Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа

Очерк 3 «Стоят березы русские, как матери…» По страницам журнала «Работница»

В 2020 году, в канун пандемии, мы приступили к просмотру периодики для будущего исследовательского проекта. Мы не представляли себе, с чего начать, и выборочно стали листать толстые литературные журналы – «Новый мир», «Октябрь», «Знамя», «Юность» и ряд других. Не найдя сколько-нибудь заметных следов березы в советских литературных текстах, мы заглянули в журналы «с картинами» – «Огонек», «Крокодил», «Советский экран», «Мурзилка». Столкнувшись с аналогичными результатами, мы решили не выборочно, а систематически проработать несколько иллюстративных журналов. Однако с какого из них начать? Выбор – почти случайный – пал на журнал «Работница». Для этого было несколько резонов. Журнал в нашем позднесоветском детстве, в 1960–1980-е, был на слуху и имелся чуть ли не в каждой семье. Один из старейших в СССР, на протяжении всего советского периода он был органом большевистского/коммунистического ЦК по идеологической работе с женщинами и издавался без перерывов с 1923 года. С 1943 года и поныне выходит 12 номеров журнала в год[46].

Н. А. Редькина. Декоративное панно «Березонька». 1977

Читательская аудитория журнала, судя по тиражам, в советское время поступательно росла. Быстрее всего журнал набирал популярность в 1950–1960-е годы. К середине 1950-х годов журнал издавался в количестве 900 тысяч экземпляров, а к началу 1960-х его тиражи выросли до 2 миллионов 400 тысяч. За следующее десятилетие тираж «Работницы» увеличивается почти в четыре с половиной раза, до 11 миллионов 340 тысяч в январе 1970 года. 1980-е годы были отмечены новым всплеском читательского интереса. Накануне перестройки тираж «Работницы» вырос до 15 миллионов, а к концу 1980-х превысил 24 миллиона, причем только за 1990 год тираж увеличился более чем на три миллиона.

Однако в конце существования Советского Союза и особенно после его роспуска привычные средства массовой информации переживали не лучшие времена. Задели перемены и журнал «Работница». Несмотря на реорганизацию содержания в пользу более востребованных читателями тем, тираж журнала стал падать с головокружительной скоростью, в считаные месяцы и годы сдавая позиции, которые завоевывались на протяжении десятилетий. Уже на последнем году существования СССР тираж «Работницы» упал вдвое, до уровня начала 1970-х годов. В 1993 году произошло еще более крутое, почти пятикратное падение тиража – до уровня 1960 года. К концу ХX века он сократился еще в десять раз (236 000 в январе 2001 года). В 2013 году тираж журнала был вдвое ниже, чем в конце Великой Отечественной войны (35 000), в следующем году – почти в два раза меньше, чем в год основания журнала столетием ранее.

Аналогичную динамику развития имели и другие советские иллюстрированные журналы. Но к «Работнице» мы обратились не из-за тиражей. Поскольку береза ассоциируется в обыденном сознании современных россиян с образом женщины, логично ожидать, что в иллюстрированном женском журнале «березовая тема» должна была найти более заметное отражение и в словесных, и в визуальных репрезентациях. А учитывая многомиллионные тиражи в позднесоветский период, можно было предположить, что у популяризации этих образов формально был шанс на успех. Если также принять в расчет рост советских городов на фоне умирания деревни, то гипотетически в «городском» журнале насыщение крестьянского представления о березе как о дереве родном и полезном новыми смыслами должно было проходить интенсивнее, чем в сельском, каким задумывался и долго был журнал «Крестьянка» (1922–2015).

Конечно, задним числом приводить аргументы в пользу систематического поиска приключений березы именно в «Работнице» просто. Нужно признаться: когда один из нас начал листать этот журнал, мы были твердо уверены, что, говоря языком геолога и археолога, закладываем только первый шурф, и за работой с этим журналом последует сплошное чтение многих других. Однако вскоре стала ясна физическая невыполнимость первоначально поставленной задачи. К тому же работа с этим журналом позволила обнаружить основные динамические процессы и тематические блоки в превращении березы в «русское дерево», подтвержденные последующим выборочным знакомством с другими периодическими изданиями, что позволило отказаться от чтения другой периодики «от корки до корки».

В номерах «Работницы» за 1935–2002 годы, хранящихся в Челябинской областной научной библиотеке, было обнаружено почти шестьсот публикаций, в которых фигурирует береза. Четверть из них составляют тексты, три четверти – изображения. Причем, скорее всего, словесных упоминаний и особенно визуальных изображений березы в журнале должно было быть еще больше. Во-первых, в челябинском собрании журнала отсутствует порядка десяти номеров. Во-вторых, ряд вкладок с репродукциями картин, которые публиковались для украшения интерьера, были исподтишка вырваны посетителями библиотеки. В-третьих, наверняка ряд упоминаний березы в текстах не были замечены и не включены в общую статистику. Тем не менее общие количественные данные впечатляют[47].

Прежде всего, упоминаний и изображений березы на страницах «Работницы» было довольно много. Причем их динамика была весьма красноречивой. Если в 1930-е и 1940-е годы береза называлась или изображалась не чаще двух-трех раз в год, то в 1950–1980-е – по десять-двенадцать раз в год, то есть чуть ли не в каждом номере. Были и самые тучные годы в тематизации березы, и номера-рекордсмены. Самыми «урожайными» по количеству текстов и изображений березы – до двадцати в год – в СССР оказались 1959, 1964, 1977, 1978 и 1987 годы.

Приведем несколько примеров журнальных номеров, собравших наибольшее количество интересующих нас словесных и зримых образов березы. В шестом номере «Работницы» за 1959 год береза фигурирует в четырех материалах: стихотворении, фотоочерке, репортаже и дидактической статье. В рубрике «Стихи молодых» было опубликовано стихотворение Юлии Дружковой «Весеннее». В нем поэтесса описывает пробуждение природы, в котором участвуют и другие деревья. Но особое место отведено в стихе березе:

В фотоочерке «Хорошо за городом!», подготовленном Е. Рубцовой, А. Скурихиной и Ю. Кривоносовой, речь идет о семейной вылазке на целый день в лес по грибы и на речку[49]. В тексте березы не упомянуты, но на двух из шести черно-белых фотографий березы важны для композиции снимков. На одном из фото зритель видит женщину в платье ниже колена с платком на голове, завязанным на затылке, в соответствии с крестьянской традицией ношения замужней женщиной головного убора. На ее левом локте висит лукошко, поверх которого лежат цветы. Лица женщины не видно. Она стоит спиной к зрителю и любуется далями, рамку которых справа и слева образуют старые березы, к одной из которых почти прислонилась женщина. Композиция этого изображения, как мы увидим в дальнейшем, вполне типична для позднесоветской фотографии.

На другой фотографии изображен пронизанный солнечными лучами лес, в котором доминируют березы. Они расположены на вертикальных линиях «золотого сечения», делящих плоскость на три примерно равные части. И к этой иконографической традиции нам предстоит вернуться в другом месте. Текст очерка славит «день, проведенный среди ласковой родной природы»[50], а фотографии не оставляют сомнения, что неотъемлемой принадлежностью «родной природы» являются березы.

Далее напечатан репортаж руководительницы Государственного хореографического ансамбля «Березка» Надежды Надеждиной о недавно завершенных трехмесячных гастролях ансамбля в США[51]. На цветной вкладке статью Надеждиной иллюстрируют три фото сценических выступлений «Березки», в том числе знаменитого хоровода, давшего название ансамблю. На этой фотографии девушки в красных сарафанах танцуют с березовыми ветками в руках на фоне молодых плакучих березок и голубого неба с облаками на заднике сцены[52].

Четвертый материал – статья о том, как с пользой организовать детский досуг, не имеет к березке, казалось бы, никакого отношения. Однако на фото, запечатлевшем малолетних юннатов, работающих на опытном участке, доминирует двуствольная береза, растущая из одного корня. На этом фото береза не являлась для фотографа специальным объектом съемки, хотя не исключено, что он оценил орнаментальный выигрыш от попадания дерева в кадр. Такие «случайные» изображения березы также учитывались при просмотре журнала.

А вот другой пример журнала-рекордсмена в «березовой теме» за 1960 год. В восьмом номере «Работницы» были опубликованы два стихотворения, рисунок, картина и искусствоведческий текст, так или иначе затрагивающие образ березы. Стихотворение Марка Лисянского весьма причудливо сталкивает различные женские образы и коннотации женственности из самых различных культурных слоев – от патриархальных до эмансипаторских. Среди метафор, с помощью которых поэт славит женщину, встречаются и такие:

Пролистнув четыре страницы, читатель в рубрике «Лирика» может познакомиться с несколькими стихотворениями Елены Николаевской. Одно из них, посвященное осеннему увяданию природы, начинается строками: «Берез желтеющие пряди, / Листва летит наперерез»[54]. Антропологизация березы, как мы увидим ниже, была одним из главных приемов советской женской поэзии, как профессиональной, так и любительской. Лирика Николаевской сопровождает черно-белый пейзаж гуашью, в котором доминирует береза. И это тоже очень характерно для поэтических рубрик журнала – украшать их рисунками берез, даже в тех случаях, когда в стихах белоствольные деревья и рощи не упоминаются.

На традиционной для журнала цветной вкладке между страницами 24 и 25 помещена репродукция картины «Березка» палехской художницы Анны Котухиной[55]. На ней по тропинке за околицей богатого села вьется девичий хоровод в сопровождении двух юношей – гармониста и балалаечника. Девушки одеты в яркие сарафаны с преобладающими оттенками красного. Контур змейки – фигуры хоровода, исполняемого русскими красавицами, – продолжает молодая березка, которая, изогнувшись в правой верхней части картины, завершает заполнение композиционной плоскости изображения.

Репродукцию сопровождает текст о художнице и ее картине, которая была первой в задуманной серии «Времена года» и характеризуется как «олицетворение наступившей весны и юности»[56]. Автор статьи Елена Тарасова не задается вопросом, повлияло ли творчество ансамбля «Березка» на сюжет картины Котухиной. Но образ березки встречается в тексте неоднократно. Тарасова пишет о живописном виде домиков Палеха в «кипени берез», а также использует образ пораненной березы, характеризуя жизненные принципы Котухиной:

Стилистика обращения к теме березы несколько менялась в последние годы существования СССР. Усиливалась апелляция к досоветскому прошлому, как видно в шестом номере «Работницы» в перестроечном 1987 году. На лицевой стороне обложки журнала напечатан безымянный фотоэтюд Нины Свиридовой. На нем изображена юная девушка в белом – в платье, шляпке и гольфах старинного фасона рубежа XIX-ХХ столетий. Девушка стоит с неброским букетом цветов в залитом солнечным светом лесу. Темные стволы двух деревьев образуют рамку изображения, на заднем плане которого, в глубине леса, угадывается береза. Новая стилистика изображения не скрывает главного и привычного: задумчиво глядящая вдаль девушка в белом на белоствольном фоне символизирует молодость, весну, чистоту и слияние с природой. В левом верхнем углу обложки помещено стихотворение Татьяны Кузовлевой, стихи которой о Родине, родной природе и родном крае регулярно встречались читателям «Работницы»:

В этом же номере журнала, в рубрике «Поэтическая тетрадь», опубликовано несколько стихотворений Натальи Веселовской. Как сообщается в подводке к публикации, молодая поэтесса – выпускница Литературного института им. А. М. Горького и автор уже нескольких поэтических сборников, изданных «Молодой гвардией» и «Современником». Одно из стихотворений Веселовской соединяет сказочно-былинную метафорику с советским эхом войны и габитусом осажденной крепости:

В том же номере опубликован материал о моде летнего сезона в пока еще советской Эстонии[60]. На одном из фото группа детей в модной одежде изображена на фоне леса с березой посередине. Хотя модная рубрика «Работницы» издавна практиковала фото моделей на фоне живых или нарисованных берез, в данном случае речь идет скорее всего о случайном попадании березы в кадр.

Наконец, в конце номера – обращение отдела литературы и искусства журнала в поддержку открытия музея безвременно умершего художника Константина Васильева, к творчеству которого мы еще обратимся. В тексте приведены хвалебные отзывы о его творчестве «простых» граждан и таких крупных деятелей литературы и искусства, как Владимир Солоухин и Илья Глазунов, которые не согласны с мнением о его картинах как «дилетантской мазне», какого придерживалось руководство Министерства культуры и Союза художников РСФСР. Здесь же опубликована репродукция картины Васильева «Жница» (1966), на которой юная белокурая красавица припала к стволу молодой березы[61].

Итак, в отдельных номерах с репрезентациями березы было «густо». А в других, напротив, «пусто». Это вызывало у нас недоумение. Никаких закономерностей не наблюдалось.

Обращает на себя внимание, что в 1930-е и 1940-е годы, которые принято считать периодом формирования официального русского патриотизма взамен революционного интернационализма 1920-х годов, береза как символ родного края в «Работнице» почти не встречается. Все изменилось в 1950–1970-е: две трети вербальных и визуальных материалов, так или иначе связанных с «березовой темой», появились на страницах журнала между 1953 и 1983 годами.

При этом сплошной просмотр номеров журнала не дал удовлетворительного ответа на вопрос о логике появления березы в рубриках «Работницы». Обнаружилось, что женщина в прозе, поэзии, на фото, рисунках, вышивках и живописных полотнах ассоциировалась не только с березой, но и с рябиной и осиной, ивой и елью, ромашкой и васильком, речкой и полем. Оказалось, что символами родного края чуть ли не чаще, чем береза, выступали деревенский дом и печка, полет стрекоз и стрекотанье сверчка, аромат черемухи и шум клена, голубое небо и белые облака. Тополь и сосна фигурируют в советских рассказах и стихах о Великой Отечественной войне ничуть не реже, чем береза. Интенсивность в публикациях о березах казалась делом случая и игрой необъяснимых совпадений. Продолжать работать без разбору со всеми текстами и изображениями в других СМИ было бессмысленно, поскольку требовало титанических усилий и ничего не объясняло. Например, только в информационном сервисе East View, доступном пользователям Российской государственной библиотеки, поисковый запрос выдал 34 435 упоминаний «березы» в 8539 изданиях[62]. Надо было остановиться и подумать, как быть дальше. Требовалось разобраться с собранным материалом.

Для удобства работы мы провели классификацию публикаций, отраженную в таблицах приложений 1–3. Источники информации из «Работницы» были поделены на вербальные и визуальные. Тексты, в свою очередь, разделены на научные, прагматические (пропагандистские и просветительские) и художественные. В последние вошли взрослая и детская проза и поэзия. Изображения подразделяются на фотографические, живописные и графические. В рамках каждого из видов источников для упорядочения данных было условно выделено несколько типов артефактов. Те из них, в которых береза не являлась специальным объектом изображения (например, попав в объектив фотоаппарата ненамеренно), отнесены к случайным. Репрезентация березы в слове или зримом образе могла быть инструментальной, представляя древесину, мебель, березовый веник, берестяную посуду или грамоту, саженец или сорняк. Белоствольное дерево могло играть в тексте и на изображении орнаментальную роль красивого и уместного в определенном контексте элемента и применяться, потому что «так положено». Изображение березы могло использоваться структурно, как композиционный стержень изображения или повествования. Наконец, образ березы мог выступать в качестве символа. Символы указывают не на предметы, а на представления о них и поэтому характеризуются как репрезентации репрезентаций[63]. В «Работнице» образ березы отсылал к репрезентации весны, молодости, чистоты, красоты, женственности, родной природы, Родины.

Если классификационное деление источников на виды имеет некую формальную, объективную «твердь», то любая типологизация, включая примененную в данном случае, субъективна. Она является своего рода измерительным инструментом, изобретенным исследователем для сравнения объектов его внимания в конкретной, интересующей его ситуации. Как читатель вскоре сможет убедиться, предложенное выше типовое деление является фикцией, поскольку ни один из предложенных типов не встречается в чистом виде, а представляет собой комбинацию нескольких из них. Но чтобы не быть погребенными под грудой неупорядоченных артефактов, пришлось изобрести полочки, по которым содержимое этой груды можно было бы разложить, ориентируясь на главный вопрос: в каких контекстах в журнале «Работница» возникали образы березы и какие смыслы они несли?

Начать, пожалуй, следует с текстов о березе прикладного характера, которые нечасто, но регулярно появлялись на страницах «Работницы» в рубриках, посвященных явлениям природы, временам года, лесному делу. Эти рубрики, которые в разное время назывались по-разному, стали постоянными с конца 1940-х годов. В фенологических, лесоводческих, экологических статьях важное место занимает феномен березового сока, его полезных свойств, правил его сбора и защиты деревьев от его хищнической добычи. По-видимому, первая такая статья появилась в журнале в 1947 году. Она принадлежит перу гуцульской писательницы Деметры Сковороды в переводе писателя, сценариста, в прошлом киноактера и режиссера Георгия Зелонджева-Шипова[64]. Статья является одной из немногих – за всю историю «Работницы» не найдется и десятка, – в которых «береза» входит в название. Автор статьи «Сага о белой березе» подробно излагает, в какое время можно собирать березовый сок, каковы технологии сбора, правила выбора дерева. Читатель узнает из статьи, как долго длится добыча сока из одного дерева (подсочка), сколько сока можно собрать в день с одного дерева, каковы его лечебные свойства. В статье даны рекомендации, как употреблять, перерабатывать и хранить напиток. Не забывает автор сообщить и о том, что древесный сок можно собирать не только с березы, но и с клена, бука, орешника. Однако всем этим деловито изложенным практическим советам предпослан очень эмоциональный и образный литературный текст, заставляющий усомниться в натуральности явления подсочки и заурядности процедуры сбора березового сока. Статья начинается со стихотворных строк:

За стихотворением следует поэтизированное предисловие к инструкции по сбору сока, в котором береза сравнивается с девушкой-невестой, а весна – со свадьбой:

Как видим, упомянуты в тексте и самоотверженность революционного матроса Железняка (в тексте – Зализняка), и обряды древних славян. Запомним, что статья написана нерусскоязычной писательницей, что береза в ней, равно как и система связанных с ней метафор, эпитетов и олицетворений, – не русское, а общеславянское достояние. Обратим внимание и на то, что статья гуцулки иллюстрирует условность предложенной выше типологизации текстов. В «Саге про белую березу» соединены и инструментальный, и орнаментальный, и символический типы презентации березы. Текст иллюстрирует черно-белое фото неизвестного автора: береза в левой части фотографии, слегка наклонившаяся направо на фоне Карпатских гор, образует рамку закарпатского пейзажа с пирамидальными деревьями. Фото не только иллюстрирует текст, но и поэтизирует березу, усиливая декоративно-символические стратегии статьи.

А вот пример повествования в «Работнице» о березе в другом культурном контексте, на этот раз не общеславянском, а русском, не женском, а патриотическом и природоохранном. Опубликованный в июне 1962 года очерк журналиста, взявшего годом ранее первое интервью у Юрия Гагарина, и будущего ведущего телепередачи «В мире животных» Василия Пескова посвящен летнему лесу и, шире, природе среднерусской полосы[66]. В тексте особо подчеркивается связь любви к Родине с любовью к природе:

Автор указывает на роль русской культуры в открытии красоты родной природы, а именно на творчество Ивана Шишкина, Исаака Левитана, Петра Чайковского, Сергея Есенина. Заметим, что в советском культурном каноне Левитан и Есенин почитались как «певцы березы» в живописи и поэзии. Очерк украшает серия авторских фотографий. На одной из них снята синичка, сидящая на запястье руки с ладонью, полной семечек. Фото называется «Рука человека». Ниже помещен снимок, на котором запечатлен акт варварского отношения к природе – надпись на березовой коре «Здесь наслаждался природой Олег Безруков». Фотография прокомментирована так: «Это сделано тоже рукой человека. Человек оставил память о своем пребывании. Читаем и говорим: увековеченная глупость…»[68]

В тексте статьи, как и у Деметры Сковороды, также использован прием антропологизации дерева для осуждения легкомысленного отношения к природе:

Чувство гадливости у автора вызывает не угроза природе, а надругательство над олицетворенной в ней, словно бы замаранной Родиной.

В статье Лидии Васильевой «Июль-страдник», вышедшей в журнале «Работница» летом 1974 года, дана фенологическая зарисовка смены явлений, происходящих с различными лесными деревьями и растениями. Заканчивается она описанием тополя под окном квартиры автора, который сопровождает ее всю жизнь, представляя собой дорогой ей «крошечный мир природы в каменной громаде города»[70]. А начинается статья с поэтического описания белоствольных деревьев:

Пример наиболее чистой инструментальной репрезентации березы представляет статья костромского писателя, бывшего фронтовика Василия Бочарникова «Рощи карельских берез», опубликованная в «Работнице» летом 1977 года в рубрике с программным названием «Наш дом – природа». В ней рассказывается о том, как сотрудники Костромской опытной лесной станции Сергей и Маргарита Багаевы искали и размножали в Поволжье карельскую березу. Их труд увенчался успехом: семьсот тысяч саженцев они передали в пятнадцать лесхозов страны от Молдавии до Сахалина. В статье превозносятся качества карельской березы как ценного столярного и поделочного материала. Не преминул автор упомянуть о ней и как о национальном богатстве, на которое с вожделением взирают алчные иностранные предприниматели. Примечательно, что в пассаже о «западных партнерах» Бочарников орнаментально – потому что «так положено» – пытается придать своей речи древнерусский колорит:

В начале 1980-х годов усиливается экологический мотив в репрезентации березы в текстах «Работницы». Так, в 1981 году на страницах августовского номера журнала в новой рубрике «Клуб общественниц» появилась статья сызранских активисток охраны природы в их регионе[73]. Помимо прочих природоохранных акций, в ней описывается и так называемая «операция „Береза“»:

В постсоветское десятилетие фенологические статьи и читательские реплики о явлениях природы приобретают антропософский налет, соединяются с размышлениями о психологическом состоянии человека, провозглашают мистическое слияние с природой и возвращение к древним истокам. Статья в первом номере «Работницы» за 1997 год с симптоматичным названием «Брат мой – дерево»[75] в рубрике с не менее характерным заголовком «Зеленый разум» апеллировала, например, к архетипическим основам почитания березы:

Антропософскими настроениями проникнуто письмо читательницы Светланы Крамор в популярную в 1990-е годы рубрику «Россия – это мы». Автор послания-заметки с заголовком-призывом «Найдите свое дерево» рассказывала о своем общении с тремя старыми деревьями – кленом, липой и березой – перед купленным в деревне двухсотлетним домиком. Страдая психологически, Светлана обнимает клен, при физических недугах садится на скамеечку под липой. «А под березой у меня стоит всегда пенечек. У меня самая красивая береза! У нее я прошу сил побольше. Я ей очень верю, она такая добрая и силой своей делится со мной»[77].

Заметка женщины, якобы обладающей астральной связью с природой, заканчивается практическим советом: «Советую: у кого нет верных друзей, найдите свое дерево, расскажите ему все, что вас волнует, и обязательно получите ответ»[78].

В очерке «В березовом краю, на малиновых зорях»[79], опубликованном в рубрике «Вот моя деревня», Наталья Киселева описывает прелести возвращения в родное Сергеево, в которое время от времени манит ее из города неодолимый зов. Береза – неотъемлемая обитательница ее малой родины:

Закольцевать тему инструментальной репрезентации березы хочется статьей «Поила меня березовым соком» в «Работнице» года 2000. Текст посвящен полезным свойствам березового сока, его профилактическому употреблению. Он снабжен подробным перечнем болезней, против которых сок применяется, советами о его добыче, хранении и рецептурой изготовления продуктов. Авторы Ирина Исаева и Алексей Третьяк предварили статью предисловием о соблюдении традиции Древней Руси в космическую эру:

Как видим, инструментальные тексты прикладного характера в описаниях березы практиковали орнаментальные и символические мотивы. Тем более это характерно для документальных текстов литературоведческого, искусствоведческого, дидактического, агитационного характера.

Высказыванием видного советского писателя Леонида Леонова завершил литературовед Николай Занковский статью о поэзии Сергея Есенина, приуроченную к 70-летию со дня рождения поэта в 1965 году. Ее главный тезис в том, что именно чувство Родины лежало в основе творчества и составляло секрет популярности поэта. В использованной Занковским цитате сама береза, вернее ее сок, олицетворяет творческие силы поэта.

«Работница» регулярно публиковала статьи к юбилейным датам дореволюционных и советских писателей, поэтов и художников. В некоторых из них – посвященных творчеству Сергея Есенина, Алексея Саврасова, Исаака Левитана, Михаила Нестерова, Игоря Грабаря[83] и ряда других – береза упоминалась как поэтический образ или принадлежность пейзажа. С искусствоведческими статьями на страницах «Работницы» читатель познакомится позже, в связи со зримыми репрезентациями березы в журнале. Но, пожалуй, уже сейчас нужно сказать об одной такой статье. В ней бывшая учительница, журналистка Ариадна Жукова делилась впечатлениями о Первой всероссийской выставке детского творчества «Отечество», которая проходила весной 1969 года в Москве, в Центральном доме работников искусств. При этом Жукова апеллировала к своему учительскому опыту, выдвигая тезис о том, что ребенок без труда воспринимает язык произведений русского народного творчества. Феномен легкости и естественности детского восприятия образного языка предков она объяснила его архетипическим характером:

Второе упоминание берез в статье Жуковой связано с описанием картины, посвященной Бородинской битве. Полотно принадлежало кисти десятилетнего участника выставки Миши Кваченюка: «Французы наступают стройными рядами. Русские обороняют редуты. Среди смешавшихся войск, как свечечки, поднимаются тонкие березы»[85].

Еще один текст в «Работнице», на этот раз очерк о производственной, повседневной и культурной жизни в многонациональном Сумгаите 1970-х годов, также не обходится без березового мотива. Автор даже использовал его для названия своей статьи – «Апшеронские березы»[86]. На этот раз образ березы – метафора интернационального гостеприимства и добрососедства, или, по-советски – «расцвета и дружбы братских республик»:

Итак, береза не часто, но все же довольно регулярно упоминалась в публицистике на страницах «Работницы». Береза встречается в различных, порой самых неожиданных контекстах. Не меньшим разнообразием смыслов отличались репрезентации березы в художественной, автобиографической и мемуарной прозе, которая также в виде рассказов, глав из книг или фрагментов мемуаров публиковалась в журнале.

Героиня рассказа уральской писательницы, комсомольской активистки 1920-х годов Ольги Марковой «Над рекой береза», увидевшего свет в начале 1959 года на страницах журнала «Работница», Пелагея, или Поля, – девушка некрасивая. Она стесняется своей внешности, носит рабочую робу и косынку до бровей. Она работает экскаваторщицей на уральской стройке. Поля нелюдима, не ходит на танцы, не щебечет с молодыми людьми. Этим она кардинально отличается от библиотекарши Зины Кутюхиной, красивой, легкомысленной, эгоистичной модницы, кружащей головы молодым людям, в том числе водителю самосвала Николаю Плотникову. Николай внимательно присматривается к Поле, не яркой, но настоящей – честной, работящей, ответственной, принципиальной. Он напрашивается к экскаваторщице в ученики. Та со временем понимает, что шофер ей нравится. Тем временем Николай ссорится с Зиной, которая заставила его ревновать на клубной танцплощадке к киномеханику. Пелагея вмешивается и идет на разговор с Зиной, чтобы помирить ее с Николаем, в ущерб себе, не зная, что Николай охладел к библиотекарше и питает сильное чувство к Поле, но не решается ей в этом признаться. Концовка рассказа остается открытой.

Автор неспроста вводит «березу» в название рассказа. Ее ежедневно видит из кабины экскаватора Поля-Пелагея. Дерево представляется ей родственным, одушевленным живым существом, которое от одиночества, отчаявшись, заломило руки. К этой березе после ссоры с Зиной стал уходить вечерами Николай, а Пелагея «затаивалась в кабине, поджидая, когда он пройдет обратно, глядела в окно на отлогий берег с заломившей руки березой»[90]. У этой «заветной березы» состоялся и разговор Поли с Зиной. На одной из графических иллюстраций известного книжного художника Александра Лурье к рассказу Марковой изображена пара под березой на пологом берегу реки. Береза аллегорически символизирует в рассказе чистоту, одиночество, подлинность и неброскую красоту советской рабочей девушки.

В течение нескольких следующих лет девушки рабочих профессий то и дело становились героинями рассказов, которые печатал журнал «Работница». В нескольких из них образ березы также выполнял важные сюжетно-композиционные и символические функции. В опубликованной в 1963 году главе «Березы» из романа Валентина Урина[91] жители села на берегу Оки зимой 1941/42 года сталкиваются с трудной ситуацией. В заботах военной поры они не запасли дров, подвоз с выделенной им делянки невозможен, поскольку она слишком далеко, а лошадей для транспортировки дров нет. В результате на исходе оказались дрова в детском садике, которым руководит молодая девушка Настя, и в домах у селян. Руководство сельсовета принимает решение рубить на дрова березовую рощу, а организацию этой акции возлагает на Настю, которая оказывается перед трудным выбором: оставить детей без тепла или поднять руку на святыню. Потому что роща предстает в рассказе местом коллективной памяти селян:

В результате рощу все же рубят, а Настя принимает решение следующей весной с пионерами высадить новую рощу на берегу Оки. Рисунок известного иллюстратора, фронтовика Петра Пинкисевича к рассказу Урина изображает девушку в ватнике, теплой шали, юбке и валенках. Настя стоит в березовой роще, обнимая рукой в варежке ствол дерева и тревожно глядя вдаль[93]. В тексте Урина березовая роща символизирует родной край в годину тяжких испытаний.

В рассказе Зинаиды Ильиной «Моя дорога» мы встречаем еще одного двойника Пелагеи из рассказа Марковой, но в момент сложного выбора профессии и дальнейшей судьбы[94]. Автор рассказывает о городской девушке Вассе Берестовой, которая работает копировщицей в проектном институте и чувствует себя ненужной и занимающейся ненастоящим делом. Оказавшись в командировке на удаленном от цивилизации строительстве поселка гидростроителей, она берет судьбу в свои руки и резко меняет ее. Событие, перевернувшее ее жизнь, происходит во время поездки за обратными билетами на самолет. Все начинается с березы, которую Васса видит из окна автобуса: «Далеко впереди, на повороте дороги – береза. Она, словно любопытная девочка, выскочила из леса к самой дороге»[95]. Волею случая девушка подменяет водителя самосвала и в самый критический момент строительства возит за него бетон на стройку. В итоге девушка остается в поселке, а через год пишет письмо старшему брату – тоже водителю, который ее и воспитал, и обучил вождению:

Здесь, как и в рассказе про экскаваторщицу Пелагею, береза олицетворяет собой молодость, чистоту, но, в отличие от рассказа Марковой, белоствольная подруга разделяет с героиней рассказа не тоску одиночества, а радость обретения своего места в жизни и тревожное ожидание счастья. В рассказе Ильиной читатель видит иллюстрацию Л. Гритчиной, которая композиционно очень близка изображению Насти на рисунке Лурье: девушка в платочке и рабочей тужурке мечтательно глядит вдаль, обнимая рукой ствол стройной молодой березы.

Совсем иное содержание и настроение в рассказе начинающего литератора, бывшего фронтовика и в скором будущем – участника националистической «русской партии»[97] Дмитрия Жукова «Растут ли яблоки на березах?» во втором номере «Работницы» за тот же 1965 год[98]. Это повествование об одном дне счастливой молодой супружеской пары. Алексея Дроздова автор характеризует как сказочника: он молод, жизнерадостен, он «сочиняет» свою жизнь и ему многое удается. Его беременная жена Оля, как читатель узнает в конце рассказа, не сговариваясь с мужем, разыгрывает с ним сцену знакомства, годовщина которого пришлась на этот день. Рассказ начинается с того, что Алексей покупает в овощном магазине дефицитные апельсины и бананы и огорчается, что в продаже нет яблок. Он привозит на мотороллере Олю туда, где они оказались год назад, – в березовую рощу, которую он тогда в шутку подарил ей. В роще разыгрывается следующая «сказочная» сцена:

Жуков, как и предыдущие прозаики, использует образ березы как важный композиционный элемент и символ – на этот раз семейного счастья и сбывшейся мечты.

В рассказе одного из ведущих писателей-«деревенщиков»[100] Валентина Распутина «Видение» (1998)[101] читатель встречается с пожилым литератором, который в ожидании смерти еженощно оказывается в воображаемой комнате. За ее окном он видит живописный осенний пейзаж с речкой и мостиком через нее. В пейзаж, помимо прочего, «встроены» березы – по две-три на одном корню на низком голом берегу тихой извилистой речки. Литератор никак не может насмотреться на вид за окном:

Но однажды в ночном видении пожилой человек вышел из комнаты:

Литератор не дошел до мостика, переход через который равносилен прощанию с жизнью, но максимально приблизился к нему, оказавшись среди оживших берез. Рассказ органично следует моде 1990-х годов на тягу к антропософскому слиянию с природой.

Настроение в рассказе Распутина антропософским привкусом близко чувствам художника Юрия Ракши. Во фрагменте его дневников, опубликованных его вдовой Ириной Ракшей в 1994 году в рубрике «Дневники. Мемуары» журнала «Работница», содержится такая запись за январь 1980 года:

Как видим, проза «Работницы» активно прибегала к поэтизации березы. Можно предположить, что в поэтических рубриках журнала образы белоствольного дерева должны встречаться значительно чаще. Итак, давайте посмотрим.

Стихотворение поэта Андрея Хуторянина посвящено цветущей черемухе, а не березе. Именно цветение черемухи провоцирует поэта на размышления о Родине. Стихотворение было опубликовано в июньском номере «Работницы» 1948 года среди фотографий «Фотохроники ТАСС», объединенных общим заголовком «Пейзажи нашей Родины». На двух фотографиях с видами Подмосковья есть березы. И хотя в стихотворении Хуторянина береза не упоминается, его можно рассматривать как архетипический текст, важный и для репрезентации березы. Суть этой программы коротко можно сформулировать так: родина – с боем возвращенное пространство, земля отцов, родная природа – после войны стала еще дороже и нуждается в большем любовании, воспевании и заботе. Конечно, эта программа не была изобретением Хуторянина. Она витала в воздухе и была общим ощущением советских людей, недавно переживших страшную войну. Поэтому неудивительно, что образный ряд стихов о Родине в послевоенные десятилетия меняется. В отличие от времен первых пятилеток, они все чаще воспевали не новостройки, не покорение природы, не техническую и военную мощь страны. Объектом стихов становятся старый дом, воспоминания детства, победа в войне, родной пейзаж и отдельные его элементы, в том числе различные деревья, включая типичную для среднерусского, поволжского, уральского пейзажа березу.

Красной нитью через стихи, публиковавшиеся в 1950–1980-е годы в поэтических рубриках «Работницы», проходит чувство принадлежности к пространству, к пейзажу, ощущение себя частью большого целого. Зачастую авторы стихов ассоциируют себя с отдельным элементом пейзажа, в том числе деревом. И нередко таким деревом становится береза.

Прежде чем обратиться к образам березы в поэзии на страницах журнала «Работница», необходимо сделать два предварительных замечания. Во-первых, качество стихов, публиковавшихся в «Работнице», было разным и зачастую невысоким. Журнал публиковал не только профессиональных, маститых поэтов, но и начинающих, а также любителей. Вероятно, часто вопрос о публикации решало содержание стихотворения, а не его поэтические достоинства. В данном случае стихотворные тексты рассматриваются как исторический источник. Поэтому в отборе примеров главным критерием была наглядность, убедительность. Во-вторых, как и в других вербальных (и визуальных) жанрах, образ березы в поэзии на страницах «Работницы» имеет множество коннотаций. Для удобства изложения в стихах на страницах журнала можно выделить четыре мотива: береза как символ женской судьбы, как символ родины, как объект ностальгии, как символ военных страданий и потерь. Ценой такого разделения будет некоторое упрощение, поскольку часто названные мотивы тесно переплетаются в одном стихотворении.

В 1954 году, к 300-летию «воссоединения» Украины с Россией, журнал опубликовал подборку стихов украинских поэтов. Рядом со стихотворением кобзаря Павло Носача «Навеки с Москвой» читатель мог прочесть стих участника Великой Отечественной войны, автора знаменитого «Киевского вальса» (1950) Андрея Малышко «Пляска», который рассказывает о спонтанном танце в поле двух сдружившихся на колхозной работе девушек – украинки и русской. Первую поэт сравнивает с топольком, вторую – с березкой.

Иллюстрация плодовитого в 1950–1960-е годы автора карикатур и плакатов, художника-оформителя Виктора Добровольского к стихотворению изображает двух танцующих в обнимку девушек в русском и украинском национальных нарядах. «Пляска» Малышко вписывает образы девушек-деревьев в производственную тематику и связывает их с картиной безоблачной дружбы «братских народов».

Однако чаще женская и березовая темы соединялись в других контекстах. Например, в лирических размышлениях о собственном, индивидуальном будущем. Так, известная поэтесса Татьяна Кузовлева посвятила березе опубликованное в 1977 году в «Работнице» стихотворение, в котором рефлексирует о собственных сомнениях и надеждах:

Связка «береза – женщина», помимо интимной, лиричной коннотации, содержит и другие. Прежде всего, это образ женщины-родины, эксплуатировавшийся в системе патриотических клише в Российской империи и СССР, равно как и в других странах. В 1975 году в «Работнице» поэт-фронтовик Борис Куняев в стихотворении «Песня о женщине» утверждал:

В стихотворении Куняева находится место сравнению женщин с деревьями: женщин Кавказа – с кипарисами, латышек – с соснами. А в русских матерях и дочерях поэт видит «белизну – от тоненьких березок». В этой смысловой паре женская составляющая легко может дополняться или заменяться образом белоствольного, «белоногого»[109] дерева с «березовой косой»[110], в результате чего не женщина, а береза оказывалась символом родины и объектом тоски по ней, равно как и метафорой испытаний и лишений военных лет.

Классический пример идентификации себя с героическим прошлым и настоящим страны – стихотворение Михаила Светлова «Россия», опубликованное в «Работнице» в 1967 году, через три года после смерти видного поэта и драматурга из поколения фронтовиков. Оно заканчивается следующим фрагментом с неожиданным концом: поэт готов слиться с есенинским пейзажем, стать его частью:

В год смерти Светлова в «Работнице» было напечатаны три стихотворения Татьяны Сырыщевой под общим заголовком «Стихи о Родине». В одном из них она признается в любви к матери, которую она звала бы матерью с не меньшим чувством, даже если бы не она ее родила. В этой же логике выстроено ею довольно высокопарное объяснение в любви к Родине, одним из характерных признаков которой, наряду с просторами, реками и горами, оказывается «на березах чистый вечный снег»[112]. Единственная ботаническая примета этой Родины – березы.

На протяжении 1950–1980-х годов на страницах «Работницы» появились тексты и ноты многих песен о Родине. Среди них встречаются и тексты, полностью или частично посвященные березе. Наиболее густо песенная березовая тематика представлена в журнале на рубеже 1960–1970-х годов[113].

В начале 1980-х в стихах аспирантки Института востоковедения АН СССР, начинающей поэтессы Людмилы Букиной милая сердцу малая родина ассоциируется с заброшенными березами[114], а в стихотворении умершего десятью годами раньше бывшего военного журналиста, опытного поэта и литературного функционера Александра Прокофьева символом России становятся «белоногие пущи берез»[115]. В те же годы «Работница» опубликовала стихи молодой радиожурналистки из Куйбышева Светланы Смолич о родимом доме. Виктор Иванов для иллюстрации этого стихотворения нарисовал деревенский домик, дым из трубы которого сливается с листвой березы, как бы перерастая в нее. Рисунок отражает место березы в стихотворении Смолич. Береза называется среди прочих неотъемлемых примет родного дома во второй строфе:

Последняя строфа объясняет, что для Смолич является Родиной:

Тема Родины неразрывно связана с темой тоски по ней. На страницах журнала «Работница» проблема ностальгии была представлена с конца 1970-х годов. Поздним летом 1979 года в рубрике «Поэтические тетради» опубликованы два стихотворения уже знакомой читателю Татьяны Кузовлевой. Одно из них утверждало невозможность для русского жить без берез и сочувствовало (с нотками осуждения) беспочвенным эмигрантам:

Во втором стихотворении поэтесса пыталась взглянуть на Россию взглядом «воображаемого Запада»[118]:

Экзальтированное желание на прощание припасть к березе Кузовлева приписала, таким образом, не только русскому человеку, но и побывавшему в России иностранцу.

В постсоветской России рубежа ХХ-XXI веков ностальгические нотки по утраченной или временно покинутой Родине усилились. В 1996 году «Работница» опубликовала присланное из Стокгольма стихотворение Марии Лаврентьевой «Напиши мне о морозе». Перечень объектов ностальгии в нем – сугробы, метели, замерзшая речка, печка, огонь, сверчок. Но начинается этот ностальгический реестр с мороза и березы:

Стихотворение заканчивается эскизом пустой и холодной, несмотря на достижения западной цивилизации, жизни за границей: