Он не закончил и устремил на меня умоляющий взгляд, в тревоге ожидая ответа. Нет, он все-таки не сумасшедший. Одержимый — вот верное слово. В глазах мольба, а вся фигура выражает решимость идти до конца к намеченной цели. Хотя… Вряд ли человек в здравом уме предложит такую астрономическую сумму. Естественно, я тут же высказала свои сомнения:

— Боюсь, в голове у вас не все в порядке. Пятьдесят кусков за две недели?!

— Может, за три. Да, вероятнее всего, вам придется играть роль Басеньки недели три. Для меня же, милостивая пани, эти три недели стоят и пятидесяти миллионов, но таких денег у меня нет. Погодите, не возражайте, подумайте еще немного. Я отдаю себе отчет в том, что мое предложение… как бы это сказать… несколько странное, требую я от вас огромной услуги и просто обязан за нее прилично вознаградить. Чтобы не было недоразумений, сразу хочу сказать… Ох, простите, я ведь не представился, простите ради Бога, я так волнуюсь! Меня зовут Стефан Паляновский, я не вор, не аферист, работаю в Министерстве внешней торговли, легко можно проверить. Кстати, моя работа тоже создает дополнительные проблемы, но об этом чуть позже. Средства кое-какие есть, зарабатываю я неплохо, к тому же недавно получил наследство — во Франции умер мой родственник. У меня счет в банке Лионский Кредит, ну и деньги здесь, в Польше, все законное, если пожелаете, могу заплатить вам франками.

И опять мое богатое воображение не замедлило представить красочную картину, но уже другую. Вместо собственного хладного трупа мне, как живой, предстал собственный разбитый драндулет, требующий большого ремонта и нуждающийся в целой горе необходимых для этого запчастей, которые только за валюту и купишь. А может, подумать о новой машине? Воображение разыгралось совершенно неприлично, а пан Паляновский, не давая мне передохнуть, давил на психику:

— Вы мне спасете жизнь! Ведь без Басеньки все равно мне не жить!

И ни с того ни с сего резко сменив тон, он заговорил по-деловому трезво и четко:

— Я уже упомянул, что работаю в Министерстве внешней торговли. На ответственной должности. Сами понимаете, должен вести себя безупречно, быть морально устойчивым, ну и прочее, иначе — прощай и должность, и оклад, и загранкомандировки, и сама работа в МВТ. Но, поверьте, не одни материальные стимулы держат меня в министерстве. Может, вам покажется это смешным, но я люблю свою работу, и, говорят, я неплохой специалист. А этот человек может все испортить и уже подбирается… Того и гляди, добьется своего, и меня вышибут с треском. Да и Басеньку пожалейте, ведь вы должны ее понять как женщина! У нее же не жизнь, а сущий ад! Дома ненавистный человек, само присутствие которого ей омерзительно, выйти из дома можно лишь по делу, да и то за каждым шагом следят какие-то подозрительные типы. Бедная женщина уже на грани нервного срыва.

Он говорил и говорил, и в моей голове воцарился полнейший хаос, в котором смешались великая любовь, ревнивый муж, внешняя торговля, несчастный ребенок, нервный срыв и моя машина в ремонтной мастерской.

А над всем доминировало сознание того, что вот опять, в который уже раз в своей жизни, я влипла в совершенно идиотскую историю. Видно, так уж мне на роду написано, и ничего тут не поделаешь. Я уже знала, что соглашусь, ведь идиотская история — это как раз для меня. Однако остаток здравого смысла заставил меня задать вопрос:

— Минутку! А если все раскроется?

— Не раскроется!

— Но если все же… Тогда муж привлечет меня к уголовной ответственности за мошенничество или не знаю еще, как это назвать… В суд на меня подаст!

— Да какое же это мошенничество? Ведь вы же не втираетесь в дом под видом жены, но действуете с согласия, более того — по просьбе заинтересованной стороны. Никакого мошенничества, говорить можно лишь о его ошибке. А если он по ошибке принимает постороннюю женщину за свою жену, то это — его личное дело и его собственная вина. За его ошибки никто не обязан отвечать. Но если уж случится неприятность, я, разумеется, беру на себя все расходы — адвоката, возмещение морального ущерба, штраф, не знаю, что еще… Права у вас есть?

Этими правами он опять столкнул меня в хаос и сумятицу мыслей, из которых я пыталась выкарабкаться, цепляясь за остатки здравого смысла. Пожалуй, в раздражении подумала я, уже вот за один этот разговор мне следовало бы выплатить возмещение морального ущерба. При чем тут права, хотя…

— Права человека? А как же…

— Да нет, водительские права.

— Есть, конечно, но что общего…

— И вы умеете водить машину?

— Глупый вопрос! Конечно, умею.

— Какое счастье! Видите ли, у Басеньки есть машина, и вам пришлось бы ездить на ней. Новое "вольво".

Я не сдержала стона. Новое "вольво" меня добило. Страсть к машинам оказалась сильнее здравого смысла. Новое "вольво", о Езус-Мария! Я еще не до конца обдумала свою мысль, а язык уже сам по себе выпалил:

— Тогда вам придется часть гонорара выплатить мне авансом, еще до того, как я приступлю к работе. Мне понадобится несколько дней для того, чтобы накупить запчастей для моей разбитой машины. Тогда, обретя через две-три недели собственный облик, я обрету и собственную отремонтированную машину.

— Разумеется, никаких проблем, как пожелаете, мадам! Боже, так вы согласны?

Удрученная, отчаявшаяся жертва любви преобразилась в мгновение ока. От прежней меланхолии не осталось и следа. Передо мной сидел полный сил и энергии деловой человек. Такая метаморфоза несколько охладила меня.

— Минутку, уважаемый, не торопитесь, — я тоже попыталась принять тон деловой женщины. — Меня все-таки не оставляют сомнения. Уж очень ваша идея рискованная. Будьте любезны, поясните, как это возможно, чтобы муж с первого же взгляда не распознал, его это жена или посторонняя баба?

— Так я же вам говорил, они почти не общаются. Практически не видятся. Хоть и живут в одном доме, но спят в разных комнатах, питаются отдельно, друг с другом почти не разговаривают. Вот разве что работают вместе… Но с работой мы что-нибудь придумаем.

— Работа? — перебила я. — Что еще за работа?

— Данное обстоятельство и в самом деле может представить известную трудность, — с легким смущением признал брюнет. — Но мы с ней справимся, не сомневайтесь! Видите ли, Басенька с мужем владеют небольшой мастерской по производству тканей. Вернее, владелец — ее муж, а Басенька делает для них образцы на… ох, забыл, как это называется, то ли на шаблонах, то ли матрицах. Она умеет немного рисовать и чертить, и в ее обязанности входит подготовить узор для будущей ткани, чтобы она казалась бархатной, знаете, придает такой эффект бархатистости. Я не специалист и забыл, как называется такой способ… То ли флокировка, то ли еще как. Разумеется, это осложняет вашу задачу, я понимаю, но как-нибудь…

Нет, просто какое-то фатальное стечение обстоятельств! Не иначе, сам перст судьбы указал им на меня, так что мне нечего ерепениться, против судьбы не попрешь.

— Никаких трудностей, проше пана, — мрачно произнесла я. — Так уж случилось, что мне приходилось иметь дело с флокировкой ткани. Не скажу, что это занятие доставляет мне удовольствие, совсем напротив, работа нудная и изматывающая, но мне знакомая, и если уж нет другого выхода, так и быть, займусь ею.

Закручинившийся было пан Паляновский снова воспрянул духом. В устремленном на меня взгляде попеременно выражались радость и боязнь поверить в свое счастье.

— Быть не может! Сама судьба послала вас! Я радовался, что нашел женщину, которая внешне так походит на Басеньку, а оказывается, я нашел настоящее чудо! Вы и машину водите, и ткани флокируете. Просто ушам не верю. Может, вы еще и на машинке умеете писать?

— Конечно, еще бы мне не уметь! Только на машинке и умею, от руки уже давно разучилась. По другую сторону столика пан Паляновский даже подпрыгнул от радости и голосом, дрожащим от волнения, произнес:

— Я благодарен Провидению, пославшему пани отчаявшимся людям. Должен признаться, обратился я к вам без особых надежд на успех, это был акт отчаяния. И заговорил я с вами без особой надежды получить согласие. Ведь, в конце концов, вы не обязаны оказывать услугу совершенно незнакомым людям, жертвуя своим временем, идя на определенный риск, — и ради чего? Я прекрасно понимаю, жалкие пятьдесят тысяч — не адекватная плата тому… тем… в общем, ничему не адекватная. Нет, повторяю, — вы просто чудо!

Я рассеянно кивнула, как бы соглашаясь со столь высокой оценкой собственной персоны, занятая всецело технической стороной будущей работы.

— Стирать не буду! Не только за пятьдесят тысяч, но и за пятьсот!

— И не надо, и не надо, у них есть прачка, раз в месяц она приходит за бельем, которое отдают ей в стирку.

— А как с домработницей? Наверняка она у них есть. Ладно, муж меня, положим, не распознает, но что касается домработницы — можете распрощаться с иллюзиями. На ее счет не обольщайтесь.

Окрыленный успехом своей миссии, пан Паляновский без труда разбивал все мои опасения. Домработница, разумеется, есть, но она получит месячный отпуск, и я ее в глаза не увижу. С мужем в мастерской работает помощник, так он как раз уволился, будет нанят новый, который меня не знает. То есть Басеньки не знает. А что касается одежды, то в моем распоряжении будет целый склад новой, или почти новой, ведь мне было бы неприятно носить чужую одежду. Он понимает это, как же… То же относится и к обуви.

Меня удивила такая предусмотрительность, и, заметив это, пан Паляновский счел необходимым пояснить:

— Ведь мысль о побеге зародилась давно, и мы с Басенькой исподволь стали готовиться к нему. Еще прошлой зимой она принялась закупать новую одежду. Покупает и вешает в шкафы в гардеробной, большинство вещей ни разу не надев. А чтобы муж привык к ним, до того, как новые покупки спрятать в шкаф, она разбрасывает их по всему дому, чтобы ему глаза намозолили. Несколько дней они валяются на видных местах, поневоле примелькаются. А как вы относитесь к парикам?

— Нормально, могу поносить, если надо. И сама иногда надеваю. Когда вы меня встретили на Замковой площади, я как раз была в парике.

— Так вот в чем дело! То-то меня поразило ваше сходство с Басенькой. А особую примету легко изобразить. У нее маленькая темная родинка под глазом — вот здесь. — И он таким размахом ткнул себя пальцем в нужное место, что чуть глаз не проткнул.

Я была согласна и на родинку. А потом потребовала:

— А теперь немного помолчите. Мне надо подумать.

Подумать действительно нужно было, но, честно говоря, это мне не удалось. Помешивая третью чашечку кофе, я пыталась хоть как-то упорядочить хаос в голове. Одно не представляло сомнения: задание, которое мне предстояло выполнить, было чистейшей авантюрой, значит, как раз для меня. Уже довольно давно я не влипала ни в какие идиотские истории, так что самое время…

Я взглянула на своего визави. Пан Паляновский продолжал производить приятное впечатление. За столиком напротив меня сидел нормальный, спокойный, даже весьма солидный человек, и никому в голову бы не пришло, что под столь респектабельной внешностью бушуют вулканические страсти. Овладевшая всем его существом любовь к третируемой Басеньке выражалась лишь в устремленном на меня взгляде, полном отчаянной надежды. Он уставился на меня как баран на новые ворота, и это несколько мешало мне собраться с мыслями.

А собраться было совершенно необходимо, о Господи, время идет, а я все о пустяках. Надо заставить себя. Так, сосредоточимся. Сосредоточимся на отрицательных сторонах предстоящей мне миссии. Положительные обдумывать нет необходимости, спасать влюбленные сердца я считала своим святым долгом, и тут размеры гонорара особой роли не играли. Я даже поначалу решила ограничиться лишь суммой, необходимой на закупку запчастей, да вовремя вспомнила о шаблонах. Шаблоны я даром делать не буду, о нет!

Так о чем это я? Ага, об отрицательных сторонах. Кроме возможных претензий одураченного мужа, мне как-то больше ничего не приходило в голову. В опасность физической расправы я не верила. Задушить себя я не позволю, а вот подать на меня в суд он запросто может. И суд наверняка заставит выплатить денежную компенсацию за причиненный ему моральный ущерб. Плюс за мое содержание в течение трех недель. Хорошо, что ем я немного… А, ладно, пусть об этом болит голова у пана Паляновского. Решив на всякий случай все же проконсультироваться у подруги, юриста по образованию и судьи по профессии, я покончила с отрицательными сторонами и перешла к стороне технической. А уж тут одно удовольствие было представлять себе, как я то скрываюсь по темным углам дома от испытующих взоров мужа, то поворачиваюсь к нему задом, как изображаю из себя немую и глухую… Да мало ли что еще можно придумать для издевательств над этим современным Отелло! И опять перед моим мысленным взором замелькали живые красочные сцены, одна другой завлекательнее.

Пан Паляновский по-прежнему не спускал с меня выжидающего, полного надежды взгляда.

— Ну так и быть, — наконец произнесла я. — Берусь за эту идиотскую миссию, но с условием. Во-первых…

Пан Паляновский не дал мне докончить. Бросившись ко мне, он принялся целовать ручки, не помня себя от радости. Казалось, вот-вот лишится рассудка от счастья. На все мои условия он заранее и с восторгом согласен! Думаю, поставь я условием разрисовать красными цветочками Дворец культуры и науки снизу доверху, он, ни минуты не раздумывая, кинулся бы за кистями и красками. Нет, мои условия были гораздо скромнее, и мы без труда пришли к соглашению.

В предчувствии близкого счастья исстрадавшийся влюбленный расцвел у меня на глазах. Совсем другой человек. Да что же это за Басенька такая? Должно быть, совершенно необыкновенная женщина, коль скоро сумела внушить сталь великую страсть. Стоило согласиться на рискованный эксперимент уже хотя бы ради того, чтобы познакомиться с такой неординарной личностью.

Переключившись на личность Басеньки, я в непростительном легкомыслии отставила в сторону все важнейшие пункты программы и потребовала немедленной встречи с ней. Пан Паляновский, разумеется, был всецело "за".

— Конечно, конечно, вы обязательно должны увидеться. Вам просто необходимо встретиться с женщиной, которую вы будете изображать, и хорошенько рассмотреть ее. Вот только, — тут его лицо приняло озабоченное выражение, — вот только придется соблюдать правила конспирации из-за шпионов, которые следят за ней. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы они засекли вас вместе, чтобы обратили на вас внимание. Надо устроить как бы нечаянную встречу, причем вам придется изменить внешность. Если они заметят ваше сходство и донесут мужу — прощай вся затея.

Мы наметили место встречи, обменялись телефонами, обсудили конспиративные технические детали. Мне все больше нравилась наша романтическая афера.

Пан Паляновский не напрасно опасался, что кто-нибудь может обратить на меня внимание. Внимание обращали все встречные. Когда я, преображенная до неузнаваемости, отправилась на конспиративную встречу с Басенькой, не было человека на варшавских улицах, который бы не оглянулся мне вслед. И ведь ничего особенно примечательного… На мне были старые джинсы и куртка моего младшего сына, и то, и другое немного великоватое. Правда, голову украшало нечто потрясающее: театральный парик одной из моих теток, ярко-рыжий, с пробором посередине и двумя толстенькими короткими косичками по бокам, над ушами. Чтобы меня уж совсем никто не узнал, я надела темные очки. Конспирация была соблюдена, я сама бы себя не узнала.

Встретиться мы договорились в Лазенках, у дворца, логично заключив, что такое место встречи ни у кого не вызовет подозрений, ведь в парке никому не запрещается гулять. По словам пана Паляновского, он неоднократно прохаживался там с избранницей своего сердца, шпионы привыкли к этому, а гуляющая в моем лице по дорожкам парка несуразная особа могла беспрепятственно, до упоения разглядывать упомянутую избранницу.

День выдался на редкость мерзким. Правда, снег с дождем вроде прекратился, но успел покрыть всю землю густым грязным месивом, а резкий пронизывающий ветер отнюдь не сулил приятной прогулки. Тем не менее пан Паляновский с предметом своих воздыханий уже довольно долго самоотверженно месили грязь у дворца, время от времени делая безуспешные попытки присесть на одной из лавочек. О своей спутнице он проявлял трогательную заботу, выбирал место посуше, куда ступить ее драгоценным ножкам, выискивал лавочку почище и тщательно протирал ее носовым платком, словом, плясал вокруг нее так, что брызги летели у него из-под ног. Выражение неземного блаженства сходило с его лица лишь в те моменты, когда он беспокойно оглядывался украдкой по сторонам, дабы убедиться, что я пришла и смотрю.

Я пришла и смотрела. Смотрела так, что глаза чуть не вылезли из орбит. К потрясению я была готова, но не предполагала, что оно будет столь сильным. И это — героиня романа века?! Прекрасная Елена?! Женщина, воспламеняющая столь сильную страсть, предмет ревности упрямого мужа и объект воздыханий романтического хахаля?! Первопричина хитроумной операции, достойной военной разведки?!

На встречу я мчалась в нетерпении, ожидая увидеть чудо неземной красоты, к тому же похожее на меня. И что я увидела? Довольно красивую женщину, это правда, но совершенно заурядную, просто на редкость неинтересную. Ей-Богу, не стоило делать из себя посмешище и напяливать теткин парик, Басенька и без того мало походила на меня.

Может, я ошиблась и не ту разглядываю? Да нет, ошибка исключена, вон как он увивается вокруг нее. И больше никого поблизости, даже шпионов.

Я бы еще дольше переживала разочарование, если бы не вспомнила об одном существенном моменте, а именно — сходстве между нами. Мне оставалось одно из двух: либо признать ее красавицей, либо впасть в комплекс неполноценности. Естественно, я тут же решила переубедить себя и настроиться на восхищение Басенькой.

Сходство между нами, безусловно, было: те же рост, фигура, ноги. Что еще? Пожалуй, форма головы. И что самое противное — тот же нос! Из различий самыми существенными были Басенькины очень черные, резко очерченные брови, капризно надутые губки и челка на лбу. Ага, еще та самая родинка. В общем, пан Паляновский был прав: соответствующий макияж, немного грима — и дело в шляпе.

Теперь понятно, почему он обратил на меня внимание в тот поздний вечер на Краковском Предместье. Из-под моего парика тоже выбилась челка, а макияж размазался, в том числе и губная помада. Понаблюдав за Басенькой еще немного, я поняла, чего ей не хватает и почему она так мне не понравилась. Вялая, скованная, манерная, она была начисто лишена живости, индивидуальности. Да что тут много говорить — не было в ней женской прелести, тех милых черточек, которые делают женщину очаровательной, влекут к ней сердца. Как такая претенциозная размалеванная кукла с пошлой челкой смогла покорить сердце мужчины — непонятно, но не это сейчас главное. Главное — сыграть ее роль будет совсем не трудно, любая тупица сможет ее изобразить, тут не потребуется ни интеллекта, ни воображения.

Мой маскарад себя оправдал. Не успела я вернуться домой, как позвонил только что оставленный мною в грязном жидком месиве весенней распутицы пан Паляновский. Чрезвычайно обеспокоенный, он допытывался, что помешало мне прийти на условленное свидание в Лазенки.

— Вы и в самом деле меня не заметили? — обрадовалась я. — А ведь так настойчиво, просто до неприличия, оглядывались по сторонам. Тоже мне конспиратор!

— Что? Как вы сказали? Я старался это делать незаметно. Так вы там были?

— Была, конечно. Несколько раз вы посмотрели прямо на меня, как же не заметили?

— Ничего не понимаю! Не было вас там, я внимательно смотрел. Да и вообще, можно сказать, никого не было, не считая какого-то рыжего пугала, я даже не понял, парень это или девушка, теперь ведь у них не разберешь… Сначала я подумал — это нанятый для слежки шпион, но потом засомневался, вряд ли такому кретинистому типу можно поручить столь ответственное дело.

— Это была я, — ничуть не обидевшись за кретина, вежливо сообщила я, испытывая искреннее удовольствие. — Знаю, что впечатление произвела не самое выгодное, но ведь для нас главное — не быть похожей на себя, верно? Раз конспирация, так уж настоящая.

Речь к пану Паляновскому вернулась на сразу. А когда вернулась, на меня обрушился целый водопад восторгов и признательности. Потом мы договорились встретиться на следующий день, чтобы провести производственное совещание, и на этом распрощались.


***

Тонкими дипломатическими путями, через знакомых, я навела справки. Стефан Паляновский, магистр экономических наук, действительно работает в Министерстве внешней торговли и пользуется репутацией знающего и ценного специалиста. И в загранкомандировку собирается, тоже правда. Проявив чудеса предусмотрительности и предосторожности, я довела свою проверку до конца, незаметно показав его издали одному знакомому внешторговцу, и тот удостоверил его личность.

Для получения юридической консультации тоже пришлось прибегнуть к тонким дипломатическим маневрам. Моя знакомая судьиха, женщина хорошо воспитанная и с ангельским характером, терпеливо отвечала на все мои, наверняка идиотские, вопросы, тактично избегая вникать в их причины. Ее четкие, бесхитростные ответы чуть было в самом зародыше не погубили всю хитроумную операцию. Ведь мы с паном Паляновским как рассудили: и паспорт, и свои водительские права Басенька оставит мне, и я буду ими пользоваться. А от своей юридически подкованной подруги я узнала, что за такое могу свободно схлопотать пять лет строгого режима. Мне это не понравилось, о чем я не замедлила проинформировать пана Паляновского.

Тот страшно расстроился, ведь я уже была готова отказаться. Первой его реакцией было удвоить гонорар, но и сто тысяч злотых показались мне недостаточной компенсацией за пять лет тюряги. Несчастный влюбленный, по своему обыкновению, впал в отчаяние и принялся рвать на себе волосы. Из безвыходного положения выход нашла я сама: просто не буду пользоваться никакими документами, свои оставлю у себя дома, Басенькины пусть лежат в ее доме, а я ничего предъявлять не стану. И не столь уж это нереально, если разобраться. Реальную опасность может представлять лишь излишняя настырность сотрудников дорожной инспекции, но езжу я, как правило, осторожно, останавливают меня очень редко, а штраф мне приходилось платить в основном за парковку машины в неположенном месте. Выходит, риск минимальный. В эти три недели буду ездить еще осторожнее, а парковаться… могу и вовсе не парковаться это время!

Уж не знаю почему, но столь гениальный выход не привел пана Паляновского в восторг. Он даже предпринял робкую попытку не согласиться с ним, но я уперлась всеми четырьмя лапами и заявила, что даже из уважения к роману века не согласна сесть за решетку.

Потом возникла новая проблема — найти место, где произойдет замена меня на Басеньку, или Басеньки на меня. Всплыли непредвиденные осложнения.

— Она выйдет из дому и уже не вернется, — вслух рассуждал взволнованный любовник, что звучало как-то зловеще. — Вместо нее вернетесь вы. И вам обеим нужно где-то спокойно переодеться, загримироваться. Нельзя же это сделать на улице! Преображение должно произойти незаметно, в этом гарантия его успеха, а как? Ведь за Басенькой постоянно следят.

— Так давайте преобразимся в ее доме, — внесла я конструктивное предложение. — Выберем момент, когда мужа не будет.

— А слежка?

— Пусть себе следят. Я могу проникнуть в дом под видом торговки яйцами. Переоденусь в деревенскую бабу, возьму корзину. Ведь вон сколько их ходит по домам! А потом я останусь, а Басенька выйдет как торговка со своими яйцами.

Пан Паляновский с сомнением качал головой.

— Баба с яйцами… Допустим, но ведь нужен еще и гример. Ему что, переодеться мужиком с углем? Представьте, сначала в дом входит торговка яйцами, потом торговец углем? Не знаю, не знаю… Наблюдателям может показаться подозрительным такое нашествие. Пожалуй, лучше будет… Минутку, а за вами нет слежки?

— За мной? Да вы что! Кому нужно следить за мной?

— Не знаю, не знаю… Может, это у меня уже стало навязчивой идеей, но все-таки очень прошу вас, проверьте, пожалуйста, не следят ли за вами тоже. Ну что я говорил! Вот и сейчас. Видите, вон за тем столиком у стены? Какой-то нахал уставился на вас. Только осторожненько обернитесь, нельзя показать, что мы заметили слежку.

Очередное производственное совещание мы проводили в маленьком уютном зале "Свитезянки". Я недовольно оглянулась, не соблюдая осторожности. Нахал у стенки вежливо раскланялся со мной. Пан Паляновский нервно вздрогнул. Я успокоила его.

— Да не волнуйтесь! Это всего-навсего мой первый муж. И судя по вежливости, меня не узнал. А уставился потому, что ломал голову — откуда он знает эту бабу? У него всегда была плохая память на лица.

Уж не знаю почему, но мое простое объяснение не очень-то успокоило пана Паляновского. Душевное равновесие он восстановил не сразу. А восстановив, вернулся к прерванной теме:

— Гримера тоже придется посвятить в нашу тайну. Есть у меня один приятель, так что с этим порядок. Если за вами слежки нет, всю операцию можно проделать в моей квартире. Вы придете раньше, Басенька немного позже, потом вы выйдете под видом Басеньки, за вами потянутся шпионы, а она останется у меня.

— А как же ревнивый муж? Опять устроит скандал на лестнице, станет ломиться в вашу дверь!

— Такая опасность существует, но пока ему шпионы донесут, что Басенька у меня, пока он примчится… Полчаса ему понадобится, а то и минут сорок. За это время, если поторопиться, вы успеете и переодеться, и загримироваться. Да, чуть было не забыл — на встречу вам опять следует явиться преображенной до неузнаваемости, нельзя, чтобы кто-нибудь, пусть случайно, увидел вас в настоящем виде. Впрочем, теперь я спокоен, зная вашу удивительную способность гениально менять свою внешность.

Подумав, я согласилась. Пожалуй, это действительно наилучший выход. Нанятые мужем шпионы следят за Басенькой, а не за мной, значит, я могу спокойно заявиться в квартиру Стефана Паляновского в любое удобное для меня время, действительно немного раньше Басеньки, и с помощью гримера начать преображение. Потом придет Басенька со своими шпионами. И практически тут же покинет опасную для нее квартиру (то есть я выйду под видом Басеньки), муж прибежать не успеет, а шпионы последуют за Басенькой (то есть за мной). Тем самым снимается наблюдение.

— А Басенька пусть все-таки переоденется и под видом меня выйдет из квартиры в обнимку с гримером, чтобы окончательно запутать слежку, если она почему-либо останется, — внесла я конструктивное предложение.

Пан Паляновский с восторгом принял его и добавил:

— А чтобы у них уж никаких сомнений не осталось, вы можете сразу же отправиться на свою обычную прогулку.

Я замерла, остановившийся в горле глоток кофе чуть не стоил мне жизни. По всему телу прошла дрожь.

— На пр… пр… — Проглотив кофе, я смогла наконец выговорить: — На прогулку? Я не ослышалась?

— Да, на прогулку, — подтвердил собеседник, удивленный моей реакцией. — На обычную ежедневную прогулку. И лучше это сделать сразу, а не оставлять на поздний вечер, тогда они уж наверняка ни в чем не усомнятся. Басенька всегда так делает. Поставите машину, и отправляйтесь.

— Минутку, минутку, проше пана, — все еще сдавленным голосом произнесла я, стараясь держать себя в руках и не сразу вцепляться в его лохмы. — Что это еще за обычная прогулка? Первый раз слышу.

— Ох, это действительно мое упущение, прошу милостивую пани простить меня. О стольком надо рассказать, поневоле что-то забудешь. А ведь это очень важно. Так вот…

И я узнала, что скрупулезная Басенька ведет невероятно размеренный образ жизни, до омерзения повторяя каждый день одно и то же. То-то мне она как-то сразу не понравилась… Да как можно жить вообще, повторяя одно и то же каждый день?!

Назвался груздем… Пришлось мне ознакомиться с распорядком Басенькиного дня, чтобы столь же пунктуально следовать ему, с ума сойти! Итак, каждый день, утром и после обеда, она работает в мастерской, рисует уже упомянутые узоры. Около полудня отправляется на машине за покупками, в основном в продовольственные магазины. Даже война с мужем не влияет на распорядок дня, на что я тихо надеялась! Готовит обычно домработница, но, поскольку она ушла в отпуск, теперь каждый из них готовит себе отдельно и отдельно же ест. А ближе к вечеру, около семи, потрясающая Басенька каждый день совершает моцион для здоровья и как минимум часа полтора шляется по скверику. В крайнем случае может не поехать за покупками, может отлынивать от работы, но не пойти на прогулку не может ни в каком крайнем случае! Исключено!

— Господи, какой еще скверик? — чуть не плача, прошептала я. — И где она вообще живет? Еще одно упущение…

— На Спацеровой, знаете, район коттеджей?

Еще бы не знать! Отдельный домик с участком, это хорошо. Теперь я уже и в самом деле многое знала о Басеньке. И о ее семейном положении, и о полном отсутствии друзей и знакомых, которые могли бы помешать осуществлению нашей затеи, и о ее привычках, и о том, что всю корреспонденцию ведет она, причем и личные, и деловые письма пишет на машинке. Я задавала тысячу вопросов, стараясь ничего не упустить. Посуду за мужем она не моет, и вообще наводить порядок в доме не входит в ее обязанности. Газеты и журналы покупает в киоске на Бельведерской, а на ночь запирается на ключ в своей комнате. Знать, где что лежит в доме, мне не обязательно, ибо Басенька, желая отравить жизнь мужу, самые необходимые предметы, в том числе и продукты, прячет в разных неподходящих местах. И еще много всего узнала я о женщине, роль которой мне предстояло играть в ближайшие три недели.

Как только я смолкла, обдумывая следующий вопрос, любовник меня вернул к злосчастной прогулке. Тут я должна сказать, что одной из вещей, которых я совершенно не выношу, к которым питаю неосознанное отвращение, которые считаю безнадежно глупой потерей времени, является бесцельный моцион якобы с пользой для здоровья, идиотское хождение, нога за ногу, по скверикам. Нет, нужно совсем спятить, чтобы полюбить нечто подобное! Глухая неприязнь к Басеньке заворошилась в самой глубине моей души. Хотя, может быть, в скверик бедная женщина сбегает от ненавистного мужа, чтобы хоть ненадолго побыть вдалеке от него? Это ее как-то оправдывает, но я-то за что должна страдать?!

Это был критический момент, я чуть было не отказалась от всего мероприятия. Пять лет строгого режима меня пугали меньше, чем эти систематические ежевечерние прогулки по чахлому скверику в центре Варшавы.

— А вдруг дождь? — с надеждой в голосе поинтересовалась я, но мои надежды были тут же разбиты.

— Все равно гуляет, — безжалостно парировал Стефан Паляновский, — под зонтиком. Она, знаете ли, уж очень привыкла к прогулкам.

— И обязательно в скверике, что на улице Морске Око? В другом месте гулять нельзя?

— Нет, нельзя. Видите ли, ей нравится это место, а кроме того, привычка. Очень успокаивающе действует на нервы.

Он это называет привычкой? А по-моему, мания. В деликатной форме пан Паляновский напомнил мне, что прогуливаться я буду не задаром. Быстренько подсчитала в уме, и получилось — если одну прогулку я совершу бескорыстно, то за каждую мне заплатят по две с половиной тысячи злотых.

И тем не менее моя решимость участвовать в мистификации здорово поколебалась.

— Знаете что, пожалуй, я откажусь. Чем больше думаю, тем все более сомнительной представляется мне наша афера. Боюсь, мне не удастся как следует сыграть свою роль, и муж непременно обнаружит подмену. Все-таки Басенька совсем другой человек, мало ли какие неожиданные черточки в моем характере покажутся ему подозрительными, и я сразу себя разоблачу…

Стефан Паляновский побледнел.

— Как же так? Ведь вы уже согласились, мы раскрыли вам величайшую тайну. Мы так надеялись на вас!

— Надеялись, надеялись… Ну согласилась сдуру, а теперь вот, поразмыслив хорошенько, засомневалась. Да сами поймите — каждый мой жест, каждое мое слово могут меня выдать.

Теперь пан Паляновский позеленел и чуть не задохнулся от волнения. С лихорадочной поспешностью он принялся излагать аргументы, которые должны окончательно рассеять все мои сомнения. Риск разоблачения минимальный, к операции они с Басенькой подошли ответственно и продумали все до мелочей. Предвидя замену, Басенька заблаговременно решила приучить мужа к тому, что способна выкинуть самые невероятные штучки, не зная, в какой ситуации может оказаться заменяющая ее женщина. При этом ей случалось откалывать такие номера, которых и я бы не постеснялась. Ну например, как-то повыбрасывала в окно всю грязную посуду, а картины по всему дому перевесила лицом к стене. На глазах ошарашенного мужа однажды спустилась по лестнице из своей спальни (у них квартира в двух уровнях) задом наперед на четвереньках. На вопросы дает идиотские ответы невпопад. Все это для того, чтобы приучить мужа к самым неожиданным выходкам сменщицы, чтобы он уже ничему не удивлялся. Последовательно, с присущей ей основательностью и пунктуальностью отказывалась Басенька от своих прежних привычек и заменяла их новыми, причем старалась делать это хаотично, без всякой системы. Так что муж не удивится ничему. Что бы я ни сказала, что бы ни выкинула, он воспримет это как очередные выходки сумасбродной жены. Мне даже имеет смысл тоже что-нибудь этакое выкинуть… Да в конце концов, всего три недели, о чем тут вообще говорить?

Он меня убедил, во всяком случае мне пришлась по душе такая свобода действий. Пункт за пунктом развеивал пан Паляновский мои сомнения, доказывая, что обман удастся. Умом я понимала — все это чистейшей воды афера, смысла в ней ни на грош, но мне уже не раз в жизни доводилось влипать в аферы, абсолютно лишенные здравого смысла, которые тем не менее — или именно благодаря этому? — удавались. А что касается дурацких выходок — тут уж я просто талант!

Вот так я опять позволила себя уговорить.


***

Отправляясь в дом пана Паляновского, где мне предстояло перевоплотиться в Басеньку, я постаралась одеться так, чтобы как можно меньше походить на себя: натянула старое, вылинявшее и вытянувшееся платье, которое лишь по рассеянности не выбросила в свое время, резиновые сапоги и еще довоенную теткину шляпку "ретро", украшенную искусственными цветами. Просто не понимаю, как я не собрала толпу на улице, во всяком случае таксист потребовал плату вперед. Ясное дело, принял меня за ненормальную, тем более, что я заловила его недалеко от сумасшедшего дома. Решил, должно быть, что я оттуда сбежала. Очень приятно было сознавать, что дом возлюбленного Басенька покинет именно в таком виде. Забота о конспиративной одежде настолько занимала меня, что я была не в состоянии думать ни о чем другом, например о преображении в Басеньку. Занялась я этим в такси, но оказалось, для серьезных раздумий такси не очень подходящее место. Во всяком случае, от моих раздумий толку было немного. А может, дело все в том, что просто мои познания в области перевоплощения в другого человека были чисто теоретическими. В голове мелькали навеянные детективами отрывочные картины превращения одного персонажа в другой, причем это были преимущественно шпионы разных разведок, и вроде бы процесс выглядел невероятно сложным, требующим специальных познаний и технических средств. Я смутно отдавала себе отчет в том, что специальными познаниями не обладаю, а у пана Паляновского не окажется необходимых технических средств, но утешалась мыслью — в конце концов, я же не шпион, государственные интересы не понесут ущерба в случае моего провала, в моем частном, штатском случае можно обойтись и менее изощренными средствами.

Стефана Паляновского я застала в состоянии крайнего волнения. Похоже, переживания последних дней сказались на его умственных способностях, ибо он пришел в дикий восторг при виде шляпки "ретро". Ох, боюсь, в таком состоянии он вряд ли способен оказать существенную помощь нам с Басенькой. Время до прибытия гримера мы провели в кухне. Поглощая неимоверные количества кофе, я, чтобы не терять времени даром, выясняла кое-какие архитектурно-топографические детали, необходимые в моей будущей жизни. Выяснилось, что недружная чета проживала в большом двухэтажном коттедже, построенном два года назад. Вход с улочки на задах дома. Под домом гараж, но хозяин переоборудовал его в мастерскую, а машину, драгоценное "вольво", они держат под открытым небом во дворике. Рисовать пан Паляновский не умел, дворик описать толком не мог, и я совсем пала духом, представив, как, демонстрируя уверенность в себе, на полном ходу въезжаю на свежепосаженные георгины или другую какую морковку. Не мог он мне толком рассказать и о планировке домика, даже о количестве комнат, что, впрочем, и понятно, ведь он ни разу не был в доме супругов Мацеяков.

Оставив дом в покое, я переключилась на Басеньку — уж ее-то он знает хорошо! — пытаясь извлечь из почти невменяемого любовника как можно больше сведений о его возлюбленной — о ее привычках, вкусах, манерах. И в тот момент, когда он меня буквально сразил известием, что его Басенька обожает верховую езду, пришел гример. Им оказался лысоватый человечек, невзрачный и тощий. Едва удостоив меня взглядом, он заявил, что надо подождать прибытия оригинала, и отказался до прихода Басеньки заняться мною. Впрочем, я тоже не проявила к нему интереса и не огорчилась, что наши планы переодевания уже в самом начале были нарушены. Огорчило меня другое — пристрастие Басеньки к верховой езде, и все помыслы были заняты поисками возможности ее избежать.

На лошади я сидела лишь раз в жизни, в детстве, когда наша семья проводила лето в деревне. Вскарабкалась я на бедную клячу с намерением осторожно прокатиться, но деревенские мальчишки напугали ее; бедное животное, позабыв о возрасте, помчалось каким-то неимоверным аллюром, а я… Сказать, что я на ней сидела, было бы преувеличением. И когда она влетела в свою конюшню… Ох, страшно вспомнить. На всю жизнь остался в памяти этот неудачный опыт верховой езды, и ничего удивительного, что я впала в панику.

— Ради Бога, вы уж сразу скажите, какие еще неожиданности меня ожидают! — взмолилась я. — Легче пережить одноразовый шок, чем вот так, каждый раз новый сюрприз! Что еще делает Басенька? Прыгает с трамплина? Поет? Ходит на лыжах? Сейчас середина марта и, если очень постараться, можно отыскать снег и походить…

— И вовсе не обязательно так уж стараться, — некстати вмешался гример. Правильно мне показалось, за что-то он меня невзлюбил с первого взгляда. — В Закопано самый разгар сезона.

Сезоном он меня окончательно добил. Мы с паном Паляновским в полной растерянности смотрели друг на дружку, не зная, что делать — вернуться к конскому вопросу или переключиться на сезон в Закопане. Совсем обалдели! Хорошо, что в этот момент прибыла главная героиня трагедии. Приход Басеньки заставил отвлечься от теории и заняться конкретным делом.

При виде образца гример вдруг развил бешеную энергию. Схватил меня, усадил перед зеркалом, осветил юпитером и запретил двигаться и разговаривать. Не знаю уж, какая ему была от образца польза, потому что Басенька, вздрюченная до крайней степени, с безумным взглядом и трясущимися руками сразу же затащила в угол пана Паляновского, судорожно вцепилась в лацканы его пиджака и стала о чем-то шептаться с ним. В мою голову мертвой хваткой вцепился гример. Несчастный Паляновский пытался одновременно разговаривать и с Басенькой, и с гримером, то и дело путая, с кем из них он говорит шепотом. Я же пыталась выяснить еще кое-какие мелочи моей будущей жизни.

— А у мужа моего какие привычки? — канючила я, почти не разжимая губ и стараясь не двигаться. — Он узнает, что я не жена, сразу узнает!

— Не узнает, где ему! — рассеянно успокаивала меня Басенька, не переставая ни на минуту шептаться с любовником. — Да и вообще, не обращайте на него внимания!

Квартира пана Паляновского напомнила мне палату в сумасшедшем доме, ибо все ее обитатели казались спятившими. "Ох, что-то здесь не так", — мелькнула мысль, но я не успела ее додумать, ибо ненароком взглянула на себя в зеркало и от ужаса уже не могла ни о чем думать. Лысый человечек с невероятным проворством отнимал у меня одну за другой черточки моего лица, и все отчетливее проступало чужое. Сначала он сделал мне черные-пречерные брови. К счастью, покрасил их не краской, а тушью, ладно, смоются. Посадил под глазом родинку — ну прямо как живая! А главное — рот. Он изменил форму губ, и лицо мгновенно приобрело выражение недовольной жизнью примадонны. С ужасом смотрела я на чужую бабу в зеркале и не знала, как буду жить такая.

Достигнутых потрясающих эффектов гримеру показалось еще недостаточно. Он занялся глазами, потратив немало труда на их раскраску, а потом принялся замазывать четвертый верхний зуб по левой стороне, поскольку у Басеньки он был мертвый. Зуб меня доконал.

— Это что, навсегда так останется? — вскрикнула я, резким движением вырывая голову из цепких лап гримера, полная решимости немедленно и окончательно отказаться от участия в афере или по крайней мере потребовать миллион. Темный зуб, о Матерь Божья!

— Я кому сказал — не двигаться! — рявкнул на меня гример. — Ничего не останется, и зуб, и родинку вам придется подкрашивать каждый день.

Тут, подбежав к Басеньке, он сорвал с ее головы парик с челкой и нахлобучил его на меня. Результат был ошеломляющим. От меня не осталось абсолютно ничего! Передо мной сидела вылитая Басенька. Я сама готова была ошибиться и принять себя за нес. Надежда и вера в успех вернулись ко мне. Нет, пожалуй, не столь уж сумасбродным был план Стефана Паляновского с заменой меня на Басеньку. Определенно есть шансы на успех! И зря я считала всех присутствующих ненормальными.

Окаянная Басенька перестала, наконец, шептаться со своим любовником, и оба во все глаза уставились на меня. Буря восторгов пролетела по комнате. А потом мы поменялись одеждой. Я похвалила выбор ею костюма. Сочетание оранжевого цвета, яркой киновари и темного траурного фиолета составляло незабываемую гамму и было способно увести за собой слежку даже в том случае, если бы в костюме оказался бородатый старичок.

Настали минуты прощания.

— Так вы помните, милостивая пани, — нервно бормотал хозяин квартиры. — Что это я хотел сказать? Ага, значит, покупки… Ах, как чудесно вы выглядите, восхитительно! Ежедневная прогулка, обязательно! И немного поработать в мастерской, пусть вас там увидят… Ах, как вы восхитительны, просто шарман! Теперь я уже ни капельки не сомневаюсь в успехе нашего дела.

Его дурацкий оптимизм просто действовал на нервы, а в бесконечном повторении моих обязанностей удивляла какая-то непоследовательность и в то же время настырная закономерность. Одно и то же, одно и то же, сколько можно повторять? Мне достаточно сказать один раз. А этот… заладил, как попугай, — работа, прогулки, магазин. Драгоценное время шло, вот-вот мог появиться ревнивый муж. Поднимет крик на лестнице, заколотит в дверь, может, и выломает ее с помощью нанятых хулиганов, увидит двух женщин и, разумеется, набросится на меня с кулаками, а может, и с ножом! На меня, потому что я похожа на Басеньку больше, чем она сама. А потом, когда я уже буду лежать с ножом в груди, сорвет с меня парик и поймет свою ошибку. И вообще все поймет, к черту полетят их хитроумные планы. Не волнует их это, что ли? Почему они не торопятся? Явится муж…

И тут меня молнией пронзила мысль — а как он выглядит, этот муж? Ведь я же не имею ни малейшего представления о его внешности, мы как-то ни разу об этом не говорили. Опять упущение… Вдруг в доме окажется не он, а я выкину свой фортель? Или встречу его тут, на лестнице?

Басенька и ее поклонник чуть с ума не сошли, когда буквально в последний момент я вспомнила о такой важной детали. И в самом деле, не знать, как выглядит собственный муж?!

Дорожа каждой секундой и боясь потратить их на поиски фотографии, романтичная пара сделала попытку описать внешность мужа своими словами, но я решительно потребовала фотографии. Кинулись искать фотографию. Басенька перетряхнула обе сумочки, свою и мою, запутавшись в них, — которая из сумочек теперь ее? Она обнаружила лишь фотографию брата мужа и попыталась всучить ее мне, уверяя, что они с мужем очень похожи. Я была непреклонна — зачем мне шурин? Тогда Басенька набросилась на любовника с криком, из которого я поняла, что требуемое фото должно находиться среди каких-то оставленных у него документов. Совсем обалдевший любовник бросился к письменному столу, и я, тоже обалдевшая от всего происходившего, наблюдала картину полного светопреставления. Оба они принялись лихорадочно рыться в ящиках стола, потом вывалили их содержимое на пол и на коленях копались в куче бумаг. Наконец извлекли из нее нужный снимок. Странные люди, странные порядки… Любовник хранит у себя фотографию мужа своей возлюбленной, а та носит в сумочке фото шурина… Совсем ума лишились, вот до чего любовь доводит! Я так и не испытала счастья лицезреть Басеньку в теткиной шляпке "ретро". Когда я в спешке покидала конспиративную квартиру, она (Басенька) в купальном халате хахаля сидела в полной прострации на тахте, курила и тупо глядела в пространство. Процесс преображения занял не более получаса, были поэтому шансы избежать встречи с мужем на лестнице. Его и в самом деле не оказалось, и все-таки я лишь тогда перевела дух, когда уселась за руль "вольво". Машина всегда действовала на меня благотворно. Я не рванула с места, о нет, и вообще не торопилась. Надо было дать шансы слежке. Медленно включила газ, медленно тронула с места чудесную, новую, восхитительно послушную машину. И тем самым бесповоротно, вниз головой, бросилась в новую аферу. В чудесном "вольво" сидела уже не я, а Басенька Мацеякова.

Паника во мне росла по мере приближения к дому четы Мацеяков. Вот их улица, вот их дом, а вот и место, куда она ставит машину. Медленно въезжала я во дворик. Волосы под париком стояли дыбом, в желудке росло отвратительное ощущение тошнотворного страха.

Припарковавшись, я вышла из машины и взглянула на освещенные окна. Где-то там, в недрах спокойного с виду домика, обитало страшное чудовище, минотавр, которому я сама себя бросила на съедение! С трудом заставив себя оторвать ноги от асфальта, сдвинулась с места. Тряслись руки, я не могла попасть чужим ключом в чужую замочную скважину. Страшные картины последствий первого контакта с мужем сменяли одна другую, и решительно ни одна из них меня не устраивала. Придумать менее страшную я просто была не в состоянии.

Справившись наконец с замком, я проскользнула в прихожую и захлопнула за собой дверь. Тут силы оставили меня, ноги подкосились. Пришлось опереться спиной о дверь, чтобы не упасть. Нет, не потому, что передо мной появился грозный муж с блуждающим взглядом, всклокоченными волосами и топором в высоко поднятой руке. Мне и без того было страшно, а тут я некстати вспомнила еще об одном нашем упущении. Ведь я не знала имени собственного мужа! Не буду говорить, какими словами честила я себя, Басеньку и ее рассеянного любовника. Хорошо еще, что не вслух! Прихожая оставалась пустой, минотавр пребывал где-то в отдаленных помещениях лабиринта, тьфу, квартиры. Навалившись на дверь, я стояла неподвижно, стараясь преодолеть слабость в ногах и тошноту в желудке. Вдруг из глубин лабиринта донесся какой-то звук — минотавр! Меня словно ветром сдуло. Отвалившись от двери, я распахнула ее и, не помня себя от страха, выскочила из дома.

Нет, это не было позорное бегство. Вернее, не так. Бегство было, и достаточно позорное, но не насовсем. Раз уж я взялась сыграть роль Басеньки, я ее сыграю, но мне требовалось время, ну хоть немного времени, чтобы прийти в себя, попытаться свыкнуться с ролью, собраться с мыслями, обдумать создавшуюся ситуацию. Как общаться с человеком, не зная его имени? Пусть между нами война, но живем мы с мужем в одном доме, так что общение, хочешь не хочешь, неизбежно. С мужем мы давно на "ты", "проше пана" не подойдет.

Был холодный слякотный вечер ранней весны. В оранжево-фиолетовом одеянии Басеньки кружила я по скверу, как заблудившаяся овца. Собраться с мыслями и обдумать создавшуюся ситуацию мне так и не удалось, мешало глухое раздражение, вызванное собственной глупостью. А любовные истории и вообще всяческие амуры я возненавижу теперь до конца дней своих!

В полдесятого решила возвращаться. Все равно ничего умного не придумаю, а прогуливаться — нет никаких сил. Промерзла я так, что зуб на зуб не попадал, и даже минотавр казался уже не таким страшным. Решительным шагом двинулась я по аллейке к выходу — и тут, в свете уличного фонаря, увидела ЕГО. От неожиданности я замедлила шаг, настолько странным, просто невероятным было его появление здесь, в чахлом безлюдном скверике, в промозглую мартовскую ночь. И тут же самокритично поправила себя: не было решительно никакой рациональной причины, препятствующей его появлению как здесь, так и в любом другом месте земного шара. Муж со своим именем сразу вылетел у меня из головы.

По аллейке навстречу мне шел тот самый блондин, которого я видела в автобусе-экспрессе маршрута "Б". На нем был бежевый плащ и бежевые ботинки, и он опять казался каким-то удивительно светлым. Он шел не торопясь, я тащилась нога за ногу, и при свете уличного фонаря мне удалось хорошо рассмотреть его. Особенно впечатляли его красивые голубые глаза. И вообще, анфас он выглядел еще лучше, чем в профиль.

Эти глаза глянули на меня, как на пустое место, а их обладатель медленно проследовал мимо. Неужели тоже гулял по скверику?

И что-то изменилось в жизни! Куда подевались страх и уныние?! Неужели один вид блондина моей мечты подействовал так вдохновляюще? Ко мне вернулась способность думать, а вместе с ней — и раздражение против мужа. Какое он вообще имел право быть дома? В это время ему положено скандалить в подъезде пана Паляновского и колотить в его дверь. Хотя, возможно, шпионы успели донести, что Басенька уже возвращается, и он поджидал ее дома… К дому я подошла в боевом настроении, смело отперла дверь и обнаружила, что она изнутри закрыта на цепочку. Вот тебе и на! Что в таких случаях делает Басенька? Звонит? Кричит? Ругается?

Тут я вспомнила, что мне предоставлена полная свобода действий, и воспряла духом. Я вправе выкинуть любой фортель, и чем он глупее и несуразнее, тем лучше. Звонить? Стучать? Нет, это не для меня. Обойдя вокруг дома, я заметила на первом этаже слегка приоткрытое окно в освещенной комнате. Что за комната, я не имела понятия, но разве это важно? Мне всегда нравилось проникать в дом через окно, и я порядком натренировалась в этом деле. В данном конкретном случае и вовсе не предвиделось особенных трудностей, ибо под освещенным окном находилось еще небольшое окошко полуподвального помещения, выложенное поверху кирпичом в форме полукруга.

Повесив сумку на плечо, подтянув оранжевую юбку и задрав ногу, я оперлась ею о выступающие кирпичи, одним махом взлетела к освещенному окну и толкнула приоткрытую раму. Окно отворилось внутрь, а я смогла уцепиться за подоконник. Передо мной оказалась пустая, ярко освещенная кухня. Дверь в нее была приоткрыта, на газовой плите кипел чайник. В тот момент, когда я, прочно усевшись на подоконнике, уже переносила внутрь последнюю ногу, дверь в кухню распахнулась, и вошел муж. Я замерла в очень неудобной позе.

Похоже, к выходкам Басеньки муж еще не совсем привык, потому что, увидев меня на подоконнике с задранной ногой, буквально остолбенел. Я тоже на всякий случай замерла, пытаясь по его реакции сориентироваться, куда мне лучше податься — в кухню или за окно. Муж оказался довольно похожим на свою фотографию: начинающий лысеть темный шатен с ровно остриженной бородкой, среднего роста, худощавый, нервного телосложения. Он вовсе не походил на быка, скорей уж на козлика, если продолжить зоологические сравнения. В одной руке муж держал блюдечко, на котором стоял стакан с кофейной гущей и лежала чайная ложечка, другой нервно поправлял большие квадратные очки.

Вид его меня успокоил, он явно не собирался немедленно душить жену, и я на своем подоконнике шевельнулась, собираясь спустить и вторую ногу на пол. Муж вздрогнул всем телом, ложечка со звоном упала на пол, он нагнулся за ней, чуть не уронил стакан, успел его схватить, но тут с носа съехали очки, он поправил их ложечкой, чуть не проткнув при этом себе глаз, дунул на ложку, сунул ее в стакан и, еще раз хорошенько поправив очки, уставился на меня. Момент был исторический. Лампа под потолком светила ярко. Узнает или нет?

Придержав дребезжащий стакан другой рукой, муж как-то нерешительно откашлялся и хриплым голосом произнес:

— Ты… того… приходишь или уходишь?

Неимоверное облегчение переполнило мою душу. Не узнал! Принял меня за Басеньку, хотя и увидел с близкого расстояния в ярком свете лампы! Не придется прятаться по темным углам и поворачиваться к нему задом…

Я слезла с подоконника. Очень нелегко преодолеть в себе внутреннее противодействие и сказать "ты" человеку, которого видишь в первый раз. Поэтому, когда я первый раз обратилась к нему, фраза вышла с некоторой запинкой:

— Не видишь, закипел?… Опять… того… сожжешь чайник!

Грубость объяснялась не только тем, что я старалась вжиться в роль Басеньки. Меня нервировал напряженный, изучающий взгляд мужа, который он не спускал с моего лица, так что я с трудом удерживалась, чтобы не прикрыться посудным полотенцем. Услышав о чайнике, он вздрогнул и бросился к плите, а я не торопясь, с достоинством покинула кухню. Спальню Басеньки наверху я нашла легко, но на этом мои успехи и закончились.

Примерно через полчаса я спустилась в кухню, чтобы поужинать. Я немного поуспокоилась, поскольку муж не распознал подмены, и мне захотелось есть. Правда, есть в этом доме мне еще не приходилось, но я не опасалась сложностей — ведь в любом, даже совершенно незнакомом доме можно найти еду. В любом, но не в Басенькином.

Муж смотрел телевизор внизу в гостиной, причем звук включил на полную мощность, чего я не выношу. И опять не знала, как отреагировать: потребовать, чтобы убавил громкость, или не обращать внимания. Решила не обращать внимания, но, возможно, именно мощный рев телевизора мешал мне сосредоточиться, во всяком случае я никак не могла найти простейшие вещи, без которых человек не может поужинать: чашку, ложку, чай, сахар. Даже соли не нашлось. Солонка оказалась пустой, сахарницы вообще нигде не было, а из приборов — лишь одна грязная вилка в мойке. Я обыскала всю кухню. Голод и раздражение усилились, а единственным результатом моих поисков явилось убеждение в том, что Басенька совсем свихнулась. Ложки, ножи и вилки я, наконец, обнаружила в корзине для мусора, макароны и муку — под мойкой, вперемежку с пачками стирального порошка, а чай оказался в ящике с инструментами. Правду сказал Стефан Паляновский, Басенька и впрямь достигла немалых успехов, приучая мужа к непредсказуемым выходкам. А тут еще невыносимый рев телевизора и необходимость все время быть начеку — вдруг явится муж и поинтересуется, что это я тут ищу. Выходки выходками, но, в конце концов, если Басенька даже и прячет вещи специально в самые несуразные места, должна же она помнить, куда именно. Ведь не от себя же самой она их прячет!

Муж перестал реветь телевизором и появился в кухне в тот момент, когда я собралась ее покинуть и, не поевши, удалиться к себе наверх. При виде его я невольно отпрянула. Он сделал то же самое. Потом мы оба одновременно рванулись вперед и чуть не столкнулись в дверях. Пропущу его, пусть катится ко всем чертям и не пялится на меня нахально. Я шагнула в сторону, освободив ему дорогу, но он сделал то же самое, решив пропустить меня. Если так и дальше пойдет, каждый из нас до конца света останется по свою сторону двери. Причем он проведет оставшуюся жизнь в гостиной, а я в кухне. Ну что ж, он умрет первым, от голода, даже если уволок сахарницу, надолго ли ему хватит…

Возможно, те же самые соображения пришли в голову мужа, потому что он вдруг решился, повернулся ко мне спиной и дикими прыжками помчался к себе вверх по лестнице.

Переждав немного, и я отправитесь в свою спальню. Тут, глянув в зеркало, я увидела в нем чужое лицо и чуть не померла. Насмерть забыла, как выгляжу! Немного успокоившись, я внимательно разглядела себя и успокоилась окончательно. Если я такая, этот придурочный просто не имеет права сомневаться и не принять меня за свою жену. Какие тут могут быть сомнения! Развитие же событий недвусмысленно свидетельствует о том, что взаимная неприязнь супругов Мацеяков достигла апогея и их контакты вряд ли будут слишком оживленными.


***

Помещение бывшего гаража поделили на две неравные части. Большую занял муж с помощником. Рабочее место жены находилось в меньшей, с окошечком почти под потолком. Это то самое окошко, которое помогло мне влезть в дом. На столе был прикреплен лист астралона с начатым узором, очень простым — кружки и полукружия.

Для меня не составляло ни малейшего труда продолжить начатую Басенькой работу, я выполняла ее почти автоматически, так что голова была свободна, и могла размышлять о чем угодно. А подумать было над чем. Вчера я начала новую жизнь в непривычном для себя амплуа, в незнакомом доме, и, чтобы дебют не провалился, просто необходимо было подвести баланс моим достижениям и поражениям, ознаменовавшим эту жизнь.

Обстановка спокойная, никто не мешает, работу делаю автоматически и все равно сосредоточиться никак не могу. Мешает жгучая зависть к Басеньке. Она овладела моим существом сегодня утром, когда, проснувшись, я при свете дня как следует разглядела ее комнату. Ничего похожего мне еще не доводилось видеть! Ладно, я согласна примириться с висящим на стене точнейшим зеркалом венецианского стекла, могу простить ей серебряные подсвечники в стиле рококо, как-нибудь переживу изящнейший письменный столик, тем более, что он для меня явно мал, и удобное вертящееся кресло перед ним. Но вот комод… Он и сейчас стоит перед глазами, как живой, и никакая сила не может заставить меня не думать о нем. Всю жизнь я мечтала о комоде, но и представить не могла, что на свете может быть такое чудо! Если бы Басенькин комод я увидела в музее, ни секунды не сомневаясь, сочла бы его за настоящее рококо. Однако в рококо в частном доме не верю. Значит, имитация. Но какая превосходная имитация!

Я просто не могла оторваться от сказочного комода, внимательнейшим образом изучила это чудо, ощупала каждый сантиметр, несколько раз на четвереньках проползла вокруг него, обследуя нижние части, чуть ли не обнюхала драгоценный антик. Не скажу, что он был в прекрасном состоянии, напротив, явно нуждался в реставрации. Полированную поверхность драгоценной мебели испещрили многочисленные царапины, одна из них, на боку, напоминала по форме морского конька. Замочек одного из ящиков был неисправен и не запирался. Но все равно, комод был просто великолепен, и сейчас я вновь и вновь представляла его себе во всем великолепии и со всеми изъянами.

Надо признать, этой Басеньке слишком много дано судьбой — и поразительная, неземная любовь, и новое "вольво", теперь вот еще сказочное сокровище в виде комода. Нс знаю, заслуживает ли такого счастья женщина, которая не держит в доме ни соли, ни сахара…

Руки делали свое дело, голова свое Комод удалось немного потеснить, и я вернулась к вчерашней неразрешенной проблеме. Как все-таки зовут мужа? Сегодня я его еще не видела, зато сейчас хорошо слышала. С раннего утра он честно трудится со своим помощником. Через тонкую стенку их голоса доходили отчетливо, и я надеялась, что помощник обратится к нему, наконец, по имени. Ну например, скажет: "Послушайте, пан Каэтан". Или: "Пан Ипполит". Или просто: "Пан Янек, а не кажется ли вам…" И я узнаю, какое имя было дано мужу при святом крещении, ведь другой возможности у меня нет. Перед тем как спуститься в мастерскую, я, воспользовавшись отсутствием мужа, тщательнейшим образом обыскала гостиную, надеясь найти какие-нибудь документы, письма, бумаги, в которых бы фигурировало имя хозяина дома, но не нашла ничего. Абсолютно ничего! Видимо, перед уходом в отпуск домработница произвела генеральную уборку и выбросила все, до последней бумажки.

Зато вместо имени я обнаружила поразительное количество сахара в четырех разных емкостях, запрятанных в самых неожиданных местах. Две сахарницы скрывались за рядами книжек в стеллаже, одна коробка с сахаром стояла под телевизором и притворялась обувной и, наконец, сахаром-рафинадом была заполнена большая китайская ваза, в которую для отвода глаз воткнули икебану из сухих цветов и веток. Глядишь, так я и соль найду, может, вот в этой коробке с пылесосом? Надо будет на досуге продолжить поиски.

Занятая своими мыслями, я совершенно забыла о необходимости отправляться за покупками. О, куплю соль, и конец проблеме! Бросив взгляд в окошко под потолком, чтобы узнать, какая сегодня погода, я чуть не слетела со стула — на меня смотрела кошмарная рожа! В тот момент я как-то не подумала о том, что все рожи, расплющенные о стекло, производят неблагоприятное впечатление, и с трудом удержалась от крика. "Муж!" — мелькнула мысль, тем более ужасная, что я слышала его голос за стеной. Не раздвоился же он, в самом деле! Но тут сообразила — рожа за окном намного шире мужниной, рыжая и без очков. Несколько минут она нахально пялилась на меня, ритмично двигая челюстями, потом исчезла.

Я заставила себя собрать остатки мужества и преодолеть оцепенение. Нет, никаким рожам не позволю запугать себя! Выскочив из мастерской, я бросилась к кухонному окну (ведь окно в мастерской было под самым потолком) и успела-таки увидеть обладателя рожи. По улице не торопясь удалялся оборванец, огромный рыжий детина.

Не знаю, как дальше будет, но пока не скажешь, что в этом доме я веду тихую, спокойную жизнь. Все еще в полном расстройстве чувств села я в Басенькину машину и отправилась за покупками. По дороге вспомнила, что забыла оставить дома Басенькины документы, они так и остались лежать в сумочке, вот она, рядом, на сиденье. И расстроилась еще больше, ибо они сулили мне пять лет строгого режима. Никогда еще я столь пунктуально не следовала правилам уличного движения!

Очередное потрясение ожидало меня ближе к вечеру. Отсидев после обеда положенное время в мастерской, я вернулась в дом и еще издали в холле услышала телефонный звонок. Подойти к телефону? А где он, кстати, стоит? Вот будет номер, если на звонок успеет примчаться муж и застанет меня в лихорадочных поисках чертова аппарата. Телефон упорно звонит, вот ведь терпение у человека, я давно бы положила трубку, если не отвечают. А если попросят мужа? Я ведь даже не знаю, как его зовут, может, ошибка, а я позову мужа, имя не то, Езус-Мария, тогда он сразу поймет… Пусть лучше сам снимет трубку. А если это Басеньке?

Похоже, амурные безумства пана Паляновского дурно отразились и на моих умственных способностях, не говоря уже о нервах. Ведь могла же я по звону определить, где стоит аппарат? Могла же, в конце концов, сообразить — раз есть телефон, должна быть и телефонная книга, а в ней — адрес, фамилия и имя владельца телефона. В конечном итоге я их нашла, но заняло это гораздо больше времени, чем следовало. Телефон стоял на полочке за стопкой иллюстрированных журналов. Правильно мне показалось — судя по звуку, находится где-то низко. Телефонная книга лежала рядом.

Телефон звонил. С чего начать? Снять трубку или сначала выяснить, как зовут мужа? Тут я услышала, как он с грохотом сбегает с лестницы. Ворвавшись в гостиную и увидев меня, он, как вкопанный, остановился посредине комнаты и нерешительным жестом поправил на носу очки. Телефон звонил.

— Ну чего ждешь? — невежливо сказал муж. — Сними трубку.

— Сам сними! — так же невежливо отпарировала я. Еще чего! Сниму, а как себя вести дальше?

— Нет, ты сними! — упорствовал грозный муж. — Это наверняка твой хахаль! Я… того… — Он запнулся и, словно вспомнив нужные слова, с облегчением добавил: — Желаю послушать, о чем ты будешь с ним говорить!

И даже отступил шаг назад, как бы демонстрируя непреклонную решимость ни за что в жизни не поднимать трубку телефона. Я уже открыла рот, чтобы продолжить перепалку, но проклятый телефонный звонок действовал на нервы, и я подняла трубку.

— Алло! — послышалось в ответ на мое "слушаю". — Добрый день, пани. Говорит Викторчак. Можно попросить мужа?

Очень мне понравился этот Викторчак, который так хорошо и культурно умеет говорить по телефону!

— Здравствуйте, пан Викторчак, — с облегчением ответила я и, злорадно глядя на мужа, добавила: — Да, муж дома. Сейчас попрошу его к телефону.

На лице мужа отразилась легкая паника, похоже, ему не очень хотелось говорить с этим милым Викторчаком, но он превозмог себя и неохотно взял трубку. Возможно, тот позвонил неудачно или муж не желал, чтобы я слышала их разговор. Во всяком случае, с трубкой в руке он выжидательно глядел на меня, не начиная разговора, а в его взгляде было столько же отвращения, сколько, наверное, в моем. Где-то там, на периферии сознания, промелькнула мысль — до чего же похожие чувства испытываем мы оба! Позвони кто мне, и я тоже подождала бы, пока муж выйдет из комнаты…

Переговоры мужа с Викторчаком меня не очень-то интересовали. Вытащив у него из-под носа телефонную книгу, я удалилась в кухню, где жадно набросилась на нее. Когда я уже добралась до Мацеяков, которых оказалась прорва, и выискивала среди них нужного, опять появился муж. И в самом деле, паразит, постоянно третирует жену, ни минуты покоя! В кухню он, правда, не вошел, только просунул голову в дверь и опять невежливо начал:

— Ты, слушай… Не докончив, он вдруг пристально уставился на меня. Мне стало плохо. Подозревает? А может, родинка размазалась?

— Слушай! — повторил он. — Ты что ищешь?

— Прием пера в стирку на дому, — без запинки ответила я.

— Прием чего?!

— Пера. Не знаешь, что такое перо? Белое такое, на птице растет. У нас им набиты подушки и перины.

— На кой черт оно тебе?

— Пора отдавать в стирку.

— А! — только и произнес он, явно не зная, как отреагировать на мое решение выстирать домашнее перо. Какое-то время обалдело смотрел на меня, потом вспомнил, зачем пришел. Ведь о пере он раньше не знал…

— Слушай! — по-другому он, похоже, к жене не обращался. Я начинала сочувствовать Басеньке. — А ты когда закончишь?

Господи Боже! Когда я закончу искать адрес приема пера на дому?

— Что именно я закончу? — холодно поинтересовалась я, стараясь не впасть в панику.

— Ну тот узор, над которым сейчас работаешь. Этот, как его… Викторчак, того… торопит.

И опять я не знала, как ответить правильно на такой вопрос. Закончить образец я могла за три часа, а собиралась растянуть работу на три недели. Если завтра покончу с этим, откуда взять следующий? Придумать самой? Не имею права. Не зная, что ответить, я молча смотрела на этого зануду, отравляющего мне жизнь. Он тоже выжидающе молчал.

Опять пришлось проявлять инициативу.

— А… потом?

— Что потом? — не понял муж.

— Над чем мне работать потом? Ты уже подобрал новый узор?

Вид у мужа стал еще глупее, если такое вообще возможно. Мой ответ почему-то поверг его в полнейшую прострацию. Ох, похоже, я ляпнула что-то не то и сейчас раскроется обман! Сердце тревожно сжалось.

— Но к-как же… — ошарашенный муж стал даже заикаться. — К-как же… Ведь целых три шшштуки… того… подобраны. В твоем ящике лежат. Ты сама их туда положила.

Матерь Божья, я сама их положила! В каком ящике? Скорее, скорее надо что-то срочно придумать. Я могла их потерять… Как потерять, вместе с ящиком, что ли?

— Да отвечай же, — торопил меня муж, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Ведь Викторчак на проводе ждет. Когда закончишь?

Вот пристал! Времени на раздумья не было, и я брякнула первое, что пришло в голову:

— Завтра. После обеда.

Голова в дверях кивнула в знак согласия и скрылась. Какое счастье! Наверное, такое испытывает человек, чудом уцелевший при столкновении двух поездов.

Сидя над телефонной книгой, я медленно приходила в себя. А пан Паляновский хорош! Гарантировал полное отсутствие контактов… Но муж-то, муж! Он что, полный идиот? Как можно не понять, что я не Басенька? И видит меня вблизи, и разговаривает… Может, просто очень плохое зрение? Странно, что об этом важном обстоятельстве мне не сочли нужным сообщить. Как и о том, что он такой дурак.

Придя к утешительному резюме, я воспряла духом и нашла в книге то, что искала. Мужа звали Роман. Роман Мацеяк, химик, магистр. Возможно, правда, супруга звала его Зайчиком, Рыбкой или вовсе каким-нибудь Манюсем, но, поскольку мы в настоящее время находимся в состоянии холодной войны, нежности совершенно неуместны. Роман, и все тут!

— Барбара! — сухо позвал муж, когда я, положив на место телефонную книгу, уже выходила из оскверненной его присутствием гостиной. К нему я обернулась лишь потому, что он вообще издал какой-то звук, ибо "Барбару" никак не соотносила с собственной персоной.

— Барбара! — громко повторил он, и я уже ожидала привычного "ты, слушай!", но он вдруг сбавил тон и закончил как-то неуверенно, запинаясь, что совершенно противоречило смыслу сказанного: — Ты… того… сию же минуту напиши мне письмо. Я продиктую.

Застыв в дверях, я лихорадочно соображала, как отреагировать. Стефан Паляновский и в самом деле предупредил меня, что в обязанности Басеньки входит вести переписку мужа, так что его требование не явилось для меня неожиданным. Проблема заключалась в пишущей машинке. Где она? Опять упущение! А я ведь уже обыскивала дом, обнаружив при этом многие полезные вещи, в том числе сахар и имя мужа, но вот пишущая машинка мне не попалась нигде. Что же придумать?

Вдохновение снизошло внезапно.

— Изволь, — ответила я, постаравшись сделать тон голоса не просто холодным, но прямо-таки ледяным. — Вечером, как вернусь с прогулки, напишу. К тому времени, будь любезен, приготовь машинку и бумагу.

Муж, похоже, не ожидал, что я сдамся без сопротивления, и не сумел скрыть радость в голосе, до неприличия легко согласившись:

— Вот и хорошо, пусть вечером. И спохватившись, сурово добавил:

— Смотри мне, не вздумай задержаться.


***

Естественно, я постаралась задержаться настолько, насколько выдержали мои промерзшие насквозь кости. В гостиной на низком столике уже была приготовлена машинка, рядом лежала стопка бумаги. Муж что-то искал на полках и в шкафчиках стеллажа, занимавшего целиком одну из стен гостиной. Так называемая "стенка" заменяла собой практически всю мебель в комнате — книжные и платяные шкафы, шкафы для белья и посуды и пр. и пр. Кроме дивана и кресел, в комнате стоял еще старинный секретер со множеством ящиков и дверок.

Я поднялась к себе наверх, переоделась и, когда уже спускалась вниз, услышала в гостиной какой-то грохот и вроде бы звон. Может, этот псих, разозлившись на то, что я не спешу приняться за его письма, в сердцах грохнул машинку об пол?

Влетев в гостиную, я застала впечатляющую картину: один из ящиков старинного секретера лежал на полу, а вокруг валялись серебряные ложки, ножи и вилки, тоже старинные. Они усыпали весь пол, их было столько, что просто непонятно, как они могли поместиться в одном ящике. Стоя на коленях посреди этого разгрома, муж лихорадочно собирал с пола свое богатство и запихивал его обратно в ящик. Не глядя на меня, он пробормотал:

— Никак не могу запомнить, что эта проклятая рейка сломана…

Не обращая на него внимания, я кинулась к машинке. Катаклизм с фамильным серебром дал мне время ознакомиться с нею. А то я уже представляла, как ищу по всей клавиатуре скобки или кавычки — в машинке, которой я, как считается, все время пользуюсь. К счастью, машинка оказалась старенькой «Оливетти», точно такой же, как у меня дома.

Хозяин дома собрал с пола столовое серебро, с трудом засунул ящик с ним на место, после чего, расхаживая по комнате, ероша волосы и беспрерывно поправляя сползавшие с носа очки, принялся диктовать мне деловые письма. Писем было три штуки. Меня удивило такое обстоятельство: во всех трех срок исполнения заказов переносился с марта на апрель, прием новых и вовсе откладывался на неопределенное время. А ведь вроде бы наша мастерская не была так уж завалена работой… Впрочем, какое мне дело до этого? Сейчас гораздо важнее узнать, куда прячут машинку, и я ломала голову над тем, как это сделать.

Закончив письма, я надписала на конвертах адреса, письма разложила по конвертам, машинку накрыла чехлом и вышла в кухню, не закрыв за собой ни дверь в гостиную, ни дверь в кухню. В кухне я зажгла свет, а сама на цыпочках вернулась в холл и притаилась за лестницей, ведущей на второй этаж, В случае чего скроюсь в мастерской… Отсюда прекрасно было видно, что делается в ярко освещенной гостиной.

Муж собрал свои письма, а машинку затолкал глубоко под секретер. На этом, собственно, можно было и закончить наблюдение, я узнала, что хотела, но осталась на своем посту — меня заинтересовало поведение мужа.

Бросив опасливый взгляд в сторону кухни, он взъерошил волосы, потом нерешительно подошел к секретеру и принялся изучать содержимое его ящичков, выдвигая их один за другим и снова задвигая. Самый нижний не выдвинулся, наверное, был заперт на ключ. Подергав несколько раз за ручку, муж в раздумье застыл над ним.

Я тоже застыла, не зная, что и думать. Возможно, он и в самом деле малость помешался на почве своих матримониальных передряг? У него так основательно отшибло память, что он не помнит, где что лежит в его доме? Ну, допустим, ящик заперла зловредная Басенька в рамках отравления ему жизни, и все-таки… Хотя нет, очень возможно, Басенька действительно перед своим исчезновением заперла ящик, спрятав туда что-то ценное, и сделала это не из вредности, не для того, чтобы позлить мужа, а просто из опасения, чтобы я не украла. Интересно, какая же это ценная вещь, если в спальне она оставила мне и свои золотые часики, и кольцо с бриллиантами, да и вообще оставила весь дом с мебелью, мехами, одеждой и мужем? Я уже не говорю о «вольво». А заперла какой-то ящичек. Уж не Кохинор ли там?

Меж тем муж вел себя очень странно. Он обошел секретер со всех сторон, лег на пол и заглянул, вернее, сделал тщетную попытку заглянуть снизу, встал, растерянно осмотрелся по сторонам и в полном недоумении опять взъерошил волосы, причем сначала запустил в шевелюру одну руку, потом вторую и принялся отчаянно теребить волосы. Видно, помогло, ибо лицо его прояснилось, он кинулся к стеллажу и, открыв дверцу одного из шкафчиков внизу, извлек из него большой черный ящик. Я знала, что в таком черном футляре с полукруглой крышкой находится старинная швейная зингеровская машинка — точно такая же когда-то была у моей бабушки.

Муж, похоже, этого не знал. Сняв крышку и увидев швейную машинку, он в изумлении застыл над ней. Не знал, что у него в доме есть швейная машина? Не знал, что находится в ящиках секретера? Может, вообще первый раз в жизни оказался в этой комнате? Вон как затравленно озирается… А он снова в какой-то мрачной отрешенности уставился на несчастную машинку, потом раздраженно захлопнул футляр и опять огляделся. Мне стало страшно, до того он походил на человека, лишившегося рассудка: волосы взъерошены, стекла очков дико блестят, движения нервные, резкие. Не хватает только пены изо рта! Ну и влипла я! Обманом завлекли меня в этот дом и заперли наедине с сумасшедшим!

А сумасшедший явно что-то искал. Сочтя, видимо, секретер изученным, он принялся за стеллаж. Заглядывал во все его отделения, распахивал дверцы, выдвигал ящики, переставлял книжки. Постепенно он переместился в сторону и исчез из моего поля зрения, а потом и вовсе затих. Интересно, чем он там занимается? Покинув свое укрытие за лестницей, я тихонько заглянула в комнату. Псих стоял в углу, заложив руки за спину, и раскачивался с носка на пятку взад и вперед, взад и вперед. Глаза устремлены в одну точку, а на лице — тупое отчаяние. Что же такое эта злыдня спрятала от него?!

Я уже заканчивала ужин, когда муж появился в дверях кухни и мрачно заявил:

— Мне нужны иголка с ниткой.

Кусок хлеба с маслом застрял у меня в горле. Так вот что он искал! Интересно, откуда мне их взять? Ничего похожего на швейные принадлежности мне не попадалось на глаза в этом доме, кроме упомянутой зингеровской машинки, а гадать, куда Басенька могла их засунуть, — бесполезно. Не стану же я сейчас, при нем, их искать?

— С какой ниткой? — неприязненно поинтересовалась я, чтобы выиграть время.

— С белой и черной, — подумав, ответил муж. Еще подумал и добавил: — И еще мне нужна булавка. Две булавки.

— Так возьми сам. Кто тебе запрещает?

— Взял бы, так ведь ты опять куда-то их засунула, — обиженно возразил он. — Сколько раз говорил — пусть стоит на виду, тогда буду брать сам. Я чуть было не ляпнула, что это не я засунула, а его Басенька, да вовремя прикусила язык. Вместо этого мерзким голосом ответила:

— Завтра дам. Ишь мода какая — шить по ночам!

Ему ничего не оставалось, как принять мои условия:

— Ну завтра, так завтра, только с самого утра.

Поиски заняли у меня чуть ли не всю ночь. Как я и предполагала, в ящичках швейной машинки было все, что угодно, только не то, что положено. Один из них был доверху забит пробками для бутылок, среди которых притаился штопор. Второй — карандашами и шариковыми ручками. Третий — тюбиками губной помады и зубной пасты. В комнатке домработницы мне правда попался портняжный сантиметр, но нигде никаких следов ниток и иголок. Уже стало светать, когда я отправилась спать, решив приобрести необходимые принадлежности в магазине. Гонорар в пятьдесят тысяч злотых уже не казался мне слишком большим…

Утром при встрече с мужем я его холодно известила о том, что белые и черные нитки все вышли, остались только розовые. Иголки могу дать, но раз пока нет ниток… В общем, поеду за покупками и куплю, пусть подождет. Мое сообщение муж принял без восторга, но не возражал.

После обеда я отправилась за покупками, решив заодно купить и еще кое-какие необходимые для дома вещи. Вот только, может, имеет смысл вместо обычного мыла купить что-нибудь этакое, необычное. Чтобы не выйти из образа Басеньки. Ну, я не знаю… Ага, вот косметические отруби, пожалуй, подойдут. А то я веду себя излишне нормально, мужу мое поведение может показаться подозрительным. Пора что-нибудь этакое выкинуть…

Получив долгожданные нитки и иголки в новой упаковке, прямо из магазина, муж ничуть не удивился. Немного удивилась я — что-то уж больно легко удается выходить из затруднительных положений, но не стала задумываться над этим, ибо затруднительные положения возникали буквально на каждом шагу.

Ну например, рыжий дебил за окном. Он подолгу ошивался у нашего дома, то сидел на корточках во дворе, то прилипал к окну мастерской, когда я работала и не сводил глаз с моих рук, выводивших кружки и полукружия. И ни на миг не переставал ритмично двигать челюстями — то ли жевал резинку, то ли у него был такой нервный тик. Это меня раздражало больше всего. Очень хотелось потребовать удаления рыжего оборванца из моего дворика, но я воздержалась, — а вдруг рыжий дебил составляет неотъемлемую часть пейзажа, нормальное, обычное явление, и я себя разоблачу. Пан Паляновский со своей Басенькой уже столько важных вещей упустили, могли и рыжего упустить.

Как и обещала, после обеда я закончила свой образец и ближе к вечеру зашла к нему в мастерскую, чтобы сдать работу. К делу рук моих он отнесся без всякого почтения и радости особой не проявил. Профессиональным жестом проверив идентичность узора со всех сторон, он небрежно свернул его в трубку, обвязал шнурком и повелительно буркнул:

— Ну, поехали.

Вот еще неожиданность! А я чуть было окончательно не успокоилась — раз с образцом все в порядке, раз до сих пор он не раскрыл обмана, то уж не раскроет, и я могу наконец успокоиться. И вдруг "поехали"! Господи, куда еще?! Что за человек, все-то он недоволен! Получил нитки и иголки, даже свои булавки, получил образец, и все ему мало!

— Поехали! — грубо повторил муж. — Чего ждешь?

— Что ты еще выдумал? — недовольно вскинулась я, с ненавистью наблюдая, как у него опять очки слетели с носа. — Куда поехали?

— То есть как куда? Ясно, к Земянскому! Кто такой Земянский, Езус-Мария?! Ну просто на каждом шагу западня!

— Не поеду! — я капризно оттопырила губы. — Сам поезжай!

Видимо, в данном конкретном случае муж никак не ожидал капризов жены. С рулоном в руке он уже выходил из мастерской и теперь с недоумением обернулся в дверях.

— Спятила ты, что ли? Так я и буду вот с этим таскаться по городу? Что еще за новые фокусы?

Растерявшись от такого натиска, я встала со стула и послушно пошла за ним. Мы поднимались по лестнице в холл, а я ломала голову в поисках выхода из новой западни. Теперь я вспомнила, вроде пан Паляновский упоминал о том, что в мои обязанности входит водить машину, а значит, и возить супруга. И если в плане личных отношений чета Мацеяков находится в состоянии перманентной холодной войны, то в деловом плане они сотрудничают. Общность материальных интересов заставляет их помогать друг другу, выходит, и сейчас я не имею права капризничать и просто обязана отвезти супруга к этому чертову Земянскому, который, по всей видимости, готовит по нашим образцам матрицы. Вот только знать бы еще куда? Сяду в машину, а сама не знаю даже, в какую сторону ехать…

Муж стоял в холле и недовольно наблюдал, как я задумчиво преодолевала ступеньку за ступенькой.

— Да поторопись же! — недовольно сказал он. — Нужно успеть до шести.

Он осмелился поторопить Басеньку! Ну этого я так не оставлю. С готовностью прервав подъем, я облокотилась на перила:

— Это займет слишком много времени, как-нибудь в другой раз. Сейчас мне некогда!

— Как это "некогда"? Какие могут быть "некогда"? — раскипятился муж. — Не для того ты торопилась закончить узор, чтобы он сейчас лежал! Всегда отвозили вовремя, а тут снова фокусы!

— А я не желаю!

Муж растерянно смотрел на меня. Очки опять свалились, и он беспомощно моргал, потом нацепил очки и стал бушевать:

— Так и знал, что ты опять примешься за свои штучки, но больше терпеть я не намерен! Не позволю!! И так весь дом перевернула вверх ногами! Хватит! Немедленно в машину! Едем! Подумаешь, всего-то полчаса времени, Черняковская не на краю света. Ты меня знаешь, я долго терпел, но когда речь идет о деле… В машину!!

Грозно взмахнув руками, он зацепился рулоном за перила и чуть было не свалился вниз, прямо на меня. Непосредственная опасность заставила меня прекратить фокусы, тем более что ста-то известно, куда ехать. Да и прав он, в конце концов. Когда речь идет о деле… Фокусы могу продолжать и в машине, извергая по дороге яд и ненависть. А у этого Земянского на Черняковской может оказаться какая-нибудь вывеска…

Садясь в машину, я вдруг вспомнила, что, пожалуй, знаю, где именно на Черняковской проживает Земянский. Несколько лет назад, когда мне пришлось заниматься такими узорами, меня как-то один знакомый привез в мастерскую, где по шаблонам изготавливали матрицы. Точно, это было на Черняковской! Там еще рядом вулканизационная мастерская, и я на всю жизнь запомнила жутко элегантного автовладельца, который почему-то колесо от своей машины нес в объятиях, вместо того чтобы катить его по земле. Раскорякой, приседая от тяжести, перепачкав свой роскошный костюм и с несчастным выражением лица. Нет, такое не забывается.

— Заткнись! — бросила я мужу, который все продолжал бушевать. — Не видишь, еду!

По дороге мне стало ясно, почему машину водит Басенька, а не муж. Когда мы выехали на Хелмскую, муж, до сих пор спокойно сидящий рядом, вдруг вздрогнул и судорожно ухватился обеими руками за приборную доску. Я удивилась — ничего не произошло, ехала я нормально, других машин в непосредственной близости не было. Что это на него напало? Он же весь затрясся, вытаращил глаза и хрипло застонал:

— Тише! Ну куда ты так гонишь?

Я невольно кинула взгляд на спидометр — может, и в самом деле гоню, сама того не замечая, так как всегда любила быструю езду, а может, еще не освоилась с новой машиной и еду быстрее, чем положено? Спидометр показывал 65. Посмотрела на мужа — тот весь перекосился от страха. Снизила скорость до 60, но и это не помогло, он сидел зажмурившись, ухватившись обеими руками за доску перед собой и тихонько стонал. Когда я сделала правый поворот (на скорости 15 км), он вел себя так, будто я брала на бешеной скорости крутой поворот над пропастью. Похоже, он относится к тем несчастным, которые боятся ездить на автомашинах. Это своего рода болезнь, автофобия, и тут уж ничего не поделаешь. Странно только, что ее приступ начался на Хелмской, где я ехала спокойно и ровно, а не раньше, на Бельведерской, где я с наслаждением обошла "фольксваген", "фиат" и два автобуса, для чего пришлось немного нажать на газ, и в результате к перекрестку примчалась на скорости за 90. Пришлось резко затормозить, сбросила скорость я в последний момент и сделала левый поворот буквально под носом мчавшегося из Вилянова "мерседеса". И только на Хелмской вспомнила, что мне нельзя привлекать внимание дорожной инспекции, поэтому и тащилась там, как черепаха.

По Черняковской я ехала не торопясь, чтобы не пропустить вывески вулканизационной мастерской. Улица неширокая, и за мной вынуждено было тащиться такси, зеленая "Варшава". Я хотела пропустить его и даже несколько раз притормаживала, чтобы не путаться у него под ногами и спокойно разыскивать нужный мне дом. Таксисту не удалось воспользоваться возможностью обогнать меня, потому что его пассажир, похоже вдребадан пьяный, никак не мог указать дом, где следует остановиться. Таксист уже сделал несколько попыток, останавливался, но все его усилия выжать из пассажира информацию оказались тщетными. Судя по жестам пьяницы, он жил в нескольких домах одновременно.

Тут передо мной мелькнула вывеска вулканизационной мастерской. Земянский должен быть рядом. Я остановила машину, муж забрал с заднего сиденья рулон с узором и вышел, велев мне ждать его. Поскольку он вошел во двор дома, перед которым я затормозила, стало ясно — привезла его на место. Такси с пьяным пассажиром наконец смогло проехать дальше. Кажется, они нашли нужный дом, потому что шофер остановил машину, и пьяница начинает вылезать из нее. Это продолжалось довольно долго. Наконец вылез, но, не найдя опоры, пошатнулся и, чтобы не упасть, навалился на капот. С трудом развернувшись и опершись о машину задом, он огляделся, и, видимо, остался недоволен увиденным, так как сделал попытку залезть в машину обратно, не рискуя, однако, оторваться от нее и перекатываясь по ней до самой дверцы. Шофер тщетно пытался отговорить его от этого намерения.

Я с интересом наблюдала эту сцену, которая несколько скрасила ожидание. А, впрочем, зачем же я так послушно ожидаю мужа? Не разумнее ли будет бросить его на произвол судьбы и уехать, не дождавшись? Ведь Басенька очень здорово приучила его к своим художествам, благодаря им только и можно объяснить тот факт, что он до сих пор меня не разоблачил, а если буду излишне покорна, то как пить дать разоблачит.

Муж успел вернуться до того, как я приняла решение.

— А теперь домой! — пробурчал он. Пьянице удалось-таки залезть обратно в такси. Шофер, похоже, смирился, захлопнул за ним дверцу, сел и развернулся, опередив меня. Наверное, специально поторопился, вспомнив, как пришлось тащиться за мной. Ничего, на первом же перекрестке "вольво" показало, что оно "вольво"! А этот придурок, муж, пусть потерпит. В конце концов, должна же Басенька продемонстрировать свою неприязнь к мужу? Муж, как ни странно, сидел спокойно и не прореагировал ни на одну автомобильную штучку. Я было огорчилась, но на Бельведерской до него дошло, что происходит с машиной, и он, к величайшему моему удовлетворению, впал в настоящую панику. Когда я припарковалась у нашего дома, он был в невменяемом состоянии.


***

Прошло три дня, и я окончательно успокоилась. Немного даже привыкла и к новой роли, и к новому дому. Жизнь, в общем, шла спокойная, я старалась придерживаться раз заведенного порядка. В своем рабочем столе в мастерской я обнаружила множество Басенькиных рисунков и набросков. Три из них были сколоты вместе и обозначены жирной "птичкой" — явно те, над которыми следовало работать. Я прикрепила к чертежной доске новый лист астралона и приступила к работе, за которой с захватывающим интересом наблюдал рыжий дебил за окном. К нему я тоже немного привыкла, и он уже не так мешал. А если свистнет нашу коммерческую тайну, пусть голова болит у Басеньки.

Муж тоже не доставлял особых хлопот, вел себя, как положено, в меру придирался, в меру грубил, в общем, ничего особенного. Виделись мы нечасто, должно быть мое присутствие ему тоже не доставляло радости.

Итак, я успокоилась и обрела душевное равновесие, которого лишилась, ознакомившись с романом века и согласившись личным участием помочь бедным влюбленным. Немало нервов мне это стоило, чего скрывать, но, кажется, все обошлось, мероприятие оказалось не столь уж сумасбродным.

Загрузка...