Русская контрразведка в 1905-1917 годах - шпиономания и реальные проблемы

На практике, конечно же, очень часто этого контроля не было и столь мучительно всякий раз рождавшийся в верхах запрет на деле превращался в обычную формальность. Например, полковник Андерсен и майор Перейра отправились из Зайсана в Шарасумэ через русско-китайскую границу, имея 14 верблюдов, 30 слуг и только одного русского сопровождающего - рядового казака Зиновьева. Англичанам и не нужно было право охоты. Свою работу они выполнили без традиционных уловок, Зиновьев, вернувшись, доложил начальству, что полковник постоянно отъезжал от каравана с компасом в руке и "что-то записывал", майор вел съемки местности, и даже к колесу одной из телег "был привязан шагомер"{127}.

Иностранцам вообще проще было обойти запреты, чем спорить с властями. Летом 1911 года английские туристы майор Рендель К. Эдвард Скэффингтон-Омайс и капитан Ричард Даусон официально заявили, что не собираются вести охоту в пределах России, однако, очень ловко избавились от постоянного надзора, отправившись в 250-километровый поход из Бийска к границе с Китаем по реке Катунь{128}.

Пожалуй, можно сказать, что военные вообще опоздали с введением запретов и на посещение приграничной полосы юга Сибири, и на охоту там. Англичане уже в 1908-1909 гг. успели составить собственные карты этих районов. В процессе наблюдения за британскими офицерами выяснилось, что они прекрасно осведомлены о географии приграничных участков Алтая и Семипалатинской области. Сотник Дорофеев докладывал в штаб округа, что, по его наблюдениям, полковник Андерсен и майор Перейра пользуются изданными в Англии картами Сибири, Алтая и Западного Китая{129}.

Между тем политика европейского балансирования русскому внешнеполитическому ведомству явно не удавалась. Первая часть "нового курса" Извольского - соглашения с Японией, Англией и Германией - была реализована успешно, а вот остаться вне англо-германского конфликта России не смогла.

В октябре 1910 года состоялась встреча Николая II и Вильгельма в Потсдаме. Императоры договорились о взаимной сдержанности в случае англо-германского и русско-австрийского конфликтов. Затем к диалогу подключились внешнеполитические ведомства Германии и России, которые завели переговоры в тупик. В итоге Россия уклонилась от заключения письменного договора с Германией о координации внешнеполитических действий. Эти переговоры стали последней попыткой Германии оторвать Россию от Антанты. Берлинский кабинет, по мнению историка И.И. Астафьева, стремился предотвратить складывание русско-англо-французского блока "методами военной угрозы и политического шантажа", что привело к обратному результату - к укреплению антигерманской группировки"{130}. А внутри России - к усилению проанглийской группировкой и росту враждебных Германии настроений.

К 1910 году правящие круги Великобритании окончательно склонились в пользу сухопутного варианта войны с Германией. Теперь Россия с ее многомиллионной армией становилась крайне ценным союзником для англичан. Газета "Таймс" писала: "Германия может в один прекрасный день превзойти Россию лучшим качеством своих войск или лучшим командованием; она может даже добиться успехов на начальной стадии благодаря большей подготовленности к войне. Все это возможно, ибо на войне нет ничего невозможного, но что если невозможно, то во всяком случае маловероятно, так это то, что Германия сможет когда-либо противостоять давлению массы войск, которые, в конечном счете, выставит Россия"{131}.

Британская разведка продолжала пристально следить за состоянием вооруженных сил России, но уже с позиции привередливого партнера. Англичане опасались, что русской армии потребуется слишком много времени сосредоточения и развертывания у западных границ в случае войны с Германией и последняя к моменту русского наступления успеет расправиться с англо-французскими войсками. Поэтому британский Генштаб собирал информацию о пропускной способности железных дорог России и местах дислокации ее войск. Кроме того, британский кабинет был озабочен возросшей политической активностью России в Китае, так как не хотел допустить ослабления ее военной мощи в Европе за счет азиатских фронтов.

Выяснить планы Петербурга британские правительственные круги пытались опять же с помощью командированных в Россию офицеров. Так, в марте 1911 г. ГУГШ стало известно, что Петербург должен посетить военный корреспондент полковник Редингтон. Он был известен как человек, неформально выполнявший важные политические задания английского правительства под видом журналиста. Полковник откровенно сообщил русскому военному агенту в Лондоне, что на этот раз его задача состояла в том, чтобы выяснить у военного министра и начальника русского Генштаба, "насколько военные круги Российской империи сочувственно относятся к идее более тесного сближения с Англией и заключения с ней военной конвенции"{132}.

Более конкретное задачи, вероятно, были поставлены британским офицерам, оказавшимся в 1910-1911 гг. "под благовидными" предлогами на территории Сибири и Туркестана. Интересы большой политики вновь пришли в противоречие с практическими требованиями обеспечения южных границ России.

Весной 1910 года русский посол в Лондоне А.К. Бенкендорф просил МИД и ГУГШ разрешить его доброму знакомому, британскому майору Алану Гардину проехать из Индии в Англию через Россию. Майор выбрал не совсем обычный маршрут. Он вознамерился проехать не кратчайшим путем через Туркестан в Европейскую Россию и далее за границу, а в противоположном направлении: через южные районы Туркестана на восток, затем по Алтаю и Сибири до Иркутска и уже оттуда по железной дороге в Петербург. На этот раз ГУГШ согласилось пропустить англичанина без традиционных споров с дипломатами, оговорив одно условие: в пути за майором должны наблюдать местные власти, чтобы "предупредить возможные попытки к выполнению рекогносцировочных работ в пограничных районах"{133}. Но тут вмешался штаб Туркестанского военного округа, хотя его мнения, кстати, никто не спрашивал; его просто поставили в известность о планируемой поездке. Туркестанцы обратили внимание генерал-квартирмейстера ГУГШ на то обстоятельство, что майор Гардин числится переводчиком в Гордонском Гайландском полку, следовательно, "причастен к разведке". И второе, от города Ош в направлении к городу Барнаулу и на Алтай ведет лишь одна дорога через перевал Кугарт. Путь этот до сих пор тщательно оберегался от проезда иностранных офицеров. Все остальные пути "препятствуют негласному наблюдению за майором", так как пролегают по пустынной местности с редкими населенными пунктами. Штаб округа просил не делать для майора исключения.

ГУГШ при поддержке МВД сумело убедить МИД, что в данном случае ущерб "военным интересам может намного превзойти ожидаемый политический выигрыш от радушия российского посла в Лондоне. В итоге майор Гардин избрал другой, но, видимо, также интересовавший британский Генштаб, маршрут вдоль русской границы по Китаю, затем по Ceмипалатинской и Акмолинской областям в Омск{134}.

Развивая сотрудничество с Россией, Англия не забывала о возможной смене внешнеполитических ориентиров, когда вчерашний союзник вдруг становится противником. Британская разведка продолжала тайком составлять военно-географические описания приграничной полосы Туркестана и Сибири, вела интенсивное изучение военно-политической ситуации по обе стороны русской границы. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что зона повышенной активности британской разведки на азиатских границах России в 1909-1912 гг. медленно смещалась из южных районов Туркестана на восток - в приграничные районы Степного края и Томской губернии.

Эти территории находилась на стыке границ России, Китая и Монголии, входившей до 1911 года в состав Китая. В связи с началом "вооруженной борьбы монгольских князей за независимость от Китая и сопутствовавшей этому анархией, Монгольский Алтай, вместе с прилегавшими к нему районами Западной Монголии и Синьцзяна превратились в опасный очаг войны вблизи границ России. Для наведения порядка в охваченный войной край были введены русские войска. Значительное усиление России в стратегически важных областях Центральной Азии не могло остаться незамеченным Англией и она начала периодически направлять в зону конфликта своих офицеров-путешественников. За 1911 год Алтай посетили 7 британских офицеров, что необычайно много для столь далекого полупустынного края. Самая крупная экспедиция состоялась в апреле 1911 года. Упоминавшиеся выше начальник охраны английской миссии Дж.Г. Аббот Андерсен и бывший военный атташе в Китае майор Дж.Е. Перейра проехали от Пекина до Омска по железной дороге, затем по Иртышу через Семипалатинск до озера Зайсан и далее в Китай "для охоты в Алтайских горах"{135}. Их сопровождали слуги-китайцы.

Теперь уже власти не думали ограничивать доступ иностранцам в приграничные районы, как пытались проделать это двумя годами раньше в отношении германского лейтенанта Баринга. За англичанами наблюдали, как могли, но в целом их окружала вполне благожелательная обстановка. Это, конечно же, значительно облегчало ведение разведки. Тем более, что Андерсен и Перейра были профессионалами высокого класса и умело использовали все возможности для получения нужной им информации{136}. По донесениям русских наблюдателей из Шарасумэ, полковник с майором собирали сведения об алтайских "киргизах", об экономическом положении края и о военных силах Китая в этом регионе. Англичане знали о том, что власти догадываются о целях их поездки, поэтому не старались маскироваться под любителей экзотики.

Косвенно о целях и результативности поездки англичан можно судить по следующему факту. Спустя две недели после отъезда офицеров из Зайсана, местный крестьянский начальник есаул Румянцев, бывший их знакомый по Пекину, получил от майора Перейры письмо, где была дана подробная характеристика китайским частям, расквартированным вблизи русской границы. Майор просил своего русского коллегу передать эти сведения британскому военному агенту в Пекине полковнику Вальтеру{137}.

То, о чем сообщал англичанин, русским, конечно же, было хорошо известно. По всей видимости, британский офицер, зная о том, что наблюдение за ним контролирует Петербург, хотел еще раз подчеркнуть якобы существующее единство интересов России и Англии, и потому продемонстрировал доверие к русским военным, ничего по сути не доверив.

Помимо англичан, Алтай посещали германские, итальянские и, конечно, японские офицеры. Штаб Омского военного округа 17 июня 1911 г. уведомил Акмолинского губернатора и жандармское управление о том, что, по сообщению русского военного агента в Китае японские офицеры майор Изоме Рокуро и капитан Мисао Кусака намерены совершить поездку по Сибири. Японцы не пожелали ограничиться проездом по Сибирской железной дороге, но собирались побывать в Семипалатинске, Томске, Иркутске, Верхнеудинске и Чите. Более того, офицеры просили русские власти оказать им содействие в пути. Уже сам перечень городов говорил о том, что поездка японских офицеров имела отнюдь не туристический характер. Как выяснили военные, майор Изоме Рокуро и капитан Мисао /Хиросита/ Кусака являлись сотрудниками 2-го разведывательного отдела японского Генштаба{138}. Официально они были командированы в России для изучения языка. Такая формулировка, как правило, служила формальным предлогом для длительного пребывания офицеров-разведчиков на территоррии иностранного государства. Поэтому для властей не составляла тайны истинная цель поездки янонцев, но ни изменить маршрут, ни ограничить передвижение по Сибири местные власти не могли, так как британцами и немцами уже был создан соответствующий прецедент.

В соответствии с уже разработанным сценарием в июле и августе были оповещены все военные и гражданские власти Сибири, а русская разведка в Китае начала слежку за готовившимися к поездке в Россию японскими офицерами. Штаб Омского округа регулярно получал сведения о передвижении японцев по Китаю и Монголии. В течение двух месяцев они изучали пограничные с Россией районы Синьцзяна и Монголии, посетили все значительные города этого края - Улясутай, Кобдо, Шapa-Сумэ, Чугучак. По сведениям штаба Омского округа, японцев интересовали взаимоотношения "китайско-подданных киргизов и урянхайцев" с приграничным русским населением, также пытались они выяснить точное расположение войск Туркестанского и Омского округов близ Китая и Монголии{139}.

Изучив пограничные районы Китая, японцы занялись тем же на русской территории. 30 октября они появились в Семипалатинске. На следующий день нанесли визит высшим городским чинам, причем держали себя развязно: вошли к губернатору в кепи, которые сняли только после сделанного замечания. В разговоре с губернатором, по наблюдению присутствовавшего в кабинете жандармского ротмистра Леваневского, японцы были бесцеремонны, настойчиво возвращались к теме экономического положения Семипалатинской области. Местные власти были предупреждены Петербургом о просьбе МИД Японии оказать офицерам "помощь и содействие", поэтому к ним отнеслись терпимо.

Японцы не утруждали себя конспирацией. Семипалатинский полицмейстер в "Сведениях на иностранных подданных", переданных штабу округа, на вопрос: "Чем интересовались японцы?", ответил так: "В разговоре вообще интересовались всякой мелочью и тут же записывали в свои памятные книжки служащего гостиницы "Иртыш" Семена Полосова и заезжавшего к ним с визитом Сергея Мармыжевского расспрашивали о численности войск, населения и о командирах отдельных частей"{140}.

Жандармы отметили сходную черту в деятельности японских и британских разведчиков; и те и другие стремились установить контакты с проживающими в Сибири лицами нерусского происхождения, но если британцы ориентировались на иностранцев-европейцев, то японцы - на татар и казахов.

Каждый день пребывания японцев в Семипалатинске, Омске, Томске и других городах был до предела насыщен. Они наносили визиты военному и гражданскому начальству, в книжных магазинах в большом количестве скупали открытки с видами сибирских городов, географические карты, планы местности, губернские и областные справочники. Видимо, самураи сочли возможным не совершать специальную экспедицию по уточнению своих карт Сибири, а просто дополнить их российскими. Может быть, не очень надежно, зато дешево.

Жандармы и военные фиксировали каждый шаг японцев: в какие магазины и театры заходили, сколько времени гуляли вокруг квартиры начальника штаба округа, где и когда были у публичных женщин и т. д. В жандармских рапортах было отмечено, что 15 ноября в Омске японцы побывали в 3-х парикмахерских на Томской улице. Жандармы оставили без внимания этот факт. Ну, а на самом деле, зачем японцам понадобилось посетить разом 3 парикмахерских? Неужели офицеры, носившие короткую армейскую стрижку, были столь привередливы в выборе мастера? Ответ может быть прост, если учесть, что зачастую в парикмахерских служили нанятые на определенный срок китайцы или корейцы. Среди них вполне могли оказаться японские агенты, встречаться с которыми связной или руководитель агентуры мог совершенно спокойно, не привлекая внимания. Беседа клиента с брадобреем вряд ли могла вызвать подозрение.

А между тем подобный прием активно использовали не только японцы, но и немцы. Однако омские жандармы большой подозрительностью в то время не отличались. Начальник Омского жандармского управления полковник Орлов в докладе начальнику штаба округа сделал вывод: "Установленным наблюдением в действиях японцев не замечено ничего предосудительного". Правда, в черновике после этих слов следует несколько неразборчивых строчек, приписанных карандашом. Видимо, что-то смутило старого жандарма в поведении японцев. Но затем полковник решил не усложнять себе жизнь и энергично перечеркнул написанное{141}. Таким образом, штаб округа подучил ничего не значащий отзыв. Поэтому 14 декабря 1911 года военно-статистическое отделение штаба Омского округа в рапорте Особому делопроизводству ГУГШ отметило преимущественно общеполитическую направленность сбора сведений японцами: "Нет сомнений в том, что их цель - ознакомление с положением дел на наших пограничных окраинах в связи с пробудившимся после военного конфликта с Китаем интересом к Северной Монголии"{142}.

Таким образом, на фоне изменения общеполитической ситуации как в Европе, так и в Центральной Азии, удержать иностранные разведки вдали от важнейших районов русско-китайской границы посредством плохо продуманных запретительных мер оказалось невозможно. Если же в отдельных случаях военным удавалось каким-то образом изменить маршрут предполагаемой поездки офицера, не пустив его в какой-либо район, это рассматривали как большую удачу. По всей видимости, вполне легально, не прибегая к широкому использованию тайной агентуры, Англия к 1911 г. смогла удовлетворить свое любопытство относительно положения дел на сибирских границах.

Запреты не срабатывали, но еще менее эффективной, а подчас и вообще лишенной смысла, была слежка за иностранными офицерами и дипломатами в ходе самого путешествия.

Порядок наблюдения за легально въезжавшими в Россию иностранными офицерами, если возникало подозрение, что их путешествие имеет разведывательные цели, был одинаков. После согласования всех спорных проблем с МИД и МВД, Генштаб заблаговременно предупреждал штабы тех округов, по которым намеревались проследовать иностранцы, о необходимости установить за ними наблюдение. Кроме того, в приграничной полосе, если там предполагал побывать иностранец, о его визите заранее ставились в известность командиры воинских частей. Одновременно департамент полиции МИД давал распоряжения местным жандармским органам также взять под наблюдение иностранцев, как только они появятся в районе соответствующего жандармского управления.

Со стороны военного ведомства наблюдение, как правило, вели сотрудники разведывательных отделений окружных штабов. В большинстве своем это были выпускники академии Генштаба, не знавшие приемов конспирации, да и о самой разведке имевшие подчас самое поверхностное представление, поскольку разведотделения в окружных штабах были сформированы сравнительно недавно и их сотрудникам приходилось на практике постигать азы ремесла. Была и еще одна проблема. Для большинства офицеров служба в разведотделении была лишь ступенью в карьере. Дальнейший служебный рост предполагал переход офицера разведотдела на более высокую командную должность. Поэтому чтобы удержать в разведотделах способных офицеров, командование округов вынуждено было создавать искусственные препятствия их продвижению по службе. Можно предположить, что особым почетом у честолюбивых офицеров-академиков эта служба не пользовалась и они не слишком усердствовали на данном поприще. Генерал-квартирмейстер штаба Виленского военного округа убеждал ГУГШ в записке от 30 апреля 1911 г.: "Саму должность старшего адъютанта (начальника - Н.Г.) разведывательного отделения надо обставить так, что если на этом месте окажется очень пригодный для разведывательной службы офицер, то он мог бы оставаться возможно дольше на занимаемой им должности, не рискуя потерять что-либо по службе или в материальном отношении"{143}. Частая сменяемость офицеров, конечно же сдерживала рост эффективности действий разведотделов. Из этого следует, что военные обеспечить квалифицированное наблюдение за иностранными разведчиками не могли.

Не удовлетворительным был и жандармский надзор. Иностранцев сопровождали, как правило, если те путешествовали по железной дороге, находившиеся в купе по соседству начальники железнодорожных жандармских отделений, каждый - в пределах своего района. Жандармские офицеры ехали в форме. В этот же вагон "на всякий случай" усаживали для "сопровождения" иностранцев, переодетых в штатское платье линейных жандармских унтер-офицеров. Это были обыкновенные патрульные, просто оказавшиеся в тот день свободными от дежурства. О приемах и хитростях слежки они не имели никакого понятия, зато обладали правом бесплатного проезда по железной дороге, чем значительно удешевляли слежку. Специально обученные агенты охранных отделений и филеры жандармских управлений использовались для наблюдения за иностранцами лишь в особых случаях. Чаще всего начальники "охранок" отказывались выделять агентов для слежки, объясняя это отсутствием у отделения средств на покупку железнодорожных билетов.

В итоге оказывалось, что за иностранным офицером одновременно следили военные, жандармы, но пользы от этой "массовости" не было. С наибольшей очевидностью нелепость организации подобного рода слежки демонстрировали результаты работы "сборных команд" наблюдения в поездах. Следует заметить, что вообще наблюдение устанавливали за подозрительными иностранцами, "дабы выяснить истинную цель их поездки и принять все меры к недопущению разведки".

В конце декабря 1907 г. - начале января 1908 г. штабы Омского и Иркутского округов по распоряжению ГУГШ следили за ехавшим в поезде японским генерал-лейтенантам К. Учияма и подполковником З. Исизака. На участке Сибирской дороги от станции Курган до станции Ачинск, наблюдение вел капитан Генерального штаба Саттеруп, от Ачинска до Харбина за японцами следили капитаны Михеев и Пивоваров. Естественно, в поезде находились также и жандармы в штатском{144}. После завершения операции офицеры представили начальству отчеты о беседах с японцами и о том, что вызвало в дороге повышенный интерес у последних. Похвастать было нечем. Только на разъезде Асаново, где задержался эшелон с армейскими двуколками, японцы "старались определить, в какую сторону он идет". Вот и все, что заметили наблюдатели. Японцы были общительны, охотно вступали в разговоры с русскими офицерами, но при этом разным собеседникам сообщали о себе и своей службе разноречивые сведения. Главный итог наблюдения заключался в том, что японцы не имели никаких сношений с подозрительными личностями, вели себя корректно, в пути интересовались всем виденным{145}. Стоило ли ради этого вести слежку?

В апреле 1908 г. штабы Приамурского, Иркутского и Омского военных округов по распоряжению ГУГШ должны были следить за ехавшим из Владивостока в Москву японским майором Отагири. Как обычно, охранные отделения, найдя уважительные причины, отказались помочь военным. Жандармские управления возложили обязанность негласного наблюдения за японцем на переодетых линейных унтер-офицеров. Ввиду явной слабости "экскорта" начальник штаба Иркутского веенного округа приказал капитану Генерального штаба Арсгофену в штатском платье вести "ближнее" наблюдение за майором.

В рапорте генерал-квартирмейстеру ГУГШ иркутский генерал объяснил свою выдумку тем, что капитан мог бы "сосредоточить внимание на стратегических пунктах", т. е. выяснить объекты интереса японца и, помимо прочего, "наблюдение через развитого человека выгоднее, чем через жандармского нижнего чина"{146}. Получалось, что следить за японским майором должны были круглосуточно 4-5 человек. Однако их труды оказались напрасны. Японец ловко избежал ненужного ему внимания. Второе (единственное свободное) место в купе майора неожиданно для бригады наблюдателей занял назначенный военным агентом в Лондоне японский подполковник Хигаши и оба офицера оказались вне досягаемости ватаги сыщиков. Барон Арсгофен пытался завести с японцами знакомство в вагонном коридоре, но безрезультатно. В ГУГШ так и доложили: наблюдение ничего особенного в поведении майора Отагири не выявило. А, на что, собственно, надеялись и что могли выявить? При здравом рассуждении всякому ясно, что такая слежка не могла дать положительных результатов.

9 сентября 1908 г. раздосадованный неудачами генерал-квартирмейстер штаба Иркутского военного округа докладывал ГУГШ: "Проезжающие по железной дороге японцы не дают повода уличить их, но, несомненно, что... они на каждой остановке собирают сведения"{147}.

Весной 1909 г. "негласный и непрерывный" надзор за германским лейтенантом Барингом в пределах Омского округа был возложен на капитана Саттерупа. Ему помогал, изображая случайного попутчика, подпоручик Зарембо. Почти сутки молодые люди ехали дружной компанией, но при этом германец ни словом не обмолвился о целях своей поездки. В основном фантазировал. Начальник штаба Омского округа доложил в Петербург: "Цель поездки осталась невыясненной... В пути германец держал себя корректно и не вызывал даже намека на подозрение"{148}.

Вероятно, слишком наивным было бы строить рас счет на внезапную откровенность разведчика в беседе со случайным знакомым. Впрочем, иностранные офицеры очень быстро распознавали в назойливых вагонных собеседниках своих русских коллег. Как правило, разведчики вели себя тактично, старались не задеть самолюбие русских офицеров. Например, генерал Учияма и подполковник Исизака периодически высказывали попутчикам удивление "той громадной мощи, которая таится в России"{149}.

Рвзультаты слежки могли стать более существенными, если бы не взаимная неприязнь военных и жандармов.

Офицеры Генштаба при каждом удобном случае выражали несказанное презрение к жандармам вообще и "нижним чинам" в особенности. Они считали, что слежка почти всегда безрезультатна именно из-за присутствия жандармов, которые якобы своим поведением настораживали иностранцев. Капитан Саттеруп в рапорте начальнику штаба Омского округа о наблюдении за лейтенантом Барингом, отметил, что в одном с ним купе ехал переодетый жандармский унтер-офицер, "звание которого... нетрудно было определить по его манерам и разговору, а также по предъявленному им для контроля бесплатному проездному билету"{150}. Слежке за генералом Учияма, опять, по мнению военных, мешали жандармы: "когда в салон-вагоне находились наши жандармские офицеры, посменно сопровождавшие поезд, то японцы заметно молчали..., когда жандармов не было, они говорили не стесняясь..."{151}.

Вряд-ли военные имели право обвинять жандармов во всех неудачах, поскольку сами выглядели не лучше. За британским полковником Андерсеном и майором Перейрой во время плавания по Иртышу на пароходе от Омска до Семипалатинска "неотступно" велась слежка переодетыми военными и жандармами. Находившаяся на пароходе публика к англичанам и их слугам-китайцам относилась враждебно. Их называли не иначе, как "шпионы". Но тяжелее всех пришлось одинокому пассажиру - "японцу". С ним отказывались разговаривать, избегали встречи на палубе. Абсурдность ситуации заключалась в том, что "японец" был переодетым офицером штаба Омского военного округа. Он так хорошо вжился в роль, что провалил задание - следить за англичанами. Штабной офицер сам оказался в изоляции, да еще под пристальным наблюдением пассажиров. Вероятно, жандармам стоило большого труда удержаться от хохота при виде уныло слонявшегося по палубе своего незадачливого военного партнера. Впрочем, впоследствии начальник Омского жандармского управления полковник Орлов в письме начальнику щтаба округа не преминул с изрядной долей иронии описать мытарства штабного "японца"{152}.

Итак, военные во время наблюдательных операций брезгливо сторонились жандармов, жандармы платили им той же монетой. Если на высшем уровне руководители МВД и военного министерства, Департамента полиции и Генштаба легко находили общий язык и согласовывали свои действия, то на уровне исполнителей, где для достижения общей цели требовалось тесное сотрудничество, царили вражда и разобщенность. Жандармы и военные бок о бок следовали за иностранцами, но при этом ухитрялись игнорировать друг друга. Во время наблюдения они не координировали усилия своих агентов и не обменивались добытой информацией. Результаты наблюдений участники слежки докладывали только своему начальству: военные - начальникам разведотделений, те генерал-квартирмейстерам окружных штабов, а последние генерал-квартирмейстеру ГУГШ. Соответственно, жандармы - начальникам губернских или железнодорожных управлений, которые затем пересылали сведения в Департамент полиции. И только спустя недели, а то и месяцы, уже в Петербурге, в процессе переписки между ГУГШ и Департаментом полиции всплывали факты, успевшие утратить актуальность, но которые были бы очень важны при оперативном обмене информацией на месте.

4 апреля 1909 года жандармская слежка отметила, что германский лейтенант Э. Баринг проявил повышенное внимание к Бакинскому доку и сделал несколько фотографических снимков военного порта. Между тем военные, подозревая лейтенанта в шпионаже, не располагали необходимыми фактами, чтобы иметь формальный повод запретить ему дальнейшее путешествие по России. О неосторожности лейтенанта в Баку ГУГШ узнало только 22 июня 1909 г. из письма департамента полиции. Получив с таким опозданием важную информацию, военные не успели ею воспользоваться и обвинить германца в шпионаже, а лейтенант, теперь уже при поддержке посла Германии, успешно продолжил изучение русской границы{153}.

Как уже было отмечено выше, наблюдение за легально путешествовавшими по империи иностранными разведчиками, предполагало не только констатацию, но и "пресечение" актов шпионажа. Зная о сыскном дилетантизме участников наблюдения, разведка ГУГШ предлагала свои рецепты.

В августе 1906 года помощник начальника японского Генштаба генерал Фукусима обратился с просьбой к русскому военному агенту в Японии полковнику Самойлову с просьбой "оказать содействие" капитану Харухиса Хираяма и доктору Хосухе Негасе, отправляющимися в Россию "с научной и исторической целью". Они намеревались пересечь по железной дороге Сибирь, путешествовать по Средней Азии. Полковник Самойлов в письме генерал-квартирмейстеру ГУГШ советовал дать японцам требуемое разрешение: "...хотя, несомненно, цель их путешествия и не научная", но запрет в данном случае только бы осложнил ситуацию, так как "если делать им препятствия, то, это невыгодно отразится на наших рекогносцировках в Корею, Манчжурию и Японию". Поэтому полковник, будучи сам опытным разведчиком, рекомендовал "не препятствовать, а наблюдать" и по окончании задуманной японцами поездки по возможности тайно изъять у них все материалы. Так поступали в Японии. Если же в отнятых документах не было сведений, изобличающих в иностранце шпиона, то японские власти объясняли пропажу вещей воровством или небрежностью носильщиков. Полковник Самойлов ходатайство о пропуске японцев в Сибирь препроводил своеобразным напутствием, предлагая "захватить у них все вещи и, в особенности, - все книги и бумаги, так как японцы имеют обыкновение шифровать печатный текст какой-либо книги, куда заносят свои заметки"{154}.

Военный агент в Китае генерал Орановский поддерживал мнение своего коллеги: "...считаю, что если им не разрешить ехать этим путем, то они поедут другим или тайно, но цели своей... достигнут. Поэтому, если просят... официально, то лучше было бы разрешить им ехать, но иметь за ними самый тщательный надзор, а когда кончат свою работу, то отобрать у них бумаги и узнать, для чего они ездили"{155}.

Департамент полиции по просьбе военных взял японцев под надзор. То же сделали, в меру своих возможностей, окружные штабы{156}. Начальникам жандармских управлений империи было велено сообщать Департаменту полиции о всех передвижениях японцев и своевременно извещать об этом соседние управления для поддержания "непрерывного надзора". Все сделали в тот раз именно так, как предлагали военные агенты, или нет, выяснить сегодня ,видимо, уже не удасться. В архивах отложились лишь сообщения полиции о переездах капитана с доктором и их вежливые благодарности властям "за оказанный прием"{157}.

Но вот летом 1907 года штаб Кавказского военного округа поступил в соответствии с рекомендациями полковника Самойлова, и ничего хорошего из этого не вышло. В августе по распоряжению штаба округа были задержаны два японца. У них отобрали письма, перевод которых указывал на явно шпионские цели поездки{158}. Этот инцидент произошел всего лишь через несколько дней после заключения русско-японского политического соглашения и грозил уже в самом начале испортить едва начавшийся процесс нормализации отношений между государствами. Российское МИД спешно отправило на Кавказ чиновника Доме, владевшего японским языком. Он ознакомился с документами следствия и пришел к заключению, что "власти были введены в заблуждение, вследствие злонамеренного обмана" со стороны переводчика Бабинцева, представившего "подложные" переводы писем японцев. Иных улик против арестованных японцев не было. Операция завершилась позорным провалом. МИД вынуждено было принести официальные извинения главе японской миссии в Санкт-Петербурге Мотоно и выслушать его намеки на вероятность репрессивных мер по отношению к русским путешествующим по Японии{159}. Управляющий МИД, в свою очередь, выговаривал генерал-квартирмейстеру ГУГШ Дубасову: "Недоразумение это наглядно показывает, что для надзора за японскими шпионами в России требуется не только осмотрительность, но и знание японского языка"{160}. Другими словами, усердствуй, генерал, по разуму.

Итак, путем негласного наблюдения за путешествующими иностранными офицерами добыть материал, уличающий их в шпионаже, не удавалось. Слежка оказалась безрезультатной, поскольку велась неумело, хотя и настойчиво. По сути у военных был только один действенный способ защиты важных в стратегическом отношении пограничных районов Азиатской России от любопытства зарубежных разведок - максимальное расширение запретных для иностранцев зон в Туркестане и Сибири. Но поскольку официальное установление запретов требовало межведомственного согласования и грозило серьезно осложнить работу русской разведки за рубежом, военные пытались вводить ограничения на пребывание иностранцев в приграничных районах самовольно, в обход существовавших законов и международных договоров. Благодаря этому изначально сугубо внутренняя проблема сместилась в плоскость международных отношений. Военные избрали тактику, которая уже сама по себе предполагала постоянное существование конфликтной среды вокруг поездок иноземных офицеров по Азиатской России. Генштаб, вероятно, рассчитывал выиграть дважды: увеличить свое влияние на выработку внешней политики империи и перекрыть иностранным разведчикам легальные каналы получения информации о состоянии южных границ России.

Бросив подобный вызов собственному МИД, а также зарубежным, дипломатическим и разведывательным структурам, военные совершили ошибку, так как идея "скользящих" запретов не была подкреплена соответствующими указами правительства, следовательно, не имела под собой юридических оснований. Поэтому ни одна из намеченных военными целей не была достигнута.

России, осуществлявшей политику межблокового балансирования, приходилось быть крайне осмотрительной в "мелочах", способных вызвать дипломатические трения с Англией, Японией или Германией. Тем более, что они всякое действие русских властей, ограничивавших, без опоры на закон, свободу передвижения зарубежных эмиссаров, могли бы истолковать как первичный признак сползания России в один из противостоящих блоков" Исходя из этого, российское МИД, конечно, не могло согласиться с "конфликтной" тактикой военного ведомства в отношении англичан, немцев или японцев. Высокий уровень дипломатической поддержки резко отделял легальные поездки иностранных офицеров по Азиатской России от нелегальных разведывательных акций, которые пресекались без оглядки на реакции Берлина, Токио или Лондона. Право государства на арест и наказание иностранных агентов, взятых с поличным, никем не оспаривалось. Однако, именно в силу иного статуса "путешественников", примитивные методы контрразведки были неприемлемы. Военных это не останавливало, а МИД должно было всякий раз вмешиваться в уже развившийся конфликт и ради интересов государственной политики заставлять военное ведомство идти на уступки требованиям иностранных посольств. Чтобы избежать дипломатических инцидентов, русское внешнеполитическое ведомство вынуждало военных не только соблюдать законные права иностранцев в России, не и делать уступки их желаниям даже в нарушение узаконенных запретов. Подчас возникала невероятная ситуация - МИД России невольно покровительствовало иностранным разведчикам. Это еще больше отталкивало военных от идеи сотрудничества с дипломатическим ведомством.

В итоге Англия и Германия добились своих целей в "изучении" Туркестана и Сибири. Большинство поездок британских и немецких офицеров состоялось именно по тем районам, которые интересовали их больше всего. Русская же сторона, оказавшись неспособной остановить эти экспедиции, довольствовалась демонстрацией внешнего дружелюбия, чтобы извлечь хотя бы минимальную выгоду из своего бессилия.

Сторонники прогерманской ориентации, вероятно, имели в 1906-1908 гг. некоторую возможность способствовать сохранению напряженности в отношениях с Англией путем искусственного обострения проблемы допуска британских офицеров в приграничные районы. Однако МИД оказывало на военных сильнейший нажим, заставляя уступать иностранцам. Генштаб подчинялся требованиям МИД, так как "германофильская" партия не могла открыто противодействовать общегосударственному политическому курсу. После 1909 г., когда под влиянием вызывающих действий Германии военные круги России начали заметно охладевать к перспективам русско-германского сближения, исчезли различия в отношении армейского командования к британским и германским "путешественникам".

Неизменным осталось враждебно-провоцирующее поведение военных в отношении японцев. Здесь со всей откровенностью проявилось желание верхов армии сорвать процесс нормализации русско-японских отношений. Аресты японцев в России - чаще незаконные - происходили, как правило, либо в период, предшествующий заключению межгосударственных соглашений, либо вскоре после переговоров. Это вызывало раздражение японской стороны, русское МИД приносило официальные извинения, но не могло (или не хотело) предотвратить следующих инцидентов, которые неизменно повторялись накануне подписания очередной серии международных договоренностей, способствовавших сближению двух стран. Возможно, подобная линия поведения МИД имела скрытые причины и была связана с желанием показать японцам наличие в России влиятельных реваншистских кругов, чтобы сделать японскую сторону более сговорчивой. Но как бы то ни было, даже самые грубые действия русских властей в отношении японских офицеров-разведчиков не вызывали крупных осложнений между Петербургом и Токио. Япония терпела, поскольку ей нужен был мир, а в перспективе и военный союз с Россией.

Политика балансирования исчерпала себя к 1912 г. благодаря объективному процессу сближения России с Антантой. Своими контрразведывательными акциями 1906-1911 гг. военные так и не смогли повлиять на характер внешней политики России. В конечном счете, вышло так, что не военные внесли коррективы во внешнеполитический курс империи, а МИД (в большинстве случаев) сумело заставить военных действовать в нужном ему направлении, порой даже в ущерб частным интересам безопасности России. Однако при этом и само русское МИД вынуждено было постоянно извиняться перед иностранными правительствами за действия своих военных. Это сужало поле для маневра русской дипломатии, а инициатива переходила к иностранцам.

Таким образом, разлад в целях и практических действиях обоих министерств мешал реализации планов МВД и негативно сказывался на эффективности контрразведывательной работы военного ведомства.

3. Организация контрразведки в Сибири

Поскольку единая система борьбы со шпионажем в Российской империи отсутствовала, командование каждого военного округа вынуждено было самостоятельно искать способы противодействия иностранным разведкам. В 1907 г. штаб Омского военного округа одним из первых в России разработал региональную систему борьбы со шпионажем. Она была описана в двух последовательно изданных документах штаба. Первый представлял собой циркулярное письмо штаба округа всем начальникам жандармских управлений, находившихся на территории округа. Письмо было датировано 14 апреля 1907 г. и озаглавлено: "О ведении борьбы со шпионством в пределах округа". Второй документ имел следующее название: "Проект инструкции чинам корпуса жандармов, городской и уездной полиции в Степном генерал-губернаторстве и губерниях Тобольской и Томской (Омского военного округа) об особых обязанностях при несении ими полицейской службы по отношению к иностранцам и возбуждающим подозрение русскоподданным, с целью препятствовать шпионству"{161}. Проект был составлен в ноябре 1907 г. и представлен на утверждение в Генеральный штаб.

Разница во времени появления этих документов составляет всего лишь полгода, но более глубокая проработка вопросов контршпионажа в ноябрьском Проекте свидетельствует о постоянно возраставшем внимании штаба к данным проблемам. За эти месяцы многое изменилось. Благодаря договору с Японией, внешняя политика России была перенацелена с Дальнего Востока на Европу. Это немедленно отразилось и на представлениях военных о числе иностранных разведок, проявлявших интерес к Сибири.

В апрельском циркулярном письме "О ведении борьбы..." штаб Омского округа называл только два государства, способных вести активную разведку на территории Западной Сибири - Японии и Китай. Эти государства считали наиболее вероятным противником как под влиянием недавно закончившейся войны, так и в силу традиционных представлений о взаимосвязи географического положения государств с их военно-политическими интересами. Начальник штаба Омского округа писал: "Подобные разведки, вероятно, ведутся прежде всего агентами-японцами... и состоящими на службе у Японии китайцами, из которых японцы во время войны с нами подготовили достаточный и весьма пригодный контингент". В письме подчеркивалось: "Нельзя упустить из виду, что и Китай, может быть уже начал тайную разведку наших военных сил..."{162}.

В "Проекте инструкции..." круг потенциально враждебных государств, способных вести разведку в Западной Сибири, представлен намного шире: "... шпионство может вестись преимущественно Японией и Китаем, отчасти - Англией, следящей за тем, что происходит в Азии, Германией, не упускающей из виду нашего роста, развития нашей торговли и промышленности". В эту же группу была включена и Турция, "являющаяся представителем мусульманского мира и проводящая мысль об объединении всех мусульман". Таким образом, практически все наиболее мощные из вероятных противников России, по мнению штаба, могли вести разведку на территории округа{163}.

Что могло являться целью иностранных разведок на территории Омского военного округа? Наиболее подробные предположения на этот счет содержал "Проект...". Вероятные цели были разделены на 7 групп. Первая - наблюдение за "развитием" железнодорожных линий и водных сообщений, "особенно для связи с китайской границей и Дальним Востоком". Вторая цель - выяснить "состояние и расположение войск, а также сроки их мобилизации и передвижения к китайской границе и на Дальний Восток. Третья группа предполагаемых целей касалась мер, принимаемых русскими властями для "усиления своего положения в приграничной с Китаем полосе". Четвертая - "условия комплектования и снабжения средствами Омского военного округа... дальневосточных округов в военное время". Пятая "воинские части, команды, пополнения и запасы, боевые, продовольственные и санитарные, отправляемые в мирное время на Дальний Восток как транзитом через округ, так и из последнего. Шестая - "вся вообще деятельность органов военного управления в крае, то есть штабов и управлений" и последняя - "настроение подвластного нам туземного населения"{164}.

В циркулярном письме штаб округа предположил, что задачи, решаемые японской разведкой в Западной Сибири, связаны только с проблемой переброски войск и снаряжения из России на дальневосточный фронт. Авторы исходили из признания за округом пассивной роли донора и перевалочного пункта армейских резервов. "Проект" на первый план выдвигает наличие границы округа с Китаем. Последнее обстоятельство, по мысли авторов документа, доказывало, что Омский округ не является второстепенным придатком или базой снабжения Приамурского и Иркутского округов, а так же как и они играет самостоятельную роль в защите границ империи. Из этого следовало, что интерес иностранных разведок у к Омскому военному округу не может ограничиться изучением его вспомогательных, по отношению к другим округам, функций.

Последующие события подтвердили правоту военных. Они только не учли интерес своих иностранных коллег к топографии Сибири, особенно приграничных районов Степного края и Томской губернии. Географические описания и карты этих местностей были засекречены, а потому англичане, японцы и немцы пытались составить свои.

Сообразно различиям в приписываемых иностранным разведкам задачах на территории округа, оба документа расходились в определении "категорий" разведчиков и свойственных им методов работы. Для каждой "категории" агентов, по мнению омских военных, был характерен какой-либо один специфический метод. В циркулярном письме "О ведении борьбы со шпионством..." говорилось о трех типах агентов. К первому отнесены японцы и "находящиеся на службе у Японии китайцы, из которых японцы во время войны с нами подготовили достаточный и весьма пригодный контингент"{165}. По мнению штаба округа, японцы могли выдавать себя за китайцев: "китайцев теперь много везде под видом разных торговцев и появление их не возбуждает такого подозрения, как японцы...". Штаб, вероятно, был убежден, что все "азиаты" похожи, поэтому заключал: "...в Омском округе японцы могут жить и под видом наших инородцев..."{166}.

Эти агенты могли добывать какие-либо сведения единственным доступным им методом - личным наблюдением.

Исходя из накопленного опыта, военные наставляли жандармов: "...наиболее важные сведения добываются только путем сношений агентов с нижними чинами и офицерами, служащими в штабах, управлениях...". Войти в контакт с кем-либо из военнослужащих непосредственно в клубах, ресторанах и других публичных местах, японцы и китайцы не могли, "так как сношения последних с военными сразу бы обратили на себя внимание". Поэтому штаб округа предположил наличие для подобных целей у японской разведки агентов-европейцев. Их могли вербовать среди враждебно настроенных по отношению к самодержавию российских подданных. "С этой точки зрения, условия, представляемые населением России, заключающей в ceбe массу не русских по происхождению и, зачастую, враждебных России, являются весьма благоприятными для вербовки среди населения тайных агентов иностранных государств"{167}.

В данном случае военные намекали на поляков, часть которых во время войны с Японией дезертировала из русской армии и сотрудничала с японцами. Также предполагалось жандармам и полиции обратить внимание на революционеров.

Наконец, в апрельском письме штаб указывал еще на один вид агентов. Они "не столько шпионы, сколько политические агитаторы, но деятельность их по своим последствиям может иметь чисто военное значение". Деятельность "агитаторов" направлена на распространение "паназиатских идей" среди "киргиз" (так называли в дореволюционной России казахов) и на "возбуждение неудовольствия русскими, дабы в случае столкновения с Японией или Китая с Россией, создать последней затруднительное положение в собственных областях"{168}.

В соответствии с этой градацией иностранной агентуры штаб предлагал различные способы контршпионажа. Для каждого из трех видов агентов - особые, но, в основном, - нереальные. Так, для обнаружения агентов, отнесенных к первой группе, полиции следовало "зорко наблюдать за каждым из появившихся в пределах округа японцем или китайцем, а также нашими инородцами, возбуждающими подозрение".

Рекомендовалось также установить "образ их жизни, знакомства, с кем ведут переписку, откуда и с какими промежутками получал деньги"{169}.

Быть может, эти меры тотального полицейского контроля привели бы к успеху, но их реализация была возможна только при наличии мощного сыскного аппарата, располагавшего сотнями агентов. Таких сил у жандармов не было. Например, в Омском жандармском управлении, в ведении которого была вся огромная территория Степного края; в 1907 г. служили всего лишь 3 офицера, включая начальника управления и 12 унтер-офицеров. К 1916 г. в 5 жандармских управлениях Сибири (Иркутском, Енисейском, Томском, Тобольском и Омском) несли службу всего-навсего 17 офицеров и 163 унтер-офицера{170}. И это на территории от Урала до Амура!

Шпионов второй группы, из числа европейцев, военные рекомендовали искать в трактирах, притонах и т. д., где эти личности могли завести знакомства с нижними чинами армии. Из самого характера советов, даваемых жандармами, явствует, что военное ведомство, верное своей кастовой психологии, ожидало предательства в основном от солдат, поэтому исключало слежку за офицерами. Следить можно было только за лицами, "вступающими в сношения с офицерами", но и то лишь при условии, если данный офицер "отличается жизнью разгульной, не по средствам". Но каким образом в этом случае жандарм или полицейский сможет вообще выявить таких офицеров и определить круг их знакомств, не имея доступа в места, где собирается "благородная" публика?

Что же касается агентов, "могущих агитировать среди инородцев", то для их обнаружения также предлагалось вести поиск вслепую, правда, можно было к этому занятию привлечь "наиболее надежных из инородцев"{171}.

Ноябрьский "Проект инструкции" выделял уже пять типов агентов, вероятно, действовавших на территории Омского округа. К трем уже известным добавили "иностранцев" - агентов европейских государств и "политических (религиозных) эмиссаров, подсылаемых Турцией и действующих среди наших мусульман с целью распространения мысли о необходимости объединения всех магометан"{172}.

Ничего нового в методике поиска иностранных агентов "Проект" не предлагал: все тот же "тщательный надзор" и надежда на случай. Зато штаб определил "наиболее вероятные места пребывания иностранных шпионов". В перечень вошли населенные пункты, расположенные на линиях железных дорог и водных сообщений, города, в которых были размещены штабы и части войск, приграничная полоса с Китаем, а также территории с "инородческим" населением{173}.

Чтобы подогреть интерес полиции и жандармов к контрразведывательной работе, которую штаб округа предлагал им выполнять сверх повседневных обязанностей, командующий округом установил денежные награды за "обнаружение... как иностранного агента, так и признаков, ...которые будут способствовать этому обнаружению"{174}.

Организовать борьбу со шпионажем и руководить ею могли только военные, располагавшие сведениями о состоянии войск, их боеготовности, средствах сообщения и т. п. Штаб округа один способен был компетентно судить о том, какие именно объекты на территории округа могут возбудить интерес разведок потенциальных противников. В то же время военные понимали, что эффективно вести контрразведку на территории Западной Сибири силами окружного штаба невозможно. Поэтому в рассматриваемых документах штаб округа брал на себя лишь общее руководство, а жандармам и полиции отводил роль исполнителей. Уже апрельское письмо штаба начальникам жандармских управлений больше походит на перечень указаний вышестоящей инстанции, чем на приглашение к партнерству служащих другого ведомства. Ноябрьский "Проект" в II утверждал однозначно: "Общее руководство борьбой со шпионажем осуществляет штаб округа"{175}. Однако попытки детализировать это положение в самом документе, разграничить функции военных и жандармских органов, привели к явной путанице. Штаб округа мог только просить жандармов и полицию о помощи. Безусловно выполнять распоряжения командующего войсками Омского округа должна была полиция Акмолинской и Семипалатинской областей (Степного края) в силу того, что командующий был одновременно Степным генерал-губернатором. Полицейские органы Томской и Тобольской губерний находились в подчинении местных губернаторов, а начальники жандармских управлений вообще обязаны были руководствоваться только указаниями Департамента полиции и командования штаба Корпуса жандармов. Таким образом, самый важный вопрос, каким образом военные сумеют добиться согласия жандармов и полиции участвовать в систематической контрразведывательной работе, оставался открытым. Итак, с апреля по ноябрь 1907 года штаб Омского военного округа, подготовив два проекта организации борьбы со шпионажем, завершил теоретическую разработку системы контрразведывательного прикрытия Западной Сибири. Два подготовленных штабом документа представляли собой последовательные этапа в осмыслении реальных угроз региону со стороны иностранных разведок и в определении мер противодействия шпионажу. Хотя и не лишенная очевидных недостатков, эта программа стала первым в России опытом комплексного решения задач организации регулярной контрразведывательной работы в мирное время.

Несколько забегая вперед, можно сказать, что штаб Омского округа так и не сумел реализовать свои планы контрразведки. В течение 1907 года он мягко, но настойчиво предлагал жандармам свои рекомендации по борьбе со шпионажем. Начальники жандармских управлений периодически получали от военных длинные письма-инструкции с пространными рассуждениями о методах работы иностранных разведок, и просьбами "зависящих распоряжений по установлению надзора" за подозрительными лицами, квартирами и т. д. Больше всего штаб беспокоило появление в городах Западной Сибири многочисленных корейских и китайских торговцев, фокусников, музыкантов и поденных рабочих. Военные видели в этом не результат ослабления паспортного режима на дальневосточных границах, а проявление активности японской разведки. Штаб Омского округа 7 июля 1907 г. в письме поучал начальников жандармских управлений: "У Японии (а может быть и у Китая) имеется некоторое число специально подготовленных и дорого стоящих агентов, так сказать, шпионов высшего разряда, действующих в известных районах..., руководящих разведывательной деятельностью в данных районах... Так как число таких агентов вследствие дороговизны их содержания не может быть велико..., то в дополнение к ним, возможно, содержится множество агентов низших, из китайцев, корейцев и прочих азиатов, получающих небольшое содержание"{176}. По мнению штаба, при общей неприхотливости азиатов" и эти мизерные заработки способны были, соблазнить массу желающих "взяться за дело тайной разведки"{177}. Военные убеждали жандармов в необходимости видеть шпиона в каждом китайце или корейце, не смущаясь при этом абсурдно большим числом иностранных агентов. "Большое число агентов не только полезно делу, но способствует и устранению подозрений: оно способно заставить нас предположить, что все появляющиеся у нас азиаты преследуют только торговые цели, но не могут служить тайными агентами. Конечно, есть и такие, которые только торгуют, но многие из торгующих, вероятно, занимаются разведкой"{178}. Жандармы и полиция, формально соглашались оказывать помощь военным, но не выделили контроль за "азиатами" и вообще иностранцами из общего круга вопросов стандартного надзора. С июля 1908 года полицейские приставы Омска ежедневно доносили начальнику Омского жандармского управления обо всех приезжих, указывая их "звание, чин, а также по какому именно виду на жительство проживает"{179}. Информация была крайне скупой. За иностранцами никто, специально, следить не собирался. Полиция упоминала их лишь в общей массе потенциальных "злодеев".

2 июля 1908 г. пристав 4-й части г. Омска рапортовал начальнику жандармского управления: "... на жительство в район вверенной мне части студентов, курсисток, евреев, учителей и иностранцев принято не было"{180}.

Контроль за приезжими в Западной Сибири осуществлялся плохо. Правда, в городах и в полосе линии отчуждения железной дороги в 1907-1909 гг. продолжало сохраняться в различных формах "особое" и "военное" положения, установленные еще в период русско-японской войны и революции. Согласно распоряжениям губернаторов и командующего войсками округа , в период действия особых мер охраны каждый домовладелец под страхом крупного штрафа или ареста был обязан доносить в полиции о всех новых постояльцах. Но эти предписания мало, кто выполнял. За весь 1908 г. в город Омск, по официальным данным полиции, прибыло 270 иностранцев, но эти сведения, по признанию самих же полицейских, были очень далеки от реальности, так как приезжих в действительности было больше. Просто на регистрацию являлись не все. Своевременно подавали сведения в полицию о своих постояльцах только хозяева гостиниц. Их иностранными клиентами были в основном европейцы. Большинство же приезжих китайцев находило себе временное пристанище на окраинах, куда полиция редко заглядывала. Часто китайцы, если и являлись отмечаться в полицию, то делали это спустя 2-3 недели после приезда в город, и лишь после того, как местным властям становилось известно о их присутствии. Систематический надзор за иностранцами, положенный омскими военными в основу контрразведывательной работы, наладить не удавалось.

Очевидно, не лучшим образом обстояли дела в других военных округах империи. Считая пассивность жандармов и полиции главной причиной отсутствия успехов на поприще контрразведки, военное ведомство обратилось в МВД с официальной просьбой о содействии. МВД согласилось на сотрудничество. 27 июля 1908 г. генерал-квартирмейстер ГУГШ Дубасов уведомил начальника штаба Омского округа о сделанном лично министром внутренних дел распоряжении, "чтобы Корпус жандармов, наружная и сыскная полиция Степного генерал-губернаторства, а также губерний Тобольской и Томской оказали штабу полное содействие в наблюдении за военной разведкой{181}. Окрыленные поддержкой Петербурга омские военные быстро сочинили и разослали жандармскому и полицейскому начальству новые письма с инструкциями. В частности, начальникам управлений было вменено в обязанность "приискивать надежных тайных агентов", которые содержались бы на средства военного ведомства{182}. Сибирские жандармы постарались совместить интересы штаба с собственными интересами и "приискали" несколько агентов, информировавших о политических настроениях мусульман Сибири. К делу контрразведки как сами агенты, так и поступавшие от них сведения, не имели почти никакого отношения, зато жандармы смогли увеличить свою агентуру на деньги военных.

Робкие попытки централизовать контрразведывательную работу жандармов Сибири были сделаны в 1908-1909 гг. Так, в январе 1909 г. Сибирское районное охранное отделение обязало всех начальников жандармских управлений и охранных отделений, действовавших на всем пространстве от Урала до тихоокеанского побережья обратить внимание на "получение агентурным путем писем, адресованных на имя подозрительных японцев". Если же на месте перевод письма вызовет трудности, то его фотокопию следовало выслать в Иркутск, в штаб-квартиру районного отделения{183}.

Весной 1909 года Департамент полиции решил сосредоточить в районных охранных отделениях "все сведения по контрразведке". Начальник Иркутского губернского жандармского управления, по совместительству руководивший районной охранкой, циркулярным письмом от 12 мая предписал всем жандармским начальникам Сибири переслать ему всю информацию о деятельности "отдельных лиц по шпионству", а также о передвижениях и сосредоточении китайских войск вблизи границы. Все сведения надлежало доставлять в форме агентурных дневников, то есть в том виде, в каком они были получены от агента, чтобы по возможности снизить степень искажения информации{184}.

Такое распоряжение начальник Иркутского ГЖУ мог отдать лишь будучи уверенным, что 2 жандармских управления (включая жандармские полицейские управления сибирских железных дорог) и 5 охранных отделений не завалят его канцелярий выписками из агентурных дневников. Он знал, что подобные сведения могли быть добыты агентурой лишь случайно и потому будут редки. Для жандармов в этот период контрразведка оставалась побочным, второстепенным занятием, о котором вспоминали только после дополнительных просьб окружных штабов и губернаторов.

Надежды на деятельное участие сыскной полиции в контрразведке также оказались напрасными. Сыскные отделения Сибири были малочисленны, а уровень профессиональной подготовки их сотрудников - низким. Например, в 1908 г. сыскное отделение при полицейском управлении города Томска состояло всего из 8 человек, в том числе четверо обычных городовых. Прокурор Томского окружного суда докладывал прокурору Омской судебной палаты: "...по местным условиям невозможно найти сколько-нибудь способных к сыску и подходящих по нравственным качествам людей"{185}. Управляющий Томской губернией Штевен в доказательство необходимости увеличения расходов на сыскное отделение сообщал директору Департамента полиции: "Население Томска, ежегодно возрастающее, достигло почти 80 тысяч, причем большой процент его составляет преступный элемент ссыльных... город имеет в окружности до 57 верст"{186}. Конечно, рассчитывать на помощь сыскной полиции, которая сама нуждалась в поддержке, военным также не стоило.

Так и не создав постоянно функционирующей системы надзора за иностранцами на территории Западной Сибири, штаб Омского округа вынужден был довольствоваться случайными наблюдениями за поведением проезжих китайцев, японцев и корейцев. Эта отрывочная информация поступала от командиров отдельных частей, начальников гарнизонов в военно-статистическое (разведывательное) отделение штаба округа, затеи адъютант штаба (начальник разведотделения), уже систематизированный материал передавал окружному генерал-квартирмейстеру. Тот, в свою очередь, если находил целесообразным, доводил до сведения начальника штаба округа конкретные случаи состоявшегося или ожидаемого появления иностранных разведчиков. Начальник штаба округа принимал решение: обращаться или нет за помощью к гражданским властям и жандармам. Но даже в том случае, когда информация о появлении в пределах округа "подозрительных" иностранцев проходила по военным инстанциям относительно быстро, и полицейские органы согласны были на сотрудничество, обнаружить вероятных разведчиков и проследить за их перемещениями местной полиции чаще всего не удавалось. Например, в начале июля 1908 года штаб округа получил сведения о том, что в приграничный город Зайсан прибыли семь "желтолицых азиатов, выдающих себя за китайцев, ...говорят по-русски, по внешнему виду - интеллигенты". Уплатив большую пошлину за привезенные товары, они не стали торговать, а отправились на Алтай. Подобное, совершенно не свойственное купцам поведение, а тем более, их поездка в приграничные горные районы вызвали у военных подозрения. Штаб передал телеграфом факты и собственные предположения Томскому и Семипалатинскому губернаторам, сопроводив их просьбой "установить за азиатами негласный досмотр"{187}. Однако найти "купцов" местным властям не удалось ни в Семипалатинской области, ни в Томской. Гигантские территории Сибири исключали возможность сколько-нибудь действенного контроля малочисленной администрации за целыми уездами, особенно горными районами Алтая, с редким "инородческим" населением. Поэтому вне городов о какой-либо помощи полиции в борьбе во шпионажем военным мечтать вовсе не приходилось. В январе 1908 года Томский губернатор по просьбе штаба Омского округа приказал Бийскому уездному исправнику выяснить, не было ли в пределах Алтая замечено японских разведчиков. Исправник донес, японцев на Алтае в течение трех последних лет никто не встречал. Правда, исправник честно оговорился: "Насколько удалось узнать". Между тем в ГУГШ, куда переслали эту информацию, из сообщений МИД знали о присутствии на Алтае нескольких экспедиционных партий японцев{188}.

Эффективность контрразведывательных мероприятий омских военных по взятию на учет была крайне низкой. За 1908 и 1909 годы штаб округа взял на учет 7 человек, как вызвавших подозрение в "причастности к шпионству". Среди них четверо русских, китаец, кореец и японец. Ни одному из них не было предъявлено обвинения в шпионаже, так как ни одного доказательства их преступной деятельности ни у военных, ни у жандармов не было. В число подозреваемых эти люди попали волею случая, либо потому, что раньше сотрудничали с русской военной разведкой, а теперь порвали с ней связи. Штаб округа считал, что японцы вербуют агентов в первую очередь среди лиц, которые "занимались во время войны тайной разведкой как на службе у Японии, так и у нас..."{189}. Возможно, для подобных выводов были основания, но скорее всего, этих людей зарегистрировали как подозреваемых, потому что в разведотделе штаба о них уже давно знали, а других "кандидатур" в шпионы не было. 3 января 1908 года в селении Кош-Агач был арестован китаец Чжан Канюн. В минувшую войну он был переводчиком при отряде полковника Мадритова, а теперь вдруг оказался на Алтае "без определенных занятий". Игнатий Ошлыков, крестьянин Зайсанского уезда, попал в число подозреваемых, так как раньше сотрудничал с русскими военными, "исполнял некоторые поручения по разведке, но оказался ненадежным, с дурной нравственностью". Мещанин Арефий Соболев оказался под надзором из-за того, что "владеет китайским языком и находится в подозрительных сношениях с китайцами".

Кореец Тин Ха Ир привлек к себе внимание тем, что "старался жить на только больших станциях Сибирской железной дороги"{190}. Уже сам разношерстный контингент подозреваемых и малоубедительные аргументы в пользу их причастности к шпионажу свидетельствуют об отсутствии какой-либо системы в ведении контрразведки на территории Омского округа.

По всей видимости, штаб округа так и остался бы один на один со своими проблемами, если бы в 1909 году вновь не возникла угроза войны с Японией. Предвоенная горячка самым серьезным образом повлияла на отношение гражданских властей и жандармских органов Сибири к вопросам борьбы со шпионажем. Недавние предложения штаба округа по организации контрразведки в условиях панического ожидания новой войны на Дальнем Востоке приобрели внезапно особенную значимость.

Начальник штаба Омского округа в первых числах октября 1909 года оповестил губернаторов Западной Сибири, что японская разведка "в настоящее время... производит обследование в географическом и топографическом отношениях всей Сибири. С этой целью лица, причастные к шпионажу, разъезжают по Сибири, производят съемки и записи по особому методу...". Заодно начальник штаба предупредил: "...Япония задалась целью и напрягает все усилия, чтобы поднять Китай против России". Поэтому военные просили губернаторов установить "негласное и непрерывное наблюдение за японскими и китайскими подданными{191}.

Теперь гражданские власти отнеслись к просьбе военных со всей серьезностью. Акмолинский губернатор 12 октября потребовал от начальника жандармского управления донести ему о всех японских и китайских подданных, проживающих в области, и впредь сообщать о прибывающих. Жандарм, ознакомившись с донесениями уездных начальников и полицмейстеров, рапортовал губернатору, что ни японцев, ни китайцев на территории области нет{192}. Губернатор не поверил и 23 октября вновь распорядился "усилить надзор за всеми иностранцами и в особенности за японскими и китайскими подданными", которые, по его мнению, безусловно в области есть, просто полиция о них не знает. Однако начальственного энтузиазма для обнаружения иностранных агентов явно оказалось недостаточно, тем более, что поступавшая от военных информация была неконкретной и мало содействовала поискам. По-прежнему не был налажен систематический учет приезжих иностранцев, о чем все время просили военные. Поэтому никаких разведчиков не обнаружили. А вот результаты действий иностранной агентуры сказались очень быстро. В розыскных сводках Иркутского районного охранного отделения, обслуживавшего всю Сибирь, с января 1910 года неожиданно стали появляться такие сообщения: "2-го сего января начальником артиллерии I Сибирского армейского корпуса утерян конверт, содержащий описание ключа и таблицы набора секретного шифра...", "подпоручиком 2-го Владивостокского артиллерийского полка Бойте утеряны 5 листов плана крепостного района..." и т. д.{193}. Пропавшие документы были объявлены в розыск, но, конечно, не были найдены.

Что касается обнаружения японских шпионов, то здесь все определял случай. Именно так возникло в Омске "дело о цветочниках". В январе 1910 года жандармский подполковник Трескин сообщил в штаб Омского военного округа о подозрительном поведении корейца-цветочника Ким Вон Чуна, проживавшего на станции Татарская. Кореец попросил лавочника Н. Гусева, чтобы тот получал на свой адрес его корреспонденцию. Гусев согласился. Вскоре он получил письмо для Кима и тут же его распечатал. Видимо, сделал это из простого любопытства, а не по службе, поскольку в списках жандармских сотрудников он не числился. Но удовлетворить любознательность ему не пришлось, так как письмо было написано иероглифами. Торговец небрежно заклеил конверт, а немного погодя, передал корейцу. Тот, едва взглянув на конверт, сказал, что письмо было вскрыто, забрал его, и в тот же день скрылся. Гусев, человек положительный и чтивший закон, немедля сообщил обо всем жандармскому начальству. Стали выяснять, когда Ким Вон Чун прибыл в Сибирь и где находится сейчас. Неожиданно для себя жандармы сделали открытие: практически во всех городах Западной Сибири обосновались десятки корейских и китайских ремесленников, занимавшихся изготовлением и продажей искусственных цветов. Причем большинство цветочников появилось в главных городах региона - Омске и Томске осенью 1909 года, когда Сибирь и Приамурье пребывали в ожидании новой войны с Японией.

Начальник штаба Омского округа генерал-лейтенант Тихменев предложил жандармам "установить строжайший секретный надзор за Кимом и вообще за всеми цветочниками..., наплыв которых в Омск становится до крайности подозрительным"{194}. Корейца нашли, но установленная за ним слежка не дала доказательств его причастности к шпионажу. Тем не менее, по распоряжению Степного генерал-губернатора Ким Вон Чуну было "воспрещено пребывание" в полосе отчуждения Сибирской железной дороги. В начале марта 1910 года он, по сообщению полиции, выехал в Новониколаевск{195}.

Сразу же после того, как полиция заинтересовалась Кимом, корейские цветочники начали спешно покидать Омск. Жандармы попытались выяснить, с кем вел переписку Ким Вон Чун, им это не удалось. К тому же власти не догадались задержать отъезжающих цветочников. Вероятно, жандармы, вспугнув чужеземцев, решили, что тем выполнили свой долг. Исчезли подозреваемые - исчезла и проблема. Военные ею были крайне обеспокоены. Проанализировав характер расселения иностранных цветочников, разведотделение штаба округа пришло к выводу, что "желтолицые" стремились поселиться возможно ближе к линии Сибирской железной дороги, "при чем неоднократно усматривались некоторые признаки возможности тайного проживания названных лиц близ железной дороги с целью разведки и порчи ее"{196}. Поэтому командующий округом лично, просил всех губернаторов принять самые строгие меры к тому, чтобы в 50-верстную полосу по обе стороны железнодорожной магистрали полиция не допускала иностранцев и лиц, вызывающих "хотя бы малейшее подозрение, что они являются причастными к разведке"{197}.

Только в апреле 1910 года, с традиционным опозданием выяснили, что исчезнувший Ким Вон Чун действительно был японским агентом. Этот факт повлек за собой целую серию грозных губернаторских циркуляров жандармам и полиции с требованием, "неуклонного и тщательного исполнения всех ранее отданных распоряжений о надзоре за иностранцами". Это подействовало на некоторое время. В течение полугодия всякий приезжий китайский фокусник или торговец в жандармских рапортах награждался эпитетом "подозрительный". Особенно усердствовал начальник Томского ГЖУ. Например, по его мнению, с 14 апреля по 31 мая 1910 года из Томска, Иркутска и Новониколаевска в Омск железной дорогой проследовало 8 партий (!) "желтолицых, могущих иметь причастность к шпионажу"{198}. За иностранцами пытались следить, передавая наблюдение по цепочке от одного жандармского управления другому.

Вновь всплыла идея обязательной регистрации полицейскими органами всех "гостей" из Азии.

С марта 1910 года в Омском жандармском управлении в особое производство были выделены все дела по учету китайских подданных, посетивших города Степного края. Военные еще в 1907 году предложили жандармам обратить внимание на особенно частые поездки китайских чиновников, из Маньчжурии в Синьцзян через русскую территорию. По Транссибирской магистрали китайцы доезжали до Омска, затем по Иртышу пароходом плыли до Семипалатинска или Зайсана, откуда на лошадях добирались до китайской границы. Это был наиболее удобный путь из центральных в северо-западные провинции Китая. Штаб округа подозревал, что китайские власти используют поездки чиновников "для изучения нас как будущих противников"{199}.

Только за 8 месяцев 1910 года, по жандармским сведениям, в Омске и Семипалатинске побывали 639 китайцев{200}. В основном они приезжали группами по 3-5 человек. Власти подозревали всех, но уследить за каждым не могли.

В 1911 году семипалатинский полицмейстер ввел для индивидуального учета проезжих китайцев специальные карточки, которые представляли собой нечто среднее между обычной анкетой, заполнявшейся полицейским чиновником со слов иностранца, и отчетом о результатах негласного наблюдения за ним. На карточках типографским способом были отпечатаны 12 вопросов, ответы на которые от руки вписывал полицейский. Кроме стандартных вопросов об имени, подданстве, чине, были и такие: "Чем больше всего интересовался?", "Где чаще всего бывал?", "Имеет ли в городе знакомых и кого именно?", "Где первоначально остановился и куда затем перешел на квартиру?" В последней графе полицмейстер излагал свое мнение о цели поездки китайца и определял: является тот шпионом или нет{201}. Вряд ли стоит указывать на сомнительную достоверность таких выводов, но важно было другое. Сотни подобных карточек позволяли не только упорядочить контроль за проезжими китайцами, но и закладывали, нормировали "базу данных" (пусть не всегда достоверных) о китайских офицерах и чиновниках, периодически посещавших Россию. Именно эти данные были необходимы для начала систематической контрразведывательной работы.

Конечно же, усиление контроля за перемещением китайцев по степному краю не могло предохранить всю страну от наплыва тысяч нигде не зарегистрированных подданных Поднебесной империи. Число нелегально проникших в Россию китайцев было столь велико, что Департамент полиции вынужден был 16 мая 1911 года направить всем губернаторам, градоначальникам, начальникам жандармских управлений циркуляр, в котором говорилось: "...за последнее время стало приезжать в Россию значительное число китайских подданных, которые... предъявляют в удостоверение своей личности какие-то документы, никем не засвидетельствованные и ни на один из европейских языков не переведенные, благодаря чему нельзя даже установить, что это за документ". Департамент полиции просил в случае обнаружения китайцев с невизированными в русских консульствах документами "входить с представлениями" в МВД о высылке их за границу без права въезда на территорию России в будущем"{202}.

Легкость наказания за нелегальный въезд на территорию России должна была устрашить китайцев и корейцев. Контролировать эту категорию и иммигрантов сибирские власти не могли, так же как и не в силах были надежно перекрыть пути их проникновения в Россию. Поэтому любая, даже самая хитроумная система регистрации охватывала не всех находившихся в конкретном регионе иностранцев, а лишь ту часть, что не сочла нужным скрываться или не имела такой возможности. Следовательно, проблема контроля за передвижением по империи китайцев и корейцев с целью обнаружения среди них лиц, занятых разведкой, не могла быть решена.

Вопрос о необходимости контроля за передвижением иностранцев по Транссибирской магистрали (и по железным дорогам Азиатской России в целом) привлек внимание руководителей военного ведомства еще в 1906 году, когда для многих в Генштабе стало ясно, что сохранение политической напряженности на Дальнем Востоке неизбежно ведет к росту активности японской разведки. Сначала военные попытались собственными силами организовать наблюдение за поездками иностранцев, преимущественно, японцев. Причем решено было не создавать новые службы, поскольку для этого у военных не было денег, а просто привлечь к обязательному участию в контрразведывательной работе те структуры Генштаба, которые ведали организацией и планированием военных перевозок по железным дорогам и никогда прежде не решали каких-либо других задач.

2 января 1907 года начальник Генштаба приказал возложить на офицеров службы Управления военных сообщений ГУГШ обязанности по "установлению соответствующего надзора за иностранными военными шпионами". Управление в каждом военном округе имело своего представителя - офицера Генштаба, занимавшего должность заведующего продвижением войск округа. В обязанности заведующего входила организация всех перевозок, осуществляемых военным ведомством, надзор за готовностью железных дорог и водных путей к мобилизационным перевозкам и т. д.

Заведующий располагал небольшим штатом помощников - 2-3 офицера, также ему были подчинены военные коменданты железнодорожных станций округа.

После получения приказа начальника Генштаба, немедленно между заведующими службами передвижения войск соседних округов были установлены тесные контакты для оперативного обмена информацией о проезжавших по железным дорогам "шпионах", каждый заведующий самостоятельно завел переписку по этому вопросу с жандармским полицейским управлением соответствующей дороги. В порыве послевоенного энтузиазма офицеры службы передвижения войск делали даже больше, чем требовалось. Например, заведующий передвижением войск Омского района подполковник Генштаба Карпов разработал инструкцию для комендантов станции по наблюдению за "иностранными шпионами". 4 мая 1907 года подполковник Карпов доложил начальнику Управления военных сообщений ГУГШ о том, что им приняты "все меры к выполнению предписания начальника Генерального штаба"{203}.

Но первые же месяцы практической работы показали, что служба военных сообщений не в состоянии справиться с новой для себя ролью сыскного бюро. Проанализировав полученные за 3 месяца от комендантов станций донесения о надзоре за "шпионами", подполковник Карпов пришел к выводу, что "коменданты лишены возможности выполнить эту задачу". В рапорте начальнику Управления военных сообщений ГУГШ подполковник Карпов указал на три главные причины. Во-первых, коменданты были "прикреплены" к своим участкам и не имели права покинуть вверенные им станции. Во-вторых, никто из них не знал иностранных языков. В-третьих, военные коменданты в мирное время не имели права бесплатного проезда в экспрессах, с которыми, по мнению Карпова, "следует большинство иностранных разведчиков". Единственное, что могли сделать (и делали) коменданты - препятствовать попыткам иностранцев фотографировать железнодорожные сооружения во время стоянок поездов. В то же время заведующий Омским районом отмечал значительный "наплыв желтых" в города Западной Сибири. Установить личность и род занятий иностранцев офицеры службы передвижения не могли "за недостатком денежных средств", подозревая при этом, что "наплыв не может быть приписан торговым соображениям, а в нем кроются задачи военного характера"{204}.

Что именно могли сделать в этих условиях офицеры службы военных сообщений, осуществляя надзор за иностранцами? Пожалуй, только две вещи: регистрировать время проезда иностранцев через крупные станции и наблюдать за их поведением на вокзалах. Эту малозначащую информацию под громким заголовком "Сведения о проследовании иностранных разведчиков" заведующие передвижением войск отправляли в ГУГШ. Любопытно, что шпионами считали всех иностранцев, находившихся в поездах, а не конкретных лиц, за которыми установлено специальное наблюдение. Согласно данным заведующего передвижением войск Омского района, с 20 июня по 29 сентября 1907 года по Сибирской железной дороге в западном и восточном направлениях проследовали 86 японцев{205}.

Имели на самом деле эти люди какое-либо отношение к разведке, или нет, с вокзального перрона, конечно, разглядеть было нельзя. Никаких фактов в подтверждение шпионских целей поездок этих людей не было. Генерал-квартирмейстер ГУГШ, опираясь на рапорт заведующего Омским районом, доложил начальнику Генштаба, что японцы, следовавшие со скорыми поездами, "большею частью под видом коммерсантов... вели себя корректно". Но и это казалось подозрительней, поскольку "некоторые из них (японцев - Н.Г.) не походят на коммерсантов" и вызывает подозрение о принадлежности их к числу военных лиц"{206}.

Раз в три месяца заведующие подавали в ГУГШ подробные донесения о числе иностранцев, проехавших по дорогам их районов, разбавляя сухую статистику описанием собственных впечатлений от наблюдения за ними. Никакой пользы делу контрразведки это не давало. Более того, вести даже поверхностное наблюдение за всеми иноземцами, проезжавшими по Транссибирской магистрали, невозможно, К осени 1907 года военные это поняли и попытались сосредоточить внимание только на "подозрительных" личностях. Оказалось, что и здесь без помощи жандармов военные обойтись не могут. Жандармская железнодорожная полиция должна была выявить подозрительных среди иностранных путешественников и информировать о них службу перевозки войск. Но жандармы, если и начинали за кем-то слежку, то вели ее сами, игнорируя военных. В ответ на требования ГУГШ об активизации участия службы военных сообщений в борьбе со шпионажем, из округов поступали жалобы заведующих передвижением войск на нежелание жандармов сотрудничать с ними. По просьбе ГУГШ штаб Отдельного корпуса жандармов (ОКЖ) циркуляром 3 июня 1908 года обязал все железнодорожные жандармские полицейские управления предоставлять военным комендантам станций всю информацию о "подозрительных" иностранцах, путешествующих по России{207}.

Однако и в этой области сотрудничество жандармов с военными не состоялось. К 1909 году они расходились даже в оценке общей численности иностранцев, проследовавших по железным дорогам. Заведующие передвижением войск подавали в ГУГШ донесения, где указывали результаты собственных подсчетов, и в отдельной графе - цифры полученные от жандармов{208}.

В апреле 1909 года начальник Управления военных сообщений ГУГШ генерал Ф.Н. Добрышин в донесении начальнику Генштаба оценил 2-летние контрразведывательные усилия своей службы, как "не давшие существенных результатов". Генерал предложил освободить заведующих передвижением войск от участия в наблюдении за иностранцами, возложив эту обязанность исключительно на железнодорожную жандармскую полицию{209}.

Жандармы, естественно, отказались. Они и без того обязаны были одновременно бороться с уголовной преступностью, следить за порядком на транспорте и контролировать политические настроения железнодорожников. В то же время вообще оставить передвижение иностранцев без контроля нельзя. Это прекрасно понимали и в военном ведомстве и в МВД. Не могли сойтись в одном: кто непосредственно будет наблюдать?

Генштаб пошел на хитрость и, следуя традициям русской бюрократии, постарался расширить круг государственных структур, привлеченных к решению общезначимой проблемы, чтобы, воспользовавшись новой комбинацией ведомственных интересов, выскользнуть из толпы исполнителей.

31 августа 1909 года генерал Добрышин направил начальнику Управления железных дорог МПС Д.П. Козыреву письмо, в котором, сославшись на инициативу штаба одного из азиатских военных округов, предложил привлечь к участию в "выслеживании подозрительных иностранцев" железнодорожных агентов, "по примеру того, как, это принято в Индии." Там якобы все железнодорожные служащие: кондукторы, проводники вагонов, начальники станций и прочие, обязаны были наблюдать за всеми пассажирами-иностранцами и о результатах доносить в полицию.

Судя по содержанию письма, генерал ставил перед собой по крайней мере две цели: освободить офицеров службы передвижения войск от филерских обязанностей и установить непосредственные контакты военных с персоналом железных дорог, исключив необходимость регулярных контактов с жандармами. Генерал Добрышин подчеркнул заинтересованность окружных штабов в надзоре за иностранцами, скромно умолчав об обязанностях своего Управления: "так как штабам военных округов чрезвычайно важно получать своевременные извещения о проездах подозрительных иностранцев по железным дорогам в пределах округа, то представляется крайне желательным, чтобы службы, имеющие соприкосновение с пассажирами, о всех внушающих подозрение иностранцах немедленно давали бы знать заведующим передвижениями войск для сообщения в штабы округов"{210}.

Генерал ловко перевел стрелки на окружные штабы. Он попытался закрепить за офицерами своей службы только роль посредников в передаче информации, а всю практическую работу переложить на разведотделения штабов и железнодорожников.

Однако, сам того не заметив, генерал вторгся в область, где намертво закрепленные связи и четко разграниченные полномочия МПС и МВД не оставляли малейшего зазора для проталкивания интересов постороннего ведомства.

По просьбе военных Управление железных дорог МПС разработало проект циркуляра, в котором нашло возможным "возложить указанное обязательство (слежку - Н.Г.) на кондукторские бригады и дежурных станционных агентов железных дорог Азиатской России", но выдвинуло условие: "о замеченных иностранцах" агенты будут сообщать не военным, а местным жандармским унтер-офицерам. Решать, какую информацию и каким образом следует предавать заведующим передвижением войск, должны будут чины жандармских полицейских управлений{211}.

МПС предпочитало сохранить существовавший порядок, при котором все формы полицейской работы на железных дорогах осуществляли только специализированные жандармские управления. Руководители железнодорожного ведомства прекрасно понимали, что стоит лишь дать повод, и крупные трения с МВД будут неизбежны. Поэтому МПС предложило штабу Корпуса жандармов присоединиться к выработке правил участия железнодорожников в наблюдении за иностранцами, учитывая, что подобная деятельность возможна только "по предварительному соглашению со штабом корпуса".

В ответ жандармы предложили свой проект циркуляра о борьбе со шпионажем. По их мнению, железнодорожники обязаны не просто указывать станционным жандармам на подозрительных пассажиров, а "выслеживать иностранцев и сообщать ...о подозрительных из них", то есть взять на себя ответственность за успех контрразведки на дорогах, МПС тут же: возразило: "Для железнодорожных служащих было бы затруднительно разбираться в вопросах подозрительности отдельных лиц да, кроме того, исполнение такого рода функций не соответствовало бы их прямым служебным обязанностям"{212}.

Управление железных дорог МПС настаивало на праве своих служащих оказывать лишь частные услуги жандармской полиции, оставляя за ней обязанности надзора за иностранцами.

К декабрю 1909 года переписка между МПС, УВД и ГУГШ по поводу циркуляра зашла в тупик. Управление военных сообщений ГУГШ не могло дать ответ на запросы штаба ОКЖ о конкретных формах ведения контрразведки на железных дорогах, так как не получило предложений МПС, а то, в свою очередь, не могло принять окончательного решения, не получив одобрения штаба Корпуса жандармов. Штаб молчал. Военные волновались: ведь именно они больше всего были заинтересованы в скорейшем решении вопроса. До марта 1910 года МПС ежемесячно "покорнейше" просило штаб жандармов "не отказать в ускорении сообщения ответа", но ответа не было. 2 марта ГУГШ попытался найти выход и предложил жандармам дополнить проект злосчастного циркуляра еще одним положением: "железнодорожные агенты, в случае обращения к ним жандармских чинов за содействием в деле наблюдения за "..иностранцами, будут оказывать им это содействие..."{213}. Наконец жандармы одобрили проект с этой поправкой и переслали его в МПС. Там внесли еще одно дополнение, суть которого заключалась в том, что кондукторские бригады должны содействовать жандармам не безоговорочно, а "лишь по мере возможности", не причиняя ущерба "правильному отправлению служебных обязанностей"{214}. Проект с этой поправкой вновь застрял в штабе ОКЖ. Военные уже ни на чем не настаивали и были согласны со всеми дополнениями, лишь бы дело двинулось с мертвой точки. Все когда-нибудь кончается. И вот, 3 мая 1910 года, получив одобрение штаба OKЖ, Управление железных дорог МПС разослало начальникам Сибирской, Забайкальской, Среднеазиатской и Закавказских железных дорог на удивление краткий циркуляр. В нем говорилось, что кондукторские бригады и дежурные по станциям обязаны сообщать станционным жандармам сведения о "подозрительных лицах" и по мере возможности оказывать содействие жандармской полиции в слежке за иностранцами{215}.

Штаб Отдельного корпуса жандармов циркуляром от 18 мая 1910 года еще раз предложил начальникам жандармских полицейских управлений Азиатской России распорядиться, чтобы подчиненные им офицеры "все имеющиеся..., так и полученные от железнодорожных агентов сведения о подозрительном поведении проезжих иностранцев, беззамедлительно представляли местным заведующим передвижением войск..."{216}.

Итогом без малого девятимесячной переписки стало появление двух циркуляров, которые практически ничего нового не вносили в дело контрразведки, практически ничего не меняли. Железнодорожники отстояли свое право участвовать в наблюдении за иностранцами лишь "по мере возможности", иначе - по желанию, как это "было всегда". Жандармские железнодорожные управления сохранили свою монополию на получение информации о передвижении иностранцев по железным дорогам, и в то же время, взяв на себя формальное обязательство (на практике редко выполнявшееся) передавать сведения военным, фактически самоустранялись от активного участия в слежке. Управление военных сообщений ГУГШ так и не сумело ни освободиться от непосильных для него контрразведывательных функций, ни изменить характер своих отношений с МПС и жандармами. Колесо бюрократической машины сделало оборот, и все вернулось к исходному. Никто не отказался от участия в контрразведке, но никто не хотел брать на себя бремя исполнительских обязанностей. Самое главное, неудачей завершилась еще одна попытка ГУГШ привлечь силы и средства иных ведомств к решению хотя бы частных проблем борьбы с иностранным шпионажем.

Сибирские жандармы никаких контрразведывательных инициатив не выдвигали, всякий раз ожидая соответствующих распоряжений Департамента полиции или указаний военных. Недолгая активность жандармских органов и полиции, вызванная слухами о новой войне с Японией, весной 1910 года уступила место обычному равнодушию к вопросам борьбы со шпионажем. Никакой системы в контрразведывательной работе не было. Взаимодействие окружных штабов с жандармскими управлениями как в Сибири, так и по всей империи сводилось к формальной переписке. Департамент полиции особыми циркулярами периодически напоминал начальникам жандармских управлений, о том, что "борьба с военным шпионством", составляя специальную обязанность военного ведомства, в то же время возлагается и на чинов Корпуса жандармов. С 1882 по 1910 гг. Департамент полиции выпустил 7 циркуляров, в которых описывались некоторые приемы борьбы со шпионажем и указывалось на необходимость "наблюдения за военными разведчиками" со стороны жандармских чинов. Однако на местах жандармы большого значения этим указаниям центра не придавали. Директор Департамента полиции Н.П. Зуев в очередном циркуляре от 25 декабря 1910 года "О необходимости усиления контрразведывательной работы" сокрушался: "...к сожалению, к этой отрасли деятельности Корпуса жандармов далеко не все начальники жандармских управлений и охранных отделений отнеслись с должным вниманием и усердием. Лишь весьма немногие из них оказывали действительное содействие окружным штабам и военно-разведочным чинам Генерального штаба, подвергая тщательной разработке получаемые от последних сведения... Некоторые жандармские управления... хотя и проявляли более или менее деятельное участие в борьбе с военным шпионством, но борьбу эту вели совершенно обособленно от военно-окружных штабов, почему работа их, при отсутствии надлежащей планомерности, носила отрывочный характер и в конечном результате не оказалась в должной мере плодотворной"{217}.

Жандармские офицеры вообще стремились уклониться от участия в контрразведке. Например, начальник Курганского отделения жандармского управления Сибирской железной дороги подполковник Кравченко под предлогом болезни уклонился от возложенного лично на него секретного поручения по "сопровождению проезжавших японцев...", за что был посажен под арест{218}. Директор Департамента полиции констатировал: "большинство... офицеров Корпуса жандармов ...до сих пор продолжают индифферентно относиться к преступной деятельности иностранных разведчиков, благодаря чему, а равно и вследствие несогласованности действий жандармских и военных властей имели место... случаи, когда точно установленная система иностранного шпионства, при наличности сведений об отдельных шпионах, безнаказанно разветвлялась в глубь России, не встречая никакого противодействия"{219}.

Командир Корпуса жандармов приказывал своим офицерам решительнее вести борьбу со шпионажем, приобретать секретную агентуру для наблюдения за разведчиками, вскрывать "условия и приемы" их деятельности{220}. Однако и приказы командира и циркуляры Департамента оставались для местных жандармских органов лишь очередной причудой столичного начальства. Их выполняли лишь в тех случаях, когда это не требовало от жандармов специальных усилий, либо когда штаб Корпуса и Департамент полиции ставили конкретные задачи и контролировали ход их выполнения.

На самом деле требовать от жандармов инициативы в борьбе с военным шпионажем можно было лишь увеличив численность управлений и предоставив им дополнительные ассигнования на оплату услуг агентуры. Но даже и после этого оставалась практически неразрешимой проблема координации действий жандармских управлений и окружных штабов.

Итак, под влиянием усложнившейся после русско-японской войны международной обстановки, а также благодаря специфической политике внешнеполитического балансирования, проводимой царским правительством, Россия стала объектом повышенного интереса разведывательных служб Германии, Австро-Венгрии, Японии, Великобритании и ряда других государств.

В силу особенностей геостратегического положения "балансирующей" России внимание иностранных разведок, традиционно направленное на западные и дальневосточные районы империи, в 1906-1911 гг. распространилось на территории Туркестана и Сибири. Заметная активизация иностранных разведок тревожила русские власти. Несмотря на то, что борьба с военным шпионажем составляла обязанность Военного министерства, в его структуре не было специальных контрразведывательных учреждений, если не считать недолгое время просуществовавшего маленького отделе при Главном штабе. Практическую работу по выявлению и пресечению фактов шпионажа выполняли жандармские управления и полиция, т. е. органы МВД, не подчинявшиеся военным.

Значительное влияние на ход борьбы со шпионажем имело Министерство иностранных дел, невольно оказывавшееся в роли посредника между российскими "силовыми" структурами и иностранными дипломатическими представителями, помогавшими реализации планов разведслужб своих государств.

От российских министерств требовалась четкая и слаженная работа по нейтрализации усилий иностранных разведок. Однако разбалансированность системы государственных органов, в том числе, причастных к сфере борьбы со шпионажем, не позволила создать прочный контрразведывательный заслон. Прежде всего сказалась ведомственная разобщенность, мешавшая координировать действия органов Военного министерства и МВД. Не были четко разграничены сферы компетенции двух ведомств. Неблагоприятно сказались на результатах противодействия иностранным разведкам разногласия в высших правительственных кругах России по вопросам внешнеполитической ориентации страны. "Германофилы" из среды генералитета решили использовать контрразведывательные акции как фактор давления на МИД с целью скрытой корректировки курса на сближение с Японией и Англией. Изменить таким образом внешнеполитический курс все равно не удалось, а вот очевидное несовпадение желаний и практических действий военного ведомства и МИД сумели использовать в своих целях иностранные разведки.

В то же время нельзя говорить о безучастном отношении какой-либо из государственных структур к борьбе со шпионажем. Ее необходимость признавали все. И несмотря на это, попытки военных сформировать систему контрразведки на общегосударственном или региональном уровне, неизменно завершались неудачей. Безрезультатны оказались все старания вменить в обязанность конкретным службам ГУГШ, МПС или УВД решение хотя бы отдельных задач, связанных с контрразведкой. ГроМО3дкий государственный аппарат царской России пребывал уже в той стадии, когда придание дополнительных функций какому-либо ведомству было невозможно за исчерпанием потенциала его развития. Звенья государственной системы утратили необходимую гибкость и не способны были адекватно реагировать на появление новых угроз безопасности государства. Между тем время работало не в пользу России.

Глава II. Первый опыт функционирования системы органов военной контрразведки мирного времени. 1911-1914 гг.

1. Формирование специальной службы контрразведки

В первые же месяцы после окончания русско-японской войны в Министерство внутренних дел, Генеральный штаб, а то и самому императору стали приходить письма и рапорты русских офицеров с проектами создания специальной контрразведывательной службы. Ее необходимость продемонстрировали ход и исход войны.{1}

Среди бывших фронтовиков под влиянием поражения, всколыхнувшего жизнь армии, появилось большое количество "экспертов" в области разведки и контрразведки. Различных проектов было так много, что в Генштабе даже завели специальные папки под заголовками: "Записки и предложения по контрразведке от офицеров по итогам русско-японской войны". Плоды своих военно-литературных изысканий слали в Генштаб офицеры самых разных чинов и родов оружия. От подполковника Н.С. Белова в августе 1905 г. пришло объемное сочинение "Об организации борьбы со шпионством", 9 сентября подъесаул Сыроежкин прислал "Доклад из практики по разведыванию о шпионстве" и т. п.

Опираясь на собственный опыт, а еще больше - на богатую фантазию, авторы проектов убеждали ГУГШ в необходимости и значимости организованной борьбы со шпионажем не только в военное, но и в мирное время. Речь шла о формировании постоянных учреждений контрразведки.

Впрочем, убеждать в этом Главное управление Генерального штаба (ГУГШ) особой нужды не было. Там вполне разделяли мнение армейских энтузиастов. Правда, с июня 1903 г. существовала небольшая организация для борьбы с иностранным шпионажем - разведочное отделение Главного штаба. Возглавлял его ротмистр В.Н. Лавров{2}. Параллельно при Департаменте полиции МВД действовало отделение "по разведке военного шпионажа". Им заведовал жандармский ротмистр Комиссаров. Несмотря на общность целей, "разведочное" отделение и отделение Департамента полиции не сумели достичь взаимопонимания и поэтому не координировали свои действия. С образованием ГУГШ "разведочное" отделение Главного штаба было упразднено. В июне 1906 г. ликвидировали и контрразведывательное отделение при Департаменте полиции{3}.

Как исстари повелось, после поражения русской армии, начался процесс ее реформирования. Реформы затронули практически все элементы военной организации страны. С учетом опыта минувшей войны пристальное внимание пришлось обратить на разведку. Постепенно руководство ГУГШ приходит к убеждению, что разведка неразрывно связана с контрразведкой, и поэтому они должны быть сосредоточены в руках одного ведомства, а именно - военного.

С 1906 г. в документах ГУГШ разведка рассматривается как единое целое, подразделяясь на "внешнюю" и "внутреннюю" - т. е. контрразведку{4}.

В то же время опытный разведчик делопроизводитель 5 делопроизводства (добывающей разведки) полковник М.А. Адабаш 15 июня 1906 г. в докладе на имя I обер-квартирмейстера ГУГШ настаивало: "разведка должна быть строго разграничена на внешнюю, т.е. разведку неприятельского государства и его вооруженных сил и на контрразведку или охрану от разведки неприятелей"{5}. Иными словами, полковник считал, что разведка должна сформировать особый орган военной контрразведки.

С образованием ГУГШ начался процесс перманентной реорганизации центрального органа разведки. Летом 1906 г. были образованы периферийные органы военной разведки - разведывательные отделения штабов военных округов. Логичным продолжением этих нововведений должно было бы стать формирование центральных и местных структур контрразведки. К этому подталкивали и неукротимые энтузиасты из среды русского офицерства, и нараставшая активность иностранных спецслужб. Но от решительных шагов удерживала нехватка финансовых средств и отсутствие пригодных для реализации идей.

Ослабленная войной и революцией Россия находилась в сложном финансовом положении. Выделенных государством средств на оборону было явно недостаточно. Начавшаяся реорганизация армии выдвигала на первый план перевооружение артиллерии, пополнение боевых запасов, улучшение быта солдат и т. д.

Все это подразумевало дополнительное увеличение военных расходов на сотни миллионов рублей, а между тем имевшихся средств не хватало на обеспечение "текущего довольствия войск" и "воссоздание расстроенных в ходе русско-японской войны материально-технических запасов"{6}.

Естественно, дефицит средств сказался на состоянии разведки и контрразведки. В 1906 г. "на известное его императорскому величеству употребление" было отпущено 156 950 рублей. Еще 27 600 рублей было выделено на "содержание в Петербурге наблюдения за иностранными военными агентами". "С такими отпусками денег на разведку, - отмечалось в документе, подготовленном ГУГШ осенью 1906 г. - нельзя и помышлять об организации на постоянных и правильных основаниях сложного и трудного дела внешней и внутренней разведок и о должном ведении их"{7}.

В этих условиях приходилось цепляться за соломинку. Летом 1906 г. жандармский ротмистр Михайлов предложил свои услуги штабу Приамурского военного округа в "организации тайной военной разведки во Владивостокском районе". Для содержания в тайне своей новой миссии ротмистр намеревался выйти в отставку и под видом коммерсанта, интересующегося изучением восточных языков, обосноваться во Владивостоке. Чтобы развеять сомнения начальства в своей компетентности ротмистр напоминал, что во время минувшей войны "исполнял должность начальника военно-разведочного отделения" и выявил "существование большой сети японских шпионов". Начальник штаба округа генерал-лейтенант Рутковский поддержал идею ротмистра, и направил соответствующий доклад начальнику Генерального штаба генерал-лейтенанту Ф.Ф. Палицыну.

Тот в рапорте Николаю II писал: "Представляется необходимым постепенно, по мере увеличения денежных отпусков организовать стройную систему собственных тайных агентов для пресечения способов противнику собирать безнаказанно необходимые ему сведения"{8}. Ну, а пока "стройной системы" нет, начальник Генерального штаба считал разумным поддержать хотя бы жандармского ротмистра. Царь начертал: "Согласен"{9}.

Скорее всего генерал Палицын и сам не знал, что означает эта "стройная система" и как ее создать. Нет ни денег, ни специалистов, ни четких представлений о том, что же такое контрразведка. В общей круговерти первого этапа военных реформ было не до деталей. К ним вернулись в 1907 г., когда в общих чертах завершилось формирование разведывательных отделений окружных штабов. Помимо ведения внешней разведки, этим отделениям пришлось осуществлять борьбу со шпионажем на территории своих округов. К окружным разведотделениям ГУГШ и обратилось за помощью.

25 августа 1907 г. ГУГШ направило в штабы всех военных округов России, а также в штаб Гвардии копии перевода добытой разведкой Варшавского округа "Инструкции австро-венгерским жандармам и чинам финансовой стражи в целях контршпионства". ГУГШ просил штабы ознакомиться с этим документом и уведомить, "в какой мере было бы желательно привлечь к контрразведке наш корпус жандармов, пограничную стражу и полицию". Штабам округов предстояло подготовить собственные проекты инструкций по контрразведке и подумать о том, как обеспечить "наилучшим образом" руководство контрразведывательной работой жандармов и полиции. Эти проекты должны были послужить основой для разрабатывавшейся ГУГШ единой "Инструкции"{10}.

Менее, чем через два месяца в ГУГШ начали поступать проекты из окружных штабов. Оказалось, что все штабы по-разному представляют себе организацию борьбы со шпионажем.

Штаб Виленского военного округа предлагал "подчинить все органы полиции одному лицу в каждой губернии - губернатору" тогда, по мысли виленских военных, будет обеспечена "стройность" в организации и "соревнование между различными органами", что будет лишь на пользу делу{11}.

По признанию начальника штаба Варшавского военного округа, его проект "Инструкции" преследует главную цель - "снять со штаба округа исполнительские функции, возложив их на Привислинское охранное отделение, жандармскую полицию и отчасти таможенное управление..., оставив за штабом округа общее руководство"{12}.

"Инструкция" штаба Варшавского округа вменяла в обязанность жандармам, общей полиции и пограничникам "неослабное" наблюдение за населением, а о появившихся в отношении кого-либо подозрениях извещать штаб округа{13}.

В штабе Казанского округа вообще не стали ломать голову над всем этим, сообщив, что австрийская "Инструкция" может быть применена и в России{14}. Штаб Одесского военного округа в своем проекте акцентировал внимание на теоретических аспектах борьбы со шпионажем. Штаб дал определение военного шпионажа: "Военным шпионством считается сбор всякого рода сведений о вооруженных силах и укрепленных пунктах государства, а также имеющих военное значение географических, топографических и статистических данных о стране и путях сообщения, производимый с целью передачи их иностранным державам". Ниже штаб перечислил сведения, способные, по его мнению, заинтересовать иностранные разведки. К ним отнесены: "состав, организация, дислокация, вооружение, комплектование вооруженных сил (сухопутных и морских), данные о военных судах; сведения о военных учреждениях, заведениях, складах; сведения об укреплениях; сведения о мобилизации и сосредоточении войск; приказы, отчеты и уставы; сведения военно-географические, топографические и статистические и о приграничных местностях..."{15}.

Одесситы, вероятно, уже на опыте убедившиеся в необычайной сложности достижения приемлемых форм межведомственного сотрудничества, были корректны в выражениях и считали, что жандармы, полиция и пограничная стража могут быть привлечены к контрразведке лишь в том случае, если это не будет отвлекать их от выполнения непосредственных обязанностей{16}. Штаб округа подчеркивал, что во имя общей благой цели между представителями различных ведомств должна быть установлена тесная связь и поддерживаться дружеские отношения.

Проект штаба Киевского округа наоборот, игнорировал все общие рассуждения и содержал в себе перечень частных, применимых только в районе данного округа, контрразведывательных мероприятий{17}.

Пожалуй, наиболее продуманными были предложения штаба Омского военного округа, изложенные в 68 параграфах "Проекта инструкции чинам Корпуса жандармов, городской и уездной полиции в Степном генерал-губернаторстве и губерниях Тобольской и Томской (Омского военного округа) об особых обязанностях при несении ими полицейской службы по отношению к иностранцам и возбуждающих подозрение русско-подданным, с целью препятствовать шпионству". Неуклюжее и по-средневековому многословное название документа приятно контрастировало с его дельным содержанием. Командующий Омским округом генерал-лейтенант Надаров высоко оценил творение своего штаба, приписав для сведения ГУГШ: "Нахожу, что проект инструкции составлен соответственно поставленной цели и сообразно с местными условиями"{18}. Об этом документе уже говорилось в предыдущей главе, поэтому ограничимся напоминанием о его существовании.

В 1906-1908 гг. Генеральный штаб (и ГУГШ, как его часть) совершенствовал систему военной разведки и одновременно вел разработку планов создания контрразведывательной службы. С 10 по 14 июля 1908 г. в Киеве прошел так называемый "съезд" старших адъютантов (начальников) разведывательных отделений штабов военных округов. Съезд разграничил задачи центрального и местных отделений, определены были меры, необходимые для подготовки разведки к операциям военного времени. Среди прочих обсуждался вопрос организации контрразведки. Собравшиеся подтвердили уже сложившуюся практику - борьбу со шпионажем должны вести окружные разведотделения{19}.

Формирование разведывательных органов русской армии опережало по времени появление системы контрразведывательных органов. А сам факт, что малочисленные разведывательные отделения вынуждены были попутно выполнять и обязанности организаторов борьбы со шпионажем, заранее обрекал контрразведку на положение "падчерицы".

Разработку основного проекта "Инструкции по контрразведке" вело 5-е делопроизводство части 1-го обер-квартирмейстера отдела генерал-квартирмейстера ГУГШ. 20 августа 1908 г. проект за подписью полковника Монкевица был представлен генерал-лейтенанту Данилову. Документ почти дословно включал в себя отдельные параграфы проектов окружных штабов. Определения понятий "контрразведка" и "военный шпионаж" были заимствованы из одесского варианта, раздел "О наиболее вероятных местах пребывания иностранных шпионов" - из омского и т. д. Несколько десятков параграфов содержали конкретные рекомендации кому, как и за кем следить. Здесь составители проекта опирались на собственный опыт. Принципиально важны были параграфы, определявшие характер взаимодействия различных государственных структур, принимавших участие в борьбе со шпионажем. Инструкция ГУГШ отразила господствовавшие в военных кругах взгляды на эту проблему. В частности, 3 указывал, что главное руководство борьбой со "шпионством" в пределах военных округов лежит на штабах военных округов. 4 определял круг исполнителей: "Органами контрразведки являются чины Корпуса жандармов, наружная и охранная полиции, а в приграничной полосе - чины Отдельного корпуса пограничной стражи, Таможенного ведомства и корчемной стражи"{20}.