Романтические порассказушки

Минул месяц, а может быть два, во всяком случае, не три. В государстве за ненадобностью отсчёта времени не было, и всё жило одним днём и редко, когда удавалось добыть особенно много дичи, - двумя, поскольку в один всё съесть не получалось. Рой, привыкший к работе на воздухе и в любую погоду, к простой непритязательной пище без разносолов, часто однообразной и несвежей, лишь бы побольше, к жёсткому матросскому обществу в море и в портах и к грубым развлечениям, среди которых преобладали пьянки и драки, легко вошёл в племенную жизнь, на равных участвуя во всех охотничьих, заготовительных и праздничных мероприятиях коммунистической монархии. Он быстро восстановил мускулы и тело, а загорел так, что почти не отличался от соплеменников по цвету. Единственным отличием, пожалуй, было отсутствие раскраски, к которой, несмотря на настойчивые предложения тестя и жены, испытывал стойкую брезгливость, поняв, однако, со временем, что аборигенам она нужна не только как украшение – чем больше краски и чем страхолюднее нательные абстракции, тем ценнее – но и как эффективное средство от укусов всякой летающей и жалящей твари и как естественное желание выделиться среди своих. Незащищённая кожа Роя вечно зудела и чесалась, и он, заметив, что мелкие стервятники не любят соли, часто ополаскивался морской водой и устраивал обязательные вечерние купания, втянув в них и Лету, вынужденную снимать свой великолепный грим на ночь. Это привело к тому, что и она, ленясь и подражая любимому мужу, перестала, в конце концов, пользоваться местной косметикой, радуясь, что нравится ему больше без камуфляжа. Пользуясь своим привилегированным положением вследствие родства с вождём и удачного замужества, она полностью игнорировала все племенные общественные женские обязанности по обработке добытого и приготовлению еды и питья, предпочитая быть всегда и везде с мужем. Она не в силах была оставить Роя одного даже на полчаса, да и он привык видеть её рядом, всегда готовую помочь и посоветовать. В общем мужском деле у них было чёткое разделение обязанностей: она, с её кошачьей лёгкостью и собачьим нюхом, выслеживала дичь, а он, с его львиной силой и тигриной реакцией, безжалостно поражал её копьём или ножом. Постоянно растущую симпатию и привязанность друг к другу, подпитываемую общим опасным делом, ещё больше укрепляла взаимовыручка.

Однажды, когда задумавшаяся разведчица, потеряв бдительность, шла впереди, из низко нависших над тропой густых веток эвкалипта протянулась к ней волосатая лапа огромного бабуина, цепко ухватила за руку и рывками поволокла пленницу, царапая о ствол и ветки, вверх, очевидно, с намерением предложить ей свои воздушные апартаменты, так как, в отличие от людей, обезьяны не едят себе подобных. Услышав отчаянный крик спутницы, Рой бросился на помощь, увидел на высоте нижней реи грота болтающееся перекошенное, словно сломанная кукла, тело жены и замедлившегося от тяжести на подъёме бабуина и, не раздумывая, бросил в него копьё. Мохнатый насильник, не ожидавший, что его гостеприимство оценят так грубо, разжал лапу, и Рой еле-еле успел поймать вернувшуюся не солоно хлебавши Лету, упал под её тяжестью на бок, а рядом плюхнулся и замер в смертном недоумении неудачливый ухажёр.

Чаще помощь требовалась Рою. Однажды, расплавившись от жары, он чуть не наступил на вытянувшегося в затеняющей и освежающей высокой траве питона. Озадаченная необычным запахом рептилия прихлопнула его хвостом к стволу пальмы и стала быстро закручиваться вокруг обеих, надеясь, когда жертва успокоится, познакомиться с ней поближе. Свои возражения пришпиленный мог выразить только кряхтением и хрипом, но и их чуткая Лета услышала и фурией напала на обидчицу. Не мешкая и не обращая внимания на кивающие выпады змеи и предупреждающее шипение «Не меш-ш-ш-ай», она подхватила выпавший из рук спеленатого мужа нож и сильными отчаянными ударами вдоль ствола дерева стала разжимать слишком тесные объятия соперницы, пока сплющенный отпущенный Рой не упал, не имея сил стоять. Разъярённый головной обрубок питона, разбрызгивая обильным веером кровь, в злобном отчаянии хлобыстнул освободительницу так, что она рухнула рядом с полузадушенным предметом распри и потеряла сознание, а разделённые части змеи ещё долго дёргались, пытаясь жить самостоятельно, но это им не удалось

Постанывая от боли во всём теле, Рой подполз к Лете, приник ухом к её груди и, счастливый, услышал ровное биение сердца. Он вдруг осознал, что она – единственный дорогой и родной человек в мире, и заплакал от собственной боли и страха за неё, роняя горячие слёзы на прекрасное побледневшее бронзовое лицо. Какая же женщина устоит перед любящими и жалеющими мужскими слезами? Даже в бессознательном состоянии она почувствует их сладостную горечь и теплоту. Вот и неподвижное лицо Леты, как только его коснулась первая слезинка, стало оживать. Открылись большие бездонно-синие глаза, медленно освещаясь изнутри, встретились с мокрыми блестящими глазами любимого человека, и сами начали наполняться ответными слезами, а он, чуть прикасаясь губами, высушивал их, не давая скатиться по удлинённым уголкам-желобкам на порозовевшие щёки. Потом целовал в сухие прохладные губы своими солоновато-мокрыми, а она глубоко и счастливо вздохнула, обняла дорогую голову мягкими тёплыми руками, прижала к бурно вздымающейся груди, готовая снова рискнуть жизнью, чтобы снова испытать томительно-щемящее чувство радости, переполнившей душу оттого, что по-настоящему любима тем, кого выбрала сама и навсегда.

Вернувшись в прибрежную уютную хижину, дом их уединения и любви, они всю ночь, не смыкая глаз, любили и ласкали друг друга нежно и осторожно, ловя и предупреждая каждое движение, отдаваясь ему, не зная, что всё бывшее до этого, было преддверием любви, а она, настоящая, пришла к ним там, у рассечённого питона. Им повезло: большинство пар так и остаются в преддверии. Потому-то и нет единого мнения о том, что такое любовь.

С той ночи они не только видели, но и чувствовали друг друга. Их души соединились в целое, не терпя разлуки тел и разногласия в мыслях. Оба стали спокойнее, особенно Лета, и предупредительнее, особенно Рой. Раньше, вернувшись вдвоём с охоты, он, как всякий уважающий себя мужчина, заваливался на лежанку, предоставляя ей готовку еды и уборку жилья, оправдываясь тем, что она молода и здорова и что так принято во всяком обществе. Теперь же охотно, как всякий уважающий не только себя, но и свою женщину, мужчина шёл на помощь, чтобы вместе скорее освободиться для любви и интересной беседы.

Да, беседы, потому что свободными вечерами и немногими штормовыми днями они закрепляли фундаментальные знания языков, приобретённые днём в названиях предметов и природы, погодных явлений и частей тела, а также наиболее простых и понятных в мимике и жестах обыденных чувств и чувствований. Особенно преуспела в лингвистике Лета. У неё оказалась превосходная память, не загромождённая чрезмерным обилием деталей жизни и быта, которая позволила очень скоро не только запомнить массу нужных слов на языке мужа, но и отдельные словосочетания для построения нужных фраз. Но одна, казалось бы, самая простая фраза ей никак не удавалась, несмотря на все усилия терпеливого и настойчивого учителя. Лета не могла понять, почему должна говорить «Я люблю Роя», полагая, что Рой, часто называющий себя «Я», в этой фразе сам себя любит, поэтому выражалась понятнее и разумнее с её житейской точки зрения: «Лета любит Роя». И учитель, в конце концов, смирился. Тем более, что на этой же транскрипции особенно настаивал третий непременный участник обучения – попугай Пэр. Он вообще старался всячески помочь Лете, вновь и вновь выскрипывая и вышаркивая для неё особенно трудно произносимые слова даже тогда, когда они переходили к новым. Оба ученика не отличались точностью и ясностью произношения, но разумный наставник и не требовал этого. Справедливо полагая, что каждый народ имеет право на свой диалект. Сам же он оказался среди троицы наиболее бездарным учеником, не способным одолеть и полсотни туземных слов, изобилующих такими необычными певучими сочетаниями гласных, что пытаясь выцокать, выщелкать, высвистеть, вышипеть одно слово, он произносил совсем другое по смыслу, вызывая неудержимый смех Леты до икоты и саркастический хохот пернатого подлипалы. И тогда учёба заканчивалась догонялками и потасовкой на лежанке и ещё кое-чем.

Усыпив жену, Рой любил посидеть у костра с трубкой в зубах, вырезанной и выжженной из плотного дерева, перебирая в памяти день и далёкое прошлое. Он нашёл-таки листья, похожие на табак. Тесть тоже решил глотнуть соблазнительного дыма, но не рассчитал порции, закашлялся до слёз и с негодованием отбросил вредную вещь, рассердившись на дымного джинна, служащего только белому человеку. Забросив все державные дела, кроме руководства пирами, он предался рыбалке, почернел, похудел и почти лишился своего главного королевского достоинства – живота. Проходя мимо родственников, заядлый рыболов часто соблазнял зятя невиданным клёвом, но тот всякий раз отнекивался, жалея непроизвольно инфицированного им старика.

Кажется, всё хорошо было у Роя, а всё же порой томила какая-то тягучая тоска, подступавшая откуда-то из-под селезёнки, заставлявшая тайком от спящей Леты каждое погожее утро взбираться на скалу и всматриваться в бескрайнюю пустынную ширь океана. Только бы увидеть светлый парус, тающий и вновь возникающий как видение в утреннем тумане, пусть далеко-далеко у горизонта, пусть уходящий от острова, всё равно на душе отлегло бы, и он бы успокоился. Так казалось. Случилось же по-другому.

Он увидел парус. И не в профиль, а анфас, увидел совсем близко от острова, даже разглядел знакомые обводья и надстройки своей «Святой Марии», идущей прямо на него. Всё было позабыто, всё, что есть, ухнуло в безвременье. Остались только туго натянутые нити между ним и шхуной. Рой стремглав, еле успевая переставлять спешащие ноги, даже не вспомнив о спящей и не подозревающей о предательстве Лете, сбежал мимо, вниз по тропе к морю, со всего маху бросился в отталкивающие волны и, отчаянно молотя их руками и ногами, захлёбываясь, пока не набрал ритм, в нетерпении поплыл навстречу. Всё до этого было сном, сказкой, а жизнь, его настоящая жизнь там – на «Святой Марии» и в городах-портах, среди бедной, понурённой человеком природы, среди одетых белых людей, говорящих на понятном языке и думающих так же, как он. Говорят, для настоящего мужчины любовь к женщине – ничто по сравнению с любовью к родине. Но кто измерил и можно ли сравнивать то, что не имеет меры? Он плыл и плыл, ни разу не оглянувшись на оставленный рай, боясь, что там, на судне, передумают и отвернут от острова, тогда останется только одно – в холодную бездну, возвращаться он не станет. Но, слава покровительнице Марии, его увидели и спустили навстречу шлюпку. Рой радостно закричал, замахал руками, выскакивая что есть мочи из вздымающихся гребней волн, и на шлюпке поднятой рукой дали понять, что видят, что встреча состоится. В нетерпении он продолжал плыть, пока, обессиленный, не был втянут в шлюпку, и только тогда впервые оглянулся на берег. Там, на скале и вокруг неё он увидел слитную толпу туземцев, и что-то бронзовое, тускло сверкнув на солнце, упало в водоворот, но Рой не успел сконцентрировать мысль на этом, отвлечённый вопросом:

- Рой, ты зачем поменял штаны на юбку? Тебе они больше не нужны?

Это дружок Санто ехидным намёком возвращал блудного сына в старую жизнь, ожидая смачной пикировки, и Рой ответил, как прежде:

- На, посмотри, - он задрал намокшую зелёную юбчонку, - на твою толстую задницу хватит.

Все пятеро грохнули так, что дрейфующая шлюпка тревожно закачалась, а на борту шхуны стали собираться матросы, жалея, что им не досталась толика веселья, вытянутого из воды вместе с возвратившимся товарищем.

Отдышавшись от разряжающего нервного смеха, Рой поинтересовался:

- Зачем вы здесь?

Санто, не желая сдаваться, ответил:

- За тобой пришли.

Помолчал, наблюдая за размягчившимся удовлетворённым лицом Роя, быстро добавил:

- И за водой.

И засмеялся первым, приглашая оценить свой казуистический ответ, но другие молчали, поставив себя на место счастливо исцелённого Роя. А тому до боли в сердце, до темноты в глазах не хотелось сейчас возвращаться на остров и потому, что боялся, что вдруг что-то случится и придётся остаться, и потому, что неприятно было ощущение вины за то, что сбежал, и он соврал:

- Источник под пальмой почти высох. Надо искать воду на другом берегу.

- Ну, что ж, - согласился Санто, старший в шлюпке, - тогда возвращаемся, полдела сделали.

На корабль Рой поднялся первым, привычно и ловко цепляясь руками и голыми ногами за знакомый трап, который неоднократно чинил и подновлял. Его, словно адмирала, встречала вся команда с капитаном, стоявшим в центре, скрестив руки на груди, с неизменной короткой пенковой трубкой, торчащей, как всегда, из угла рта с нависшим на чубук и побуревшим от дыма и искр длинным закрученным усом.

- Ты что, Рой, спустил свою одежду в местном кабаке? – приветствовал он дружеской подначкой уцелевшего матроса, довольный тем, что зашёл за ним и нашёл здоровым, будто кто-то подсказал. Они плавали вместе давно, капитан очень дорожил умелым и никогда не унывающим матросом, способным сплотить команду в самых трудных, порой почти безнадёжных условиях. Рой был лидером в море и заводилой на берегу. Такие приносят удачу. А сейчас она, ох, как нужна! Уже месяц они сматывают почти пустые сети, в команде зреет тихий ропот на капитана. Сказочно воскресший Рой обязательно вернёт удачу. Нет, не зря он потерял время, завернув на остров и совсем не надеясь найти оставленного в безнадёжном состоянии матроса. Его вело провидение. Теперь будет удача.

- Что вы, кэп, - притворно возмутился тот, от которого ждали удачи, - просто здесь такая мода. – Помолчал и добавил с хитрой ухмылкой: - От праведной жизни у меня давно уже пересохло в горле, - и уставился подсказывающим взглядом на капитана.

Тот и сам понимал, что нужно для быстрейшего вживания в корабельную жизнь матросу, кивком подозвал помощника, при полном молчаливом одобрении команды велел ему наполнить большую серебряную капитанскую кружку ромом и принести больному горлом да побыстрее. Никто не сдвинулся с места, не нарушил молчания, пока лекарство не было принесено и употреблено под внимательными взглядами присутствующих, сопровождающих каждый глоток движениями кадыков. Наступило самое время капитану поднять свой пошатнувшийся авторитет, и он не упустил этой возможности, приказав помощнику выкатить на палубу бочонок и всем выпить за здоровье выздоравливающего.

Через час «Святая Мария» ушла от острова.

А рано утром, вырвавшись из густого тумана, в котором дрейфовали всю ночь, словно паря в божьем пространстве, они наткнулись на огромное стадо играющих тунцов, потом на лавину мигрирующей серебристой сельди, и все поняли, что сели, наконец, на хвост удаче и работали, работали, шатаясь от напряжения, постоянно слыша подбадривающий весёлый голос Роя, который всегда оказывался там, где было труднее и тяжелее, гася усталость и раздражение от неё шутками, маня хорошим заработком, а значит, и приличным загулом на берегу.

И потекли дни и недели, сменяя друг друга в отупляющем однообразии: работа – сон, сон – работа. Казалось, что солнце не задерживается на небосводе, и есть только восходы и закаты, а ночи укоротились до такой степени, что только закроешь глаза, а уже пора открывать их и вставать под ругань помощника капитана. Все развлечения – табак и неиссякаемые рассказы Роя о его одиссее на острове. Скоро он запутался, что правда, а что выдумка, но никогда не рассказывал о бронзовой жене, не мог, не произносилось. Когда же с полным трюмом пришли в порт, и все, получив свои вожделенные доли, неудержимо устремились в кабаки и лавки, пошёл и Рой. Но всё было не так, как прежде: выпивка не веселила, друзья-матросы раздражали, а женщины вызывали блевотину. Он вернулся на судно, сменил на вахте одинокого и обрадованного помощника и завалился на койку в кромешной темноте кубрика.

Был поздний вечер, и к нему впервые пришла Лета.

Она высветилась в темноте бледно-бронзовым лицом и верхней частью прекрасного тёмно-бронзового обнажённого тела, слегка завуалированного по краям голубовато-серой дымкой. Затаённо и печально улыбалась одними уголками губ. Всё в ней было знакомо, только синие бездонные глаза стали непроницаемо-тёмными. Рой предчувствовал, что она придёт, очень хотел этого и очень обрадовался, дождавшись. Непроизвольно и привычно он подвинулся на койке, освобождая место рядом, как прежде, но она медленно покачала головой из стороны в сторону и осталась полускрытой в темноте. Он не настаивал, зная, что виноват, сел на кровати, хотел протянуть руку, дотронуться, но не решился и заговорил, торопясь и запинаясь, прерывая и перебивая сам себя, нескладно убегая и возвращаясь во времени, смеялся и вздыхал, вспоминая всё. Что случилось с ними необычного: про акулу, про питона, бабуина, рыбалку вождя, увеличительное стекло и ещё про что-то, говорил и говорил, боясь остановиться, боясь, что видение исчезнет. Не говорил только об их интимном, знал, что не имеет права на это. Она слушала всю ночь, до тех пор, пока на палубе не загромыхали заплетающиеся шаги возвращающихся гуляк, а внутри кубрика не стало сереть от наступающего утра. Тогда она просто растаяла, унеся с собой боль и тоску Роя, освободив спеленатую виной душу.

Так у них и повелось: как только в очередном порту затихали шаги последнего уходящего матроса, и вечер скрадывал дневные тени, Лета появлялась в темноте кубрика, где её уже ждал Рой, и у них начинались долгие ночные воспоминания. Она помогала ему, поправляя и одёргивая на вранье, он чувствовал это, потому что вдруг сбивался, путался и начинал сначала, но уже по-другому. Рой рассказывал ей и про свою теперешнюю жизнь, про работу и команду, порты и гавани, он видел – ей всё интересно. Утром после бессонных свиданий он всегда чувствовал себя бодрым и свежим, будто проспал сутки.

Однажды он не выдержал, бросился перед ней на колени и покаянно вскричал:

- Прости меня, Лета, я должен был взять тебя с собой.

Её лицо тут же исказила боль, и она мгновенно исчезла, оставив долгий протяжный стон, и больше никогда не появлялась, не откликаясь на мольбы и призывы упавшего духом Роя.

Он запил по-настоящему, загулял как последний портовый забулдыга, возвращаясь на шхуну больным, избитым, раздетым и ограбленным. Никто из прежних товарищей не выдерживал и не понимал разгульного размаха Роя, и они избегали компании с ним. На море у него работа тоже разладилась, всё валилось из рук, он забывал, что делал, да и делал тяп-ляп, огрызаясь на окрики капитана и ругань моряков, для которых халатность порой могла стоить всем жизни. Раздражительный, вспыльчивый, задиристый, а то, наоборот, квёлый, равнодушный, молчаливый, он постепенно превращался в самого известного на промыслах разгильдяя, не нужного ни одному капитану. Удача больше не ходила с ним рядом, а ему было не всё наплевать. Он не жил – существовал и, не задумываясь, в штормы и аварии охотно брался за то, от чего другие отказывались, опасаясь за жизнь. Все видели, что свихнувшийся моряк ищет смерти, и с любопытством ждали, когда и как она его скрутит. Но Бог был начеку и не давал Рою лёгкого искупления. На его примере он в назидание всем и, в первую очередь, не единожды и напрасно спасённому грешнику, утверждал: любовь к родине слаба против любви к женщине, ибо можно привыкнуть ко всему, но, единожды предав, никого роднее и ближе не найти.

Капитан, помня старое, терпел, всё чаще подумывая расстаться с абсолютно изменившимся любимцем, но предопределённый случай распорядился по-иному.

В то время они снова оказались невдалеке от Острова, и всевышнему стало угодно, чтобы у них кончилась питьевая вода. О том, что она есть на маленьком вулканическом острове прямо на берегу под высокой пальмой, в будто специально изготовленном для моряков каменном резервуаре, знал, наверное, только капитан «Святой Марии». Другие суда здесь не появлялись.

Была спущена большая шлюпка и назначена команда, когда к капитану обратился Рой:

- Кэп, разрешите мне пойти с ними?

Капитан внимательно посмотрел на осунувшегося и похудевшего моряка и, жалея, шутливо спросил:

- А ты там не останешься?

Глаза просителя блеснули огнём, словно капитан что-то подсказал или угадал, но тут же потухли под золой апатии, и Рой ответил, как уже привык, без уважения и колко:

- Не велика беда для вас, - и, помолчав, добавил, - и для меня тоже.

Капитан, сдержавшись, пыхнул несколько раз трубкой и, решив, что моряк прав, разрешил:

- Иди. Вместо Санто.

И друга снял со шлюпки, чтобы не мешать трудному решению Роя. В конце концов, его жизнь принадлежит только ему, никто не вправе вмешиваться, особенно, когда требуется сняться с долгого дрейфа и взять нужный курс.

- Спасибо, капитан, - сдержанно поблагодарил Рой и, торопясь, убежал в кубрик собираться.

В шлюпку он спустился в добротной одежде и с оттопыренными карманами. На всякий случай прихватили мушкеты и сабли – мало ли как встретят туземцы после бегства Роя. Слитно ударили по воде три пары вёсел, единым махом отталкивая шлюпку от шхуны, с палубы которой донёсся провожающий обеспокоенный голос Санто:

- Не дури, Рой!

Он в ответ согласно поднял руку и, не отвлекаясь больше, не поднимая глаз на удаляющийся корабль, в едином со всеми ритме погнал шлюпку к берегу, от которого сбежал и на который обещал себе никогда не возвращаться.

На берегу пятеро гуськом таскали кожаными вёдрами воду, заполняя бочки на шлюпке, а один с мушкетом наизготовку стоял открытый, в незащищённой угрозе высматривая аборигенов и поворачиваясь на каждый подозрительный шорох в береговой чащобе. Но им никто не мешал. Быстро наполнив бочки, моряки столкнули шлюпку в воду, и, когда она, загруженная, тяжело закачалась на волнах, и все пятеро расселись по местам, Рой с берега сказал старшему:

- Пойду наверх, посмотрю, что там, - и, не ожидая разрешения или другого какого-нибудь ответа, пошёл, проваливаясь в песок, к тропе.

- Давай в шлюпку, олух, - закричал старший вслед, - дождёшься: уйдём без тебя.

Рой не отвечал.

За спиной заругались, и, смирившись с непокорным, опасаясь взбучки от капитана, старший предупредил:

- Ждём десять минут, и провались ты к дьяволу.

Рой был уже на тропе. Она заросла и сверху, и снизу. Приходилось продираться почти ползком, цепляясь неудобной, сковывающей движения, запаривающей одеждой. Предчувствием больно сжало сердце. Так и есть: их береговая хижина была в полном запустении. Настырные лианы, мелкий кустарник и обрадованные свободному затенённому месту мясистые травы по пояс не только оплели её снаружи, но и проросли сквозь лежанку. Здесь давно никого не было. Он почти побежал, нагибаясь, спотыкаясь и падая на колени и руки в стойбище, но и там было пусто, и там властвовал зелёный царь. Жители исчезли.

Потерянно, заплетаясь сапогами в высокой густой траве, он побродил по становищу, разглядывая унылые скелеты хижин и спугивая юрких ящериц и небольших змеек, потом присел на сухой пень-трон вождя, выдержавший осаду живых зелёных собратьев, и задумался. Он ожидал встретить презрение, и, может быть, прощение Леты, и смерть от вождя, а вместо этого – запустение. Что дальше? Внизу раздался выстрел потерявших терпение моряков в шлюпке. Рой медленно поднялся и не спеша, не решившись ни на что, надеясь, что те, внизу, перестали ждать и избавили его от выбора, поднялся на утёс. Шлюпка ещё моталась в прибое, с трудом удерживаясь носом к волне.

- Я остаюсь! – крикнул Рой вниз.

И тотчас услышал в ответ жёсткое и беспощадное:

- Провались ты пропадом!

Ожидавшие навалились на вёсла, и шлюпка тяжело пошла к шхуне. Рой сел на утёсе и провожал её спокойным взглядом, свыкаясь с одиночеством и горькой судьбой, отвергнутый и той, и этой жизнью. Он правильно решил, у него один путь: найти племя и Лету, вымолить прощение или умереть у них на виду, иначе его душе придётся вечно мыкаться неприкаянной. Задумавшись, не сразу заметил, что, разгрузившись, шлюпка снова пошла к берегу, там из неё что-то выгрузили, почти бросили в воду, крикнули:

- Тебе от капитана! – и ушли окончательно, а он ещё долго следил за ними и «Святой Марией», пока она не исчезла за горизонтом.

Пора было начинать жить заново.

Вечерело. Красное, почти бордовое солнце, завуалированное надводным маревом, неохотно погружалось за тёмно-слоистую, растянутую по горизонту, тучу. Она, стирая линию горизонта, быстро вырастала, гоня перед собой гигантский клубящийся ватно-серый вал водяной пыли и выталкивая на небосвод громадные мятущиеся клочья фиолетово-оранжевых облаков, быстро смыкающихся в плотный серый полог. Заморённое за день солнце в отчаяньи испустило прощальный вертикальный сноп бледно-жёлто-голубого света и досрочно передало вахту темноте. Небо, соединившись с океаном, сплошной тёмно-серой стеной надвигалось на остров и весь мир, торопясь застать врасплох всё живое и покуражиться, напоминая о бренности земного существования. В полном безветрии и томительном тревожном ожидании попрятались и затихли птицы, безнадёжно обвисли ветви и листья деревьев и кустов, низко поникли травы. Стало душно. Лицо Роя и всё тело покрыла горячая липкая испарина. Только прибрежные волны всё так же лениво и чуть длиннее выбегали на шипящий песок и гулко шлёпали в скалу. И вдруг они разом выросли, накатили без ветра, ударили с глухим хлопком о берег, вздыбились у камней, разбрасывая веера брызг, подталкиваемые дальними сёстрами, спешащими вырваться на белёсый свет из тёмного мрака рушащейся на мир водяной стены. Сине-зелёные, будто подсвеченные изнутри, торопились они убежать, подгоняемые ураганными порывами ветра, срывающими светло-пенные гребни. Тайфун набирал силу, захватывая в свою власть и остров. Рой, заглядевшись на впервые увиденный с неподвижной земной палубы и всё равно пугающий шторм, чуть не проворонил подарки, уже ощупываемые волнами, старающимися утянуть их в безразмерные океанские закрома. Он бросился вниз, как зверь, напропалую продираясь и проламываясь по заросшей тропе, оставляя после себя лаз со свисающими по бокам и сверху оборванными и изломанными ветками, почти скатился на берег, замедлился, задохнувшись от сильного встречного низового ветра, и, не обращая внимания на жадно хватающие волны, стал оттаскивать к тропе намокшие вещи. Возможно, что-нибудь лёгкое посейдоновской братии удалось умыкнуть, но и ему осталось достаточно – капитан щедро одарил беглеца, смягчая свой грех. Рой перенёс большой кусок намокшей парусины, топор, тесак и два ножа, уже наполовину затянутые мокрым песком, деревянное ведро в медных ободьях, медную кастрюлю, три небольших запечатанных бочонка и ещё что-то в завязанном кожаном мешке. Такого богатства и на всём острове никогда не бывало, ещё и Рой прихватил с собой кое-что по мелочам. Потом он тесаком прочистил тропу и перетаскал всё, изрядно помучившись с соскальзывающими бочонками, в хижину. Торопясь под усиливающимся и холодеющим ветром, продувающим джунгли насквозь, ломающим верхушки неосмотрительно выпятившихся деревьев и неудобно выросшие ветви и рушащим стоящие древесные скелеты, Рой кое-как закрепил между жердями хижины под углом к ветру дополнительную крышу из парусины и устроил под защитным пологом на старом месте подобие лежака из упавших и срубленных веток.

И вовремя. Сильный дождь пошёл сразу, без подготовки, плотным водяным шквалом обрушился на хижину, пронизал её дырявую засохшую крышу и, утишенный, забарабанил по пологу. Вмиг всё вокруг вымокло, заблестело и обвисло, истекая струйками и торопливыми каплями воды, выбивающими мини-кратеры в оголённой почве, которые быстро умножались, заполнялись и объединялись в пузырящиеся лужицы. Сухая каменистая почва сначала жадно впитывала влагу, но скоро пресытилась, и скапливающаяся отторгнутая вода, проделав зигзагообразные желобки и канавки, стала убегать по склону, пропадая в береговом песке.

Рой скорчился под навесом, тесно обняв колени и положив на них подбородок, и застыл, загнанный ненастьем в угол со своими неутешными мыслями. Всё оказалось не так, как хотелось. Испарилась надежда на быстрое искупление и исход, приходилось тащить свой крест дальше. Нужно обустраиваться здесь и искать племя и Лету. Он должен пройти свой путь. Пока приходилось терпеть и ждать. Дождь шумел неумолчно и ровно, не давая надежды на скорое истощение небесных хлябей. В сгустившейся тьме судорожно роптала мокрая листва, сбрасывая тяжёлые липнущие капли под порывами ветра, что-то тяжело падало, сверху доносились прерывистые завывания неистовствующего со свистом в кронах деревьев ветра и треск ломающихся веток, а с моря наплывал неумолчный гул вздыбившегося океана, прерываемый уханьем и рёвом взбесившихся волн.

Привыкший к шумам, Рой как сидел, так и прилёг, свернувшись калачиком, сберегая своё тепло, на лежанку и снова затих в полудрёме, в полуяви, обвеваемый чуть касающимися отрывочными воспоминаниями о жизни там и здесь, совершенно выпав из настоящего времени, и даже не заметил, как дождь после полуночи утих, и остались одни звуки моря. Очевидно, тайфун задел остров краем или отвернул и уходил, судя по направлению ветра, по курсу «Святой Марии». «Храни вас Бог», - мысленно пожелал Рой команде и шхуне, но если раньше у него был чтимый небесами бронзовый адвокат, то один он потерял всякий авторитет на небесах, и всевышний не внял просьбе проштрафившегося христианина. Как только она была произнесена, безвольно дрейфующую в тисках урагана «Святую Марию» настиг водяной смерч, поднял, закрутил и опрокинул на борт, сломав и умертвив всё на ней ещё до того, как она погрузилась в пучину. Теперь о Рое никто в поднебесном мире не знал.

Утро застало его сонным и замёрзшим. Проснувшись от забытых криков и пенья птиц, он зябко поёжился и глубоко вздохнул. На душе полегчало, - всё же он правильно сделал, что остался здесь, - и с трудом собрав всё, что было более-менее сухим, натесав лучины, разжёг с помощью трута и кресала, которыми разжигал трубку, костёр. Когда тот, пересиливая с помощью Роя влажный воздух и мокрые дрова, нехотя запылал, задыхаясь и с усилием избавляясь от оседающего дыма, перемешанного с туманом, Рой разобрал имущество. В одном из бочонков оказалась мука, и это его обрадовало, во втором – солонина из свинины, при виде и терпком запахе которой он поморщился, в третьем – ром, и этот бочонок он, не жалея и не сомневаясь, подтащил к краю обрыва и с силой бросил вниз, с удовлетворением слушая, как ни в чём не повинная тара трещала и распадалась от ударов о деревья и камни. В мешке он нашёл хлеб, фасоль и полотняный мешочек с солью. Потом он расчищал жилую площадку и обновлял хижину, благо, строительного материала рядом было в избытке. Вымок с головы до пят, разделся, обсушился и больше ничего, кроме штанов, не надевал. Ел фасоль, сваренную с солониной, принёс снизу воду, и день ушёл, так и не открыв неба и солнца и оставив чувство усталости и глубокого удовлетворения. Только к ночи туман стал постепенно отступать с подсыхающей земли в море. Угас костёр. В полной темноте и тишине всюду распростёрлось до боли знакомое, бескрайнее, бездонное, звездистое небо. Казалось, что и сам ты – звёздочка во вселенной, вместе со всеми неустойчиво качаешься в невесомости, и Рой, невольно проверяя связь с землёй, хватался за лежанку и улыбался, радуясь полному слиянию с природой. В эту ночь он спал как никогда крепко и без снов.

Ясным жёлто-голубым утром, пронизанным трелями птиц, пришла убеждённость в том, что всё случится как надо: он найдёт Лету, и она его простит. Но Рой ошибался: сбыться суждено было только первому. Бодро поднявшись и тщательно собираясь к походу по прибрежью с надеждой где-нибудь напасть на след племени или, что вероятнее, обнаружить себя, он вдруг ощутил неприятное чувство чужих глаз за спиной, резко обернулся, никого не увидел, но соглядатай обнаружил себя сам взмахом голубых крыльев: на боковой жерди сидел Пэр, ослепительно сверкая пурпурными щёчками, будто подожжёнными солнцем. Не сдержавшись, Рой кинулся к постоянному спутнику Леты и умоляюще закричал:

- Пэр, ты меня помнишь? Ну?

Испуганная резким движением человека птица перелетела на верхнюю жердь и, пробормотав что-то непонятное, вспомнила, наконец, нужное слово:

- Дур-р-р-ак!

Ничуть не оскорбившись, а больше радуясь, что не забыт, Рой согласился:

- Ладно, ладно. Скажи только, где Лета? Где Ле-та?

Услышав знакомое слово, крылатый адвокат Леты тут же выдал хорошо заученную фразу:

- Лета любит Роя! Лета любит Роя! Лета любит Роя! – сопроводив её напоследок заслуженным ярлыком для непонятливого следователя, - Дур-р-р-ак!

Надеяться на большую информацию от грубияна не приходилось: язык его молол помимо мозга. Ясно было и так: раз Пэр здесь, значит, и Лета где-то рядом. Надо ждать. Возбуждённый от нетерпения Рой, начав одно дело – бросал, не кончив второго, опять возвращался к первому, хватался за третье, четвёртое, садился, задумавшись, как встретятся, порывисто вставал, торопя встречу, ложился в изнеможении, ходил, не давая себе ни минуты покоя. А вестник, выговорившись, полетел, ловко лавируя между ветками и стволами деревьев в сторону утёса, и вскоре Рой уже оттуда услышал заполошные крики на весь остров: «Лета любит Роя!» Что-то повлекло к глашатаю несчастной любви, и Рой пошёл на неистовые крики чем-то возбуждённого попугая, ясно сознавая, что той, которая дорога обоим, там нет. Когда вышел на утёс, то увидел Пэра сидящим на обломанном тонком корявом деревце, растущем наклонно из расселины, забитой землёй, прямо над бездной. Птица кланялась и каждое движение сопровождала криком, но стоило Рою приблизиться, сорвалась, выпрямив крылья, и стала зигзагообразно планировать вниз. Почти достигнув водоворота, она, что-то высматривая, сделала несколько кругов над самой водой и, тяжело взмахивая крыльями, принялась челноком подниматься обратно вверх, взлетела над утёсом и осторожно уместилась на плече Роя. Тот боялся пошевелиться – он впервые держал Пэра на плече. Казалось, что попугай хочет поделиться каким-то секретом, особенно когда, вероятно, соскучившийся по общению с человеком, стал перебирать клювом завитки волос на голове Роя и легко пощипывать ухо, как когда-то Лете. Счастливый и умилённый доверием Рой, боясь от расслабленности упасть в пропасть, осторожно повернулся, чтобы отойти от края, и тут ему что-то ярко блеснуло в глаза из-под сапога, содравшего наносную и утрамбованную дождём землю. Не сгибаясь, чтобы не потревожить тёплый комок у щеки, он присел и, стерев пальцами грязь, поднял своё увеличительное стекло, отданное когда-то Лете. Сразу, будто кто-то плеснул холодной водой за воротник, занемело между лопатками, спускаясь на поясницу, сдавило виски, а в глазах зароились тёмные точки и поплыли радужные круги, всё тело придавило к земле, и он едва поднялся, забыв о попугае. Молнией высветила память воспоминание о бронзовом предмете, упавшем в море, когда он удирал с острова. То был – теперь он видел яснее, чем тогда, - не предмет, а тело, тело Леты. Пэр своим показательным полётом со скалы подтверждал догадку. Вот почему попугай один, вот почему льнёт к тому, кто был близок его любимице. Остаётся одно. Рой снова повернулся к краю обрыва, шагнул, занеся было уже ногу над бездной и… замер, остановленный полным ужаса криком Пэра, терявшего вдруг и этого человека, и внезапной мыслью о том, что усугубляет свой грех, в отчаянии уходя из жизни и ничего не сделав для его искупления.

Он не помнил, как добрался до хижины и где потерял Пэра. Очнулся в глубокой темноте, застывшей и внутри, и снаружи, сломленный крахом всего задуманного, один во всём мире, и бесцельно следил за чьими-то падающими на небе душами, уже жалея, что нет среди них и его грешной. Что теперь? Может, он зря не шагнул в бездну, проявив слабоволие? Зачем жить? Ту, которая простила бы, не вернёшь. Стоп! Кажется, он знает, зачем жить: он вернёт Лету и тогда уйдёт к богу или к дьяволу, как уготовано судьбой. Сразу же полегчало. Да, он сделает это, отдав все силы и время святой цели, последней в его грешной жизни.

Чуть засветлевшее утро застало Роя в дремлющих джунглях в поисках необходимого материала. Он уже знал, что вырежет Лету из дерева, из очень широкого ствола красного дерева и поставит на утёсе, чтобы ей были видны восходы и океан, и её видели с проходящих кораблей. Жёлтая луна в бессилии глядела на розовеющий восход, чувствуя себя неуютно на обнажённом небосводе, тянуло порывистым прохладным лёгким бризом, только-только пробовали голоса птицы, а они вдвоём с Пэром, вцепившимся в плечо Роя и не желающим зря тратить силы, уже продирались сквозь чащу, вырубая просеки от дерева к дереву и выбирая самое могучее и красивое. У них будет ещё много таких ранних рассветов и ненужных поздних закатов, пока ваятель, шатаясь от усталости и истощения, не найдёт одно-единственное нужное дерево, свалит гиганта, вычленит часть и перетащит на утёс. И ещё больше, - а сколько, никто из двоих не скажет, потому что для увлечённого художника и год – что день, и день – как год, - пока, сбросив лишнее, дерево не обнажило стоящую тёмно-красно-бронзовую девушку, протянувшую руки навстречу солнцу, волнам и людям с моря. Всё её тело он покрыл древесной смолой, ноги и руки украсил браслетами из тщательно подобранных мелких перламутровых раковин, голову увенчал короной из разноцветных длинных перьев, потерянных сородичами Пэра, а когда стемнело так, что тело новорождённой приняло цвет ночи и черты лица сгладились, затенились, вставил в глазницы прозрачные синие сапфиры, найденные в русле горной речушки.

Всю ночь он уничтожал следы своего пребывания на острове, сбрасывая в море и сжигая на костре свои вещи, оставив только чистую одежду. Остальное быстро и тщательно доделают джунгли. Потом до рассвета, стоя на коленях, молился, не мимоходом, как всю жизнь, не вникая в суть слов, а искренне прося прощения у Бога и Марии, у давно оставивших земную юдоль отца и матери, у всех, к кому был несправедлив, так или иначе перешёл дорогу. Потом лежал с невидящими открытыми глазами, спокойно ожидая своего часа, к которому шёл все последние годы.

Бордово-красное затуманенное солнце не торопилось выглянуть из-за серо-синих туч на горизонте, оттягивая трагическое время. В конце концов, долг перед всем живым пересилил жалость к одному, и оно выдало первые тусклые лучи, предвещающие близкое ненастье. Тогда Рой поднялся и медленно пошёл на свою избранную Голгофу. Опустив глаза, он прошёл на самый край утёса, встал над обрывом в водоворот, медленно повернулся к Лете и отчётливо произнёс самое главное в жизни:

- Здравствуй, Лета! Прости меня!

На мгновенье он увидел, как согласно сверкнули её знакомые бездонные тёмно-синие, как океанские впадинки, глаза и, облегчённо улыбнувшись, откинулся всем телом назад. Прилетевший следом Пэр, нигде не найдя Роя, уселся на плечо Леты, спрятал голову под крыло и удручённо затих.

Прошло много лет. Среди моряков Океании неизвестно от кого пошёл и распространился на весь Океан слух о туземном тотеме, грубо вырубленном из цельного красного дерева в виде женщины с выпяченными грудями и сапфировыми глазами и поставленном неизвестно кем на маленьком необитаемом островке. Стоило бросить с утёса в водоворот внизу монетку, прикоснуться к деревянной женщине и вслух послать привет любимой матери, женщине, дочери, как те услышат и будут знать, что моряк жив, любит их и обязательно вернётся. Что это так, подтвердили свидетели с обеих сторон. Если не верите, убедитесь сами: 153 градуса 30 минут западной долготы и 22 градуса 30 минут южной широты.

Я увижу и море, и солнце

Совсем ещё юная девушка, только-только вступающая во взрослую жизнь, одиноко сидела на садовой скамье, вольготно положив ногу на ногу. Обессиленно откинувшись гибким станом, обтянутым серебристо-серым платьем, на спинку скамейки, вытянув поверх спинки руку и положив на неё голову, утяжелённую густыми светло-русыми локонами, она отрешённо смотрела в невидимое пространство большими широко открытыми тёмно-синими глазами, такими тёмными, что зрачки еле угадывались.

Было тихо и душно. Предвечерний зной жаркого летнего дня скапливался под кронами могучих вязов, прячущих от изнуряющего жара перегревшегося оранжевого солнца, затянутого дрожащей переливающейся белёсой дымкой, уединённую скамью с маленькой девушкой и пустынную узкую аллею, уходящую одним концом в жар за каменные ворота, а другим упирающуюся в большой двухэтажный деревянный дом с широким крыльцом, выбеленным палящим солнцем. Утомительно-сонливое состояние овладело всем: и деревьями с кустами, изнеможённо свесившими ветви в сизых свернувшихся листочках, и жаростойкими полевыми цветами, уронившими розетки, потерявшие яркую расцветку, в спасительную траву, и выцветшим серо-голубым небом, опустившимся почти до верхушек вязов. Всё предвещало скорую грозу.

И ни звука! Только прерывистое натужное жужжание какого-то жука, перелетающего с травинки на травинку в поисках укромной прохлады, да короткий резкий стрёкот кузнечика, забившегося под обвисший лист лопуха, и где-то далеко-далеко глухой голос кукушки, торопливо отсчитывающей кому-то предназначенные судьбой годы.

Но вдруг томительную тишину нарушил новый звук.

- Здравствуй! – послышался негромкий молодой голос приятного баритонального тембра, заставивший девушку с усилием поднять отягощённую духотой голову и повернуть на голос бледное лицо с выступившими мелкими бисеринками пота.

- Кто ты? – спросила она, ничуть не испугавшись нежданного и неведомого пришельца. – Присаживайся, - и отодвинулась на край скамьи. Подождала, пока гость неслышно и осторожно займёт предложенное место, и полюбопытствовала, прогоняя расслабляющую скуку: - Откуда ты? Чем занимаешься?

Он слегка замялся с трудным ответом.

- Кто я? – переспросил сам себя, и по удивлённой интонации голоса можно было понять, что и сам никогда не задумывался о своей сущности. – Даже и не знаю, как назваться… - протянул неуверенно. – Наверное… странник… - и даже улыбнулся, найдя точный ответ. – Да, странник! – подтвердил решительно. – Хожу по земле и смотрю на мир. Радуюсь природе, не переставая восхищаться её красотой и удивляться её рациональности и гармонии во всём, когда каждый росток зависит от другого, и все растут и развиваются, не угнетая друг друга. Учусь видеть прекрасное и доброе и радуюсь, когда вижу зарождение и расцвет новой жизни и новых красок. Учусь и пытаюсь научить людей видеть это.

- Не понимаю, - засомневалась девушка, - как можно учить людей тому, что они и так умеют, - и недовольно отвернулась от голоса. – Они видят то же, что и ты, разве не так?

Странник чуть слышно усмехнулся.

- То же, да не то, - возразил твёрдо и уверенно.

- Так объясни! – вскипела девушка. – И не говори со мной, как со школьной дурочкой!

- И не думаю, - успокоил учитель. – Знаешь, - попытался объяснить проще, - чем больше хожу, тем больше убеждаюсь, что разные люди видят окружающий мир и природу по-разному. Для одних, к сожалению, немногих, молодая берёзовая роща напоминает дружную ватажку молодых девчат, выбежавших на зелёную полянку для хороводов и игр, а для других, и их число всё увеличивается, роща – всего лишь удобные для заготовки и продажи дорогие берёзовые дрова. Для первых луговые травы с радужьем цветов – волнующееся под ветром сухое море, для вторых – только богатый корм для скота. Лишь для немногих выбежавший из комариного леса красавец-олень с тяжёлой королевской короной разветвлённых рогов – символ изящества и красоты, для большинства же – экзотическое мясо, а рога – вешалка для шляп. Одни ходят на ток, чтобы слушать глухариные песни и любоваться царь-птицей, другие – чтобы убить, не видя красоты, и съесть. Мало кто чувствует себя сородичем растительных и животных собратьев, больше – врагами. Очень и очень немногие…

- Хватит! – решительно прервала девушка разошедшегося обличителя. – Довольно! – и даже выставила руку ладонью наружу, защищаясь от язвительного потока слов. – Я поняла тебя. – И грустно, с тоскливыми нотками в напряжённом голосе спросила: - Но почему они такие? Почему не любят и не берегут своего главного и общего жилья?

- Почему? – Странник имел дурную привычку повторять вопросы. – Ясно почему: от хорошей жизни.

- Опять ты со своими загадками! – снова и вполне обоснованно возмутилась девушка. – Выражайся, пожалуйста, понятнее.

Загадочник тихо, журчаще, рассмеялся.

- Куда уж понятнее, - и, уняв добродушный смех, пояснил: - От хорошей бытовой жизни, которую принесла цивилизация, они слепнут. Это она, облегчая быт, отрывает людей от природы, заставляя развивать разум в ущерб душе и порождая тем самым эгоизм во всех проявлениях человеческой жизни. Каждый старается жить для собственного благополучия со всё увеличивающимися запросами, стремится урвать у природы кусок побольше и пожирнее, не заботясь ни о будущем, ни, тем более, о соседях, что плодит всеобщее зло и равнодушие и к общему месту жительства, и к обществу себе подобных. Для таких любые путешествия по самым красивым заповедным и историческим местам превращаются в обыденные хождения по тамошним барахолкам. – Расстроенный людской близорукостью защитник прекрасного глубоко вздохнул. – Как ни горько и кощунственно сознавать, но порой кажется, что божественный создатель совершил крупную и непоправимую ошибку, родив человека. Без разумных людей Земля и природа процветали бы вечно.

Девушка стремительно поднялась, услышав последние жестокие слова.

- Так ты не ангел? – вскричала она с негодованием и досадой. Твёрдая мужская ладонь, накрывшая её ладошку, подтвердила догадку. – Как же ты учишь видеть прекрасное, если у самого перед глазами безысходная тьма? – Красивое лицо её, обезжизненное бледностью и неподвижными зрачками, исказилось гримасой горькой обиды за обманутые надежды. – А я-то обрадовалась: думала, ты пришёл ко мне и вернёшь мне мои глаза, дашь взглянуть на мир по-твоему. Ты смеёшься? – услышала она смех телесного странника. – Смеёшься над моими детскими несбыточными мечтами?

- Нет, - серьёзно и твёрдо ответил не оправдавший надежд целитель. – Я радуюсь твоему яростному желанию избавиться от недуга. Но стоит ли?

Девушка обессиленно села, безвольно положив ослабевшие руки на колени.

- Я тебя опять не понимаю, - по-детски жалобно сказала она.

Странник мягко пояснил:

- Вернув зрение, ты утратишь устоявшийся за быстро убежавшие девичьи годы свой потаённый и уравновешенный душевный мирок, ограждённый невидимьем от видимых избыточных страстей. Тебе придётся увидеть и невольно узнать много неприятного и злого, гораздо больше, чем прекрасного и доброго. Сумеешь ли ты с полудремлющей в покое неопытной и незащищённой душой разобраться в зримом негативе, не закричать в ужасе от безобразного зла, завладевшего природой и людьми и давящего со всех сторон: «Глаза б мои не видели!»?

- Да, да! – не раздумывая, закричала девушка. – Пусть будет, что будет! – произнесла решительно. – Лишь бы избавиться от темноты и хотя бы краешком глаза взглянуть на светлый мир. – И с болезненным надрывом в ослабевшем голосе попросила: - Помоги мне, кто бы ты ни был – странник, ангел или даже чёрт. Я готова отдать душу за один-единственный взгляд!

- Хорошо, - согласился искуситель. – Что тебе больше всего хочется увидеть?

Девушка без раздумий назвала долго вынашиваемый предел слепых мечтаний:

- Море и солнце над ним! Чтобы море было во всю ширь горизонта, а солнце всходило из водной шири.

- Так пойдём, - услышала она ошеломляющее предложение.

- Куда? – спросила удивлённо и насторожённо. Скамейка слегка шатнулась от поднявшегося тела, словно тоже собралась идти.

- Как куда? – по обыкновению переспросил странник. – Смотреть солнце и море. Здесь же моря нет. Пойдём?

Решительная девушка нерешительно заколебалась с ответом, не зная, как воспринять ошеломляющее предложение: как шутку-издёвку или как способ избавиться от неё? Ну, нет! Она не сдастся так просто, не отступит, и пусть что будет!

- Пойдём! – согласилась и протянула руку. Нащупала твёрдое запястье, похожее на спинку скамейки, цепко ухватила и повторила уже требовательно: - Пойдём! – И сразу же, смягчив голос, поинтересовалась: - Далеко идти?

А тот, кому она без раздумий вручила себя, опять заговорил загадками:

- Не знаю, - и снисходительно добавил: - Ты можешь отказаться.

- Ни за что! – отчеканила храбрая девушка и, чтобы окончательно изгнать нерешительность, дёрнула поводыря за руку. – Пойдём! Веди!

И они пошли. Вернее сказать – полетели, потому что она почти не ощущала ни тяжести тела, ни прикосновения ног к неровной дороге. И никакой усталости! Только веселящее чувство быстрого движения и от этого – нарастающее озорное состояние девичьего разума, так не любимого странником, и давно не испытываемый душевный подъём всех сил. И ещё – настойчивая мысль, пронизывающая и разум, и душу, о том, что чудо свершится, и она увидит и море, и солнце. Надо только очень верить и хотеть.

Ей в её темноте неизвестно было, сколько они так прошли-пролетели. Но вот вдали послышались глухие раскаты грома. Нарастая и окрашиваясь оглушительным сухим треском, они очень скоро окружили странствующую пару со всех сторон.

- Будет гроза, - забеспокоилась девушка.

- Ну и что? – без всякого выражения ответил странник.

- Как что? – заволновалась она. – Вымокнем.

- Ну и что? – повторил спутник, ничуть не обеспокоясь мокрой перспективой.

- Надо всё же где-то укрыться, - высказала дельную мысль практичная спутница и остановилась, придержав поводыря.

- Зачем? – уже в который раз удивил он её неожиданным ответом. – Ты хочешь спрятаться от природы, не доверяя той, которую призвала на помощь? – Поводырь отнял свою руку. – Да и прятаться негде – мы в чистом поле, далеко от леса, а жилых построек не видно. – Дотронулся до её ладони, успокаивая. – Не тревожься: грозовой дождь обещает быть тёплым. – И, чуть возвысив голос, бодро: - А что, если природа дарит нам ободряющее и очищающее омовение от накопившейся коросты дурного прошлого в начале трудного пути к твоему исцелению? Что, если так надо? С природой надо жить, не защищаясь от неё, а принимая всё, что она даёт.

Девушка поёжилась, не очень-то соглашаясь с доводами приверженца природных экзекуций.

- Я, в общем-то, не против, - произнесла неуверенно, - если природный душ будет подогретым. Но идти дальше в мокрой одежде не хочется.

- И не надо, - согласился странник. – Разденемся, а одежду спрячем – есть тут маленький стожок.

- Раздеться?! – возмутилась девушка. – Догола?! – И решительно: - Ни за что!! – Ей полюбилось это категорическое возражение. – Перед мужчиной?! – возвысила она чуть не сорвавшийся голос. – Ни-ког-да!!!

Мужчина рассмеялся.

- Да ведь я – ангел, я тебя и сквозь одежды всю вижу.

Она обеспокоенно поводила ладонями по платью, проверяя, на ней ли оно. Упали первые предупреждающие капли дождя, гулко ударившись о пересохшую землю.

Ангел по-человечески разочарованно вздохнул:

- Что ж, тогда вернёмся назад, пока не ушли далеко, и на том закончим наше путешествие к морю и солнцу.

- Нет! – закричала девушка, лихорадочно выискивая в памяти какой-нибудь альтернативный вариант, и, не найдя, смирилась: - Ладно, - согласилась тихо, щёки её запылали от стыда, и она опять закричала с угрозой: - Только ты не смотри! Обещаешь?

- Можешь не сомневаться, - твёрдо пообещал то ли ангел, то ли мужчина. – Торопись.

И точно, надо было спешить, потому что дождь не стал дожидаться их согласия и усилился. Бедная девушка повернулась спиной к голосу и торопливыми нервными движениями дрожащих рук кое-как стянула с себя платье и бельё, смяла в комок, сняла туфли и протянула всё за спину:

- На-а! – Сердце её готово было выскочить, а голова отяжелела от подступившего стыдного жара. Когда истязатель взял её защитную оболочку, она беспомощно сгорбилась, обхватив плечи ладонями, прикрыв локтями грудь и подставив нежную спину сгущавшейся капели. Вдобавок над самыми головами так треснуло, что бедняжка невольно присела и, повернувшись, закричала в панике:

- Где ты? Мне страшно!

Наверное, чтобы устрашить сильнее, Зевс рявкнул ещё и ещё раз, заставив её броситься к невидимому спасителю.

- Спокойно, - произнёс тот мягко, когда она уткнулась локтями в его подставленную грудь. – Не смей бояться! – сердито выговорил трусихе. – Слышишь? Не смей!! – почти закричал на неё, приводя в нормальное состояние. И попросил потише, успокаивая: - Не надо бояться. Иначе мы идём зря. – Чуть прикоснулся к её холодным плечам. – Не будешь?

Она прерывисто вздохнула.

- Не буду, - пообещала, слизывая дождевые капли с оттопыренной пухлой верхней губы. – Можно мне пощупать твои крылья? – попросила и, не дожидаясь разрешения, обхватила его за плечи, пытаясь дотянуться до лопаток ладонями и тесно прижимаясь к его тёплой груди своими озябшими торчащими грудями. – Где же они? – тихо спросила, не найдя ангельских отличий. – Ты меня обманул? – пожурила, улыбаясь, и, пригревшись, рук с мужских плеч не убрала.

Он осторожно обнял её, чуть прижав и даря больше тепла.

- Я оставил их у архангела на ремонт перед самой отправкой на землю.

- Ты врёшь, конечно, - не поверила она, не шевелясь, положив разгорячённую голову на твёрдое плечо. – Не смотри на меня – ты обещал, - потребовала нелогично, с трудом шевеля опухшими вдруг губами.

- Я и не смотрю, - очень тихо, в самое порозовевшее ухо, сказал он. – Я повернул голову назад.

Она тихо засмеялась, подняла одну руку и ощупала чуткими пальцами молодое скуластое гладкое лицо.

- Опять врёшь.

Подтверждая ложь, громыхнуло так, как, наверное, в райском саду над Адамом и Евой, надкусившими яблоко. А эти, земные, стояли, тесно обнявшись, согревая друг друга и не обращая внимания на небесные предупреждения. Тогда потемневшее небо прорезали ужасающие, длинные и надломленные, стрелы ослепительных молний, с угрожающим шипением вонзавшиеся в мокрую грязную землю и упавшую траву. Девушка встревоженно подняла голову.

- Что это? – испуганно вскрикнула, отступив от живой грелки.

- Что такое? – невольно встревожился и защитник.

- У меня что-то с глазами, - неуверенно и подавленно сказала она, чуть прикоснувшись пальцами к вымокшим слипшимся ресницам.

- Что? – громко и настойчиво спросил он и отвёл её ладони, вглядываясь в переполненные влагой синие озерца.

Она помедлила с ответом, молча проверяя ощущения и сосредотачиваясь на них.

- Их как будто прочерчивают яркие вертикальные линии. Ломаные. Сверкнут и медленно угасают, - определила, наконец, внутренние видения. – Снаружи глаза целые? – спросила с опаской. – Не трескаются?

Новый разряд небесного электричества соединил тучи с землёй.

- А сейчас? – быстро спросил он. – Видела?

- Да, - подтвердила она. – И гром подтвердил ответ, раскатисто пронёсшись над пустынной местностью. – Что со мной? – боязливо вскрикнула: - Опять!

Странник, не вняв опасениям спутницы, громко рассмеялся, вторя грому.

- Радуйся, дева! – закричал он, схватив её за руки. – Радуйся! – продолжал смеяться взахлёб, отфыркиваясь от попадавшего в рот дождя. – Природе понравилось, как ты храбро и в природной естественности встретила стихию, и она принимает тебя в своё лоно, даруя надежду на исцеление – ты видишь молнии!

- Я-а-а?! –недоверчиво выдохнула девушка. – Ви-и-жу?! – взвизгнула в восторге. – Я-а-а ви-и-и-жу-у-у! – заорала в неистовом экстазе, подняла лицо, подставляя посветлевшие от избытка пробудившихся чувств прекрасные глаза целительной влаге, и завопила что есть силы: - Спасибо тебе, гроза! Спасибо тебе, врачеватель-природа! – и, не сдержавшись, пустилась в замысловатый дикарский пляс, разбрызгивая пузырящиеся лужи. – Я вижу! Я вижу!

Глядя на неё и радуясь за неё, затанцевал и странник. Кто-то в поднебесье загляделся на прекрасную танцовщицу и, ненароком задев тамошнее ведрище с водой, опрокинул его, излив на беснующуюся пару такой ливень, что от недостатка воздуха стало трудно дышать. Партнёр снова поймал стриптизёршу за руки, с трудом остановил отдышаться и, смеясь, объявил:

- Исполняем ритуальный танец под ритуальный гимн. Повторяй за мной да погромче:

- Дождик, дождик, посильней,

Будет сердцу веселей!

Потом повторили вместе, хотя и не в унисон, но громко, и одновременно закружились, держась за руки.

- Ты шуми, шуми, гроза,

Чтобы видели глаза! – продолжал он, а за ним – она и оба вместе.

- А потом открой оконце,

Чтоб увидеть море, солнце!

Последние слова повторили в невероятном торжествующем крике. И ещё долго танцевали и орали полюбившийся гимн, пока стремительно начавшаяся гроза, сделав благое дело, так же стремительно не прекратилась, роняя напоследок запоздавшие крупные капли, выбивавшие из луж звуки, похожие на те, что рождаются на ксилофоне под ударами молоточка.

- Смотри-ка! – воскликнул остановившийся вдруг язычник. – Какая красотища!

- Где? – завертела головой язычница, выискивая чуть прозревшими глазами что-нибудь подобное молниям. – Не ви-и-жу, - почти простонала, теряя душевный подъём.

- Да вот же! – осторожно обхватив ладонями её голову, он повернул в ту сторону, где над высветленным горизонтом поднялись три полукольца великолепной радуги. Вырвавшееся из-за туч солнце зажгло их ярчайшим светом, и они засверкали неземным радужным семицветьем. – Видишь?

- Какие-то светлые полукольца, вставленные друг в друга… - неуверенно произнесла она, ожидавшая большего.

- Значит, видишь, - обрадовался он и объяснил: - Это радуга.

- Радуга? – переспросила она. – Мне о ней читали. Вот, какая она.

Странник не стал разубеждать, что не такая.

- Природа показывает нам ворота, - уверенно произнёс он. – Нам – туда. Одевайся. – Принёс, передал ей сухую одежду и, смеясь, пообещал: - Смотреть не буду.

Она после грозовой встряски стала другой и тоже дружелюбно засмеялась.

- Я и не сомневаюсь, что ты не смотришь и не смотрел, - и оба засмеялись, скрепляя дружбу.

- Идём, идём скорее, - заторопил он её. – У нас мало времени, - а почему – не объяснил.

Они быстро побежали к воротам, которые, не приближаясь, угасали, указав дорогу к морю. И опять она, крепко удерживаясь за деревянное запястье, не знала, как далеко они ушли и сколько времени были в дороге. Дышалось после грозы легко, и только одежда стесняла движение.

- Погоди-ка, - остановил он её и глубоко вдохнул носом. – Чем пахнет?

Она тоже вдохнула и уверенно определила:

- Хорошими духами, - и удивилась: - Откуда они здесь?

Он, не отвечая, ещё раз с удовольствием вдохнул.

- Если бы ты могла видеть, какая перед нами красота!

- Расскажи, - попросила девушка, - может, я тоже увижу.

Странник не стал обнадёживать её в том, что должно свершиться само собой, по-природному.

- Знаешь, - по умягчённому голосу понятно было, что он улыбается, - мы вышли к огромнейшему полю роз. Они нам до плеч и растут густо-густо. Под ветром их головки с распустившимися нежными лепестками склоняются рядами и рядами распрямляются, образуя цветные волны широкого ало-красного моря, будто набегающего на нас. Красный цвет всюду и…

- Не хочу красного! – вдруг истерически закричала она. Рухнула на колени и в отчаяньи замолотила кулачками по земле. – Не хо-чу!! – Сгорбилась и прикрыла глаза ладонями. – Не хочу видеть красное! Везде – красное! Красное! Красное!

Он тоже опустился на колени рядом, взял её за запястья, пытаясь отнять руки от лица, а она, качаясь, сопротивлялась и тихо болезненно стонала.

- В чём дело? – спросил он резко. - Что с тобой? Почему тебя так взволновал красный цвет? – Наконец, ему удалось убрать её ладони с глаз, полных слёз, крупными каплями падавших на обнажённые колени. – Ты плачешь? Но почему? Скажи мне, я хочу помочь! Ну!

- Я вспом-ни-ла… - почти простонала она. – Я всё вспомнила…

- Что? Что ты вспомнила? – закричал он обеспокоенно. – Не тяни! Расскажи мне, облегчи душу, мы вместе сбросим с неё камень, чтобы ей захотелось снова видеть. – И, совсем потихоньку, поглаживая её вздрагивающие ладони: - Расскажи…

Она немного успокоилась.

- Мы шли рядом, держась за руки, раскачивали их и смеялись. Мы так любили друг друга! – Девушка всхлипнула и застонала, не в силах продолжать дальше.

Странник легонько сжал её похолодевшие ладони.

- Ну, ну, успокойся. Я рядом. Я слушаю. Теперь всё будет хорошо.

Она судорожно передохнула и продолжала тихо:

- И вдруг сзади раздался рёв машины. Маму оторвало от меня и бросило вперёд. Она упала на тротуар, - неудержимые слёзы полились из глаз девушки, - несколько раз перекатилась и замерла на спине. Не мо-о-о-гу-у! – Девушка зачем-то попыталась вырвать руки, но странник не выпустил их из своих.

- Тише, тише! Ну, что ты? – он говорил тихо, но строго. – Ты тогда сильно испугалась?

Она несколько раз коротко кивнула головой.

- Ярко-красное разлилось по лицу, шее и груди мамы, расползаясь на тротуар и покрывая дома, улицу, небо… и больше ничего не помню. – Она громко и неутешно разрыдалась. – Пойдём отсюда, здесь плохо пахнет.

Странник, не утешая, помог ей встать, и они ушли с алого места.

Следующий отрезок пути к далёкому морю ей не запомнился. Он не был длинным, и всё равно она обрадовалась, когда он кончился.

- Здесь остановимся, - решил поводырь. – Уже поздно. Заночуем, а завтра ранним утром, я надеюсь, выйдем к морю.

- Уже завтра? – заволновалась девушка. – А я ничего не вижу.

- Ещё не завтра, - пошутил он, успокаивая её. – Рано расстраиваться. И вот ещё что: если очень хочешь видеть, постарайся забыть о злом красном цвете, пусть он станет для тебя добрым и самым прекрасным на свете. Всё зло в мире боится красного. Испокон веков его считают символом мужественной и торжественной красоты, праздничным цветом. В радуге – самом впечатляющем зрелище природы – он один из ярчайших и красивейших. Надо привыкать ко всем краскам природы и не винить её за человеческие подлости.

Выслушав короткий панегирик страшному красному, девушка согласно вздохнула.

- Я постараюсь, - она насильно улыбнулась и затихла, улегшись на спину и забывшись в чуткой дремоте.

Очнувшись, похлопала рядом руками и, не найдя спутника, села и тревожно окликнула:

- Где ты? Ты здесь? Где мы? – Прислушавшись, спросила: - Это птицы так громко и бестолково кричат?

- Да, - подтвердил он, - птицы. – Зашуршала трава, странник подошёл и сел рядом. – Мы на высоком берегу лимана. Сейчас предвечерние сумерки, и птицы устраиваются на ночёвку, ссорясь из-за удобных мест. – Не удержавшись, вскрикнул восторженно: - Гляди-ка, что делается!

- Что? – спросила она, найдя для надёжности его руку. Слышно было громкое беспорядочное хлопанье многих мощных крыльев и слитный пронзительный птичий крик. – Кто это?

- Фламинго, - восхищённо ответил он. – Знаешь таких?

- Да, - вздохнув, подтвердила девушка. – Они розовые.

- Целая розовая туча снялась с места, - сообщил заворожённый наблюдатель, - и полетела низко над водой к другому берегу. Как ты себя чувствуешь?

Она опять изнеможённо откинулась на спину.

- Как будто опустошённая. – Положила руки под голову, смяв красивые локоны. – Во мне ничего не осталось: ни чувств, ни мыслей, ни сожалений, ни желаний. Я существую помимо себя.

- Так и должно быть, - успокоил всеведущий странник. – Душа твоя освободилась у роз от накопившихся гнетущих страхов и давней давящей боли. Она расправилась и снова хочет видеть мир твоими глазами. И мы обязательно увидим море.

- Как же я увижу, - вскричала девушка, приподнявшись на локте, - когда я не вижу! – и опять обессиленно упала на спину.

- Тебе надо верить и очень хотеть. – Они замолчали, отдавшись усталости, и каждый берёг сон другого, и оба не спали, боясь потревожить соседа.

Птицы тоже угомонились, надёжно спрятав головы под крылья, и над всем миром распростёрла ночное покрывало тишина, изредка нарушаемая плеском большой рыбы, страдающей бессонницей. Когда лежать неподвижно стало невмоготу, она тихонько прошептала, чтобы не разбудить:

- Ты спишь? – И услышала единственно возможный ответ:

- Нет. – Слышно было, как пошевелился, пошуршал травой сосед, устраиваясь поудобнее.

- Ты меня, наверное, презираешь? – спросила звенящим от стыда голосом.

- Глупости! – не медля возразил он. – Ты славная, решительная, волевая девушка с чистой душой, за что ж тебя презирать? Не выдумывай! Тем более в такую изумительно красивую ночь.

Она тоже пошуршала, подвинувшись к нему.

- Расскажи. Ты так хорошо рассказываешь, что я как будто вижу, - и, нащупав, сжала его твёрдую надёжную ладонь.

- Что рассказывать? – Странник ненадолго умолк, собираясь с мыслями. – Такая темень, что даже я ничего такого не вижу, о чём можно было бы интересно рассказать. – Он опять умолк, вероятно, выискивая достопримечательности темноты. – Все краски исчезли, всё поглотила одна – чёрная. Да серый туман стелется над водой, теснясь у берегов лимана. Да ещё серебрятся звёзды на приблизившемся к земле небесном куполе. И их так много, что, кажется, и свободного места нет. – Ночной наблюдатель пошевелился, очевидно, в тихом восторге от увиденного. – Какая всё-таки необъятная и в то же время тесная наша Вселенная. И Земля в ней – песчинка, а самодовольные люди – пыль, регулярно сдуваемая космическим временем. И как разнообразна и прекрасна серебристая Вселенная, как притягивает взгляд и душу, показывая, что мы – единое целое, что должны беречь друг друга. Я ещё не утомил тебя?

- Нет, нет, - встрепенулась она, - рассказывай, пожалуйста.

- Далёкие звёзды в такую ночь кажутся особенно близкими, такие, казалось бы, одинаковые – такими разнообразными. Многие ритмично мерцают, будто посылают нам приветственные сигналы, некоторые стремительно убегают со своих мест, прочерчивая мгновенный серебристый след…

- Но есть и неподвижные, - включилась вдруг и она в обзорную астрономию, не понимая ещё, что видит не внутри себя, а по-настоящему, - они кажутся большими, холодными и… неуютными. Почему?

А он, сообразив, боялся неосторожным движением или словом спугнуть раскрывшуюся навстречу звёздам уставшую от темноты девичью душу и продолжал ровным голосом, как будто ничего не изменилось.

- Это ближние к нам планеты – умершие звёзды, растратившие большую часть внутренней энергии и доживающие своё планетное время в изоляции и холоде.

- А Земля? – спросила она.

- Наша Земля – космическая старушка, - не порадовал он любознательную ночную слушательницу, стараясь длинными разъяснениями растянуть излечивающее время и забытьё. – Она очень скоро умрёт и станет собратом Марса.

- А мы, скорее всего, не доживём до этого, - пошутила она, нисколько не сожалея.

Он рассмеялся легко и освобождённо.

- Скорее всего – да, - согласился с ней. – Когда старушка окончательно умрёт, на ней не останется и следа ничего живого, и случится это через много-много миллионов лет.

- Ой-ё-ёй! – обрадовалась она. – Столько ждать не хочется. – И ещё чуть, для надёжности, подвинулась к нему. – Может быть, последние люди сумеют перебраться на другие планеты, а? – высказала утешительную для будущих поколений догадку. – Пишут ведь, что жизнь есть и там.

- Не исключено, - подтвердил странник. – Но мы об этом никогда не узнаем, потому что обитаемые планеты расположены во Вселенной, в космическом времени и пространстве так, что любого планетарного времени не хватит для обмена развитыми цивилизациями.

- Но ведь на Земле были пришельцы из других миров? – возразила она. – Даже оставили каменные знаки.

- И это не исключено, - согласился он, радуясь её оживлению. – Вполне вероятно, что кто-то из инопланетян каким-то образом и достиг Земли, но то был, скорее всего, случайный прилёт, поскольку других не последовало. Может быть, даже с аварийной посадкой. К тому же пришельцы прибыли к нам в самое неподходящее время – на заре зарождения человечества – и в собственной глубокой старости. Жили недолго и закрепиться не успели. И это не их вина. Я думаю, во Вселенной и природе действует единый и неукоснительный закон, неподвластный никому и ничему, по которому каждому, будь то планета, зверь, дерево или человек, отмерено в Космосе своё индивидуальное время рождения, жизни и умирания так, чтобы жизнь во Вселенной постоянно обновлялась. И никому ещё, как ни стараются врачи на протяжении тысячелетий, не удалось изменить судьбу человека или хотя бы продлить ему жизнь. Время жизни – главная награда для людей. Поэтому-то во всех легендах всех народов святые и герои живут долго, так, как хотелось бы нам. Я тебя ещё не усыпил?

Она благодарно сжала его руку.

- Что ты! – воскликнула с отрицанием. – Я наслаждаюсь и твоим рассказом, и величественным звёздным небом. Представить даже не могла, что оно… - и села в неожиданном озарении. – Слушай! Я что… вижу? – спросила неуверенно, и голос её задрожал от страстно ожидаемого и вдруг случившегося.

Странник тоже сел, погладил тыльную сторону её ладони.

- Ты только не волнуйся. Я же предупреждал: это обязательно случится, случится неожиданно и тогда, когда будет угодно природе и твоей душе. Сегодня, сейчас, они, слава богу, договорились. Не зря говорят, что ночь – время переклички звёзд, звёзд с душами и душ людских, потому что наши души – тоже частички звёздного космоса, оттого так и притягивают человека звёзды. Это они, колыбели наших душ, вернули тебе зрение.

- Но как? – не могла она успокоиться от свершившегося чуда. – Каким образом?

- Видишь, как они интенсивно мерцают? – пытался объяснить звёздный переводчик. – Словно ритмически исторгают малые, но мощные толики света?

- Да, - согласилась счастливая видящая девушка, - будто дышат.

- Похоже, - подтвердил странник. – Похоже на звёздо-укалывание, подобное медицинско-лазерному. – Он удовлетворённо хмыкнул, обрадовавшись найденному сравнению. – Вот эти-то иглоподобные пучки звёздной энергии и достигают земной поверхности и людских душ, задавленных несчастьями, страхом и неуверенностью, восстанавливают энергетические потери и излечивают от душевных травм и связанных с ними нервно-физических заболеваний. Как настроение?

Она снова вольно улеглась на спину, удобно подложив ладони под голову, глаза её чисто и живо блестели в звёздном свете.

- Я как будто в невесомости, нас только двое в космосе, а вокруг – одни звёзды. Во всём теле такая лёгкость и радость, каких я никогда не испытывала. Так бы и остаться навсегда.

- А как же море? – напомнил он. – Звёзды – волшебницы, наши далёкие космические сёстры ещё многое могут, - продолжил странник звёздную агитацию. – Известно, например, что путешественники и моряки, отправляясь в дальние края, умели обмениваться мысленными весточками через выбранную звезду с оставшимися жёнами и любимыми.

- Ой! – восторженно воскликнула девушка. – Как интересно! Как же они это делали?

- Очень просто, - странник улыбался, довольный тем, что отвлекал девушку от мыслей о самой себе. – В ясную звёздную ночь они мысленно обращались к звезде с посланиями, а та передавала их адресатам. Надо только, чтобы души разъединённых были настроены на одну волну – были бы родственными по чистоте замыслов, силе любви и преданности друг другу.

- Здорово! – восхитилась девушка. – Давай попробуем?

Он рассмеялся.

- Не выйдет, - и объяснил почему: - Наши души ещё мало знакомы, чтобы быть родственными.

- Жаль, - разочарованно произнесла она и вдруг спросила: - У тебя есть девушка? – в напряжённом голосе её слышалась затаённая надежда на отрицательный ответ.

Странник рассмеялся и тоже лёг на спину, помолчал немного, вглядываясь в звёздно-искристое небо, и в свою очередь спросил с сожалением:

- Разве найдётся такая, чтобы променяла устойчивую осёдлую жизнь, семью и надёжное будущее, пусть и с недалёким горизонтом, на бродяжничество с неустроенным и неприкаянным человеком, неудержимо стремящимся к дальним горизонтам, для которого семья – все добрые люди, а дом – вся природа?

Она долго молчала, прежде чем ответить:

- Найдётся.

Странник, очевидно, не осознал скрытого смысла девичьего ответа, пошуршал травой, укладываясь набок, лицом к ней, и предложил:

- Давай-ка отдыхать. Нам рано вставать, чтобы успеть к морю до рассвета.

- Давай, - согласилась она сонным голосом и долго ещё глядела на неспящие звёзды, боясь закрыть глаза.

Когда они вышли на высокий скалистый берег моря, небо над тёмной водной гладью уже начало светлеть, гася звёзды. На дальнем горизонте над самой поверхностью ещё сонного моря обозначилась узкая жёлто-оранжевая полоска, отороченная выше голубой и тёмно-голубой каймой. Она быстро разрасталась и вширь, и ввысь. И вдруг горизонт будто разорвало, вспыхнуло яркое пламя, и из него показался краешек оранжево-красного солнца. Оно чуть замерло, оценивая размеры предстоящей дневной работы, любопытствуя, направило по воде яркую световую дорожку в сторону одинокой пары на скале и стремительно всплыло, словно гигантский светящийся поплавок, разбрасывая по морю длинные лучи и серебря гребни волн, идущих длинными неровными шеренгами к берегу. Там, далеко, у утреннего солнца, которое всё ширилось и совсем не слепило глаз, море было тёмным, ультрамариновым, сменяя к берегу тона на аквамариновые и зелёные до изумрудного. Ленивые приливные волны плоско набегали на жёлтый берег, шурша галькой, и, оставляя обрывки водорослей с запутавшимися в них мелкими крабами, втягивались обратно в море для нового разбега. Чайки, нырки, уточки с отчаянными криками слетали со скал к прибою, высматривая зазевавшихся рыбёшек, резвящихся на мелководье шельфа в качающихся водорослях, и крабиков, заполошно убегающих в волну. В общем, всё было так, как в книгах, и всё не так, а значительно ярче, грандиознее и торжественнее. Душа пела от восторга и рвалась в полёт, за птицами. Так и хотелось расправить крылья и броситься навстречу солнцу. Девушка даже испугалась, что вот-вот так и сделает, и обернулась, ища спутника.

- Где ты? – закричала и… услышала голос старенькой нянечки:

- Здесь я, здесь, родная. Сморило тебя, сердешную. Слава богу, гроза пошумела и прошла стороной.

Девушка, всё ещё там, у солнечного моря, с усилием оторвала голову от занемевшей руки, с трудом разжала пальцы, крепко сжимавшие спинку садовой скамейки, села прямо и, улыбаясь, с уверенностью сказала:

- Нянюшка! Я обязательно увижу и море, и солнце.

- Увидишь, золотко! – подтвердила добрая старушка. – Увидишь. Как раз доктор пришёл. Молодой, правда. Говорят, какой-то электросенц. Здесь где-то ходит.

Девушка встрепенулась, живо поднялась со скамейки.

- Так это был он? – спросила то ли себя, то ли нянюшку.

- Кто был? – не поняла та.

- Идём же скорее! – заторопила девушка, не объясняя. – Идём…

Оглавление

Музыкант

«Лета любит Роя»

Я увижу и море, и солнце